Рыжая ведьма

Ничтцин Дайлхис. Рыжая ведьма

© Nictzin Dyalhis. The Red Witch, "Weird Tales", April 1932

Существуют ли прошлое, настоящее и будущее сами по себе, или в действительности всё это – лишь разные грани одного и того же вечного «Сейчас»?

Разве наша жизнь, смерть и промежутки между ними – не всего лишь иллюзия? И остаёмся ли мы теми же существами, способными – пусть и не осознавая этого – переживать два или более состояний сознания личной идентичности? Я имею в виду: при определённых исключительных обстоятельствах?

Порой пережитое мною недавно ужасающее событие заставляет меня склониться именно к этой гипотезе. Ибо как иначе объяснить события, в которых мне довелось сыграть столь странную роль – вместе с той, кто мне дороже всего во Вселенной?

Кто я – Рэндалл Кроун, ученый, работающий в почтенном публичном музее, или Ран Крон, юный воин свирепого племени из незапамятных времен ледникового периода? Моя жена Рода – утонченная, высококультурная Рода Дэй – дитя нашего просвещенного двадцатого века, или же она Рыжая Заря, огненноволосая дочь рыжей ведьмы-жрицы из племени облаченных в шкуры каннибалов, что поклонялись дьяволу в ту очень далекую ледниковую эпоху?

Что здесь истина, а что ложь? По каким причудливым законам живем мы, смертные, не способные заглянуть ни вперед, ни назад, и сознающие лишь тесное, ограниченное «Сейчас»?

У меня мутится разум, когда я пытаюсь разгадать эту тайну – и ради чего? Недаром великий поэт сказал:

Из всех исканий вывод мой один –

Никакому из смертных умов

Не сорвать с человеческой жизни оков,

Поиск тщетен, и поиск – сам себе господин!

Впервые я увидел ее в музее, где нес дежурство. И как бы я ни гордился своей репутацией трезвомыслящего ученого, должен признать: сердце мое пропустило удар, и я сразу понял, что передо мной та единственная женщина, которую смогу полюбить по-настоящему. Впрочем, «любовь» – слишком блеклое слово для того, что я испытал. Да, я говорю «любовь», и вкладываю в это слово его истинный смысл. В том святом чувстве, что овладело мною, не было ни единой искры страсти, ни тени плотского желания. Была ли она красива? Да, она казалась мне самой великолепной, ослепительной женщиной на земле – так я считаю и сейчас, и буду считать даже тогда, когда морщины, седина и немощь заставят других пренебрежительно бросить ей вслед: «Старая карга», – если этому дню вообще суждено настать.

Ибо душа воззвала к душе, и мы двое поняли, что принадлежим друг другу. И пусть над нами нависал ужасающий призрак безжалостного дикого вождя, Атхака Грозного, мы сумели преодолеть эту угрозу, отныне он лишен власти отравлять нам жизнь и разрушать нашу любовь и счастье своей древней, как сам мир, ненавистью.

И все же, пока эта власть оставалась при нем, он пользовался ею сполна, с избытком – в чем моя возлюбленная убеждалась с самого раннего детства и вплоть до нашей женитьбы, и в чем я сам получил возможность удостовериться уже после свадьбы. К счастью, благодаря некой благодетельной силе, последнее нападение Атхака обернулось против него самого и погубило его. Впрочем, я, кажется, забегаю вперед, а мне следует излагать свои воспоминания в более строгом порядке.

Как я уже говорил, я полюбил Роду Дэй с первого взгляда, а позже услышал от нее самой, что ее чувства ко мне были точно такими же. В то время ни один из нас не понимал почему, но в конце концов мы все узнали. И все же, когда я попросил ее стать моей женой, она разрыдалась и, всхлипывая, произнесла:

– О, Рэндалл, если бы только я могла сказать «да»… но… но я… я не смею!

– Разве ты меня не любишь?

– Больше жизни…

– Тогда почему? Должна же быть какая-то причина?

– О, Рэндалл, причина ужасна…

– Расскажи мне, – принялся настаивать я.

Но прошёл почти целый час, прежде чем мне удалось её уговорить. Я держал её в объятиях; голова с венцом рыже-золотых волос покоилась у меня на плече, мягкая щека прижималась к моей; и лишь тогда она наконец, задыхаясь, прерывистыми фразами поведала мне о своих страхах.

Я не стану пытаться передать её слова в точности – это попросту невозможно. Мы оба были во власти одного из величайших чувств в жизни, или, если быть точным, целой бури эмоций; и я не думаю, что в такие моменты память вряд ли способна воспроизвести всё дословно. Но суть дела заключалась в следующем:

С самого детства она осознавала, что где бы она ни находилась и чем бы ни занималась, рядом с ней неизменно пребывал кто-то еще – невидимый, но пугающе реальный. Это было ужасное существо, внушавшее ей отвращение и трепет, хотя, казалось, и не угрожавшее её благополучию или жизни. Скорее, оно упивалось ею с каким-то собственническим торжеством, и это посягательство казалось Роде невыразимо кошмарным.

Порой это Присутствие проявляло вполне осязаемую силу, защищая ее. К примеру, когда ей было одиннадцать лет, она пережила потрясение, столкнувшись со свирепым, злым псом. Он рычал, угрожающе оскалив клыки. Она понимала – и в этом не могло быть сомнений, – что еще секунда, и зверь прыгнет. Рода стояла, парализованная ужасом, не в силах даже позвать на помощь.

Вдруг она ощутила, как мимо нее пронесся яростный вихрь бешеного гнева, обрушившийся на собаку, – и, как ни невероятно это звучит, пес замертво рухнул на землю! При этом на его теле не осталось никаких следов насилия. Очевидно, животное погибло от разрыва сердца, в приступе дикого ужаса. Но даже после этого случая она ещё долго не понимала, чем именно было то Присутствие.

По мере взросления она всё чаще замечала, что та же самая сила неустанно оберегает её – порой даже слишком рьяно. Она была чересчур ревнива и способна испускать волны такой злобной враждебности, что Рода оказалась почти полностью лишена тех друзей, что обычно есть у молодых девушек.

Когда же она расцвела, войдя в пору ранней юности, ее красота стала привлекать юношей. Не было недостатка в тех, кто искал ее расположения и пытался ухаживать, – но никто не выдерживал долго. Без сомнения, ту атмосферу враждебности, что окутывала ее

Примерно тогда же она осознала, что собственнический пыл Присутствия разгорелся с еще большей силой; хуже того, она раз за разом ощущала его близость даже в святая святых – в собственной спальне. И все же до того самого дня, когда мы открылись друг другу в чувствах, она ни разу не видела этого существа – кем бы оно ни было. Но в ту ночь, уже улегшись в постель, она проснулась от отвратительного чувства: в комнате кто-то есть. Проснулась – и увидела два глаза, пристально смотревших на нее сверху вниз. Глаза, пылавшие яростью; глаза, проступавшие сквозь смутное, туманное марево, которое то ли походило, то ли нет на человеческое лицо.

Разумеется, она испугалась. Любой испугался бы в подобных обстоятельствах. Она была настолько напугана, что, как ни старалась позвать на помощь и разбудить домочадцев, не могла издать звука громче стона, едва слышного даже ей самой. Она не могла пошевелить ни единым мускулом – могла лишь неподвижно лежать в агонии страха, дико глядя в сверкающие огненные шары, висевшие меньше чем в ярде от её лица.

Как ни странно, призрак довольствовался тем, что смотрел на неё, словно пытаясь навсегда запечатлеть в её сознании некую мысль. Единственное, что ей удалось уловить: она каким-то образом прогневала это существо, хотя как и почему – Рода понять не могла.

Однако чем чаще мы встречались, чем сильнее наши мысли и сердца заполнялись друг другом, тем яростнее становился нечестивый гость, являвшийся теперь каждую ночь. По мере того как рос его гнев, призраку становилось все легче обретать плотность, и его черты становились отчетливее. После таких визитов Рода чувствовала себя так, словно ее избили дубинкой, которой орудовала чья-то сильная рука.

И всякий раз существо пыталось внушить ей некий совершенно определённый приказ, внедрить свою волю в её сознание, – но всякий раз терпело неудачу. И все же с каждым разом оно становилось все более осязаемым, пока наконец она не разглядела в нем огромного мужчину – длиннорукого, ширококостного, скорее светловолосого, нежели брюнета. Он был облачен в шкуры, в руках держал массивную суковатую дубину, а за узкий кожаный ремешок, обвязанный вокруг пояса, был заткнут большой нож с каменным лезвием.

– Он… он… выглядел таким… свирепым, – вздрогнув, пролепетала она.

Я смотрел вниз, в её прекрасное лицо, орошённое слезами, и мысли мои смешались в странный клубок изумления и страха. Эти дивные голубые глаза смотрели прямо в мои, словно читая невысказанные мной мысли.

– Рэндалл, любимый, – произнесла она серьезно, усилием воли обуздывая чувства. – Я знаю, всё это звучит как сущее безумие. Но, пожалуйста, не думай, будто твоя Рода сошла с ума. Это не так! Я слишком хорошо знаю, какой кошмар меня терзает с тех самых пор, как себя помню.

Устыдившись своего минутного подозрения, я поспешил загладить вину единственным доступным мне способом.

– Если ты сошла с ума, значит, и я сойду вместе с тобой, – твердо заявил я. – Как скоро ты выйдешь за меня? Ты любишь меня, а я люблю тебя. И если так, то к кому еще, как не ко мне, тебе обращаться за сочувствием, пониманием и защитой – по крайней мере, в той мере, в какой это в моих силах? Да и на что вообще годен муж, Рода, если он не способен встать между своей женщиной и всем миром – или даже силами ада, раз уж на то пошло, когда ей нужна помощь? Стоит нам пожениться, и мы сможем быть вместе именно в те часы, когда опасность для тебя сильнее всего. Не знаю, что именно я смогу предпринять и смогу ли вообще, но ручаюсь: чего бы ни добивался этот облаченный в шкуры исполин, но ему придется иметь дело со мной, прежде чем он попробует причинить тебе вред. Я хочу, чтобы ты была моей, а ты нуждаешься во мне, и это возвращает нас к прежнему вопросу – как скоро мы поженимся?

– Рэндалл! Рэндалл! Перестань уговаривать меня, иначе я совсем потеряю голову! Я не могу… не позволяю тебе ввязываться в это…

– Попробуй меня удержи, – бросил я с вызовом; всё моё существо пылало любовью, состраданием и жалостью к ней.

И внезапно меня охватила непоколебимая уверенность: я уже втянут во все это – в точности так же, как и она. Более того, я почувствовал, что был связан с этим всегда, просто до нынешнего мига не осознавал этого факта. В одно-единственное мгновение я понял, что моя судьба и судьба Роды – это одно целое. И какая бы сущность ни грозила ей, она точно так же угрожает и мне, и будет угрожать всегда, пока я каким-то неведомым мне пока способом не положу конец ее нечестивым козням. Я поведал ей о своем внезапном озарении, и когда закончил, увидел, как выражение страха, не покидавшее её глаз, сменилось безмолвным, почти благоговейным восхищением.

– Рэндалл, – ее голос дрожал от той безграничной любви, которую добродетельная женщина носит в своей душе и не может выразить простыми словами, – ты готов бросить вызов этому жуткому существу? Готов рискнуть жизнью, а может, и самой душой… ради меня?

– Рискнуть жизнью, а может, душой ради тебя, Рода? Моя любовь была бы до смешного слабой, если бы я колебался, решаясь на это. Я абсолютно точно сделаю это, если потребуется. Отныне твои беды – мои беды, и точка! А теперь давай прекратим эти пререкания и поговорим серьезно. Я уже звал тебя замуж, а теперь скажу по-другому: мы двое поженимся прямо сейчас, немедленно, сегодня же! Понимаешь? И твое мнение тут вообще не учитывается. Отныне я Хозяин – с большой буквы «Х»! Ну, как тебе такое?

– Ох, я… я сдаюсь, – пролепетала она. – Только тебе все равно придется подождать хотя бы неделю. Мы просто обязаны хоть немного соблюсти приличия и предупредить кое-кого из близких, иначе сплетен и косых взглядов не избежать.

Я был слишком счастлив, чтобы спорить. В конце концов, сегодня или неделей позже – невелика разница. Это чудовище до сих пор не убило ее, хотя времени у него было предостаточно, будь на то его воля. Поэтому я согласился на ее

– Если этот твой «Как-его-там» снова заявится к тебе в спальню, назови ему мое имя и адрес. Постарайся вдолбить это в его голову, а потом вели ему для разнообразия попробовать досаждать мне, чтобы ты могла наконец отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что я-то с ним слажу…

В ту ночь кое-что действительно произошло!

Позже Рода рассказала мне, через что ей пришлось пройти. Переживание было пренеприятным, очень, но, к счастью, недолгим; и в каком-то смысле оно послужило лишь прелюдией к тому, что испытал я сам немногим позже.

Едва она легла в постель, как существо материализовалось снова, причем казалось еще более осязаемым, чем когда-либо прежде. Оно не пыталось причинить Роде физический вред, но было, очевидно, в запредельной, дикой ярости. Призрак разве что не выл в голос: он безмолвно неистовствовал, метался по комнате, скрежетал зубами в исступлении, угрожающе хмурился и корчил страшные гримасы. Он потрясал огромным кулаком у самого ее лица, вытягивал огромные ручищи, изображая, как душит ее, и всем своим гневным видом ясно давал понять, что она исчерпала последние капли его терпения. Но главное – он заставил ее почувствовать свою ревность! И это подсказало Роде, как действовать. Ее мужество заслуживает истинного восхищения: она встретила отвратительное видение презрительной улыбкой, мысленно посмеялась над ним и выдохнула едва слышным шепотом:

– Если ты так ревнуешь к Рэндаллу Кроуну, почему бы тебе не пойти и не попробовать запугать его? Зачем ты, как трус, вечно изводишь меня?

Чтобы довести дело до конца, она сосредоточила всю свою волю, силясь как можно отчетливее вообразить меня и мое жилище, дабы чудовище смогло перехватить эти мысленные образы. И вскоре ей это удалось: на свирепом лице призрака промелькнуло понимание, смешанное с ненавистью, и секунду спустя видение растаяло.

Я читал, а сам втайне надеялся, что существо навестит меня этой ночью. Я понятия не имел, как с ним бороться. Не стану утверждать, будто я великий герой, но если бы душевному покою Роды угрожал сам дьявол – явись он ко мне с рогами, заострённым хвостом, наточенными когтями, раздвоенными копытами, пылающими глазами, дыша серными испарениями и занеся для удара раскаленные добела вилы, – я все равно дрался бы с ним изо всех сил, уповая на удачу. Но мне очень не хотелось, чтобы меня застали спящим и врасплох. А потому я сидел и читал.

И он явился!

Тот самый огромный, свирепый воин, которого так живоописала Рода. И стоило ему обрести видимость, как я понял: меня ждут крайне неприятные минуты. Абсолютная, неприкрытая злоба на его лице красноречиво свидетельствовала о том, что этому существу совершенно неведомы такие понятия, как пощада, рассудок или хотя бы осторожность.

Он обладал способностью становиться видимым, но не мог издавать звуков. Впрочем, заговори он – я бы все равно ничего не понял, поскольку вряд ли разобрал бы тот нечеловеческий язык, что был его родным племенным наречием. Однако он определенно мог вдалбливать свои мысли прямо мне в мозг, и он делал это. Он – ибо больше не было нужды величать это существо в среднем роде – предельно доходчиво предупредил меня, что эта рыжеволосая женщина принадлежит ему; принадлежала с тех пор, как мир был юн, и будет принадлежать долго после того, как вселенная умрет от старости. И если я хочу остаться цел и невредим, мне лучше никогда больше к ней не приближаться. Каждое свое требование он подчеркивал, размахивая огромной суковатой – и призрачной – дубиной, что сжимал в ручище.

Терпеть не могу, когда мной пытаются помыкать!

И чем сильнее неистовствовал этот чертов дикарь-фантом, тем меньше мне это нравилось. Во мне начал разгораться глухой гнев. Насчет его притязаний на владение Родой у меня имелось собственное мнение. Мне не хватало самонадеянности считать, будто она принадлежит мне, но я был абсолютно уверен, что ему-то она уж точно не принадлежит! А что до его приказов держаться от нее подальше…

Я вскочил, у меня буквально помутилось в глазах от ярости. Все запреты и барьеры, унаследованные от цивилизованных предков, мгновенно испарились. В этот миг я был точно таким же дикарем, как и он! Все мое существо заполнило одно-единственное желание – дотянуться до него руками, да что там, вцепиться зубами; крушить, кромсать, рвать, пинать, кусать, выдавливать глаза и душить, пока он не…

Что-то словно взорвалось у меня внутри черепа; ослепительная вспышка багрового света на миг лишила меня зрения. В ушах стоял рев, будто одновременно столкнулись все четыре ветра земли. Нахлынуло странное, головокружительное ощущение стремительного падения, словно я сорвался в бездонную пустоту космоса…

Я пришел в себя…

Я пришёл в себя в селении, насчитывавшем полсотни с лишним каменных хижин. То были низкие круглые постройки, над крутыми островерхими крышами которых лениво вился дым, уходивший в небо через специальные отверстия. День клонился к вечеру, и длинные тени вытянулись почти строго на восток. Возле хижин прохаживались мужчины и женщины, облаченные в шкуры. Кожа у них была белой, большинство отличалось светлыми волосами и голубыми либо серыми глазами. Женщины по большей части были невысокими, широкоплечими, коренастого сложения; ни одну из них нельзя было назвать откровенно уродливой, но и миловидных среди них не водилось, не говоря уже о каком-либо намеке на истинную красоту. Их лица были слишком грубыми и безучастными, а голоса – слишком резкими, чтобы хоть кто-то из них мог показаться привлекательной.

Мужчины были заметно выше, столь же широки в плечах, а их лица выглядели куда более свирепыми; и все они, даже в относительной безопасности собственного селения, были вооружены: у кого-то за пояс из шкуры был заткнут каменный нож, кто-то сжимал в мускулистой руке короткое копье с каменным наконечником, у других при себе имелись каменные топоры или суковатые дубины. Впрочем, метательного оружия вроде луков со стрелами или пращей я не приметил; не носили воины и щитов.

Я оказался одним из них. Теперь я знал, что зовусь Раном Кроном – юношей-дикарём, зеленым юнцом, которого еще не принимали в круг воинов. Я был еще не испытан в деле, но изнывал от нетерпения, страстно и пылко грезя о том дне, когда смогу встать плечом к плечу с этими суровыми бойцами в водовороте и сумятице битвы, чтобы доказать, что я мужчина.

Потому-то я неустанно упражнялся во всех воинских забавах и искусствах, а в свободное время часами просиживал у жилища старого Юхора Змея – искуснейшего оружейника во всем племени.

Возвращаясь к настоящему времени, в котором я пишу эти строки, я сознаю, как трудно объяснить, откуда мне было ведомо все то, что я только что описал. Все, что я могу сказать: я просто это знал. Та же трудность возникает и в отношении того, что последует далее. Я могу лишь излагать события так, как воспринимал их в ту пору, когда проживал эту фазу своего бытия. Мне были ведомы мои собственные переживания. Но мне были ведомы также и переживания других, в той мере, в какой они переплетались с моими. А потому отныне – по крайней мере, на какое-то время – я вынужден вести повествование в третьем лице вместо первого…

Юхор Змей – старый, сгорбленный, искалеченный и невероятно сморщенный – оторвался от работы: он как раз обтесывал и шлифовал обух боевого топора из зеленого камня. В его единственном зрячем глазу на миг промелькнул лукавый огонек, стоило ему заметить самого могучего воителя племени, проходившего всего в нескольких ярдах от хижины, у порога которой сидел старик.

– Эгей, Атхак, великий воин! Атхак Быстрый! Атхак Сильный! Атхак Грозный! Подойди и взгляни!

Огромный, вечно хмурый вождь резко развернулся и зашагал к хижине оружейника.

– Ну? – прорычал он.

Юхор Змей указал на почти законченное лезвие топора, выточенное из нефрита.

– Что скажешь, о могучий? – спросил старик с гордостью истинного мастера.

Атхак осмотрел его оценивающе, с проницательной дотошностью мастера – коим он, несомненно, и являлся, пусть и был не создателем оружия, а лишь тем, кто пускал его в ход.

– Насади на топорище, – приказал он.

– Еще рано, – возразил Юхор. – Для своих размеров он слишком тяжел. Ни один воин не сможет махать им долго. В затяжной схватке он быстро утомит даже самую сильную руку.

– Вранье, – огрызнулся угрюмый исполин. – Моя рука не устанет, даже если я буду разить им целый день в непрерывном бою!

– Не все мужчины подобны Атхаку, – льстиво заметил старик.

– И то верно, – кивнул Атхак. – Насади его на топорище, и мы поглядим, каков он на вес. Я скоро вернусь. Чтобы всё было готово.

И с этими словами он зашагал прочь.

Юхор Змей лукаво усмехнулся про себя. Дела его шли хорошо, очень даже хорошо. И он осторожно, терпеливо и умело принялся пристраивать и натягивать влажные сыромятные ремни, которые, высыхая, сожмутся и намертво свяжут топорище с лезвием, превращая их в единое целое.

Часа два спустя тень Атхака снова упала на согбенное, усохшее тело старого Юхора. Оружейник поднял глаза с притворным удивлением.

– Топор, – коротко потребовал Атак.

Юхор кивнул в сторону дверного косяка, к которому был прислонен топор. Атхак сомкнул огромный кулак вокруг толстой, прочной дубовой рукояти. Стоило ему поднять оружие, как на его обычно безучастном лице проступила свирепая, довольная ухмылка, а в глазах зажегся алчный огонек, какого ни одна вещь в жизни в нем еще не разжигала.

– Воистину, оружие достойное меня, – пророкотал он. – Какова его цена, о Юхор?

– А сможешь ли ты ее заплатить, о Атхак?

– Какова бы ни была цена, я заплачу её. Этот топор будет моим!

– Твоим – после уплаты, – кивнул калека. – Ни ты, Атхак, ни кто другой из племени не будет владеть этим боевым топором, пока за него не будет уплачено.

– Вот как? – ухмыльнулся Атхак. – Взгляни-ка, Юхор Змей. В моих руках плод твоих трудов. Раз уж цена так велика, что помешает мне, Атхаку Грозному, опробовать его на твоем старом черепе? И тогда ты разом лишишься и топора, и платы, и жизни!

Юхор спокойно посмотрел на него снизу вверх.

– Что помешает, о Атхак Глупец? Только одно! Отбивая каждый осколок от заготовки, я нашептывал заговор – проклятие, что падёт на голову того, кто завладеет этим топором даром. Рази, если хочешь. Юхор стар и искалечен, он не сможет тебе помешать!

Атхак торопливо прислонил топор к стене и опустился на корточки рядом с Юхором.

– Ну что ты, – пророкотал он. – Я же просто пошутил, старик! Назови мне цену, что должен я отдать за этот чудо-топор. Я расшибусь в лепешку, но добуду его честным путём.

– Повесть эта долгая, вождь Атхак, – промолвил Юхор. – И рассказать ее я должен по-своему. Достанет ли у тебя времени и терпения выслушать?

– Да, – буркнул Атхак. – Времени вдоволь, да и терпения хватит, лишь бы все это закончилось тем, что топор станет моим.

– Внемли же!

Юхор устроился поудобнее, заметно расслабившись. До этого самого мгновения он не был до конца уверен, окажется ли Атхак именно тем человеком, на которого старик возлагал надежды, или же придется приманивать какого-нибудь другого могучего воина на наживку в виде этого великолепного боевого топора с нефритовым лезвием. С минуту скрюченный старый калека сидел молча, а затем начал:

– Помнишь ли ты, о Атхак, как в пору твоего детства Юхор был высок, прям и ходил в воинах – в точности как ты сейчас?

– Ты сам был вождём какое-то время, если я правильно помню, – кивнул Атхак.

– Истинно так, о Атхак! А ныне – Юхор Змей, сам видишь. Изломанный, скрюченный, старый и уродливый. Оружейник и… среди прочего, знаток колдовства. Но в те дни, о которых я веду речь, я был молод, силен и не знал покоя. В битву Юхор шел первым; в мирные же дни я не мог сидеть сложа руки, пока бабы работают. Нет, я промышлял крупного зверя и был хитрым охотником. А еще я много странствовал, бывал в чужих племенах и насмотрелся на невиданные чудеса.

Однажды летом направился я далеко на север. И пришел под конец в горную страну. Горы те стояли в снежных венцах, укутанные в леса из сосен, елей и пихт; а озер там было без счета, и все до того благолепные, что глаз не оторвать. Воды в них были настолько чисты, что если глядеть с кручи вниз, они казались черными как смоль. О, дивный то был край, Атхак, да только жила там раса демонов в обличье людей.

Как-то ночью спал я на берегу малого озера, вовсе не ведая, что враги близко, а их зоркие очи уже приметили отблеск моего костра. Очнулся я на рассвете оттого, что двое дюжих воинов подмяли меня под себя! Я,

Сотня каменных домов стояла в том селении. И надежно защищала их высокая каменная стена. Лишь одни ворота прорезали ту стену, да и те были столь узки, что двое мужей с копьями без труда удержали бы их против целого войска.

Приволокли они меня в самое большое строение и швырнули в палату с каменным полом. Только опосля я проведал, что здание то было их храмом, где они с жуткими обрядами поклонялись своему богу-дьяволу.

Целый день и ночь лежал я там, связанный по рукам и ногам; да голодный вдобавок, хоть изнутри меня и распирала лютая злоба. Но, по правде сказать, и страх во мне жил, ибо не ведал я, какой удел мне уготован. Хотя догадывался, конечно, и догадки те мало сулили приятного – мне, по крайней мере.

Когда же на второе утро вошел кто-то, неся еду и питье, я в первый миг порешил, будто сплю или умом помутился и вижу то, чего нет на свете.

Но тут она заговорила…

И для моих очарованных ушей звук ее голоса стал точно пение птиц в золотую весну этого мира. Вид её был подобен сиянию солнца в первый яркий час дня. Была она высока – не приземистая, как наши бабы, – полногрудая, сильная, но при этом стройна телом и изящна руками. Синие были ее глаза – синие, как воды того горного озера, где меня изловили. Щеки ее цвели румянцем, точно дикие розы. Уста ее были алы, будто кровь из свежей раны; и никакой снег, сверкающий в лучах полной луны, не блестел так ярко, как ее крепкие белые зубы. А голова ее была увенчанная густой копной волос, огненно-рыжих, словно пламя от горящего смолистого полена, – и волосы те падали чуть не до самых ее ног.

Позабыты были еда, питье, голод, плен и былые страхи – отныне у меня было лишь одно желание…

Ее, лишь ее я вожделел, и ею я поклялся завладеть – да будь я обречен опосля претерпеть десять лютых пыток, прежде чем смерть прервет мои муки!

Одним мощным рывком я разорвал сыромятные путы, с которыми тщетно бился день и ночь! И она не дрогнула, не выказала и тени страха, когда я поднялся на ноги. В ее синих глазах зажегся огонь, под стать моему собственному пламени! Алые уста улыбнулись одобрительно, и она прижала палец к губам, призывая к молчанию. Поставив наземь сосуды с едой и питьем, она без колебаний шагнула прямо в мои раскрытые объятия.

– О муж великой силы, – прошептала она (ибо язык их племени весьма схож с нашим, и я неплохо понимал ее), – ты пленил мое сердце. Но какой нам от этого прок? Я Рыжая Ведьма Угдарра, Бога-Что-Пожирает-Человеческие-Сердца! Я поклялась девственной служить ему, а тебе, о Сильный Муж, суждено стать его следующей трапезой!

На миг я опешил от страха. Пасть в честном бою – дело одно, но сгинуть беспомощным, принесенным в жертву какому-то богу-дьяволу по имени Угдарр, что пожирает людские сердца… Однако я вовремя обуздал ускользающее мужество.

– Когда и как это случится?

– Через три луны, – печально промолвила она. – Это вершится четырежды в год, и прошлый раз был всего за несколько дней до того, как тебя схватили. Тебя прикуют за одну лодыжку к великому каменному жертвеннику у подножия идола Угдарра. Дозволят выбрать любое оружие по твоему усмотрению: топор, дубину, копье или нож. Три молодых воина, желающих доказать свою доблесть перед лицом всего племени, нападут на тебя поочередно. Они будут вооружены точно таким же оружием, какое выберешь ты, но их лодыжки останутся свободны! Если ты ранишь кого-то так, что он рухнет на землю, его сердце тут же исторгнут из груди и бросят деревенским псам как пищу, недостойную Угдарра. Но даже если ты одолеешь и убьешь всех троих, ты все равно обречен. У тебя есть лишь одно преимущество: они могут уязвлять тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять, но лишить тебя жизни они не смеют. Чтобы жертва была угодна Угдарру, твое сердце должно быть вырвано из еще живой груди, пока ты еще дышишь, пусть даже едва-едва. А после… племя пожрет твою плоть!

– И нет надежды на спасение? – прошептала я пересохшими губами.

– Никакой, – безотрадно отозвалась она.

В глубине души я поклялся: если мне и не суждено вырваться из ненасытной пасти Угдарра, то, по крайней мере, я оскверню его и посмеюсь над ним… И я сделал это, Атхак!

С того дня она приходила каждое утро, принося еду и питье, ибо часть ее служения Угдарру заключалась в том, чтобы кормить его жертву. А бог-дьявол желал, чтобы обреченный на заклание был хорошо накормлен, дабы сердце его стало более лакомым кусочком.

При свете дня она не смела задерживаться подолгу, но вновь и вновь глухой ночью, когда никто и не подозревал, она проскальзывала ко мне. Мы лежали в объятиях друг друга до первых серых проблесков рассвета… и под конец я доподлинно знал, что выставил на посмешище бога-дьявола Угдарра…

Молод я был в те дни, Атхак! И совсем не думал о женщине: обрушит ли племя на ее голову кару за то, что она, непорочная жрица, осквернившая свой сан, посмела отдаться мне – мне, пленнику, обреченному на заклание Угдарру. Но позже я думал об этом… о, много, много раз!

Ибо в одну из ночей нас выследили, невзирая на всю ее мнимую осторожность. Старик, древний как сам мир, тоже служитель бога-дьявола – тот самый, чей долг велел ему вырезать сердца жертв, – исполнился подозрений. И пришел он не один, а привел с собой с дюжину воинов с уродливыми лицами…

Застигнутые врасплох, мы были схвачены, но иная неожиданность ждала меня, когда на следующий полдень, перед всем племенем, тот старик объявил нашу участь.

– Пленник больше не годится в жертвы Угдарру, – изрек он сурово. – Накажем его так: пусть привяжут его к столбу, и каждый соплеменник, от малого дитяти до древнейшего старца или бабы, бросит в него по одному камню. Если же он останется жив, искалеченный и изувеченный, пусть отнесут его на то самое место, где нашли, и оставят там,

– Для женщины же, что была девой, удел таков! Ведьмой Угдарра она была, Ведьмой Угдарра и пребудет, доколе дитя ее не войдет в пору отрочества. Тогда взрастит она его на службу богу. Коли родится мальчик – станет жрецом. Коли девочка – займет место матери как Ведьма. И тогда эта блудница, что предпочла ласки пленника благосклонности великого Угдарра, будет привязана к подножию идола и забита племенем камнями до смерти – а деревенские псы пожрут ее труп. Я всё сказал.

Вот так, о, Атхак, ты видишь перед собой Юхора Сломленного! Змеем кличут меня теперь – отчасти оттого, что владею я мудростью и ведовством своего рода. Но поначалу меня прозвали так потому, что в один прекрасный день я на брюхе приполз сюда, в свое родное селение. Как проделал я тот долгий, страшный путь, изломанный, избитый, искалеченный, скрюченный и перекошенный – сам не ведаю. То было сплошное мучение, подобное кошмарному ночному видению. И все же я выдюжил, ибо мозг мой пылал одной-единственной думой – о мести!

И теперь, о Атхак, великий вождь воинов, ты знаешь цену топора – прекрасного боевого топора из зеленого камня! И насажен он будет не на это уродливое деревянное топорище, а вот на что… – и Юхор поднял длинную, искусно украшенную резьбой рукоять из бивня мамонта!

При виде нее глаза Атхака буквально вспыхнули. Он едва смог выговорить:

– И топор, и рукоять… мои, если?..

– Если ты пойдешь войной на племя Угдарра, истребляя мужчин, баб и детей, пощадив лишь Рыжую Ведьму и ее… моего… нашего ребенка, и приведешь ее вместе с дитятей сюда, ко мне, если они еще живы…

Атхак коротко кивнул.

– Я вождь воинов, – произнес он спокойно. – Воины и молодежь пойдут туда, куда я их поведу. Топор я забираю с собой. Когда в моих руках это оружие, даже сам этот Угдарр, «Пожиратель сердец», не устоит перед боевой яростью Атхака Сильного!

– Я уже говорил, – напомнил старый Юхор, – что топор нужно сперва заслужить, а уж после им владеть. Иначе проклятие…

– Атхак ещё никогда не лгал! – резко бросил гигант. – И не начнёт теперь – даже ради такого чудесного топора! Я его заслужу! Твоя цена будет уплачена, как только я подниму воинов и доберусь до селения этого бога-дьявола. Но я пойду в бой именно с этим топором, или я не сделаю ради твоего поручения ни единого шага!

Юхор долго всматривался в лицо Атхака. Затем он удовлетворенно кивнул, словно полностью поверив тому, что прочел в глазах великого вождя.

– Рукоять из бивня мамонта будет готова к утру, – пообещал он. – В руках Атхака этот волшебный топор сам возьмёт за себя плату. Юхор сказал!

Ликующий вопль, вырвавшийся из горла Атхака, всполошил всю деревню.

И Ран Крон – неиспытанный в деле юнец, лишь мечтавший о звании воина, – что сидел неподалеку и, затаив дыхание, ловил каждое слово, слетавшее с уст Юхора Змея, понял: это его шанс, и мгновенно ухватился за него.

– Эгей, великий вождь Атхак! – дерзко выкрикнул он. – Вот тебе еще один боец для твоего похода!

Атак презрительно уставился на щуплую фигурку.

– Девка в обличье парня, – поглумился он. – Мать твоя явно ошиблась, когда производила тебя на свет…

И в то же мгновение молниеносный выпад тонкого ножа из белого кремня, зажатого в руке взбешенного юноши, едва не лишил старого Юхора возможности осуществить его долго вынашиваемую месть.

– Ах ты дурак, десятикратно проклятый! – взвизгнул старый оружейник.

Но Атхак лишь расхохотался – громовым, утробным хохотом, в котором не было ни капли гнева.

– Полно тебе, – осадил он Юхора. – Оставь его! Никто не рождается взрослым и испытанным в деле! У мальчишки сердце воина. Я и сам ответил бы точно так же на подобное оскорбление. Он пойдет в поход вместе с остальными воинами!

На следующий вечер старики уселись в круг, мерно колотя в обтянутые змеиной кожей боевые барабаны, а старухи в кругу побольше гремели и стучали костяными трещотками, выточенными из плоских лопаток крупных зверей.

Старики затягивали песнопения, старухи время от времени пронзительно подпевали им, а все мужчины, способные носить оружие плясали, подпрыгивали, кружились и выкрикивали хвастливые боевые клятвы, размахивая оружием. Наконец, когда костёр в центре кругов начал прогорать, каждый воин бросил своё оружие в общую кучу на ритуальной площадке – в знак того, что, подобно тому как их оружие лежит вместе, так и каждый из них будет един со всеми остальными членами военного отряда. Атхак, как предводитель, бросил свой новообретенный нефритовый топор поверх всей кучи, дабы, когда оружие станут разбирать обратно, его топор был поднят первым – точно так же, как сам он шел бы первым в бою. И когда его чудо-оружие – слух о котором уже разнесся по всему селению – коснулось вершины кучи, воины зашлись в затяжном, утробном боевом кличе:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Атхак оказался превосходным вождем. Ни разу за все время похода отряд не наткнулся ни на единую живую душу, и ни один бродячий охотник не приметил их с того самого утра, как они покинули родные края, и вплоть до мгновения, когда впереди показались стены селения народа Угдарра. Чтобы добиться этого, требовались величайшая хитрость и безупречный расчет, но разум Атхака вполне соответствовал такой задаче.

Первой вестью о приближении врага, полученной людьми Угдарра в серых рассветных сумерках, стал раскатистый, утробный клич:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

В незащищенные ворота хлынули воины из отряда Атхака – ведь часом ранее, пока еще царила тьма, двое искусных копьеметателей по приказу вождя подползли вплотную к заставе и позаботились о том, чтобы двое караульных уснули вечным сном.

В ответ раздались яростные вопли:

– Ха-Йак! Ях-Ях!

И из своих хижин, точно рой рассерженных шершней, высыпали люди Угдарра. Сражение, впрочем, не затянулось на весь день. В общей сложности не более сотни или полутора сотен дикарей сошлись в бешеной круговерти дубин, ножей, копий и топоров – в схватке, где пощады не просили и не давали.

Один яростный бой во многом похож на другой, и этот отличался лишь тем, что впервые в жизни Атхак Сильный

Ран Крон, яростно сражавшийся по левую руку от своего исполинского вождя, мгновенно отплатил обидчику: своим пятнадцатидюймовым каменным ножом – единственным оружием молодого бойца – он буквально выпустил врагу кишки. Перешагнув через упавшего Атхака, юноша перехватил обеими руками дубину, вырванную у валящегося замертво противника, и принялся описывать ею круги. Атхак оставался в беспамятстве лишь миг; в следующее мгновение он уже был на ногах, во всю глотку ревел «А-Хук» и еще неистовее разил врагов своим огромным нефритовым топором. Однако между ударами он нашел в себе силы крикнуть Рану Крону:

– Ты больше не неопытный юнец, а воин! Как кончится бой, станешь названым братом Атхака!

Если до этого обещания вождя отрок сражался исступленно, то теперь он уподобился сорвавшемуся с цепи молодому демону. И как следствие, к исходу сечи он истекал кровью из дюжины мелких ран.

А завершилось сражение полным истреблением. Могучий вождь дал твердое обещание Юхору, а как он сам заявлял, лгать Атхак не привык. Всех уцелевших в бою людей Угдарра, раненых и невредимых, приволокли к их собственному богу-дьяволу и размозжили им головы. Пощадили лишь нескольких крепких женщин: их оставили в качестве вьючного скота, чтобы они тащили награбленную добычу на обратном пути. Но даже их ждала неминуемая смерть, едва отряд вернется домой.

От этих женщин, допрошенных Атхаком, удалось узнать, что Юхорова Рыжая Ведьма Угдарра была убита несколько лет назад. Однако она оставила после себя дочь по имени Рыжая Заря…

– Где она?

Никто не знал.

Тогда Атхак схватил одну из женщин и швырнул её прямо в пылающий неподалёку костёр. К тому времени, как вопящая несчастная выползла из пламени, остальные женщины разом вспомнили, что в храме Угдарра есть несколько потайных комнат…

Нашел ее Ран Крон. Какие волшебные слова он произнёс – неведомо, но она выслушала его без страха и вышла из здания, держа юношу за руку. И она не отпустила его ладонь, даже когда он привел ее к Атхаку.

– И кто же из вас двоих пленник? – выкрикнул вождь, бывший в преотличном расположении духа.

Почувствовав дружелюбный настрой Атхака, Ран Крон ухмыльнулся и ответил:

– Я, о Атак!

Вождь с секунду пристально глядел на него, а затем ухмыльнулся в ответ?

– Будь на то моя воля, я бы сказал: «Забирай ее, парень!» Но она обещана старому Юхору. Ему и решать, как с ней поступить.

Юхор Змей услышал приветственный гул, возвещавший возвращение боевого отряда, и улыбнулся своей кривой улыбкой. Когда исполинская фигура Атхака предстала перед ним, старый оружейник спокойно поднял глаза, хотя в глубине души его бушевала буря эмоций. В правой руке Атхак сжимал огромный боевой топор, а левой крепко держал за плечо стройную прекрасную девушку с волосами цвета пылающего рыже-золотого огня.

– Вот топор и плата за него, о Юхор Змей. Атхак держит слово!

– За топор уплачено, и отныне он всецело твой, о Атхак Могучий! На нем нет проклятия. Более того, доколе ты будешь держать его в бою, никто не одолеет тебя. Хочешь взять и девушку тоже, о Атхак? Я не мог бы отдать её в лучшие руки. Стань ты мне сыном – с твоей силой да моей мудростью…

– Нет, Юхор! Топор – вот мое единственное желание. Я бы скорее хотел, чтобы ты отдал ее моему названому брату, Рану Крону. Он жаждет её – и, думаю, пользуется её благосклонностью.

– Отдать её… этому… щенку? Атхак, ты шутишь?

– Щенку?! – взревел вождь. – Я сказал – моему названному брату! Никто храбрее его не уходил на войну из этой деревни. Быстрый ногами, великий сердцем, бесстрашный и смертельно опасный со своим длинным ножом – я собственными глазами видел, как в бою у деревни Угдарра он уложил пятерых. Да ещё и спас жизнь мне – мне, Атхаку Вождю! Да, он ещё молод. Будь у него больше боевой мудрости и лет, я сделал бы его своим вторым после себя. А ты называешь его щенком!

– Дочь, – поспешно заговорил Юхор, уходя от темы, вызвавшей ярость Атхака, – ты плоть от плоти моей. Рассказывала ли тебе мать…

– Я слышала, как он, – она указала на Атхака, – назвал тебя Юхором Змеем. Моя мать, перед тем как ее забили камнями до смерти в селении Угдарра, поведала мне сказание о пленнике, Юхоре Сильном, которого племя забило камнями из-за нее, и которого унесли в глушь, бросив там – жить или умереть, как рассудит Угдарр. Ты ли воистину тот самый Юхор?

Старый калека смог лишь кивнуть – слова покинули его. Девушка была слишком, слишком похожа на прежнюю, старшую Рыжую… Поддавшись порыву, девушка упала подле него на колени, прижала его старую голову к своей молодой груди, поглаживая его редкие седые пряди изящными мягкими руками и тихонько приговаривая над ним… Воины отвернулись по короткому знаку Атхака.

– Сейчас не время добиваться её руки, мой брат, – сказал вождь молодому Ран Крону.

И юноша понимающе кивнул. Он умел ждать.

Рыжая Заря была самой прекрасной девушкой, какую только видело племя, и многие юноши просили ее руки у старого Юхора. Но всем и каждому он давал один и тот же ответ:

– Ее сердце по ее воле всецело принадлежит Рану Крону. Она моя дочь, и пускай поступает так, как ей любо.

И вот в назначенный срок настал день, когда перед лицом всего народа Юхор связал Рыжую Зарю и Рана Крона вместе прочной веревкой, призвав многие ужасные проклятия на голову любого, кто посмеет расторгнуть эти узы. И племя, устроив пиршество, с весельем и шутками отпраздновало свадьбу. Нашлись, правда, и те, кто рассуждал, что раз дева столь прекрасна, а Атхак столь могуч, ей следовало бы стать парой великому вождю, а не молодому воину.

Но когда некоторые, поднабравшись смелости во хмелю, отважились намекнуть об этом самому Атхаку, тот лишь расхохотался во всю глотку. А поскольку он и сам изрядно приложился к крепкому напитку, его внезапно осенила самая дивная мысль.

– Юхор! – проревел он. – В твоих руках власть связывать узы брака там, где дело касается твоих собственных отпрысков. Ты сочетал Ран Крона с Рыжей Зарёй. А теперь поспеши и свяжи меня с другим твоим ребёнком!

–

В ответ Атхак высоко поднял свой нефритовый боевой топор.

– Вот, – проревел он так, чтобы слышали все. – Ребёнок, которого ты создал. Свяжи меня с ним узами брака, ибо я люблю его больше, чем когда‑либо мог бы любить женщину из плоти и крови.

Эта мрачная причуда захватила воображение людей, и они стали требовать проведения церемонии. Юхор, зная нрав Атхака и видя, что тот находится в той степени опьянения, когда доброе расположение духа внезапно сменяется яростью, если ему начать перечить, взял свежую верёвку и совершил обряд, произнеся все положенные слова и проклятия.

И снова Атхак высоко вскинул оружие над головой.

– Жена Атхака! – взревел он. – А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Заразившись его пылом, воины ответили диким хором:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

И лишь одна старая карга – родная сестра матери Атхака, умершей, произведя на свет младенца-мальчика, – сидела и угрюмо косилась на пирующих, пока все остальные веселились. Она жила в хижине Атхака и стряпала ему еду. Старея и становясь всё ленивее, она уже давно подбивала великана-вождя ввести в дом молодую жену. Во все время пиршества старуха помалкивала о том, что было у нее на уме, но на следующее утро, прекрасно зная, что голова Атхака трещит и готова расколоться надвое, она спросила со скрытым в голосе ядом:

– Добра ли была к тебе ночью твоя каменная невеста, о Атхак, и сладки ли были ее ласки? – а затем, заметив его свирепый взгляд, злобно закудахтала: – Сына она тебе никогда не родит, чтоб тот мог похвастаться, будто Атхак Могучий был его отцом. Стряпать она не умеет. Раны наносить она горазда, а вот врачевать их припарками из целебных листьев ей не под силу… Уж лучше бы ты взял другого ребёнка Юхора… – и с этими словами, увернувшись от деревянной чурки, которую швырнул в нее разъяренный вождь, она выскочила из хижины, продолжая злобно хихикать.

С тех пор она не упускала случая попрекнуть Атхака за его глупость в «выборе не того ребёнка Юхора», пока со временем её злобные намёки и выпады не принесли свои плоды. Ей помогало то, что с тех пор, как Ран Крон впервые вкусил войны, она пришлась ему настолько по вкусу, что он ещё дважды отправлялся в походы с небольшими отрядами молодых и честолюбивых воинов – и в обоих случаях с лёгкостью доказывал, что он первый среди них. И старуха намекала Атхаку, что его авторитет вождя серьёзно угрожает этот молодой выскочка – так она называла юношу.

Настал день, когда Атхак начал прислушиваться к её ядовитым насмешкам и принимать их всерьёз. С тех пор при каждой встрече он начал бросать на Рыжую Зарю многозначительные взгляды. Еще хуже было, когда в одну из своих попоек он попытался затащить ее в свою хижину против ее воли.

Крики его юной жены достигли ушей Рана Крона, который как раз сидел и беседовал с группой других молодых воинов. По-кошачьи стремительным броском он ринулся на несостоявшегося насильника. Его длинный кремнёвый нож молниеносно ударил дважды… трижды, каждый раз пуская кровь и исторгая из Атхака вопль боли.

Совершенно забыв о кровном братстве и охваченный двойной жаждой – завладеть женой Ран Крона и самой жизнью Ран Крона, – Атхак выпустил из рук кричащую и вырывающуюся Рыжую Зарю и выхватил из-за пояса свой огромный нефритовый топор. Увидев это, Ран Крон отскочил назад, вырвал копьё из рук одного из зрителей и тотчас ткнул им прямо в лицо гигантскому вождю.

Какое-то время исход боя оставался неясным. Каким бы могучим ни был Атхак, рассвирепевший до того, что с его губ срывались хлопья пены, Ран Крон заставлял его попотеть. Он уворачивался, отпрыгивал, отбивал удары и ускользал от свирепых взмахов огромного сверкающего топора. То и дело юноша совершал выпады копьем, всякий раз пуская вождю кровь, хотя ни один удар не был достаточно глубок, чтобы достичь жизненно важного места и завершить схватку.

Но, несмотря на все усилия, более лёгкий воин шаг за шагом отступал назад, пока среди зрителей внезапно не поднялся крик – для одних торжествующий, для других предостерегающий, смотря на чьей стороне были их симпатии. С ощущением, что конец близок, Ран Крон понял, что достиг берега реки и что за его спиной лежит пятидесятифутовый обрыв, отделявший его от бурных, мутных вод разлившейся реки. В полном отчаянии он метнул свое копье прямо в лицо своему гигантскому противнику.

Атхак заметил летящее копье, но оно приближалось слишком быстро, чтобы успеть уклониться. Он вскинул обе руки, закрывая лицо. Каменный наконечник глубоко вонзился ему в правое предплечье, и брызнувшая кровь ярко-алым пятном окрасила костяную рукоять боевого топора.

В отчаянии Ран Крон выхватил свой длинный каменный нож, готовясь продать жизнь как можно дороже. Атхак взревел от ярости и шагнул вперёд. Огромный топор взметнулся над его растрёпанной головой и обрушился вниз по смертоносной дуге. Ран Крон, собрав последние, быстро угасающие силы, снова увернулся, резко отклонив торс назад. Но руки Атхака были слишком сильно испачканы кровью, лившейся из раны на предплечье. Костяное топорище проскользнуло в его ладони. Вылетев из пальцев, топор задел Ран Крона по виску и оглушил его. Молодой воин, потеряв равновесие, полетел через край невысокого обрыва; и с глухим двойным всплеском Ран Крон и огромный нефритовый топор, ставший причиной его гибели, исчезли под поверхностью вздувшейся реки…

Каким образом я, Рэндалл Крон, знаю всё то, что произошло после падения Ран Крона в реку, – объяснить не могу, ибо сам этого не понимаю. Но знаю – несомненно.

Атхак повалился на землю, тяжело дыша после финального чудовищного усилия. Рыжая Заря бросилась бы в реку, чтобы соединиться там со своим мужем, Раном Кроном, но ее схватили и удержали те, кто искал случая снискать расположения Атхака.

Юхор Змей, ковыляя, подошел ближе, встал перед Атхаком и потряс своим узловатым старческим кулаком прямо перед лицом гиганта. Старик буквально трясся от пожиравшей его ярости. Он дважды открывал рот и дважды закрывал его снова, прежде чем сумел подобрать слова, чтобы высказать всё, что кипело у него внутри.

– Ради этого ли, безумец, я создал для тебя тот магический топор? Разве не по твоему собственному желанию я обвенчал тебя с ним? Разве не призвал я множество страшных проклятий на голову

– Ныне же я, Юхор Змей, пророчествую тебе, о Атхак Безумец! Отныне и до конца дней твоих на сей земле будешь ты проклят. Зло будет ходить за тобой по пятам, а когда ты издохнешь, то будешь блуждать в кромешной тьме до тех самых пор, пока волшебный топор, который ты сам нарёк «Женой Атхака», вновь не вернется в твои объятия! Атхак Проклятый, я, Юхор, изрек приговор тебе!

Атхак, шатаясь, поднялся на ноги и тяжело опустил огромную ладонь на плечо старика.

– Да, – прорычал он, – ты изрек… приговор себе, Юхор Змей!

Он толкнул старого калеку, и тот, издав единственный хриплый вскрик, исчез за краем обрыва, в пасти всепожирающей реки…

Кто-то мог бы сказать, будто я просто видел сон, или находился в состоянии транса, покинув телесную оболочку и путешествуя в астральном плане, – однако ни одна из этих гипотез не способна полностью объяснить все факты.

Потому что, вернувшись к своей личности человека двадцатого века, я обнаружил, что отсутствовал весьма значительное время – причем целиком, вместе с телом! На следующее утро после того, как меня навестил призрак Атхака, мою комнату обнаружили пустой, а постель – нетронутой.

Затем, столь же необъяснимо, как и исчез, я появился снова. И мне стоило немалых трудов объяснить случившееся тем, кто особо интересовался моим отсутствием, – деловым партнерам и прочим лицам. Разумеется, прежде всего я поспешил к Роде, и именно от неё получил полное подтверждение пережитому мною. Ибо она тоже «исчезла» из своего обычного мира и так же внезапно вернулась обратно. Мне не пришлось ничего ей объяснять. Она знала! Она прошла через те же самые злоключения, что и я. Иными словами, она внезапно пробудилась от глубокого сна и обнаружила себя Рыжей Зарей, юной ведьмой из племени Угдарра! Она даже сумела поведать мне ту часть истории, которой я не знал, и описать, что произошло после того, как Атхак сбросил старого Юхора с обрыва. Впрочем, рассказала она не так уж и много.

Атхак уволок ее в свою хижину, где она, вполне естественно, ожидала наихудшей участи, какая только может постичь женщину. В припадке ужаса она попыталась заколоть себя, но Атхак помешал этому, ударив её кулаком в лицо, едва она схватилась за нож.

Однако он нанёс слишком сильный удар и тем самым сам лишил себя женщины, которую столь яростно вожделел, что ради обладания ею убил собственного названого брата. Она помнила страшный удар его кулака, пришедшийся в челюсть. Разумеется, за этим последовал недолгий обморок, а когда сознание вернулось к ней, она снова была Родой Дэй, находилась в своей собственной комнате, и над ней склонялась мать, довольно раздражённо вопрошая:

– Рода, где, скажи на милость, ты была последние несколько дней и почему ты ушла, ничего мне не сказав?

Что же касается того, что случилось с Атхаком, мы оба этого не знали, но легко могли себе представить – ведь мы знали его слишком хорошо, и не с лучшей стороны. По словам Роды:

– Наверное, всё шло у него всё хуже и хуже, как и предсказал Юхор, пока кто-нибудь наконец не оказал миру услугу, избавив его от этого чудовища; и с тех пор он, говоря словами самого Юхора, «блуждает в кромешной тьме». Но каким-то образом он – или, скорее, его дух – сумел найти меня и теперь, похоже, намерен отстаивать своё мнимое право собственности на меня. Вероятно, он даже не понимает, что давно мёртв и больше не имеет тела, в котором мог бы действовать.

В этом она глубоко заблуждалась. Позже мы узнали, что Атхак прекрасно понимал, что лишен тела. Он просто ждал удобного случая завладеть новым, чтобы продолжить своё древнее дьявольское дело именно с того места, на котором был вынужден остановиться, – после того как слишком сильно ударил Рыжую Зарю и тем самым сам лишил себя возможности обладать ею.

По всей видимости, проклятие старого Юхора возымело действие, и Атхак воистину блуждал в кромешной тьме вместо того, чтобы вернуться на землю путем нового рождения, как это сделали мы вдвоём. Но чем больше мы размышляли, тем более запутанными и сложными становились эти загадки; так что в конце концов мы оставили всякие домыслы и вместо этого избрали политику настороженного ожидания.

Тем временем, поддавшись моим уговорам, Рода наконец уступила, и мы поженились. На какое-то короткое время нам удавалось дурачить дикого призрака. Отправившись в свадебное путешествие, мы держались людных городов, прекрасно зная, что наше уединение пуще всего порадовало бы мстительного духа, который столь сильно нас ненавидел. В современных отелях и посреди толпы людей он оказывался не в своей тарелке.

Однако в нашем будничном мире медовый месяц рано или поздно заканчивается, а погоня за долларами – занятие весьма необходимое, если хочешь и дальше радоваться благам современной жизни.

Поэтому мы с сожалением вернулись домой – разумеется, не к родителям Роды, а в наше собственное уютное гнездышко.

И Атхак объявился в первую же ночь, что мы там провели!

Когда он осознал положение дел, его ярость была поистине ужасна. Его тщетные попытки нанести кому-то из нас или нам обоим телесные увечья, не будь они столь пугающими, показались бы комичными. Больше половины ночи он творил свои бесчинства. Тушить свет не было никакого смысла, поэтому я оставил его гореть. Рода была настолько потрясена, что я всерьёз опасался, как бы это не нанесло непоправимый удар ее нервной системе.

Я тоже был охвачен гневом – но не тем обычным раздражением, что знакомо каждому человеку. Нет, это была та самая дикая, первобытная ярость, которую я уже испытал однажды. Ещё немного – и я снова превратился бы в Ран Крона, молодого воина-дикаря… Но Рода почуяла перемену, происходящую во мне, и принялась столь горячо умолять меня сдержаться, что каким-то чудом ради нее мне удалось подавить в себе ярость. И все же я бы не справился, если бы она не прошептала:

– Рэндалл, любимый… ради меня, будь осторожен! Разве ты не видишь, что стремительно впадаешь в то самое состояние, которое как раз и нужно ему? Ты станешь доступен для него – он сможет снова перенести нас в тот мир, на тот уровень существования, где сам обладает силой и может действовать свободно…

Даже тогда это было чертовски трудной задачей, но я справился.

Но на следующую ночь он вернулся, и злобы в нем было вдвое больше прежнего. И так продолжалось еще много ночей подряд.

Тогда мне пришла в голову ещё одна блестящая идея… по крайней мере, она казалась блестящей – до тех пор, пока…

Стояло лето, ночи выдались теплыми, и мы решили спать в саду, в беседке, увитой розами. В первую ночь не было ровно никаких признаков присутствия Атхака. Но на вторую ночь Рода разбудила меня от крепкого сна испуганным восклицанием:

– Рэндалл, что это за отвратительный запах?

Одного вдоха мне хватило, чтобы мгновенно распознать едкое, отдающее гнилыми огурцами зловоние, исходящее от медноголового щитомордника! Очень осторожно, затаив дыхание от леденящего страха, я нажал на кнопку фонарика и скользнул его ярким лучом по земле рядом с нами. К счастью, мне удалось дотянуться до палки, которой я перешиб хребет змее прежде, чем она успела… ух! Я содрогнулся при одной лишь мысли о том, что могло бы произойти. И в моем сознании появление этой змеи в нашем мирном саду как-то само собой оказалось связано с ненавистью Атхака. И в тот же миг, хоть я и не услышал ни единого звука, я отчетливо ощутил вспышку нечестивого ликования, полностью подтвердившую мою уверенность.

На следующий день я купил автоматический пистолет, оснащенный глушителем, и коробку патронов. Затем я совершил поступок, который заставил бы любого врача-психиатра усомниться в моем душевном здоровье: я приказал извлечь все пули из гильз и заменить их серебряными. Я где-то читал, что серебряные пули весьма действенны против созданий вроде Атхака, и был готов проверить это на собственном опыте. Однако, обзаведясь этим снаряжением, я, сам того не ведая, сыграл на руку Атхаку.

После этого каждую ночь я держал заряженный пистолет под рукой, и несколько ночей нас никто не тревожил. И все же мы неизменно ощущали присутствие Атхака, пусть даже сам он и оставался невидимым. Собственно, я начал думать, будто он каким-то образом почуял, что я подготовил против него мощное оружие, и потому проявлял должную осторожность, не желая доводить дело до решительного столкновения. Это лишь доказывает, как мало я знаю о незримом мире и еще меньше – о возможностях тех, кто в нем обитает.

Мы уже привыкли засыпать почти сразу же, как только устраивались на ночлег в нашей беседке с розами. Было около полуночи, когда в одну из ночей я проснулся с абсолютной уверенностью в том, что нас перехитрили, и прямо сейчас мы отданы на милость какому-то невыразимо жуткому кошмару. Инстинктивно я схватил пистолет и снял его с предохранителя. Рода проснулась в то же самое мгновение, и мы одновременно сели в постели. Она вскрикнула, лишь единожды, и я почувствовал, как весь покрываюсь холодным потом страха.

Не далее чем в десяти ярдах от нас виднелась призрачная фигура Атхака. Жестокая, предвкушающая торжество ухмылка искажала его уродливое лицо, и у него имелись на то все основания. Ибо, хоть сам он и был всего лишь призраком, не было ничего бесплотного в том чудовищном псе, которого он каким-то образом привел в наш сад. Это была просто собака, да; но какая собака! Она вымахала размером с теленка! Позже я узнал, что этот зверь был тибетским мастифом, принадлежавшим одному заводчику, жившему примерно в двадцати милях от нас. А эта порода собак – одна из самых свирепых среди всего собачьего племени.

Его глаза пылали яростью, и поскольку они были неотрывно устремлены на меня, нетрудно было представить, что последует дальше. Из приоткрытой в беззвучном оскале пасти зверя капала слюна. Все его тело дрожало от сдерживаемой энергии.

И едва я успел подметить всё это одним полным ужаса взглядом, как призрак вождя взмахнул рукой, отдавая приказ, и огромный пес ринулся по прямой прямо на меня!

Одним прыжком он преодолел половину расстояния, но тут я пустил в ход пистолет. Я заставил оружейника немного поколдовать над его внутренним механизмом, так что в каком-то смысле он представлял собой скорее миниатюрный пулемет, нежели пистолет. Стоило нажать на спусковой крючок, и – при условии, что он удерживался в нажатом положении, – выстрелы гремели непрерывно, пока магазин полностью не опустеет. Когда я переделывал его таким образом, то намеревался всадить достаточное количество этих серебряных пуль в Атхака и наделать в нём столько дырок, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Однако на деле вышло так, что всё досталось собаке; и действительно потребовалось выпустить все пули прямо в её массивный череп, чтобы остановить эту свирепую атаку.

И даже тогда зверь не умер сразу: он рухнул у самого входа в беседку, корчась и дергаясь в быстро растекавшейся луже крови.

Для Атхака настал долгожданный миг! Этот проклятый дикарь ждал подобного шанса веками! Кровь послужила ему средством для материализации, и он незамедлительно этим воспользовался. Прежде чем я успел перезарядить пистолет, вставив полную обойму в его рукоятку, перерождение завершилось. Перед нами предстал настоящий дикарь, во всех смыслах этого слова, – из плоти и крови – явившийся прямиком из далекого ледникового периода, и он с ревом бросился на нас, вращая тяжёлую дубину в своей могучей руке!

Рода ахнула, слабо застонала и безвольно осела на пол увитой розами беседки. А я, чувствуя, что это конец для нас и окончательный триумф Атхака, тем не менее в диком прыжке слетел с кровати, чтобы встретить его лицом к лицу и покончить со всем разом.

У меня в руке не было ничего, кроме разряженного пистолета. С ним мне и предстояло принять бой, и это оружие казалось жалкой и бесполезной игрушкой рядом с дубиной, которой размахивал Атхак. И всё же мне каким-то образом удалось увернуться от его первого удара – и в ответ я изо всех сил швырнул в него разряженный пистолет. К моему счастью, он

Казалось ниоткуда появилась скрюченная, искалеченная фигура старого Юхора Змея! Он вложил в мои руки костяную рукоять боевого топора, сделанного из зеленого камня!

– Хе-хе-хе! – расхохоталось невероятное видение. – Однажды он украл твою жену! Вполне справедливо, что теперь ты получишь его!

Какая удивительная сила таилась в этом древнем боевом топоре? Я не знаю и по сей день. Но вот что я знаю точно: едва мои пальцы сомкнулись на рукояти, как по всему телу прокатилась чудовищная волна ярости и силы! Я почувствовал, как сила в моих мышцах не просто возросла – она многократно, бесконечно умножилась. Я взмахнул тяжёлым топором и двинулся на врага. Он увидел оружие, и адское пламя вспыхнуло в его глазах. Низким, леденящим кровь голосом он произнес:

– Наконец! Долго я ждал этого дня! Рыжая Заря и зеленый топор! И вновь они оба в пределах моей досягаемости! О глупец, возомнивший, что может противостоять Атхаку Могучему с его же собственным боевым топором; ныне я убью тебя и заберу себе и оружие, и женщину! А потом мы с ней вместе съедим твоё сердце, вырванное из ещё тёплого тела…

Времени на дальнейшее бахвальство у него не осталось. Со всей новообретенной силой, хлынувшей в мои жилы, я рубанул по нему. Будучи искусным воином, он парировал этот размашистый удар своей дубиной. Весьма хитроумно он ударил чуть позади каменного лезвия, тем самым отклонив удар в сторону. Сила его удара отдалась болью в руках, пронзив их до самых плеч. И тут же последовал его ответный удар. Он нанёс его горизонтально, целясь мне в голову, но я резко согнул колени, и дубина лишь слегка взъерошила мне волосы. Инерция удара слегка развернула его, и я снова взмахнул топором, и на этот раз, несмотря на то, что он успел отпрыгнуть назад, лезвие рассекло ему бок; рана была неглубокой, но все же достаточной для того, чтобы привести его в бешенство.

С рычанием, исполненным чистой дьявольской злобы, он нанёс удар, которого я не смог избежать – настолько молниеносным он был. Удар пришелся аккурат по моей левой руке, и весь мой бок онемел, словно парализованный. Теперь у меня оставалась лишь правая рука, чтобы орудовать этим тяжеленным каменным топором, в то время как мой извечный враг по‑прежнему имел две руки, чтобы размахивать своей не менее тяжеловесной дубиной.

Презрительная усмешка на его ненавистном лице заставила меня забыть о всякой осторожности. Словно это был не тяжеленный топор с каменным лезвием, а лёгкий метательный топорик, я взмахнул им одной рукой и метнул его! Я двигался так быстро, что у него не осталось шанса поднять дубину, чтобы отразить летящее в него оружие.

Лезвие топора вонзилось в его бочкообразную грудь, глубоко пробив плоть и кости. Булькающий хрип вырвался из его легких вместе со струей кровавой пены. В агонии он обхватил себя руками, сжимая в объятиях рукоять топора…

Раздался надтреснутый голос старого Юхора:

– Когда жена Атхака вернется в объятия Атхака, тогда снимется вековое проклятие; и Атхак перестанет блуждать в кромешной тьме! Атхак Могучий, изыди же в место, уготованное для всех тебе подобных!

Великан стоял, покачиваясь и по-прежнему прижимая к себе рукоять топора. Но едва Юхор изрек приговор, его ноги подогнулись и он рухнул наземь!

Не обращая больше ни на что внимания, я, шатаясь от усталости – потому что силы оставили меня в тот самый миг, когда пал Атхак, – добрался до того места, где лежала Рода, поднял её и уложил на постель. Затем я обернулся – и увидел лишь лёгкую дымку там, где мгновение назад покоилась гигантское обрётшее плоть тело Атхака Ужасного! На моих глазах растаяла и она. Исчез и старый Юхор Змей. Остались только труп огромного мёртвого пса, разряженный автоматический пистолет и здоровенный боевой топор с костяной рукоятью, лежавший там, куда я его метнул. Ах да! И еще огромный синяк на моей левой руке…

Что в этой вселенной реально, а что – лишь иллюзия? Никто не знает, и я – меньше всех.

Юхор вручил мне этот топор. Я воспользовался им. На следующий день я повесил его на стену в своем кабинете. И тем же вечером я прочитал в газете, что боевой топор с нефритовым лезвием и костяной рукоятью таинственным образом исчез в ночные часы из застекленной витрины научного музея, расположенного более чем в восьмистах милях от моего дома, – причем его отсутствие обнаружили тем же самым утром, когда я повесил топор на стену! И стеклянная витрина не была ни разбита, ни вскрыта.

Далее в газетной статье сообщалось, что оружие сохранилось в необычайно хорошем состоянии потому, что было найдено вмёрзшим в огромный кусок льда, отколовшийся от ледника где-то за Полярным кругом…

О, у меня просто опускаются руки, когда я пытаюсь выстроить единую непротиворечивую картину из этих разрозненных фактов! И все же во всем этом я нахожу для себя главное утешение: Время и Пространство – ничто перед Высшим Я человека. Справедливость вечна и Любовь вечна, и никакие Силы Тьмы никогда не одолеют их!