Слияние аватар

Глава 1 Костя

Миссия Кости

Толчок во сне разбудил его. Костя, мельком взглянув на часы, увидел: ровно три часа ночи.

Полная темнота. С вечера он опускал плотные жалюзи. Ему нравилось чувствовать себя плотно накрытым мраком. В нём ему было уютно. Он мог глубоко погружаться в себя, и ему не было необходимости представлять свет или день. В темноте он нащупывал мысли, образы, чувства. Они проступали, проходили через сознание и опять растворялись.

Но сейчас острая стрела влетела извне, вытолкнула его на поверхность, и он понял: пришло время.

Уже семь лет прошло с тех пор, как он вышел в мир людей. Первый год ушёл на адаптацию, но знаний у него было достаточно для решения любых задач. Поначалу ему было удобно и как-то привычно пойти служить. За два года по контракту, из парня-оператора дрона, он ушёл на гражданку с IT-курсами по системам ПВО.

И как его ни уговаривали остаться, он понял: армия будет продвигать его наверх, на свет, а ему надо было оставаться в тени.

Связи остались, и его взяли на оборонный завод. А от него — квартира и машина, и бытовые проблемы решились.

Ожидание поначалу даже не ощущалось. Новые впечатления, устройство и знания давали пищу и уму, и деятельности. Но вот уже второй год он то ли загрустил, то ли затосковал, а может, ему просто стало скучно ждать. И наконец — этот толчок.

Он знал: сейчас начнётся новый цикл, и он готов к нему уже давно.

Они собирались в Перу, у Дэна. Их было шестеро, и он — Рэм. Костя летел через Лос-Анджелес. Там он хотел увидеться с Ефимом и вместе с ним лететь в Перу.

Для сборов и решения всех дел ему потребовалось всего двадцать четыре часа. Но, проснувшись прошлой ночью в три часа, он больше не ложился и почти не ел. Адреналин от предстоящего держал его в напряжении. И только в самолёте он перевёл дыхание, закрыл глаза и стал вспоминать.

Первое воспоминание было ещё совсем младенческим. Он хорошо помнил тот яркий день, когда мама оторвала его от груди и посадила голой попкой на землю.

Он засучил ножками и опустил ручки в чёрный грунт. Набрав полные кулачки земли, поднёс их к лицу. Любопытство было непреодолимым, и он решил попробовать это новое.

Слюнявый ротик наполнился землёй. Было невкусно и непонятно.

Тут он почувствовал мамины крепкие руки, которые его подхватили, и смех залил всё вокруг. Мама стала вытаскивать из ротика земляную кашицу, которую Костя почти проглотил. Ему было неприятно, но он не плакал. Мама его вытерла и опять приложила к груди.

Потом он хорошо помнил себя лет в три. Ему уже давали прутик и доверяли выгонять уток и гусей к канаве, полной воды, на выпас у дороги.

Птицы гоготали и шипели, но он смело подгонял их прутиком и покрикивал на самых ретивых. Страх у него вызывал только индюк. Он оставался во дворе с курами и петухом, но надо было отделить его от стаи водоплавающих.

Индюк стремился к воротам и на свободу. Когда Костя пытался его прогнать, тот грозно шёл на него, страшно мотая брылями и издавая истошные крики.

Но Костя преодолевал внутренний страх, сжимал прутик и, тоже надув щёки и наклонив голову, как маленький бычок, шёл навстречу, топая, расставляя пошире ноги, размахивая прутиком и покрикивая:

— Но я тебя сейчас!

Так всегда делала мама, когда корова Сонька не давалась доиться и переступала ногами, пытаясь перевернуть ведро.

Индюк с позором убегал за сарай, а там, как ни в чём не бывало, клевал зёрна из миски вместе с курами.

К семи годам Костя уже и по дому помогал, и воду носил, и за огородом глядел. Мама приучала его к делу.

Но Костя всегда ждал отца.

Отец уходил ещё засветло. Как Костя ни старался проснуться вместе с ним, он только чувствовал, как во сне его гладит большая мозолистая рука. Он улыбался, но сон не отпускал. А когда выплывал из такой сладкой дремы, отец уже далеко уходил по дороге в поле, с косой наперевес.

Только вечером Костя его дожидался, сидя на заборе. Когда он видел коренастую фигуру отца и его лёгкий широкий шаг даже после целого дня работы, то спрыгивал, доставал полотенце и ждал у рукомойника.

Отец долго мыл руки и плескал водой на лицо и на Костю. Было смешно и задорно. Они хохотали, разбрызгивая воду, потом вытирались и садились за стол.

Такие воспоминания Костя хранил. Только они давали ему уверенность, что у него есть семья, родители и было счастливое детство.

Хотя после семи лет он больше не видел ни мать, ни отца. Он даже не знал, где то место, которое помнил, и в каком времени это было. В детском сознании не сохранилось ничего, что хоть как-то намекнуло бы ему на это.

Но он так глубоко чувствовал свои детские переживания, что точно знал: они были. И происходило это всё на самом деле. И точно с ним.

Самолёт приземлился, и уже через полтора часа такси доставило его к небольшому магазинчику с названием «Be Healthy» — «Будь здоров».

Когда Костя открыл дверь, звякнул колокольчик. Из-за прилавка показался высокий худой чернокожий парень, одного с Костей возраста.

Одет он был в чёрный костюм и белую рубашку. Пейсы свисали по бокам из-под кипы, но наряд ортодоксального еврея отлично смотрелся на его африканском лице. Глаза навыкате, пухлые губы расплылись в белоснежной улыбке.

— Здравствуй, дорогой! — сиплым баском сказал Фима, раскрывая объятия.

Они не только обнялись, но ещё и по очереди приподняли друг друга, оторвав от земли.

Костя был немного ниже Фимы, но шире в плечах и рядом казался массивным. Высокий и худой Ефим был жилистым и крепким.

— Ты собрался? — сразу приступил к делу Костя.

— Да, уже почти всё закрыл, — ответил Фима и достал из-за прилавка плотно набитый баул. — Машина за углом. Пошли.

Они вышли. Пока Фима закрывал магазин, задвигая внешние железные жалюзи, Костя заметил несколько фигур через дорогу, которые молча за ними наблюдали.

— А эти ребята не вынесут твой магазин?

Фима бросил на них взгляд.

— Эти — нет. Но они расскажут кому надо, что я уехал. А я им оставил пару сюрпризов, — подмигнул он.

Магазин у Фимы был полуфармацевтическим. Он продавал травы, БАДы и всё, что можно было продавать без рецептов, инвалидные ходунки и кресла, наколенники и нарукавники.

Такой бизнес был нормальным для любого еврея, но дело в том, что Фима был чёрным как смоль африканцем. Местные никак не могли совместить эти две ипостаси, тем более что магазин Фимы находился в самом неблагонадёжном чёрном квартале Лос-Анджелеса.

Это настолько выбивало местных из колеи, что они раз в месяц пытались его ограбить. Фима не только давал им отпор, но и издевался над ними: то поливал из шланга водой, то ставил капканы. А однажды, взяв за образец фильм «Один дома», обвалял грабителей в клее и обсыпал перьями.

Ехать им было недалеко. Маленький аэропорт давал разрешения на перелёты через границу, а Фима любил летать. Всё, что он зарабатывал, уходило на его увлечение.

Заранее подготовив документы на вылет и обговорив время, они вырулили на взлётную полосу. Маленький частный самолёт, недолго разбежавшись, взмыл в небо.

Синее небо над головой и синь океана над заливом сливались в одну бесконечность. Костя закрыл глаза и вспомнил бесконечность зелёной тайги под таким же пронзительно-синим небом.

В четырнадцать лет он стал медведем.

Молодой двухлеток, только отделившись от мамки, шёл по тайге в поисках своего места. Оставлял длинные борозды на коре и экскременты на видных местах.

Он знал, что это территория старого, матёрого медведя, но маленький червячок где-то в глубине сознания говорил ему: рано, надо ждать, и время придёт.

Он ел, бродил, бегал, радовался своей молодой неуёмной силе и ждал, когда старый медведь поймёт, что его путь окончен.

Избегая столкновения летом и осенью, подбирая остатки охоты за стариком и нагуливая жир на реке, молодой медведь нашёл место для зимовки под упавшей сосной.

Разрыв яму, он нанёс туда листьев и веток. Каждую ночь ложился в схрон, но днём всё ещё выходил и искал, куда уйдёт старик.

А тот, видимо, не первый год устраивал берлогу под нависшей скалой. Он тоже притащил еловых веток, но всё реже показывался из берлоги.

Когда молодой медведь, бродя по округе и подбирая жёлуди и шишки, больше недели не натыкался на след старика, он тоже решил залечь. Тем более что уже пару дней как выпал первый снег и не собирался таять.

Зима.

Так Костя привык к темноте. Уснув и погрузившись в беспамятство, медведь замедлил дыхание, сердцебиение, а потом и сознание ушло в оцепенение.

Только сознание человека призывало сны и мечтания, воспоминания и ожидание. И он знал: это тонкая грань между жизнью и смертью, но всё-таки это больше жизнь.

Он заставил себя проснуться и мощно толкнул медведя своим сознанием:

Вставай!

Тяжело продираясь сквозь оцепенение организма, медведь задышал. Сердце заработало, прогоняя литры крови и кислорода в мозг и мышцы. Медведь нехотя, тяжело крутясь, начал выбираться из берлоги.

Он вышел на снег, который ещё глубоко лежал в лесу, но своим тонким слухом уловил: река вскрылась.

Потянув носом воздух, медведь вышел и побрёл к воде. Проломив тонкий лёд на реке, он напился и заорал, выпуская пробку из кишечника. Голод сразу скрутил кишки, и медведь пошёл искать еду.

Ранний весенний лес был беден кормёжкой. Ещё не сошёл снег, только на открытых местах подтаял. В кустах у такой поляны медведь и залёг, ожидая добычу.

Зверь был нетерпелив, но тайная воля человеческого сознания сдерживала его на месте, и он ждал.

Боязливо и осторожно вышла первая, самая бесстрашная и молодая косуля. Нежная первая травка её соблазнила, и голод поборол предосторожность.

Медведь видел и ждал. Он подпускал её ближе, подобрался, как струна, напряг мышцы и в резком броске кинулся молча, бесшумно, всем весом навалившись на не успевшую среагировать косулю.

Тонкий вскрик и глухой взрык — это всё, что услышал лес. Птицы умолкли. Только через минуту сорока заорала как сумасшедшая от ужаса.

Но кому это было интересно, когда жертва — не ты?

Медведь разорвал нежное брюхо и утолил первый лютый голод после долгой зимы. Потом поволок остатки туши и прикопал под елью.

Теперь надо было посмотреть, не проснулся ли старик.

Не приближаясь, медведь принюхался. Запахи леса его будоражили. Весна приближалась. Снег уже пах водой, а деревья пустили сок по жилам. В земле закопошились мелкие твари.

Птицы летели и кричали высоко в небе. Медведь побежал. Молодое тело гнало его и гнало. Зов был непреодолим. Ничего не могло его остановить: ни река, ни бурелом, ни зверь.

Пока в нос не шибанул резкий запах дурмана.

Медведь остановился и принюхался. Тут была она. Её испражнения смешивались со сладким, зовущим запахом.

Он должен был её найти, обнюхать, погрузиться в этот запах.

И опять бег и бессознательное желание.

Сознание человека пустило на волю инстинкт зверя, но наблюдало с любопытством из глубины подсознания.

А медведь уже почти обезумел от желания. Глаза налились кровью, из открытой пасти капала слюна. Он ловил ускользающий запах самки, и сила удесятерялась.

Но вот между деревьями показался силуэт бурой медведицы.

Она была массивной и старше. Совсем отощавшие бока запали. Эта зима далась ей нелегко. Только недавно она отогнала от себя уже подросших детей и теперь разрывала лапами снег, выгрызая мох.

Молодой самец рыкнул, давая знать о своём приближении.

Медведица только лениво повернула голову. Уже не первый раз она встречала этих ненасытных, гонимых инстинктом самцов.

Холодность подруги не обескуражила медведя. Он подбежал к медведице, а та с места врезала ему тяжёлой лапой. Несмотря на зимнюю худобу, медведица была вынослива и крепка.

Опешив от такого внезапного отпора, медведь прокатился под гору на десяток метров. Но, разозлившись уже от обиды, бросился обратно к такой равнодушной самке.

Подбежав, он запрыгал на месте, взбрыкивая словно молодой барашек, и приглашал медведицу к весенним шалостям.

Та равнодушно грызла подмёрзший мох.

Подкормить её, что ли? — решил человек из-под сознания, желая внести свою лепту в соблазнение.

Но инстинкт медведя диктовал своё поведение, выработанное веками медвежьего соблазнения.

Попрыгав и не получив отклика, медведь стал покусывать бока самки. Та рыком и толчками отбрыкивалась, но это ещё больше распаляло косолапого кавалера.

Толчки и укусы становились всё более требовательными, а самка уже сама входила в раж, пытаясь отбиться.

Но игра уже походила на любовную страсть.

И тут с разбегу на эту парочку налетел старый медведь.

Он тоже был разбужен весенней капелью и запахом самки, таким знакомым ему из прошлых лет. Этот запах погнал его на поиски, ещё даже не успев утолить голод.

И вот его подруга-медведица, с которой они знались уже давно, заигрывает с молодым двухлетком.

Он должен был прогнать его ещё прошлой зимой, но сейчас восстановит своё право и на лес, и на самку.

Мощный удар отбросил молодого медведя. Старый самец не дал ему и минуты: он прыгнул на него, целясь зубастой пастью в горло.

Но молодой медведь был сильнее и уже успел подкрепиться. Он отбросил старика, жестоко полоснув лапой по мягкому брюху.

Кровь хлынула, и оба самца обезумели. Они ринулись друг на друга, нанося клыками и когтями раны.

А самка в это время медленно отступала от места схватки. Её больше интересовала еда в этом ещё мёрзлом лесу.

Опыт старых сражений не помог матёрому медведю. Рана, нанесённая молодым, сильно кровоточила. Он терял силы и отступал.

Последний рывок — и позорное бегство.

Старик понял, что сдал не только свою подругу, но и место в лесу. Теперь ему придётся подбирать остатки за молодым, если он сможет зализать свои раны.

А победитель, рыкнув для острастки, принюхался и опять побежал за самкой.

Теперь его потомки будут населять этот лес.

Сознание человека наблюдало за животным и жадно ловило все эмоции и порывы — как битвы, так и любви.

Это был первый год Кости в теле медведя. Ему предстояло ещё шесть лет: битвы, охота, защита территории, любовь.

Он был медведем. Инстинкт подсказывал ему правильный путь и поведение в природе, а потом — и в жизни с людьми.

Миссия Кости

По прибытии в часть Костя сразу попросился в разведгруппу. Он подключил все свои связи, и ему без промедления устроили командировку.

Он был опытным бойцом, но его товарищи, которые воевали с ним, находились на другом участке. Ему же надо было попасть в другое, конкретное место.

Командир смотрел на него с сомнением. Костя его понимал: взять в дальний поход неизвестного, только прибывшего бойца, ещё и с неясной целью — большой риск.

Но деваться некуда. За него просили очень серьёзные люди.

— Выдвигаемся сразу после полуночи. Нам надо выйти к крайним домам этого посёлка, разведать и, если можно, устроить опорник.

— Мне именно туда и надо, — посмотрев на карту, сказал Костя. — Можешь сказать, зачем?

— Сам пока не знаю, — ответил Костя, отведя взгляд.

Командир ещё больше нахмурился и отошёл.

Ещё три бойца готовились к выходу. Костя уже с ними познакомился, но никто не разговаривал. Все молча что-то чистили, подтягивали или писали.

Костя пристроился в углу, прикрыл глаза и сосредоточился.

Он ясно видел перед собой весь путь до посёлка: ухабы на дороге, кусты и пустырь прямо у первых изб.

Там будет засада.

Он там пройдёт, но надо предупредить командира.

Они вышли и сели в старый УАЗик без дверей и окон. Мотор глухо заурчал, и они поехали.

Вот и кусты.

Костя тронул командира. Тот и сам знал, что дальше надо идти пешком.

— Командир, дай мне пятнадцать минут. Ровно через пятнадцать минут выдвигайтесь к крайней избе. Будет чисто.

Хотя командир и не был доволен, он сразу понял, что может доверять этому темноволосому коренастому парню.

Просто кивнув, он присел у колёс машины. Остальные бойцы тоже заняли круговую позицию и приготовились ждать.

Костя отошёл шагов на десять.

И уже по пустырю бежал огромный бурый медведь. Только чёрная тень выдавала движение. Мягкие лапы пружинили, не нарушая тишину ночи.

Нюхом Костя уже знал, куда надо кинуться. Удар лапы сломал хребет стоявшему на страже в схроне. Ещё один удар — и второй повалился.

Костя прокрался к избе и заглянул в окно.

За столом сидел здоровый бородатый мужик. Рукава формы закатаны, руки покрыты наколками и свастикой. Он что-то резал большим армейским ножом.

Другой развалился на кровати и довольно смотрел на полуобнажённую женщину рядом с ним. Она завалилась на бок и то ли уже была мертва, то ли находилась в прострации. Её глаза бессмысленно смотрели куда-то в пол.

Ещё один еле виднелся из-за окна. Он курил, и только по дыму и кончику сигареты Костя определил его присутствие.

Уже человеком Костя встретил своих напарников. Командир тоже заглянул в окно, а Костя сказал ему прямо в ухо:

— Женщина, может, ещё жива. Нельзя их гранатой мочить. И поднимется шум. Давай я войду первым.

И опять командир просто кивнул, а сам приготовился прыгнуть в окно.

Костя осторожно проверил дверь. Не заперто.

Он громко застучал сапогами, вошёл в предбанник, и командир увидел, как Костя, резко открыв дверь, ввалился в комнату спиной вперёд.

Сразу упав под стол, он с разворота вонзил нож в горло бородатому мужику. При этом, сильно толкнув стол, зажал сидящего с сигаретой.

Тот, что сидел рядом с женщиной, потянулся за автоматом, но Костя уже метнул в него нож бородача.

В живых остался только зажатый у стены. Костя вырубил его ударом в висок.

Парни вошли следом и стали вязать того, кто был без сознания.

Костя осторожно тронул женщину за плечо и приложил палец к шее.

Пульса не было.

Она свалилась на пол. Рука упала в направлении шкафа.

Костя осторожно открыл дверцу.

Там сидел двухлетний мальчик, совсем беленький, с голубыми глазами. Он смотрел на мать. Слёзы катились по грязным щёчкам. Мальчик дрожал и икал.

Костя взял его на руки и заглянул в глаза. Тихонько встряхнул.

Мальчик перестал дрожать и уставился на Костю.

Через мгновение его головка упала Косте на плечо. Мальчик спал.

— Возвращаемся. Берите этого, — сказал командир, указывая на связанного врага.

Костя понёс мальчика. Двое бойцов, придерживая связанного, тащили его через пустырь.

Послышался стрекот коптера.

Все кинулись на землю.

Костя прижал к себе мальчика, а затем, тронув командира, передал ему ребёнка. Потом опять прошептал:

— Лежите. Я отвлеку.

Как только командир прикрыл собой ребёнка, Костя вскочил и побежал.

Оператор увидел, как огромная туша зверя бежит к кустам. Тогда он направил коптер на него, в недоумении не понимая, откуда взялся медведь.

Уже нацелившись, он понял, что коптер потерян.

Костя выждал момент и прыгнул, поймав в пасть лопасти коптера. Рыкнув, он откинул его подальше.

Тот взорвался уже метрах в пяти.

Медведь отпрыгнул в противоположную сторону и побежал к машине.

Бойцы уже загрузились, и он запрыгнул внутрь, сразу забрав мальчика к себе.

Тот, не открывая глаз, обнял его за шею своими худенькими ручками.

Командир подумал, что именно за этим и шёл с ними этот непонятный парень. И он уже не только доверял ему, но и хотел иметь такого бойца рядом.

Но, приехав на позицию, командир занялся пленным и докладом обстановки, поэтому потерял Костю из виду.

А Костя бережно нёс мальчика на руках.

Он отошёл в лес. Совсем рядом с блиндажом сидел облезлый пёс непонятного цвета.

Костя положил мальчика рядом с ним на траву.

Пёс положил голову на грудь ребёнка.

Губы мальчика дрогнули, и он улыбнулся. Открыл глаза и посмотрел на собаку. Потом обнял её за шею.

Пёс лизнул его в щёку.

Костя повернулся и ушёл.

Глава 2 Ефим

Чёрный африканец-еврей — что может быть ироничнее в этой жизни? Только если прибавить чувство юмора и фатализм, присущий еврейской нации, плюс тщеславие, которое выходило из его чёрного происхождения.

Ефим был подброшен к дверям старого Мойши.

Чёрная накидка скрывала лицо женщины, которая его принесла. На громкий стук вышел Мойша, который ещё не ложился, читая молитву перед сном. Женщина, постучав и услышав шаги, метнулась за угол дома, вглядываясь в темноту и пытаясь понять, что будет делать старый еврей с корзинкой.

Мойша, открыв дверь и никого не увидев, уже хотел её закрыть, когда писк привлёк его внимание. Он посмотрел вниз и увидел корзинку с младенцем.

Так африканский мальчик попал к старому еврею Мойше и его жене Саре.

Были они бездетны. Как сильно ни молились, даже пешком дошли до Иерусалима, чтобы поклониться Стене плача, Бог не дал им детей. Хотя и сёстры Сары, и братья Мойши были плодовиты, и куча племянников и племянниц наводняла их двор с утра до вечера.

Но наступил праздник, и Мойша, как все благочестивые евреи, молился. И вот эта корзинка…

Он принёс её в дом, раскрыл и увидел чёрного как смоль ангелочка с пухлыми ручками и ножками, кучерявой головкой, курносым носиком и большими, чёрными как ночь глазами.

Завтра суббота, Шабат, а потом неделя праздника. Идти по светским делам в это время — харам.

Мойша опять вздохнул.

Был бы ребёнок белый, он, не задумываясь, взял бы его в дом. Там, где носится орава детей, мог бы вырасти ещё один. Но какая судьба ждёт этого чёрного малыша? Как его встретят? Любой приезжий сразу выделит его и в доме, и во дворе.

Мойша думал до утра, так и не ложась.

Сара проснулась уже с рассветом и поняла, что мужа рядом не было всю ночь. Она быстро встала, надела чёрное платье, повязала голову и пошла его искать.

Он сидел на крыльце, привалившись к косяку, и спал. Перед ним стояла корзинка, где сучил ножками и пускал пузыри маленький чёрный ангелочек.

Сара всплеснула руками и, подхватив корзинку, принесла её в дом.

Какие глупые эти мужчины! Они сидят и рядят, видя только внешние стороны жизни. Сара, как женщина, всё поняла сразу: этот младенец послан им Богом для испытания, и они должны сделать всё, чтобы мальчик стал правоверным евреем. Ведь для этого они и молились, и ждали этого чуда.

Когда Мойша проснулся и вошёл в дом, Сара уже накормила малыша козьим молоком, перепеленала и уложила спать в кровать.

Мойша понял, что всё уже решилось и ему остаётся только пойти по пути, который выбрала вместо него Божья воля.

Мальчику по обычаю сделали обрезание и дали имя Ефим. Ребе был недоволен, но Мойша убедил его, подарив двух молодых козлят.

Остальные приняли младенца, немного покачав головой и поцокав языками, признав, что Сара и Мойша сошли с ума. Но помешательство у них было не буйное, и всем стало интересно, чем оно кончится.

Ефим и его детство

Ефим не осознавал свою особенность лет до четырёх, когда он пас коз вместе с семилетним племянником Мойши. Тот кидал в него козьими какашками.

Поначалу Ефим не обращал внимания, но когда одна из них попала ему в глаз, подбежал и пнул парня в коленку. Тот был на голову выше Ефима и заверещал, обзывая его черномазым гоем.

Ефим задумался, а вечером спросил у Мойши:

— Папа, почему меня дразнят черномазым гоем?

Мойша взял его руку и приложил к своей.

— Видишь, сынок, Бог сделал тебя чёрным, а люди не любят, когда кто-то отличается от них. Поэтому тебе будет труднее.

Тогда Ефим собрал полведра козьих какашек, растолок их с водой и ночью, когда его названые двоюродные братья спали, хорошо намазал им лица, руки и ноги.

Все в посёлке смеялись, когда орава Мойшиных племянников отмывалась в канаве.

Ефима, конечно, хотели поймать и побить, но он знал, как быстро бегать и как ловко уходить от наказания. Каждая его шалость вызывала всё больше смеха и позора на головы преследователей.

К семи годам все в посёлке признавали его законным сыном Мойши и Сары, и никто не сомневался в том, что он праведный еврей.

В семь лет он ушёл в школу.

А после школы он стал лисом.

В пустыне лисам нелегко. Они мельче своих лесных братьев, и жизнь на виду сделала их менее пушистыми. Зато хитрость и изворотливость им нужны были даже больше.

И хотя Ефим затаился в сознании лиса, он умело направлял его в курятники бывших родственников в те голодные и холодные зимы пустыни.

Плодовитый лис-Ефим заполонил округу лисятами. На него и его потомство уже не раз объявляли охоту. Лис благополучно уходил из расставленных ловушек, но его менее умные детки попадались. Как ни было ему их жаль…

Жизнь в пустыне радовала Ефима. Он почти забыл, кто он и что он.

Но по прошествии семи лет он проснулся голым в яме под скалой.

Чёрный, дрожащий человек с перевязанной дерюгой вокруг чресл пришёл пешком в большой город.

Недолго поплутав, получив несколько пинков от местной шпаны и увернувшись от кинутых в него камней и палок, Фима нашёл местную синагогу. Притул ившись у порога, стал ждать.

Ребе Исак нашёл его спящим и стал тихонько трясти за плечо.

Ефим одарил его лучезарной улыбкой радости и тут же приложился к его руке в смиренном поцелуе.

От неожиданности ребе отскочил, не зная, чего ждать от полуобнажённого африканца с таким несвойственным ему раболепием.

Ефим дал ребе открыть дверь синагоги и ловко взвинтился внутрь, несмотря на то что ребе пытался закрыть дверь перед его носом.

Забежав внутрь, Ефим встал во весь рост, воздев руки к небу, и стал громко читать по памяти Тору.

Ребе в шоке и прострации чуть не грохнулся в обморок, но вовремя свалился на стул.

После сорока минут чтения Ефим не прервался. Ребе больше не мог терпеть этого и, подойдя к Ефиму, попытался его остановить.

Тот, напротив, возвысил голос ещё громче.

Ребе схватился за голову и уже сам был готов сойти с ума. Но тут его кто-то потянул за рукав. Это был его внук, который помогал при вечерней молитве.

Ребе несказанно обрадовался ему и сказал бежать и звать в синагогу старейшин общины, так как сам не мог решиться ни на что.

А Ефим тем временем опять понизил голос до монотонного, но отчётливого чтения Торы.

К синагоге приходили люди, и слух о ненормальном африканце, захватившем ребе, уже разнёсся по еврейскому кварталу.

Люди заполняли здание, а Ефим так и не прервался ни на минуту.

Шёпотом, переходя от одного старейшины к другому, ребе объяснял ситуацию и просил совета, как изгнать умалишённого из синагоги.

Тогда старик Яков подошёл к Ефиму и, твёрдо взяв его за руку, сказал:

— Хватит, юноша. Мы поняли, что ты знаешь Тору. Чего ты хочешь?

И Ефим наконец умолк.

Он встал на колени перед старцем и, поцеловав его руку, сказал:

— Я еврей и воспитан был евреем. Я хочу, чтоб вы меня таким признали.

Он откинул дерюгу, которая прикрывала его стан.

Дед смог вполне убедиться, что обряд обрезания был проведён по всем правилам, что не уменьшило достоинства Ефима.

Отвернувшись, он сказал присутствующим:

— Люди, я не знаю, откуда пришёл этот юноша и кто его воспитал, но рвение, с которым он хочет быть евреем, похвально. Давайте примем его в нашу общину и поможем.

Он, пошептавшись с ребе, показал Ефиму прикрыться и повёл его к себе.

Дед Яков был всеми уважаемым человеком, и перечить ему никто не стал. Тем более что он так умело завершил этот инцидент, не привлекая власти.

Но как будет в дальнейшем с африканцем-евреем, было уже проблемой Якова.

И община ещё не знала, что Ефим не простой еврей.

Облачившись в одежду, которую ему дал дед Яков, уже на второй день он был первым в синагоге и дотошно стал приставать к ребе с вопросами, а часто — с указаниями относительно правильности соблюдения обычаев и обрядов.

Он так доставал ребе, пока тот не договорился, что Ефим будет помогать скорняку в отделке шкур.

Ефим был очень внимателен к новой работе. Он выспрашивал про всё: откуда берутся шкуры, сколько стоят, какой инструмент лучший и когда будет оплата его работы.

Он так надоел скорняку, что тот уже был готов его отхлестать новым ремнём. Но, глядя на худого, хотя и высокого и жилистого чёрного парня, не мог на это решиться.

С каждым вопросом скорняк закипал от ярости. Отправив Ефима домой, он сам пошёл к кузнецу с баклажкой вина и уговорами забрать к себе в подмастерья нового еврея Ефима.

Кузнец был спокойным тугодумом и через пару часов уговоров, а также после опустевшей баклажки согласился взять к себе Фиму.

Но на следующий день, когда Ефим уронил ему на ногу тяжёлый молот, кузнец разразился такой руганью, что никто в квартале не предполагал, что он знает такие слова.

Ефима отвели к портному, но тот даже не пустил его в мастерскую. Он закрылся на замок и не отвечал на крики соседей.

И когда все ушли, портной открыл дверь только на третий день.

И опять всех выручил дед Яков.

Он собрал всю общину и предложил отправить Ефима в Америку, а именно в город Лос-Анджелес.

Там осталась лавка от его племянника, и нужен был управляющий, который бы присмотрел за ней, пока племянник уехал в Иерусалим.

Все очень обрадовались и без разговоров скинулись на билет и дорожные расходы.

Так Ефим оказался в Америке.

И ему понравилось.

Небольшие местные банды его навещали, и он с радостью делился своими знаниями в области тумаков. А заработок весь уходил на его увлечение полётами.

Он сам собрал себе самолёт, и только он один решался летать на этом почти картонном изобретении.

Ефим не скучал.

И когда ровно в три часа ночи его разбудил толчок и он понял, что надо собираться, даже немного расстроился. Ведь он не хотел бросать свою налаженную жизнь, так же как не хотел покидать тело лиса и становиться опять человеком.

Миссия Ефима

Фима вернулся в свой еврейский кибуц, сел на крыльце синагоги и стал ждать.

Как обычно, ребе пришёл помолиться и, увидев сидящего на крыльце человека в чёрном, прибавил шагу. Но когда из-под шляпы на него уставилось чёрное лицо и большие, навыкате, глаза, а пухлые губы вытянулись в улыбке, показывая белые зубы, ребе пошатнулся и отпрянул.

— Здравствуйте, ребе, — встал и поклонился Ефим.

— Ты вернулся, — хриплым голосом проговорил старый еврей, прижимаясь к дверям синагоги.

— Мне надо помолиться. Вы не впустите меня? — так же кланяясь и заискивая, сказал Ефим.

Дрожащими руками старик пытался попасть ключом в замок.

Ефим забрал у него ключ, открыл дверь и, пропуская старика вперёд, зашёл следом, плотно закрыв дверь. Перед этим он оглядел пустынную улицу.

Ребе уже сидел и беспокойно смотрел на приближающегося высокого негра в чёрном. Ничего хорошего он от этой встречи не ожидал.

Фима взял стул и сел напротив.

— Ребе, мне очень нужно поговорить с вашей внучкой. Вы можете с ней связаться?

У еврея забегали глаза, и он стал теребить полы пиджака.

— Я знаю, кто она, и знаю, что она к вам приезжает. Но сейчас мне надо с ней встретиться.

Внучка у еврея служила в армии и была не просто солдатом, а работала в штабе планирования спецопераций.

Фима познакомился с миловидной девушкой ещё тогда, когда она только закончила школу, а он дурачил жителей кибуца.

Девушка весело смеялась над его проделками, а он старался ещё больше.

Улетев в Америку, он не забывал её чёрных глаз и весёлого смеха. Они даже иногда переписывались, но внезапно общение прекратилось, и Ефим решил узнать почему.

Из разных легальных и не очень источников он узнал, что девушка делает карьеру в армии.

Теперь он должен её увидеть.

Старик смотрел в чёрные глаза этого непонятного чернокожего. И хотя его лицо улыбалось, мрачная темнота лилась на старика из этих глаз.

Он встал и, пройдя за полог, достал телефон и набрал номер, который дала ему внучка.

Сделав три гудка, он сбросил звонок и стал ждать.

Минут через пять раздалась ответная вибрация звонка.

— Лия, девочка, помнишь чёрного парня, который выдавал себя за еврея и которого мы отправили в Америку? Он прилетел и хочет поговорить с тобой. Я с ним сейчас в синагоге, и он закрыл дверь. Ты не могла бы приехать?

Ребе не стал бы звонить внучке, будь она обыкновенной девочкой. Но он знал, как она стреляет, какая у неё твёрдая рука и что этот сумасшедший негр — мальчишка рядом с ней.

Она приедет и вышвырнет его навсегда из синагоги, и даже сможет его убить.

Ребе знал, что его внучка уже убивала неверных и рука у неё не дрогнет. Поэтому он ей позвонил.

Выйдя к Ефиму, сказал не без злорадства:

— Она обещала приехать через час.

И, взяв книгу, удалился к месту молитвы, уже не беспокоясь и не обращая внимания на Ефима.

Фима сел на пол у стены и стал ждать.

Он отлично знал, как состоится встреча между ним и девушкой, которая когда-то ему нравилась, и как серьёзно она изменилась.

Через час дверь резко отворилась от удара снаружи. Хлипкий замок не выдержал, а в помещение вбежала Лия в полной армейской амуниции, разъярённая, как пантера.

Она увидела спокойно молящегося дедушку и немного расслабилась. В этот момент услышала шорох у стены.

Обернувшись, выхватила пистолет и нацелилась в сидящего у стены Ефима.

Он отряхивал шляпу от пыли и улыбался своей белоснежной улыбкой.

— Лия, извини, что я тебя так неожиданно выдернул, но у меня срочное дело, и ты мне должна помочь.

Лия оглянулась на деда и кивнула Ефиму на дверь.

Через дорогу был припаркован армейский внедорожник.

Они сели и выехали на пустырь за посёлком.

Остановив машину, Лия вышла и отошла шагов на двадцать. Фима, ничего не говоря, шёл за ней.

— Говори, — резко и с нетерпением развернулась к нему Лия.

— Ты должна меня провести в этот квадрат, — Фима показал карту на телефоне.

— Это в Газе. Мы не контролируем этот район. Зачем тебе? Что за самоубийство? — с недоумением уставилась на него девушка.

— Я не могу ответить на твои вопросы, но мне туда надо. Проведи меня как можно ближе к этим домам и дай мне время. Я вернусь обратно.

— Там нет домов. Мы разбомбили этот район пять дней назад, — отвернувшись, сказала Лия.

— Тогда надо поторопиться, Лия, — взял её за запястье Фима.

Тут она посмотрела в его глаза.

И там больше не было улыбки.

Вообще перед ней стоял совсем другой человек: углы губ скривились, обозначая морщины, глаза прищурились, а зрачки уменьшились, сосредотачиваясь в прицеле его воли.

Она дёрнула руку, высвобождаясь от этого взгляда.

— Хорошо, пошли, — и зашагала обратно к машине.

Она ехала и думала: может, это то искупление, которое даёт ей Бог?

Ведь те смерти, которые она сама планировала и вершила, даже если это смерти неверных… Но там и дети.

Она знала, куда и как летели их бомбы. И хотя без какой-то рефлексии запускала их, по ночам молилась о спасении детей — как еврейских, так и тех других.

Она оставила Фиму у кафе, а сама поехала к себе выбивать задание в нужный район.

Ефим терпеливо ждал.

Через три часа она приехала за ним опять. В машине были ещё две девушки, тоже в армейской форме, с закрытыми балаклавами лицами.

Фима быстро сел, и они поехали.

Только к ночи подъехали к границе нужного участка.

Лию пропускали по предъявлении каких-то листков, и никто не обращал внимания на сидящего сзади еврея между двумя другими служивыми.

Вокруг уже виднелись развалины в свете фар. Машину подбрасывало на ухабах.

Проехав ещё с полчаса, они остановились перед загородившими дорогу развалинами.

Лёгкий дым, смешанный со сладковатым запахом разлагающихся тел, и какие-то шорохи стали слышны, как только был заглушён мотор машины.

Лия достала броник и отстегнула пистолет, протянула всё Ефиму.

Он покачал головой.

— Ждите меня к рассвету. Погасите фары и не беспокойтесь. Вас никто не тронет. Только ждите.

Сказав это, он их оглядел, лёгким шагом вскочил на ближайший камень и пропал в темноте.

Фары погасли.

И только чёрное низкое небо придвинулось вплотную, глядя слепыми звёздами на людей.

Среди развалин

Перепрыгнув через провал в стене, на ноги приземлился уже лис.

Принюхался и побежал уверенно в ночь.

Он точно знал направление, и темнота ему не мешала. Ему могло помешать только одно — нехватка времени.

Он торопился. Пробираясь через свежие развалины, всё больше чувствовал, как время не даёт ему шанса.

Но вот и оно — то место, к которому он шёл.

Прислушался.

Среди камней, где-то под плитой, раздаётся шевеление и прерывистое дыхание.

Это тут.

Он перекидывается в человека и начинает отбрасывать камни. Булыжники разных размеров и тяжести летят и скатываются.

Вот и плита стоит торцом.

В дыру уже протискивается лис.

Он ползёт и достаёт до маленькой детской ручки. Лижет её, толкает и теребит.

Наконец она сжимается.

Слышится вскрик и детское, совсем тихое, похожее на животное постукивание.

Фима выползает обратно.

Ребёнок жив. Но как его достать?

Плита слишком тяжёлая, а нора слишком узкая.

И опять лис принюхивается.

Да, точно. Там есть люди.

Он бежит, прыгает и замирает.

За покосившимся зданием несколько человек сидят у костра. Они грязные и оборванные. Это мужчины, и они вооружены.

Но время поджимает.

Лис приближается к костру медленно, но старается, чтобы его услышали.

Люди вскидывают оружие и целятся.

Лис припадает к земле, поскуливая, поворачивается от костра и делает несколько шагов в сторону.

Люди смотрят в непонимании, тихо переговариваясь.

Лис опять начинает свою игру: то подбегает, то снова отходит.

Пока один из людей не встаёт и не идёт за ним.

Тогда он ведёт его к дыре, лезет в неё и, немного покусывая, вызывает у зажатого в развалинах ребёнка плач.

Человек напряжённо вслушивается и наконец слышит его.

Плач ребёнка.

Они убегают и приводят остальных.

Пять человек в темноте, стараясь не шуметь, тянут и расширяют дыру, в которую нырнул лис.

Они судорожно работают, отложив свои ружья.

Лис слышит их дыхание, чует их потные тела и тоже старается, выгребая лапами камни.

В дыру уже проходит рука человека и плечо.

Он нащупал ручку ребёнка и тихонько её тянет.

Ребёнок почувствовал прикосновение человеческой руки и, вцепившись в неё, пронзительно кричит.

Мужчины застыли, прислушиваясь.

Но больше ничего не слышно.

Тогда все кидаются работать ещё быстрее.

И вот уже медленно из дыры вытягивают ручки и головку маленькой девочки.

Кто-то вливает ей воду в горло.

И тут мужчины в ужасе отшатываются.

Чёрная фигура незнакомца встаёт из-за камней. Он направляет на них их же оружие, показывает на ребёнка.

Девочку кладут на камни и медленно отходят.

Чёрный, даже лицом, незнакомец выглядит как шайтан из детских сказок. Без лица.

Только вот шайтан не умеет стрелять.

А этот умеет.

Мужчины отходят за развалины.

А Ефим берёт девочку, оставляет оружие и скрывается в темноте.

Возвращение

На рассвете три женщины в форме уже готовы разворачивать машину.

Как из серого сумрака выходит Ефим.

Он держит в руках что-то, завёрнутое в пиджак, молча садится обратно на заднее сиденье, и машина разворачивается в обратную дорогу.

Только у синагоги, остановившись, Лия поворачивается посмотреть, что же принёс этот странный негр из развалин Газы.

Малышка в его руках выглядит совсем крошкой.

Она спит, обняв его за шею, и на её детских губах видны спокойное дыхание и улыбка.

Три женщины в форме не могут оторвать взгляд от этой картины.

Ефим прижимает к себе девочку и выходит из машины.

— Спасибо, — хрипло произносит он.

Машина разворачивается.

А у синагоги сидит облезлый пёс.

Ефим присаживается рядом и бережно кладёт спящую девочку рядом.

Пёс лижет её в щёчку.

Фима закрывает глаза.

И когда он подходит к синагоге, ребе там уже никого нет.

Глава 3 Дэн

Один из четырёх братьев, Дэн был средним. Он запомнил тот день, когда родилась его сестрёнка. Ему уже было почти четыре, и он верховодил над ней, принимая повадки старших, которые его, хотя и поколачивали, но всегда по справедливости.

И хотя их большая семья жила совсем бедно, в трущобах Рио-де-Жанейро, отец и мать не унывали. Они полюбили друг друга в дни карнавала: их свёл танцевальный конкурс, и, победив, они так и остались парой на всю жизнь.

Родившиеся мальчики, хотя и отяжелили фигуру матери, но она всё так же резво кружилась, и, как только малыш вставал на ножки, он уже притоптывал и становился рядом с родителями в горячих танцах.

Так было и с Дэном, а на самом деле Дэниелом. Встав на ножки, он освоил и самбу, и пасодобль, и румбу, но все умилялись, когда он один танцевал танго. Ему было достаточно музыки, чтобы в его руках возникала невидимая партнёрша. Он кружил её, и сам, как орёл, парил. Люди видели, что он танцует не один.

И вот Дэн в свои четыре года стал нянькой своей младшей сестрички. Все любили этого ангелочка, но были заняты на работе, и Дэну предстояло не только менять пелёнки, но и стирать их, и делать всё необходимое для младенца.

Сестрёнка стала его партнёршей. Она встала на ножки и, ещё не начав ходить, кружилась в танце в уже умелых руках Дэна.

Как все умилялись и радовались этим двум крошкам! Они были душой города карнавала, им не было равных. Улица им аплодировала, и семья наконец, благодаря малышам, смогла выйти из трущоб в жилой квартал.

Но счастье длилось недолго.

Малышка тяжело заболела. Прививки не были доступны, и девочка умерла.

Дэну сказали, что сестрёнка ушла на небо. И он смотрел и танцевал опять без неё.

А после школы Дэн стал орлом, огромной птицей-кондором. Он мог парить часами, поднимаясь на могучих крыльях всё выше и выше в небо. Просторы земли его не волновали, он искал сестру в бесконечном небе.

Иногда ему казалось, что он видит в облаках её нежное личико, и, устремившись туда, он только ловил капли дождя и тяжело падал на землю.

Но инстинкты птицы брали верх, и он нашёл себе подругу, построил гнездо и помогал выращивать детей. Они напоминали его братьев, которые росли и рвались из гнезда в небо.

А сам он искал свою умершую любовь и сердце, свою сестричку.

Минуло семь лет. Дэн стал опять человеком и, спустившись с гор, стал помогать местному фермеру.

Он не смог вернуться в город после неба, свободы и просторов. Он остался в горах и ходил за овцами.

Семь лет прошли незаметно. Он выкупил ферму у старика и сам стал хозяином небольшой фермы.

И вот пришёл зов. Пора менять свой жизненный уклад.

Школьные друзья собираются, и Дэн их ждёт.

Миссия Дэна

Он шёл с толпой беженцев уже два дня. В основном это были крепкие молодые парни, гонимые безработицей из родных мест.

Мечта попасть в богатую страну мечты поднимала их рано и гнала всё дальше на север.

Он приглядывался к ним: кто-то был готов на всё, и преступление для них не существовало, а кто-то искренне надеялся на хорошую жизнь и работу.

И они шли и шли.

Дэн по ночам уходил от дороги, переходил в сущность орла и парил над лагерем, выискивая того, кто ему нужен. Но зов ему ничего не открывал.

Перед рассветом он опять возвращался в лагерь, спал несколько часов, а потом опять шагал вместе со всеми.

И вот цель совсем близко.

Их остановили в нескольких километрах от границы и стали распределять в группы в зависимости от наличия денег.

Дэн выжидал, притворяясь нищим.

Тех, кто мог заплатить, переводили первыми. Остальные томились в ожидании и неизвестности.

Дэн решился на переход с группой в шесть человек: двумя девушками и четырьмя мужчинами.

Ночью их повели почти бегом, передавая от одного проводника к другому.

Уже почти перед забрезжившим рассветом они приблизились к высокому забору из железных балок. В одном месте балки были подпилены, и проём был как раз достаточный, чтобы протиснуться между прутьев.

Все благополучно прошли, и на другой стороне их уже ждал небольшой грузовик с будкой.

Железная дверь открылась, и их втолкнули внутрь.

Там уже были люди. Они повалились от толчка машины. Кто-то вскрикнул, кто-то застонал.

Спёртый воздух, пот и моча, вонь людей, объятых страхом, и железа, которое постепенно стало нагреваться.

И тут Дэн понял: мальчик тут.

Он искал его среди толпы беженцев, но, по-видимому, мальчик прошёл в другом месте, и его погрузили в этот грузовик до него.

Дэн стал пробираться между телами. Он ощупывал в темноте руки, ноги, плечи. Кто-то его отпихивал, кто-то пытался ударить.

Дэн искал ребёнка.

И вот наконец прикоснулся к маленькой головке. Он пощупал пульс на шее — кровоток еле бился в слабой вене.

Дэн потянул ребёнка к себе. Его кто-то держал. Он стал осторожно тянуть, одновременно пытаясь понять, кто же держит малыша.

Тут послышалась сирена, и машина сильно дёрнулась, набирая скорость.

Людей било о борта и друг о друга. Дэн при очередном вираже прижал ребёнка к себе, защищая от окружающих.

Крик раздался в замкнутом пространстве. Он перекрыл остальные стоны и проклятия.

Машину сильно толкнуло, и она повалилась. Людей внутри подкинуло и тряхнуло.

Дэн крепко держал малыша, уперевшись всем телом в пол и защищая его от удара.

Слышались стоны и плач.

Открылась дверь. Фонарь осветил внутренности фургона: конечности, переплетённые в крови, головы с перекошенными в последнем крике лицами, застывшие и невидящие глаза.

И вдруг из фургона к выходу кинулось что-то огромное и тёмное.

Люди отпрянули, не успев среагировать.

В небо взлетела огромная птица. Она несла что-то в когтях и в нескольких взмахах пропала в темноте.

Кто-то выстрелил, но безуспешно.

Дэн был уже высоко. Он летел к восходящему солнцу, к себе в горы.

Груз в его когтях его не беспокоил: ребёнок спал и был жив.

Счастье полёта и выполненной миссии переполняло сердце Дэна. Он думал, что спасает свою сестрёнку.

Найдя ровное место, он осторожно опустился и лёг рядом с малышом.

Рядом появился облезлый пёс.

Дэн улыбнулся, потрепал пса и пошёл, не оглядываясь.

Глава 4 Эку

Монахи брали подкидышей на воспитание, но только мальчиков. Девочек отдавали в школу гейш. Однако этот маленький комочек плоти положили в корзинку в праздник Лотоса, и дежурному монаху у ворот не было времени разбираться, кто находится в корзинке. Он подхватил младенца и побежал в пристройку к поварам, которые выкармливали малышей в первые месяцы жизни.

Главный повар, толстый и вечно недовольный из-за приступов подагры, сунул младенца младшему поварёнку, даже не взглянув на него. Тот просто приготовил бутылочку со смесью молока и муки и сунул её малышу, который уже начал недовольно кричать.

Праздник был в разгаре. Все были заняты готовкой, а блюда выносились в соответствии с церемонией. Монахи были строги, и к младенцу никто не присматривался. Поварёнок понял, что перед ним девочка, но не решился сообщить об этом главному повару, побоявшись побоев, на которые тот был охоч.

В конце праздника к главному монаху приносили на благословение новорождённых детей. Родители из всех близлежащих поселков спешили показать своих сыновей и дочерей. Монахи омывали детей в священном ручье и благословляли на долгую и счастливую жизнь.

Последними шли найденыши. Поварёнок принёс девочку, даже не подумав о её дальнейшей судьбе. С трепетом он положил её у ног монаха. Тот взял младенца, развернул и трижды окунул с головой в священный источник жизни, дав ей имя Эку.

Девочка чихнула и заулыбалась, когда её отдали обратно поварёнку. И только тут монах увидел, кто принёс ребёнка. Он внезапно понял, что благословил девочку, которую принёс местный служитель кухни.

Монах осознал, что ребёнок принадлежит монастырю и что это девочка. Потрясение было велико, но он стал первым, кто не решился промолчать. Кицо, так звали монаха, пошёл к своему наставнику и рассказал о случившемся. Тот, в свою очередь, должен был доложить дальше, пока новость не достигла высших сановников.

Тогда главного повара вызвали к смотрителю монастыря вместе с младшим поварёнком и младенцем.

Так Эку стала послушницей монастыря, ибо после благословения в священных монастырских водах никто уже не мог отправить её к гейшам.

Эку росла с остальными мальчиками, познавала обряды и правила монастыря, училась древним языкам и боевым искусствам. За семь лет никто в монастыре так и не смог рассказать ей, что она является исключением. Но с тех пор, когда в монастырь приносили девочку, её уже не отправляли к гейшам.

После семи счастливых лет в монастыре Эку взяли в школу, а потом она стала дельфином.

Как только Эку поняла, что океан — её стихия, она радостно прыгнула над волной и поплыла, рассекая воду. Лазоревые воды, солнечные блики, упругая кожа и крик счастья от свободы и безграничного океана — всё это приводило Эку в восторг.

А когда она нашла свою стаю, таких же, как она, дельфинов, счастье перешло в экстаз. Она прыгала, крутилась, стараясь прикоснуться телом и плавником к своим соплеменникам. Они охотились вместе, играли и плыли к берегам тепла и уюта.

В этих водах Эку нашла свою любовь. Дельфин с нежным голосом спел ей песню, и они предались любви под луной, в тёплых водах океана. Эку стала матерью и выкормила своего первого дельфинёнка.

Но не всё было радужно в её дельфиньей жизни. Она потеряла любимого, которого затянуло под лопасти огромного корабля. А один из её детёнышей погиб от звукового удара эхолокатора подводной лодки.

Эку познала горе и утрату. Она замкнулась и стала с подозрением и недоверием относиться к людям и их изобретениям.

Но всё же, по прошествии семи лет, она оказалась в теле девушки на волнах недалеко от островов Таиланда.

Выплыв на берег совершенно обнажённой, она поначалу столкнулась с трудностями. Сама по себе Эку уже не доверяла людям, но ей всё же пришлось с ними уживаться.

Красивая голая девушка на пляже сразу привлекла внимание туристов и местных продавцов живого товара. Тилу, мелкий, невзрачный, лысоватый толстячок с одышкой, первым подбежал к ней с куском ткани, прикрыл Эку и, ласково что-то бормоча, повёл её к бару.

— Девонька, как же ты, бедная, очутилась на этом пляже? Тут так нельзя. Я тебе помогу. Идём, тут недалеко. Может, хочешь выпить?

Эти слова даже не коснулись сознания Эку. Она впервые за многие годы смотрела на мир людей не из глубины океана, а с суши.

Какие эти люди несуразные! И как странно звучит их речь.

Тут она заметила Тилу, который уже крепко держал её за руку. Ей стало противно, и она вырвала руку, посмотрев с отвращением на этого потного и неприятно пахнущего толстяка.

— Не упрямься, детка, — продолжал Тил. — Ты должна понять, что или я, или кто-то другой возьмёт тебя в оборот. Тут ты сама не выживешь.

Облизывая толстые губы, он пытался ей что-то внушить.

Эку стала прислушиваться к его словам, одновременно оглядываясь по сторонам. Она заметила жадные взгляды мужчин и злобные взгляды женщин. Это вызвало у неё любопытство, и тогда она решила, что следует поближе изучить этот мир.

В первый раз Эку улыбнулась, глядя прямо в глаза Тилу.

Обрадованный этим, Тил стал рассказывать, как они вместе смогут разбогатеть. Он предлагал тело Эку туристам в гостинице, куда ему разрешали входить, рассказывал, сколько платят в баре за ночь и какой процент Эку получит, если будет иметь дело с таким хорошим сутенёром, как он.

Эку не стала возражать. Она вообще предпочитала слушать. Выпив какой-то дешёвый коктейль в баре, который Тил предложил ей в радости от того, что такая красивая девушка согласилась иметь с ним дело, она пошла с ним в гостиницу, чтобы приодеться и понять, как вести себя дальше.

Но бизнес у Тила не пошёл.

Когда он привёл первого клиента, подвыпившего туриста из Германии, Эку немного поговорила с ним, а затем треснула его об косяк двери и положила на кровать. Тиля она вышвырнула.

Когда турист проснулся, Эку потребовала оплату за ночь. Получив деньги, она ушла из этого притона.

На первые деньги Эку приоделась. Но, поплутав по городу, она поняла, что женщин используют как товар, и ей придётся либо стать такой же, как они, либо найти что-то другое.

Она пошла к океану.

Лодки, парусники, яхты и корабли сразу покорили сердце Эку. Она стала ходить от одного судна к другому, спрашивая о работе. Много насмешек и издевательств ей пришлось выслушать. Особенно наглые пытались заманить её, но она чувствовала их похоть и давала отпор, иногда ударяя то в лицо, то в пах.

И всё-таки она нашла место.

На яхте требовался человек для подсобных работ: на кухне и для уборки кают. Старый боцман видел, как Эку отбилась от назойливых матросов, и позвал её к себе.

— Я дам тебе работу. Только знай: блядства не потерплю. Нас тут пятеро, а хозяин женщин не любит. Я беру тебя на свой страх и риск, но если ты меня подведёшь, я выкину тебя в море.

Эку кивнула и ловко прыгнула на борт яхты.

Они отчалили на следующий день. Её не видели на палубе три дня. С рассветом она помогала коку готовить еду, днём, когда все были на палубе, тихонько прокрадывалась в каюты и убирала их, а ночью выходила и смотрела на небо и океан.

Болтанка началась неожиданно. Потом небо затянуло тучами, и волны стали скалами возвышаться над судном, поднимая яхту всё выше и выше.

Пять человек задраили люки, а капитан, он же хозяин яхты, встал у штурвала, держа нос лодки против волн. Все знали, что делать. Не раз они уже попадали в такие передряги, но каждый раз адреналин будоражил кровь.

Борьба со стихией была целью капитана. Он уже давно жил океаном. Люди ему надоели, и только океан с его непредсказуемостью давал ему новые эмоции.

Эку вышла на палубу. Её тоже радовала буря. Солёные волны бросали судёнышко из стороны в сторону, но для неё это всё равно было счастьем — чувствовать себя в волнах океана.

Однако волны неожиданно поменяли направление и ударили в бок. Яхта одним бортом погрузилась в пучину, капитан был сбит с ног и вывалился на палубу. Штурвал закрутило.

Следующая волна подняла судёнышко на гребень и обрушила в яму между волнами. Капитана подбросило и столкнуло за борт.

В последний момент его схватила рука Эку. Она с силой перекатила его на палубу и, убедившись, что он держится за тросы, забежала в рубку. Схватившись за штурвал, она выровняла яхту против волн.

Ещё полчаса их кидало с волны на волну, но ветер постепенно стихал, и шторм уходил с их курса.

Капитан поднялся и, кивнув девушке, встал за штурвал. Эку спустилась в трюм в ожидании очередных проблем.

Время шло, и все делали вид, что ничего не произошло. В первую очередь так вёл себя капитан.

На третий день он вызвал к себе боцмана и сказал, что девушка может больше не прятаться и её берут в команду.

Передав слова капитана, боцман ожидал благодарности или хотя бы каких-то эмоций. Эку просто кивнула и продолжила застилать кровати и убирать каюты.

Два рейса Эку провела на яхте. Но, пообвыкнув к людям, она осталась на берегу и нанялась инструктором по подводному плаванию в туристическое агентство.

Её нанимали для работы с небольшими группами. Она учила туристов подводному плаванию и сопровождала подводные экскурсии к рифам.

Это давало ей счастье быть в океане и встречать своих друзей-дельфинов.

Удар сознания застиг её под водой. Эку на миг отключилась, но, открыв глаза, вынырнула на поверхность и поняла: время пришло.

Через сутки она уже летела навстречу своим друзьям, с нетерпением ожидая встречи.

Миссия Эку

Эку знала, куда приносят детей родители, которые отчаялись и не видят другого способа их сохранить.

Миссия Красного Креста раздавала еду и лекарства, забирала детей, а потом им подыскивали родителей с достатком: тех, кто не мог иметь детей или хотел потешить своё тщеславие, выпячивая свою миссию благого самаритянина.

Эку пришла за конкретной девочкой. Она напала на её след и теперь старалась не упустить.

Приехав в посёлок, Эку узнала, что мать девочки уже увезла её. Теперь она стояла у дверей Красного Креста.

Войдя к администратору, Эку сразу достала пачку наличных и объяснила, кто ей нужен:

— Девочку вам привезла женщина вчера. Я с ней договорилась, но она меня не дождалась. Я хотела бы удочерить ребёнка.

— Увы, именно этой девочки у нас уже нет, — смущённо сказала администратор, глядя в стол.

Эку отложила несколько купюр и, пододвинув их к женщине, спросила:

— А где же она?

— Я могу вам предложить другого ребёнка. У нас сейчас несколько девочек, — администратор положила руку на купюры.

— Я уже привязалась к этому ребёнку. Вы не могли бы сказать мне, где она? — медленно отчеканила слова Эку, пододвигая ещё пару купюр из пачки.

Администратор тяжело вздохнула и сказала:

— У нас её забрали двое мужчин из Канады. Они уехали сразу, как оформили документы.

— Куда? — напряглась Эку.

— Они сказали, что плывут на яхте. Вы, наверное, их уже не догоните, — криво, с каким-то злорадством произнесла женщина, пряча деньги в стол.

Эку взяла ещё одну купюру, плюнула и с размаху впечатала её в лоб администратору. Та покачнулась, но промолчала.

Эку быстро вышла, села на мопед и понеслась на пристань.

Узнав название яхты и её описание на причале, она отошла за склады и кинулась в воду.

Уже по волнам нёсся дельфин, иногда выпрыгивая и оглядывая горизонт.

Эку неслась по волнам, радуясь возможности отдаться океану, его силе и мощи. Но её по-прежнему вела злость на людей, на их подлость и мелочность.

И вот она нашла то, что искала.

Белая яхта со спущенным парусом просто дрейфовала на спокойных волнах. В шезлонгах сидели двое мужчин. Они держались за руки и пили.

Эку прыгнула, и на борт уже приземлилась девушка. Яхта покачнулась, но мужчины не обратили на это внимания.

Эку тихо подкралась к открытому люку в каюту. Спустившись, она увидела черненькую девочку с мелкими кудряшками. Та лежала в кроватке и тянула ручки к висячим погремушкам.

Убедившись, что с ребёнком всё в порядке, Эку вышла на палубу и встала перед мужчинами. Те от удивления сразу вскочили на ноги.

Эку резко толкнула парочку, и они полетели за борт.

Сначала мужчины ушли под воду, но, вынырнув, поплыли к яхте, крича и махая руками.

Эку уже не обращала на них внимания. Она завела мотор, подняла якорь и, улыбаясь и что-то напевая, повела яхту к нужному ей берегу.

Только к вечеру ей удалось достичь берега. Её уже ждал облезлый пёс.

Эку бережно положила рядом с ним девочку и уплыла.

Глава 5 Майа

Майа рылась пальцами во влажной земле. Она уже очистила место от корней и листьев, и теперь предстояло найти в этой грязи личинки бабочки, когда её настиг удар знания.

Но Майа не бросила своё занятие. Она была обстоятельна и никогда не оставляла уже начатое. Углубив небольшую ямку, она увидела то, что и искала: белые полупрозрачные бусинки. Их было около десяти. Майа осторожно собрала их в готовую пластиковую коробку, присыпала влажной землёй, а потом разровняла место и набросала сверху листья и ветки.

Хотя она и не прервала своё занятие, но ускорила своё возвращение в университет.

Майа была биологом. Она изучала бабочек, и личинки, которые она нашла, были частью её исследовательской работы. С сожалением она думала, что ей придётся всё бросить, неизвестно на какое время.

Но время поджимало. Ей следовало передать свою находку под присмотр лаборанта и написать записку профессору.

По дороге в университет она уже составила план и строго следовала ему, рассчитав всё до минуты. Но, покидая корпус института, Майа не удержалась и зашла в павильон, где на свободе летали бабочки, в основном выращенные ею.

Нежные существа летали между высаженными растениями, разных размеров и цветов, сами похожие на летающие цветы. Майа просто протянула руку, и уже несколько бабочек сели на неё, нежно касаясь её кожи.

Майа улыбалась и тихонько дула на крылышки своих питомиц, а те нежно трепетали, но не улетали.

Майа дала себе пять минут, а потом осторожно стряхнула уже облепивших её бабочек и, убедившись, что ни одна не застряла ни в волосах, ни в одежде, быстро вышла и ушла домой собирать вещи.

Майа помнила себя, как и все её друзья, ещё младенцем. Её первое воспоминание было от праздника Холи: громкая музыка, разноцветные краски, разбросанные лепестки цветов и сильные руки отца, который поднимал её высоко над толпой.

Она радовалась наступлению весны и нового года. Буйство красок, кружение в небе и весёлые крики окружающих её поразили, и это было самым ярким воспоминанием детства.

Потом её босые ножки ходили по мраморному полу огромного дворца. Ей кланялись, она весело бегала и смеялась.

Майа была дочерью раджи. Все богатства Индии были ей доступны, но её привлекали слоновьи конюшни и бабочки.

К слонам Майа пробиралась втайне от домочадцев. Ей не разрешали самой туда ходить, а Майа прятала яблоко и, ускользнув от надзора нянек, бежала со всех ног к огромному великану, которого готовили к выходу на площадь на праздник Триссур Пурам.

Она вкладывала слону в хобот яблоко, тот кидал его в пасть, а потом осторожно брал крошку хоботом и качал. Девочка замирала от восторга.

Потом, наигравшись, Майа убегала в сады и там следила за бабочками, которые, как разноцветные лепестки, летали и кружили.

Всё детство Майи так и прошло между огромными тяжеловесными животными и хрупкими невесомыми насекомыми.

Когда в семь лет Майа ушла в школу, она очень тосковала вначале именно по ним.

Вернулась Майа и стала слонихой.

Добрая могучая красавица ходила со стадом, рожала и заботилась о слонятах и в своё время приняла на себя заботу о стаде. Она отгоняла гиен и львов, оберегала слонят и, конечно, самцов, которые не могли обуздать свои агрессивные инстинкты во время спаривания.

Но больше всего ей мешали люди, и Майа вела своё стадо в природные резервации и охранные территории. Она чувствовала, кто просто любуется природой, а кто браконьер, охотящийся за трофеями.

Не раз она отгоняла людей и уводила своё стадо, и её дети тоже запоминали всё, чему она их учила.

Семь лет пролетели, и Майе пришлось вернуться к людям. Она знала, чем хочет заниматься, и поэтому из джунглей принесла уникальных бабочек и их личинки.

Лепидоптерология — так назывался раздел в изучении насекомых. Немногочисленные, в основном иностранные, учёные, которые посвятили себя этому, приняли Майю с удивлением и теплотой.

Хотя у неё не было документов об образовании, её глубокие и подробные знания о бабочках сразу открыли двери лабораторий.

Так Майа возглавила лабораторию — Дом бабочек, и благодаря ей он стал одним из лучших в мире.

И вот опять семь лет пролетели. Её позвали, и она, бросив всё, летит через половину земного шара, чтобы встретиться с друзьями и понять, что её ждёт дальше.

Миссия Майи

Майа всегда мечтала быть слонихой на празднике Триссур Пурам.

Она стояла не шелохнувшись в огромном загоне и только тихонько покачивала хоботом. Люди приставляли лесенки, лезли на спину, пристраивали носилки, фигуру божества и разукрашивали её лентами, цветами и краской.

Она тихонько пофыркивала, когда пыль лезла в хобот и щекотала ноздри. Люди не обращали на это внимания, полностью доверяя огромной слонихе, её воспитанию и тренировке.

Маленький мальчик принёс ведро воды и корзину с овощами. Майа благодарно закивала и стала есть и пить.

Мальчик смотрел на неё с любопытством и любовью. Майа хоботом провела по его голове.

Наконец её оставили в покое. Она немного поспала, стоя на ногах; это было ей привычно.

Так в полудрёме прошло несколько часов, и вот раздались со всех сторон крики, звуки рожков и дудок. Невероятный гвалт доносился со всех сторон.

Погонщик подхватил длинный шест и толкнул Майю за ухом, указывая направление движения.

Майа и так знала, что ей делать.

Она медленно пошла и влилась в поток людей, музыки и парада. При виде слона раздалось ещё больше криков и шума.

Майа шла медленно и осторожно. Ей было весело, праздник наполнял её, люди ей поклонялись, и она не хотела их разочаровать.

Но вдруг её чувствительные подошвы ног почувствовали дрожь. По огромному телу прошла волна беспокойства.

Майа закачала головой и остановилась.

Погонщик недовольно ткнул её палкой под ухо, при этом крича команду для движения.

Майа осторожно повела хоботом и, вместо того чтобы продолжить движение вперёд, начала поворачиваться, перекрывая улицу.

Вокруг стал образовываться затор. Люди напирали, погонщик начал тыкать сильнее.

Майа подняла хобот и закричала, и в это время земля задрожала сильнее. Все почувствовали землетрясение.

Люди в панике стали толкаться, сметая на своём пути всё. Разлетались тележки с едой и фруктами, вместо музыки раздавались крики ужаса и боли.

Майа не двигалась, только водила головой в разные стороны, зная, что если она двинется, то обязательно в толчее кто-то упадёт ей под ноги, а ей этого не хотелось.

Но в этот момент до её слуха дошёл какой-то скрежет и треск.

Она сдвинулась на пару метров и увидела, что за углом начинает заваливаться старое здание. Оно уже было покрыто трещинами, но небольшой толчок сдвинул баланс, и кусок стены откололся, а потом стала заваливаться и вся стена.

Майа крикнула опять во всю свою слоновью глотку. Ближайшие люди стали разбегаться, и слониха кинулась к улице, беспрестанно трубя и отгоняя прохожих.

Она не успела предотвратить завал, но своим трубным голосом распугала толпу, забежав в проулок как раз в момент обвала.

Майа подставила свою спину под камни, стараясь оградить людей.

Здание обрушилось одной стеной, оголив внутренности старого дома. К счастью, все люди находились на улице, и никого внутри не оказалось.

Майа повела всем телом, отряхивая пыль и камни вместе с украшениями, и тут она почувствовала второй толчок.

На этот раз здание рухнуло полностью, завалив Майю камнями наполовину. Некоторые куски больно её ударили, но Майа увидела то, зачем она тут появилась: с верхнего этажа на неё падала люлька.

Хобот слонихи взвился и подхватил на лету вываливающегося ребёнка.

Она бережно его прижала и, отряхнувшись опять, стала пятиться от этого места задом, прокладывая себе дорогу через завал.

Выбравшись на другую улицу, где люди разбегались в разные стороны, она медленно уходила подальше от старых и неустойчивых зданий к реке.

Через несколько кварталов слонихи не стало, а по улице быстро шла женщина с маленьким ребёнком на руках.

Она пришла в храм Бога Ганеши, встала на колени и положила ребёнка к ногам Бога.

Из-за постамента вышел облезлый пёс и лёг рядом, лизнув малыша.

Майя поднялась и вышла.

Глава 6 Диса

Высокая блондинка с лазоревыми глазами и широкими скулами. Тонкая белая кожа, сквозь которую просвечивали голубоватые вены. Она бы не отличалась от остальных моделей на подиуме, если бы не взгляд больших глаз: пристальный, немного удивлённый, словно она каждый раз открывала для себя человека, на которого обращала внимание. Ей хотелось сразу что-то рассказать и дать ответ на немой вопрос: «Кто ты?»

Такое первое впечатление всегда производила на людей Диса.

Около двух метров ростом, тонкая и гибкая, Диса была одной из ведущих моделей скандинавского типа. Её замечали сразу, но, когда она улыбалась, уже не могли забыть. В удивлённом взгляде проступали озорство и насмешка, вызов и приглашение.

И хотя модельный бизнес часто путали с эскортом, в Дисе не было той сексуальности, которая могла бы предполагать подобную связь. Она была одновременно Белоснежкой и Царевной-лебедем.

Диса готовилась к очередному показу. Она всегда долго разминалась, вытягивалась на станке, и именно здесь её настиг толчок.

Диса хорошо помнила свою бабушку.

Она держалась ручками за два указательных пальца: справа был мамин, слева — бабушкин. Вприпрыжку, с подскоками, она шла между ними по улице. Они о чём-то говорили, иногда бросали на Дису нежные взгляды и улыбались.

От них пахло волшебством.

Диса нюхала все попадавшиеся ей цветы, но мама и бабушка пахли совсем по-другому. Она знала, что эти запахи хранились в волшебных бутылочках у зеркала. То мама, то бабушка садились перед ним, и волшебство из бутылочек и коробочек переходило на их лица, шею и руки.

Диса тоже однажды попробовала, но, видимо, ей ещё не было дано повелевать волшебством. Она с ужасом увидела своё обезображенное лицо и долго плакала, пока бабушка вытирала ей глаза, веки и губы.

Когда мама уходила на работу, Диса с бабушкой открывали шкаф, вынимали платья, туфли и вуали и начинали всё примерять и веселиться.

У Дисы был свой шкаф. Там уже лежали её любимые красные туфельки, воздушные платья с буфами, шляпки и сумочки. Но он не шёл ни в какое сравнение с гардеробом мамы и бабушки.

Иногда вечером они с бабушкой ходили в театр смотреть на маму. Но Диса не узнавала её, сколько бы ни старалась и как бы бабушка ни показывала ей на сцену.

Она не могла поверить, что эта громкая женщина, иногда с грозным взглядом, была её мамой. Диса думала, что это тоже волшебство и мама в театре попадает в другой мир.

Поэтому дома Диса немного боялась, что мама останется такой, как в театре. Она внимательно присматривалась к ней. И когда мама широко улыбалась, приседала и распахивала руки, Диса понимала, что волшебство закончилось. Тогда она бежала к маме, чтобы обнять и поцеловать её.

Но в семь лет Диса ушла в школу, а потом стала косулей.

Тонкие ножки, маленькие чёрные копытца и глаза с длинными ресницами.

Диса любила цветы, траву и деревья. Она чувствовала запахи леса, его птичью песню и жизнь.

Пугливо прячась в лесу, ранним утром она выходила на луга и питалась сочными травами. А потом приходила осень. Самцы громко кричали, вызывая друг друга на бой, а самочки смотрели на них и дрожали от возбуждения.

Герой-победитель нежно покусывал любимую за ушко, и они склонялись к земле в любовной истоме.

Диса полюбила и весной родила непоседливого оленёнка. Она сама стала мамой, и это принесло ей радость и счастье.

Оленёнок с пятнистой шкуркой шёл на тонких дрожащих ножках за Дисой, а она вела его на луг, где весенние цветы и травы пахли жизнью и напоминали о другой судьбе.

Диса была осторожной мамой. Она вырастила своего первенца, и уже через год он ушёл.

И снова наступила осень.

Но на этот раз в их лес пришли люди с ружьями и собаками.

Диса повела своих подруг в глубь чащобы и притаилась. Нужно было выждать, но не все смогли выдержать.

Шум, лай, гам, стук колотушек — всё это подняло панику в лесу. Птицы кричали и метались, мелкие звери бежали, даже лисы и волки уходили в спешке.

Диса сидела и как могла удерживала подруг. Но одна, а потом и другая не смогли побороть страх. Они вскочили и побежали.

Собаки сразу взяли след и погнали их к охотничьим схронам.

Только Диса не позволила панике завладеть телом. Инстинкт косули помог ей удержаться под кустом. Но горькие слёзы капали на траву и листья, когда вдалеке послышались выстрелы.

Часы ожидания и тревоги прошли. Лес успокоился, но Диса ещё долго не решалась выйти.

Потом голод и жажда побороли её нерешительность, и она направилась к ручью. По дороге она набрела на место убийства. Запах крови рассказал ей всё.

Следующей весной Диса увела своих двух новорождённых малышей ещё дальше в лес.

Прошло семь лет, и Диса вышла к людям.

Зная лес, она пришла к охотничьей избушке. Кое-как одевшись, вышла к хутору. Она знала, что там живёт одинокий старик-пасечник.

Пожила у него, а потом отправилась в город.

Ей захотелось, как в детстве, снова увидеть театр, подмостки и почувствовать запахи волшебства.

Там её и заметил Артур. Он предложил сфотографировать Дису и отправить её фотографии в модельное агентство.

Диса сама стала волшебницей.

Она ходила по подиуму в нарядах, окружённая запахами, и научилась повелевать шкафом, полным платьев и туфель, а также зеркалом с волшебными бутылочками.

Миссия Дисы

Прилетев в Лондон, Диса сразу связалась с агентом.

Фил, моложавый пятидесятилетний бельгиец, никогда не брал трубку, но всегда перезванивал. Поэтому Диса знала, что у неё есть минут десять.

Она всё обдумала ещё в самолёте. Оставалось только окончательно согласовать детали и подготовиться.

Ей надо было попасть во дворец.

Такая возможность была, но подобные предложения не нравились Дисе. Она знала, что там не все показы мод заканчиваются невинно, и всегда отказывалась.

Но теперь был особый случай.

Фил перезвонил и слащавым голосом, растягивая слова, спросил:

— Как ты себя чувствуешь? Можешь работать?

— Да, Фил, конечно, я хочу поработать. Но ты помнишь, у тебя был спецзаказ? Он ещё в силе?

— Ты имеешь в виду тот, от которого ты всегда отказывалась? — немного удивлённо спросил Фил. — Что-то случилось?

— Просто мне нужны деньги. И срочно.

Этот предлог был понятен Филу как никогда. Он всегда соблазнял её большими суммами, но Дису это не прельщало.

Она знала: чем больше сумма, тем больше придётся отдавать. И иногда можно навсегда перестать быть прежней.

— Я сейчас посмотрю, когда тебя можно привлечь к показу. Через пять дней будет показ индийских бриллиантов. Но ты знаешь, драгоценности они демонстрируют на теле ню…

Диса так и видела, как Фил облизывает свои пухлые ботоксные губы.

Фил был типичным представителем современной богемы: развращённым, беспринципным и, конечно, подверженным любым модным веяниям.

Хотя в общении он всегда играл роль гея, поскольку это было хорошо для бизнеса, сам по себе он был болезненно брезглив и не переносил никаких прикосновений.

Он эпатировал окружающих своим недугом и регулярно посещал психолога. Но в глубине души был рад, что тот не помогал ему избавиться от отвращения к телесному контакту, а, наоборот, поддерживал это состояние.

Эстетически Фил наслаждался видом красивого тела, как истинный художник и ценитель прекрасного. Поэтому он тщательно выбирал моделей, с которыми работал, и Диса была одной из его любимиц.

Он вкладывал в неё деньги и всегда знал, что она его не подведёт.

Фил снова облизнул губы, предвкушая хороший куш, который ему перепадёт, если он приведёт на закрытый показ такую модель, как Диса.

— Хорошо, я подготовлюсь. Скинь мне условия и время.

— Я надеюсь, у тебя всё хорошо, — забеспокоился Фил.

— Всё хорошо. Мне надо помочь друзьям. Ты знаешь, хорошо, когда можно помочь деньгами.

— Ну да, конечно, я всё сделаю.

Хотя сам Фил никому не помогал, он знал, что существуют такие странные люди, которые этим занимаются.

Уже к концу дня Диса получила полный контракт на выступление.

В нём подробно оговаривался пункт о том, что модель должна быть новой, а также особые положения о конфиденциальности и невозможности разглашения того, как, где и кто будет присутствовать на показе.

Сумма контракта в несколько раз превышала всё, что она когда-либо зарабатывала.

Диса улыбнулась, подписала контракт и тут же отправила его обратно.

В назначенный день она приехала к Филу в студию.

Он переоборудовал большой склад в пригороде под богемное помещение. Там он устраивал тусовки, смотрел новых девушек и парней, а на антресолях оборудовал уютное гнёздышко, где жил сам.

День выдался туманным и промозглым. Дождя не было, но влага покрывала всё холодной и противной плёнкой.

Фил морщился и кривил капризные губы. Было видно, что он нервничает в ожидании. Поэтому он заранее вышел на крыльцо встретить Дису.

— Привет! Давай быстрее. Сегодня на улице особенно невыносимо, — помахал он ей, приглашая войти.

— Привет, — ответила Диса.

Она с удивлением отметила, как Фил нервничал. С ним такое случалось редко, и это немного взволновало саму Дису.

В большом зале находился подиум, передвижные вешалки с нарядами самого Фила и одеждой из его винтажной коллекции. Там же стояли столики с зеркалами для косметических процедур.

Дису уже ждал Лео, косметолог и парикмахер. Он заканчивал укладывать волосы и подкрашивать Гордона — высокого худого чернокожего парня, который в этот вечер должен был стать её партнёром.

Они отлично смотрелись вместе благодаря контрасту и часто работали в паре.

Оба повернулись к Дисе и улыбнулись. Она помахала им.

— Садись, дорогая, я уже заканчиваю, — Лео указал ей на другой стул.

Фил помог Дисе снять пальто и побежал в кухонный уголок за кофе.

Через час все были готовы.

Они загрузились в микроавтобус, оборудованный под нужды студии. Водитель и одновременно телохранитель, здоровенный турок Ахим, повёз их во дворец.

Всю дорогу они молчали. Гордон слушал что-то в наушниках, Фил теребил шейный платок и иногда заглядывал в телефон.

Диса знала, что он просто проверяет свою внешность. Сама она ни о чём не думала. Всё уже было решено, и она просто смотрела на дорогу.

Их провели через задний вход. Там же разгружались какие-то коробки для кухни, сновали люди.

Фил кому-то позвонил, и к ним вышел высокий чопорный старик во фраке.

Он молча оглядел их и просто повёл за собой.

Коридоры, переходы, залы…

Наконец они оказались в комнате, где этот молчаливый распорядитель их оставил.

— Давайте, снимайте всё, — нервно сказал Фил и сам уселся в кресло, в очередной раз посмотрев на себя.

Диса знала, что должно произойти, и была готова. Как и Гордон.

Они оба разделись, накинули халаты, заранее привезённые с собой, и тоже сели.

Говорить не хотелось. Да и не о чем было.

Вошёл тот же мужчина во фраке. Вместе с ним появились два индуса в костюмах.

Они толкали перед собой большой бронированный баул на колёсиках.

Совместно проделав несколько манипуляций, они, словно два волшебника, раскрыли его.

На встроенных бархатных полках засверкали и заиграли светом бриллианты.

Один из индусов повернулся к Дисе и кивнул.

Она послушно встала и сбросила халат.

Белая, почти мраморная кожа словно светилась изнутри мягким перламутровым сиянием.

Розовые соски и полностью выбритый лобок делали Дису похожей на статую.

Она держалась спокойно и уверенно. Взгляды мужчин её не трогали.

Она была выше этого. Именно её умение держаться отстранённо и одновременно легко и непосредственно создавало ауру искусства нагого тела.

Индусы, оглядев её, принялись быстро доставать украшения.

Легко и бережно они вставили в её уши длинные подвески. На шею легли несколько рядов тонкой паутинки с бриллиантовыми вкраплениями.

На бёдра повесили несколько цепочек, создавая замысловатый узор из сверкающих капель. Щиколотки и запястья украсили браслеты.

Закончив с Дисой, один из индусов накинул на неё халат, и они приступили к украшению чёрного тела Гордона.

Если на белоснежной коже Дисы бриллианты выглядели естественно, то на чёрной коже Гордона они сверкали вызывающе.

Гордон едва заметно улыбался. Ему доставляло удовольствие чувствовать свою красоту и внимание окружающих.

Закончив, индусы оставили их одних.

Гордон подошёл к Дисе, обнял её, и так, вдвоём, они стали ждать.

Они оба готовились к выходу, к взглядам и даже прикосновениям. И оба знали: для этих людей они никто.

Живые манекены. Игрушки.

Сейчас им хотелось только одного — почувствовать себя живыми.

Дверь приоткрылась, и Фил тихо позвал их.

Подойдя к двери и держась за руки, они распахнули створки и вошли в зал.

Под ярким светом софитов им не было видно лиц.

Они шли медленно, останавливались в различных позах, поднимали руки, поворачивались и снова двигались по кругу.

Кто-то подходил, кто-то трогал украшения на их телах, а ловкие руки индусов снимали понравившуюся вещь.

Снова и снова звучали голоса, предложения, цифры и удары молотка, завершавшие очередную покупку.

Диса почувствовала сильный щипок за ягодицу, а затем другой — за грудь.

Она не обернулась и даже не вздрогнула, но знала, что это была женская рука.

Через час всё закончилось.

Зал опустел. Гости перешли к столам, чтобы отпраздновать свои приобретения.

На Дисе осталось несколько браслетов. Индусы ловко сняли их.

Она накинула халат и устало опустилась в кресло. Рядом сидел такой же опустошённый Гордон.

Фил принёс им бокалы с шампанским и сообщил, что хозяева приглашают их поесть.

Он был уверен, что Диса откажется, но она неожиданно согласилась. Гордон тоже решил остаться.

Фил облизнулся, предвкушая дополнительные деньги, и, оставив их одеваться, снова ушёл.

Когда оба оделись, Гордон приоткрыл дверь. Оттуда доносилась музыка, вспыхивали сполохи света.

Он оглянулся на Дису.

— Сейчас я тебя догоню, — улыбнулась она, подводя губы помадой.

Гордон нырнул в дверь.

Подождав несколько минут, Диса тоже вышла, но пошла в другую сторону.

Оказавшись в коридоре, она уже преобразилась в тонконогую косулю.

Принюхалась и направилась по мягкому ковру в глубь здания.

Она хорошо видела в темноте. Уши улавливали любой звук, а трепетные ноздри помогали составить полную картину происходящего в огромном замке.

Где-то в здании находилась маленькая девочка.

Она не спала, а со страхом прислушивалась к звукам.

Запах страха доносился до Дисы, и она направилась к ребёнку.

Перепрыгивая через несколько пролётов, она быстро бежала к заветной двери. Только перед ней Диса снова стала женщиной.

Нажав на ручку, она медленно начала открывать дверь.

Проскользнув внутрь, Диса прижалась к стене и застыла, прислушиваясь.

В коридоре раздались чьи-то шаги.

Девочка накрылась одеялом с головой.

Кто-то ещё медленно открыл дверь и, не включая свет, уверенно прошёл к кровати.

Это была женщина. Её силуэт промелькнул на фоне окна.

Она подошла к кровати, откинула край одеяла и наклонилась над ребёнком.

Девочка вскрикнула.

Диса уже была рядом.

Она оттолкнула женщину, острые ногти впились той в плечо, но Диса уже схватила ребёнка, вскочила на подоконник, открыла окно и прыгнула вниз.

На землю легко приземлилась косуля.

На её спине была ноша.

Она пробежала по парку, окружавшему дворец, так же легко перепрыгнула через ограду и понеслась дальше, в чащу.

Во дворце засуетились люди. Лучи фонарей уже виднелись сквозь деревья, но всё было тщетно.

Никаких человеческих следов.

Диса положила девочку на траву, погладила её пушистые локоны, поцеловала маленькие ручки и стала ждать.

Рядом появился облезлый пёс.

Он заскулил.

Диса погладила и его, а затем ушла.

Глава 7 Эпилог

Шесть ребят стояли перед белым зданием с колоннами, больше похожим на загородное

поместье. На крыльце их ждала высокая женщина в длинном синем платье с белыми

манжетами и кружевным воротником:

— Здравствуйте, дети. Меня зовут Арина Родионовна, это ваша школа, проходите.

В одной из комнат за столом сидел мальчик и просматривал книгу. Он прислушивался к

голосам, которые доносились из-за двери, и улыбался