Пробуждение синестета

Глава 1. Первый образ

Кофеварка «Ла Марцокко» шипела. Влад любил этот звук: шипение, шипение, шипение - если закрыть глаза, оно похоже на прибой, на далекое море, которое Влад видел два раза в жизни и воспоминания эти бережно хранил. Он закрыл глаза, вдохнул: зерно «Эфиопия Иргачефф», жасмин, черника, чуть-чуть влажной испарины после дождя. Открыл глаза. За стойкой стояли пять человек, и все пятеро смотрели в телефоны, ни один не поднял голову, и Владу вдруг стало смешно: пять человек, пять экранов, и на каждом - маленькая жизнь, которая интереснее настоящей, стоящей перед ними.

Катя, вторая бариста, толкнула его локтем.

- Ты заснул, что ли?

- Я работаю, - сказал Влад. - Тонко работаю.

Женщине в бежевом пальто он сказал, не поднимая головы:

- Двойной раф с соленой карамелью?

Она подняла брови.

- Откуда вы знаете?

- Угадал, - сказал Влад и потянулся за сиропом.

Он правда не понимал, откуда. В последнее время он иногда видел. Не угадывал, не читал по лицу - знал, и все тут. Как будто между ним и тайным миром появилась трещинка, и в нее просачивалось лишнее. Катя потом спросила, как он это делает. Влад сказал: «Чуйка». Катя не поверила, но спорить не стала - в кофейне было много дел, и чуйка, если честно, была не самой большой проблемой в жизни.

На стене висела копия «Черного квадрата» в дешевой раме, и за два года ее никто ни разу не прокомментировал, хотя посетители смотрели на нее чаще, чем в меню. Влад считал, что это самый честный квадрат в городе: висит себе, ничего не обещает, никого не подводит. За окнами моросил ноябрьский дождь, стекла запотели, и город за ними расплылся: серые дома, мокрый асфальт, красные хвосты автобусов.

Влад работал здесь недавно. До этого два года проучился на философском и ушел сам. Просто однажды на семинаре он спросил, почему человек, заходя в комнату, ведет себя именно так. Сначала смотрит на дальний угол, потом на людей, если есть, потом на источники света, и получил ответ как по шаблону, который хотелось законсервировать и поставить в музей. Ему нужны были ответы живые, а не консервированные.

Первый странный случай произошел в пятницу, двенадцать дней назад.

В кофейню зашел мужчина в строительной каске. Влад машинально протянул меню - обычно он этого не делал, посетители сами знали, чего хотят. И в ту секунду, когда их взгляды встретились, Влад вдруг понял, что знает про этого человека все: что он едет на стройку, что торопится, потому что бригадир пообещал премию, если успеют залить фундамент до обеда, и что он опоздает, потому что поезд задержится. Понял - и сам испугался, потому что знать такое было неоткуда.

- Американо без сахара, - сказал мужчина.

- Сейчас, - ответил Влад.

Катя спросила, чего он такой белый. Влад сказал, что недоспал. Позже и про мужчину рассказал - просто чтобы выговориться. Катя посмотрела на него, как на больного, и сказала, что у всех бывают странные мысли, и что он слишком много думает, и что лучше бы он помыл питчер.

Через час зашла женщина с хозяйственной сумкой. Влад снова вдруг понял: ей нужен корм для кота, средство для мытья окон, и она злится на мужа, который забыл забрать куртку из химчистки. Он поставил ей латте с ореховым сиропом - ровно тот, который она хотела.

- Откуда вы… - начала она.

- У нас мало заказов, - соврал Влад. - Я запоминаю.

Катя, услышав это, закатила глаза.

- Ты не запоминаешь, - сказала она, когда женщина ушла. - Ты выдумываешь. Это называется фантазия.

- Это называется чуйка, - сказал Влад.

- Это у меня, - сказала Катя. - У меня на то, когда ты врешь.

- И когда я вру?

- Сейчас. И вчера. И позавчера.

Влад хотел возразить, но не стал. В понедельник мужчина в каске вернулся и, сокрушаясь, рассказал, что опоздал на стройку, потому что поезд в метро задержался, и премию бригадир так и не дал. Катя в это время мыла пол у дальней стойки. Она ничего не сказала, но Влад заметил, как она подняла голову и посмотрела на него.

Третьим был старик в драповом пальто, с авоськой, из которой торчала буханка. Про него Влад понял не все сразу: картинка пробивалась сквозь туман. Облупившаяся краска, больничная палата, капельница. Старшая сестра в реанимации. Он едет к ней, но сначала зашел за черным хлебом - она вчера попросила «свежего, бородинского».

Влад налил ему чашку чая с бергамотом и поставил бесплатно.

- Полегчает, - сказал он негромко.

Старик поднял воспаленные глаза, открыл рот, но Влад уже отвернулся и принялся чистить носик питчера, хотя чистить там было нечего.

Катя смотрела на него подозрительно.

- У старика был такой вид, - сказал Влад, - что чай ему будет кстати..

- Золотое у тебя сердце, - сказала Катя.

- Чуйка, - поправил Влад.

Вечером он сидел на подоконнике съемной однушки и смотрел на тучи. Было тихо, животных в квартире не было, никто нигде не скулил и не шуршал. На окне одиноко стоял фикус, который он забывал поливать; фикус смотрел на него с упреком. Влад открыл заметки и записал: двадцать три случая. Перечитал, зачеркнул, написал снова. Все сбылось до мелочей: женщина купила корм и отчитала мужа по телефону, старик вернулся через три дня и сказал, что сестре лучше.

Катя больше не спорила. Она только сказала: «Только ты это не при людях, ладно? А то кофейню закроют».

К концу второй недели Влад уже знал, что у человека в сумке, еще до того, как тот доставал кошелек. Катя называла это «научным методом» и просила не применять его к ней. Сначала ты понимаешь отдельные слова, потом общий смысл, потом интонации. Так он и учился своему дару - как языку. Иногда он знал, что человек возьмет «капучино с двойным эспрессо и без корицы», и делал вид, что угадал. Катя просила угадать, что она закажет на ужин. Влад честно сказал, что на Катю не работает, - и она обиделась, а он не стал объяснять, что свои почему-то не читаются.

Во вторник, в начале третьего, народу почти не было. Влад протирал стойку, и дверь открылась.

Вошел мужчина. Среднего роста, серая куртка, джинсы, кроссовки. Лицо обычное, через минуту забудешь. Он не оглядывался, не доставал телефон. Встал у стойки и уставился в меню.

Влад глянул на него и приготовился узнать все про незнакомца, как узнавал про всех подряд уже две недели. И не узнал ничего. Посмотрел еще раз, прищурился. Ничего. За две недели он привык, что любой человек - это раскрытая книга, а этот был как чистый лист: смотришь - и пусто, и тихо, и не за что зацепиться.

«Ну и ладно, - подумал Влад. - У всех бывают плохие дни».

- Что будете заказывать? - спросил он.

- Воду. Без газа.

Влад налил стакан, поставил на стойку. Протягивая, задел пальцы мужчины - холодные, сухие, как бумага. Влад дернулся, стакан соскользнул, разбился. Вода растеклась по полу.

- Извините, - сказал он, наливая новый стакан.

Мужчина посмотрел на осколки. Потом на Влада. Взял воду, кивнул и вышел, колокольчик за ним звякнул.

Влад убрал осколки, вытер пол. Катя выглянула из подсобки:

- Что за мужик? Воду взял и даже не поблагодарил.

- Поблагодарил, - сказал Влад. - Кивком.

- Кивком - не считается.

- А еще я про него ничего не знаю, - сказал Влад. - Совсем ничего.

Катя посмотрела на него внимательно.

- И что?

- Не знаю, - сказал Влад. - Наверное, ничего.

Вечером, по дороге к метро, Влад снова увидел троих: один сидел на скамейке, второй стоял у эскалатора, третья - женщина в красном пальто - шла против потока. Влад ничего у них не увидел, и это было странно. Вернее подозрительно - трое и сразу. Влад не знал про них ничего, и они, похоже, про него тоже.

Влад дошел до вагона, сел и понял, что вспотел. Вытер лоб рукавом. От быстрой ходьбы, решил он. Или от того, что в метро душно.

Достал телефон. Позвонил другу, который учился на психолога.

- Слушай, - сказал Влад. - Смотришь на человека и знаешь, что он сейчас закажет. Это нормально?

- Нормально, - сказал друг. - Ты бариста. Ты должен это знать.

- А если я знаю, что он закажет через час?

- Это ненормально. Ты кофе пил после шести?

- Пил.

- Все, не пей. И спи больше.

- Ладно, - сказал Влад и положил трубку.

Выходя из метро, поднял воротник - моросил все тот же дождь. На другой стороне улицы горела вывеска «24 часа». Он хотел купить печенья, но что-то заставило обернуться.

У входа в метро стоял мужчина в серой куртке. Тот самый. И смотрел прямо на Влада.

Секунду. Две. Потом он отвернулся и ушел, не оглядываясь, будто его и не было.

Влад постоял под дождем, чувствуя, как вода затекает за шиворот, и пошел домой. Быстро, и оглядывался через каждый поворот. Дома он запер дверь, задернул шторы и включил свет во всех комнатах. Потом выключил половину - кажется понемногу отпускало. Сел на кухне, отдернул штору, уставился в черное окно. В нем отражался его силуэт, а за силуэтом - полка с кружками и банка от кофе, которую он все забывал закрыть. Он закрыл ее. Для порядка.

«Так, - сказал он вслух. - Давай по очереди. Я видел и теперь перестал. Что-то сломалась. Значит, надо разобраться».

Перед сном он на всякий случай кофе пить не стал - может это все-таки недосып. Спал он плохо. Снилась какая-то ерунда: темный коридор, шепот, которого не разобрать. Проснулся он в шесть сорок две, мокрый от пота, и долго лежал, глядя в потолок. Через час начиналась его смена.

Умываясь, Влад посмотрел в зеркало. За его плечом плыли знакомые картинки: кофейня, стройка, магазин, больница. И вдруг одна картинка мигнула, раздвоилась, и среди привычного хоровода мелькнуло нечто иное - ярко-зеленый пузырь, как неоновый шарик. Появился на секунду и исчез.

Влад потряс головой. Посмотрел в зеркало еще раз. Сзади - только кафель, полка, старая зубная щетка. Он решил, что это блик от лампочки, хотя лампочка была одна и висела над раковиной, а шар мелькнул за плечом. Он умылся еще раз и пошел одеваться.

Оделся, накинул рюкзак и вышел, даже не позавтракав, - все равно бы не полезло. Впереди была любимая кофейня: очередь, пар из кофеварки, звяканье ложек. Обычное утро, обычный вторник. Светофор переключился. Влад шагнул вперед и через десять минут уже толкал дверь «Черного квадрата». В кофейне его ждала Катя.

- Опоздал на три минуты, - сказала она.

- Кажется моя способность сбоит, - сказал Влад. - Я теперь иногда как все.

- Ну и хорошо, - сказала Катя. - Нормальные люди полезнее.

Она поставила перед ним чашку черного кофе, без сахара. Влад, который терпеть не мог черный кофе, все равно выпил: спорить с Катей было бесполезно, а утро и так выдалось странное.

Колокольчик звякнул - пришла первая посетительница. Влад глянул, ожидая вспышку. Вспышки не было. Он моргнул - и вспышка пришла: женщина, две сумки, корм для кота. Чуйка работала. Влад выдохнул.

- Доброе утро, - сказал он. - Латте с ореховым

сиропом?

Женщина подняла брови.

- Откуда вы знаете?

- Угадал, - сказал Влад.

Глава 2. Яркие и пустые

После той ночи Влад перестал врать себе.

Он признал: то, что он видит, - не галлюцинация, не стресс и не дефицит витамина D. Это такой же факт его жизни, как цвет глаз или привычка не закрывать банку с кофе. Просто большинство людей этого не видят. А Влад видел.

Вопрос был в другом: зачем ему это?

Ответа он не знал, поэтому делал то, что умел, - работал в кофейне и смотрел на людей. Катя сказала, что он стал «подозрительно тихим». Влад ответил, что думает.

- Думать вредно, - сказала Катя и поставила перед ним кофейник. - Мой.

Влад рассказал Кате, что некоторых людей видит насквозь, а некоторых - вообще нет. Катя выслушала, подумала и спросила, видит ли он ее насквозь.

- Вижу, - улыбнулся Влад. - Кофейня, ты, питчер, и еще кружка на подоконнике, которую ты забыла помыть вчера.

- Это не насквозь, - сказала Катя. - Это ты просто внимательный.

- Может быть, - согласился Влад.

Он не стал спорить. Спорить с Катей было все равно что спорить с погодой: она все равно решит по-своему.

Людей, которых он видел хорошо, было мало, но они запоминались. У девушки с рюкзаком за спиной проглядывалась аудитория, пахло мелом и свежим кофе, где-то смеялись подруги. У пожилого профессора - стопки книг, пишущая машинка, тиканье часов, и часы эти тикали так настойчиво, что Влад начинал нервничать, хотя профессор был спокоен. У мальчишки, который стоял в очереди за капучино для мамы, - цветные карандаши, пластилин и плюшевый медведь, который ждал дома на кровати. Влад смотрел на мальчишку и завидовал медведю: у медведя было слишком много для него одного.

А были люди, которых Влад не мог разглядеть. Он смотрел на них - и видел только мутное пятно, как будто на пленку попала вода. Такие люди заказывали кофе, не глядя на него, и уходили, забыв сдачу. Влад складывал забытую сдачу в баночку у кассы. Катя спросила, что это за баночка.

- Пенсионный фонд, - сказал Влад.

- Ты странный, - сказала Катя.

- Я знаю.

Самое странное - таких людей становилось больше. В первую неделю один-два в день, на второй - пять-шесть. Выглядели обычно, покупали обычное. Но Влад не мог их разглядеть, и это его пугало, хотя он не признавался.

Однажды в воскресенье, в толчее, Влад поймал себя на том, что заметил в кофейне уже троих таких.

Проверил способности на парне в синей куртке. За парнем стоял офис, папки, доска со стикерами. Парень опаздывал на планерку.

- Ваш флэт-уайт, - Влад поставил чашку.

- Спасибо! - парень схватил стакан и выбежал, чуть не сбив дверь.

Следующей была женщина лет сорока, в черном пуховике. Влад смотрел на нее и не мог разглядеть ничего. Только что-то давило в груди. Он налил ей капучино, принял деньги, дал сдачу. Она сунула монеты в карман, не пересчитав.

Катя подошла с полными руками грязных чашек.

- Странная, - сказала она. - Третий раз за неделю. Всегда в одно время, всегда капучино без сахара, всегда только крупные купюры.

- Ты ее заметила?

- А ты нет? - Катя пожала плечами. - Платит пятитысячной, сдачу зажимает в кулак, будто боится, что монеты выпадут.

- Может, просто рассеянная, - сказал Влад.

- Рассеянная, которая каждый раз платит пятитысячной, - хмыкнула Катя. - Ладно, твое дело.

Вечером, возвращаясь домой, Влад решил устроить себе экзамен. На «Проспекте Мира» он встал у колонны и начал смотреть на прохожих. Минут сорок. Люди, наверное, думали, что он продает что-то. Один мужик так прямо и спросил, что дают.

- Все закончилось, - сказал Влад.

Мужик ушел, недоверчиво оглядываясь.

Влад угадывал, кто куда идет: женщина с тележкой - к рынку, мужчина в костюме - к эскалатору, студент в наушниках - на Кольцевую, у него в сумке недописанный реферат. Получалось в восьми случаях из десяти.

А потом на скамейке сел парень в джинсовке, лицо под капюшоном. Влад глянул на него - и чуть не сел рядом с ним на скамейку, ноги едва удержали.

Парень был ярче всех, кого Влад видел за эти две недели, - так, что у Влада защипало глаза. За парнем будто стояло окно, за которым всегда лето, и оттуда слепило теплом и светом. Влад не мог разобрать, что там, - только свет, много света. Такое он видел в первый раз.

Парень встал, потянулся, зевнул - и пошел к эскалатору. Влад пошел за ним. Потом сам себе удивился: «Я что, слежу за человеком?» Но ноги шли, и Влад решил, что подумает об этом потом.

Они спустились на платформу. Парень вошел в вагон, Влад - в соседнюю дверь того же вагона. Поезд тронулся. Влад не был готов к тому, что слежка - это скучно. В кино у шпионов наушник в ухе и темные очки, а тут стоишь в вагоне, делаешь вид, что читаешь, и боишься, что парень обернется и спросит, который час. Парень стоял у окна и листал телефон. На заставке у него был кот. Влад заметил и подумал: у людей с котами на заставке, наверное, дома кто-то есть. Глупое наблюдение, но оно помогало не смотреть на парня в упор.

На следующей станции парень обернулся. Влад мгновенно уткнулся в телефон и стал делать вид, что пишет сообщение, хотя писать было некому. Он отправил Кате смайлик и получил «ты чего», и это было почти нормально, как будто он не следил за незнакомцем в метро. Парень вышел. Влад - за ним, держась в десяти метрах. На платформе он чуть не столкнулся с бабушкой с тележкой, извинился, и это было самое нормальное, что случилось за вечер. Перешли через мост, спустились в тоннель, сели на Кольцевую. Одна остановка, вторая. Парень пару раз оглянулся. Влад неумело отворачивался, надеясь что себя не выдал.

На «Выставочной» они вышли. Парень поднялся наверх, прошел мимо торгового центра, свернул во дворы. Влад замедлил шаг - и понял, что парня больше не видит. Совсем. Как будто в комнате выключили свет.

Влад посмотрел налево. У входа в бизнес-центр стоял другой - тоже яркий, как прожектор. Мужчина лет тридцати, черное пальто, кейс. За его спиной был офис с чертежами и линейками, стол, заваленный бумагами. Инженер, решил Влад. Первый парень внезапно вновь появился, и уже подходил к станции «Улица 1905 года». Влад за ним не пошел.

Он почувствовал себя зрителем в цирке: шарик под стаканчиком, стаканчики меняются, а шарик все время оказывается не там, куда смотришь.

Инженер зашел в здание. Влад остановился у входа. Стеклянные двери, охрана на ресепшене, турникеты. Он уже хотел развернуться, но в двери протиснулся курьер с коробкой пиццы и направился к лифтам. Курьера Влад тоже видел ярко, но по-другому - будто за ним была карта, и курьер был на ней отмечен точкой, от которой во все стороны шли линии.

Вестибюль пах намытыми полами и цветами из больших кадок. Курьер скрылся за поворотом. Влад сделал несколько шагов - и тут его взгляд упал на диван у стены.

На диване сидела женщина. Темные волосы в пучок, строгий серый пиджак. На коленях планшет и черные очки, которые она держала в руке. Взгляд - темных, почти черных глаз - был устремлен прямо на Влада.

Секунду он думал, что это охрана, и что Катя сказала бы: «Опять ты за свое». Потом понял, что вокруг нее в воздухе что-то мерцает, как пятна перед глазами после яркого света. Три пятна: одно у ног, золотистое, как маленькое солнце, второе напротив груди, серебристое, третье над головой, ярко-зеленое. Они двигались, как живые: нижнее поднялось, коснулось среднего, оба на секунду слились, а верхнее взлетело к потолку и рассыпалось на искры, как бенгальский огонь.

Влад замер.

Женщина встала, подошла и сказала спокойно:

- Поздравляю. Ты прошел проверку.

Влад почувствовал себя так, будто его разбудили посреди ночи и попросили сдать экзамен, к которому он не готовился.

- Я… что?

- Проверку. - Она поправила очки. - Парень в метро, потом инженер, потом курьер. Ты их видел и шел за ними. Хотя мог упустить. Многие теряют.

- Но я шел случайно, - возразил Влад. - Я не знал…

- Ты не знал, но пошел. Это главное. - Она чуть улыбнулась. - Те люди, которых ты видел, - наши. Мы подстроили их маршруты, чтобы проверить, сможешь ли ты удержать внимание.

Влад не нашел слов. Пятна у нее над головой двигались так, как он не сумел бы описать, даже если бы очень захотел.

- Кто вы? - спросил он.

- Можешь звать меня Алисой. - Она убрала очки в карман пиджака. - То, что ты видел вокруг меня, - не фокус. Идем, я покажу, где я работаю. Там все объяснят.

Влад секунду подумал. Незнакомые женщины не каждый день предлагают «показать, где работают», и обычно это плохая идея. Но он только что видел, как у нее над головой рассыпалось светящееся пятно. Такое с ним еще не случалось.

- Идем, - сказал он и подумал, что теперь точно не сможет рассказать это Кате. У нее для таких случаев был один ответ: «Ты переработал». В лифте играла тихая музыка, как в обычном бизнес-центре. Влад даже заслушался, а потом понял, что не узнает мелодию, и от этого стало не по себе: в нормальных лифтах играют то, что можно напеть. Алиса нажала кнопку, которая не загорелась. Лифт поплыл вверх.

- Ты не спросил, что это за проверка, - сказала Алиса, не поворачиваясь.

- Я не знаю, с чего начать, - честно ответил Влад.

- Уже хорошо. Многие начинают с паники. Или агрессии.

Лифт остановился. Двери открылись в длинный коридор с серыми стенами и яркими лампами. Ни окон, ни табличек. Алиса пошла вперед, цокая каблуками по синему линолеуму. Влад запоминал путь, как запоминал бы порядок напитков на новой смене: налево, прямо, дверь без номера, еще одна дверь.

За серой створкой без вывески была обычная открытая офисная зона. Пара сотрудников за компьютерами, кулер, фикус в горшке, на стенах - календари и мотивационные плакаты. Все как везде. Алиса прошла через весь офис, толкнула еще одну дверь - матовое стекло - и Влад оказался в тесной комнате два на два.

Стены были обиты серым металлом с мелкими ребрами. Звук шагов стал глухим.

- Фарадеевская клетка, - пояснила Алиса. - Чтобы нас никто не прочитал извне.

Она нажала панель, скрытую в стыке стен, и металлическая дверь бесшумно уехала в сторону.

Влад остановился на пороге. За дверью была большая комната. Свет горел не весь, а только над столами. У стен стояли экраны: на одном карта с точками, на другом - какие-то кривые, на третьем - видео, похожее на съемку в больнице: коридор, люди в белых халатах. В центре стояли три кресла, большие, с подголовниками. За столами сидели люди. На них были халаты, а поверх халатов - обычные куртки, и это выглядело странно.

Алиса остановилась у одного из кресел, повернулась к Владу.

- Добро пожаловать в Приют. - Она сделала паузу. - Мы ищем людей, которые видят то, чего не видят другие. Ты видел людей, которых не можешь разглядеть. Мы называем их Пустыми.

- И что с ними делать? - спросил Влад.

- Для начала - не сойти с ума, - сказала Алиса.

- Это уже поздно, - сказал Влад, и Алиса впервые улыбнулась по-настоящему.

- Нет, - сказала она. - Не поздно. Иначе бы тебя здесь не было. Пошли, покажу, как это работает.

Она махнула рукой, приглашая к одному из экранов. Влад сделал шаг. Он еще не знал, хорошо это или плохо, но понял одно: только что он перестал быть просто бариста. Потом ему стали показывать и рассказывать свойства панелей и что они показывают, информации было так много, что усвоить сразу не получалось. Выплескивалась. Наконец, видя усталость Влада, Алиса смягчилась. Договорились на сегодня закончить и встретиться через два дня, Влад обещал быть.

Утром Влад пришел на смену. Катя спросила, где он был вчера вечером. Влад сказал: «Долго объяснять». Катя сказала: «Ну и не объясняй».

- А правда, - спросила Катя, когда он допил, - у меня картинка скучная?

- Нет, - сказал Влад. - Ты у меня в картинке всегда с питчером.

- Это комплимент?

- Это наблюдение, - сказал Влад, и они оба засмеялись, хотя смеяться было особенно не над чем, но после такой ночи годилось и это.

Потом Катя попросила угадать, что она закажет на ужин. Влад честно сказал, что с ней работает по другому, и Катя сказала, что это потому, что он не старается. Влад сказал, что старается, но не всех получается прочитать. Катя задумалась, потом спросила:

- А кого получается?

- Многих, - сказал Влад.

- Ну и ладно, - сказала Катя. - Зато со мной не соскучишься.

Она ушла мыть питчер, и Влад остался один за стойкой. В баночке у кассы лежала забытая сдача - ее становилось больше. Влад посмотрел на баночку и решил, что отнесет мелочь в какую-нибудь копилку, только сначала надо придумать, что написать на бумажке. «На чуйку» он писать не стал - Катя бы засмеялась.

Ночью Влад не спал. Он лежал и смотрел в потолок, и в какой-то момент поймал себя на том, что пытается прочитать образы людей, которых нет в комнате. Соседей за стеной, прохожих на улице, даже кота, который орал под окном. Это было как чесать заживающую рану: и больно, и остановиться невозможно.

Он встал, налил воды и открыл ноутбук. Набрал: «синестезия», «чтение мыслей», «психиатрия». Ничего похожего. Набрал: «вижу людей насквозь». Выскочили форумы, где такие же, как он, писали, что это «просто интуиция» и «нужно больше отдыхать». Влад закрыл ноутбук и подумал, что, возможно, они правы. Возможно, это действительно переутомление. Возможно, если он поспит, то через неделю, все пройдет. Он не поверил ни одному слову. Но стало легче.

На следующий день в кофейню опять пришла женщина в черном пуховике. Влад снова не смог ее разглядеть - только мутное пятно и что-то, что давило в груди. Он налил ей капучино, принял пятитысячную, дал сдачу. Она сунула монеты в карман и вышла, не оглядываясь.

Катя посмотрела на Влада.

- Ты опять на нее так смотрел.

- Я задумался.

- Про нее?

- Про сдачу, - сказал Влад.

- Она ее никогда не считает.

- Ну и хорошо, - сказала Катя. - Значит, ей деньги не нужны.

Глава 3. Приют

Влад пришел в Приют через два дня, как договаривались. Его посадили в кресло, которое оказалось слишком умным: оно подстроилось под спину, под плечи, под ноги. Влад подумал, что если бы Катя его видела, она бы сказала: «Ты что, в кино попал?» Примерно так оно и было.

- Не бойся, - сказала Алиса. - Кресло не кусается. Оно читает твои картинки и усиливает их.

- Как колонки? - спросил Влад.

- Вроде того, - сказала Алиса.

Техник в синем халате проверил что-то и кивнул.

- Готово.

- А вы кто? - спросил Влад.

- Доктор Ван. - Техник улыбнулся. - Но можно просто Ван.

Вану было лет тридцать пять, усталые глаза, родинка над бровью. Говорил он быстро, будто куда-то опаздывал. Влад глянул на него привычно, ожидая картинку, - и замер. За спиной Вана не было ничего. Совсем ничего.

- Не пугайся, - сказала Алиса. - Он не такой, как те, кого ты видел. Картинок он не транслирует, но зато чужие - видит, через приборы. И на него не действует то, что действует на нас.

- Пустые меня тоже не видят, - усмехнулся Ван. - Так что я идеальный разведчик. Просто на поле боя не хожу.

- Ладно, - выдохнул Влад. - Я готов.

Над креслами зажглись экраны. Влад увидел себя со стороны - маленькую фигурку, вокруг которой клубился серый туман с редкими синими вспышками.

- Дар только проснулся, - сказал Ван. - Как глина. Но плотность выше среднего.

- Что значит «выше среднего»? - спросил Влад.

- У большинства картинки как хорошее видео. У тебя, если разовьешь, - как кино со спецэффектами.

Влад посмотрел на Алису. Вокруг нее плавали три светящихся пятна - золотое, серебряное, зеленое, как три лампочки, которые не хотят гаснуть.

- Это защита, - пояснила Алиса. - Я научилась ее держать, потому что мой дар докатился до такого уровня, что мысль у меня почти видна. Ты тоже сможешь, если тренироваться.

Алиса объяснила теорию просто: у обычных людей синестезия - это особенность нервов, а у таких, как они, - другое. Влад не угадывает, он видит чужие намерения как картинки. Представь телефон со ста открытыми вкладками: обычный человек видит одну, Влад - все сразу.

- Запомни три слова, - сказала Алиса. - Пустые - это те, которых стерли, оставив базовые рефлексы, и ими управляют извне. Измененные - люди, которых они ведут. Зараженные - те, кого только что коснулись, но кто еще не потерял себя. Третье поколение почти неотличимо, но разница есть: измененный не моргает, зараженный моргает слишком часто. Если сомневаешься - смотри на веки.

- А если и то и другое? - спросил Влад.

- Тогда смотри на образы. У зараженных они еще свои. У измененных - чужие, надетые сверху, как чужое пальто.

- Поэтому Пустые для меня - пустота? - спросил он.

- Именно, - сказала Алиса. - У них нет того, что картинки создает. Только программа попроще: искать, цепляться, размножаться. Как вирус.

- Сколько их? - спросил Влад, глядя на карту с красными точками.

Алиса помолчала.

- По нашей оценке - около полумиллиона по всему миру. Из них тысяч тридцать - там, где принимают решения. Мы успели найти чуть больше тысячи. И они меняются: первое поколение было тупым, второе - умнее, третье - почти не отличить от людей. Распознает их только синестет высокого уровня.

- Ты высокого? - спросил Влад.

- Вероятно самого высокого из живущих, - усмехнулась Алиса. - Но и я ошибаюсь. В двух процентах случаев.

- Два процента - это много.

- Это катастрофа. Поэтому нам нужны новые глаза. Как у тебя.

Ван подал планшет с согласием. Влад пробежал глазами и замер на одном абзаце: «Использование прибора может привести к изменениям в психике, включая усиление эмпатии до болевого порога, смешение своих и чужих воспоминаний, синдром „ментального эха“. Летальный исход возможен в 0,03% случаев».

- Три сотых процента? - переспросил Влад.

- Не так много, - сказал Ван. - Для сравнения: риск разбиться в машине за год - одна сотая процента. А вы будете спасать людей.

Влад подумал о старике с черным хлебом, о студентках с тыквенным латте, о людях в метро. У большинства были теплые, живые картинки. Они ничего не знают, и им хорошо. Он поставил подпись, подумав: если Катя узнает, она скажет, что он опять вляпался.

Три часа Влад смотрел записи. Ван включал съемку, на которой лица обычных людей - менеджеров, домохозяек, военных - вдруг становились черными, как провал. Пустые не моргали, не отводили взгляд, а когда говорили, губы двигались чуть быстрее, чем надо.

- Что с ними делают? - спросил Влад.

- Мы их не ликвидируем, если ты об этом - нервно сказала Алиса. - Мы просто освобождаем людей, в которых они сидят. Если получается. Если слишком глубоко - человек погибает. Мы стараемся, чтобы такое случалось редко.

Влад вспомнил женщину в черном пуховике, которая брала капучино и не смотрела на сдачу. Он тогда решил, что она рассеянная. Теперь не был уверен.

- Как это передается? - спросил Влад.

- Три секунды, - сказал Ван. - Пожал руку - и все. Сами выбирают, кого.

- А если их станет много? - спросил Влад.

- Тогда перестанут выбирать, - сказала Алиса. - Люди начнут передавать это друг другу, сами того не понимая.

Влад представил свой «Черный квадрат»: посетители пьют кофе, улыбаются, а потом один касается другого. Он тряхнул головой.

- А я что могу? - спросил он.

- Видеть, - сказала Алиса. - Этого пока достаточно.

К четвертому часу голова разболелась так, что Влад едва различал кнопки.

- Я как будто экзамен сдал, - сказал он.

- Два раза, - сказала Алиса. - Теперь перерыв.

Влад встал и чуть не упал: ноги затекли, а голова кружилась, как после карусели.

- Отдохни пару часов, - сказала Алиса, поддерживая его за локоть. - Потом - миссия. Поедешь с группой.

Влад хотел сказать, что он не готов, что вчера еще был баристой, а не солдатом.

- Ладно, - сказал он. - Только я не умею драться.

- А тебе и не надо, - сказала Алиса. - Будешь смотреть.

Влад

подумал, что «смотреть» - это как раз то, что он умеет.

Глава 4. Первая миссия

Через час с четвертью его разбудил сигнал. В оперативном центре ждали: Алиса, двое бойцов - Макс и Лена - и Ван у пульта. На экране - схема технического колледжа.

- В колледже засветился Пустой третьего поколения, - начала Алиса. - Прикидывается преподавателем, ведет кружок «Основы цифровой этики». За три недели обработал двенадцать студентов. Сегодня последнее занятие.

- Почему не заразил сразу? - спросил Влад.

- Третьему поколению нужны не носители, а агенты. Долгая игра.

Роли распределили быстро. Макс - в лоб, Лена - с тыла, Влад - с Алисой, наблюдателем.

- Ты будешь моими глазами, - сказала Алиса. - Если он попробует сбежать или перекинуться - увидишь на секунду раньше меня.

До колледжа добрались бысто. Вошли через служебный вход. Коридоры пахли краской и потом. Аудитория была на третьем этаже, в конце длинного коридора.

Алиса приложила палец к губам.

- Сейчас попробую нащупать его, - прошептала она. - Смотри на мои пятна. Если начнут темнеть - кричи Вану.

Алиса закрыла глаза. Пятна вокруг нее - золотое, серебряное, зеленое - завращались чуть быстрее, как волчки. Прошло десять секунд. Двадцать. Пятна оставались чистыми.

Алиса открыла глаза.

- Он знает, что мы здесь. И ждет. Но не боится. Это плохо.

- Может, ловушка? - Макс положил руку на кобуру.

- Возможно. Но отступать некуда.

Они вошли в аудиторию одновременно. Было полутемно. За длинным столом сидели десять студентов - с пустыми лицами. У преподавателя - в очках и сером свитере - глаза были совсем черными.

- Алиса, - сказал он голосом, в котором что-то будто скрежетало. - Давно не виделись. Все еще играешь в спасателя?

- Кончай, - сказала Алиса. - Ты окружен. Отпусти студентов и уходи.

- Шанс у тебя, - рассмеялся он. Звук был как треск помех.

Он щелкнул пальцами, и студенты встали как один - все разом, будто их одновременно включили. Влад увидел, как от них к преподавателю тянутся тонкие блеклые линии, будто он держал их на невидимых поводках.

- Если убрать его - они упадут все, - прошептал Ван в наушнике.

- Я знаю, - сказала Алиса.

Она шагнула вперед, пятна вокруг нее вспыхнули ярче. Линии задрожали, часть порвалась, двое студентов осели на пол и закашлялись.

- Двоих отпустило, - сказала Лена. - Остальные - еще нет.

Преподаватель дернулся, и линии натянулись снова. Алисе было тяжело, Влад видел.

- Влад! - крикнула она. - Откуда он держит столько сразу?

Влад присмотрелся. Все плыло перед глазами: студенты, линии, пятна Алисы. Но он искал не это.

И увидел. У преподавателя за спиной, у пояса, висела маленькая блестящая штука, прилепленная к одежде - как значок, который человек не замечает. И от нее линии шли гуще, чем от него самого.

- У него за спиной, - выдохнул Влад. - На уровне пояса. Какая-то штука. Если ее снять…

- Ван, глуши, - скомандовала Алиса.

Ван нажал кнопку. Секунда тишины - и по аудитории прошел низкий гул, от которого заныли зубы. Штука за спиной преподавателя погасла и упала на пол, как отклеившаяся нашивка.

Линии обмякли. Студенты попадали на стулья, но были живы - к ним возвращались картинки, блеклые, но свои.

Преподаватель схватился за голову.

- Выходи, - сказала Алиса, подходя вплотную.

Он затих, посмотрел на нее черными глазами.

- Это не конец, Алиса, - сказал он и замолчал.

Тело обмякло. Преподаватель лежал лицом вниз - живой, но без сознания.

- Ушел, - сказала Алиса. - Но студентов мы спасли.

Она повернулась к Владу.

- Ты молодец.

- Я просто смотрел, - сказал Влад.

На обратном пути Влад написал Кате: «Все нормально, я на работе, потом расскажу». Катя ответила: «Ты опять пил кофе после шести?» Он написал: «Пил». Она: «Ну и дурак». Это было почти успокоительное.

Влад убрал телефон и закрыл глаза. Завтра он разберется.

Завтра началось в кофейне как обычно.

- А правда, - спросила Катя, - эта твоя чуйка еще работает?

- Работает, - сказал Влад.

- Ну и ладно, - сказала Катя. - Работает - и хорошо.

Женщина в черном пуховике в тот день не пришла. Влад сказал себе, что она просто взяла выходной. А про себя подумал: хорошо бы, чтобы это было так.

Через два дня в «Черный квадрат» пришла женщина в черном пуховике. Влад узнал ее сразу. Он налил ей капучино, принял пятитысячную, дал сдачу. Она сунула монеты в карман, не пересчитав, и уже повернулась к двери, когда Влад сказал:

- У вас шнурок развязался.

Она посмотрела вниз, потом на Влада.

- Спасибо, - сказала она и улыбнулась. Улыбка была обычная, человеческая.

Влад посмотрел ей вслед. Картинка за ее спиной была мутной, но уже не такой, как раньше. Или ему показалось.

- Чего ты на нее смотришь? - спросила Катя.

- Просто, - сказал Влад. - Задумался.

- О чем?

- О шнурках, - сказал Влад.

Кат

я посмотрела на него как на больного и пошла мыть питчер.

Глава 5. Сеть над планетой

Проспал он шестнадцать часов подряд, и это при том, что в четыре утра по всему Приюту выла сирена, а в коридоре кто-то ронял ящики. Влад не услышал ни того, ни другого. Проснулся оттого, что затекла шея - подушку он, кажется, спихнул на пол еще в самом начале. Минуты две он честно пытался сообразить, ночь это или уже следующий вечер; часов в комнате не водилось принципиально. Голова не болела. Она гудела ровно, на одной ноте, как холодильник в подсобке кофейни, где Влад работал, и до сих пор помнил, что этот холодильник надо пинать снизу слева, иначе не заткнется.

Дверь открылась без стука.

- Живой? - Макс держал две кружки и локтем придерживал косяк. - Я тебе полчаса назад пульс щупал, если интересно.

- Зачем?

- Затем. Поднимайся, там такое, что лучше тебе увидеть самому.

Кофе был черный, горький и без сахара, и это Влад оценил больше, чем сам от себя ожидал. Мелочь, конечно. Но окончательно проснулся он именно от мелочи, а не от сирены, которую благополучно проспал.

Про то, что за ночь по миру прошло семнадцать попыток вторжения, он узнал раньше, чем допил кружку. Берлинская группа была выведена из строя целиком - не убита, а именно выведена, что в сводках означало примерно одно и то же. Лондон держался, но там оставалось меньше половины. Токио не отвечал с половины третьего по местному, и вот это Максу нравилось меньше всего: молчали в Токио редко, и всякий раз потом выяснялось, что молчали не зря.

- А у нас? - Влад поставил кружку на подоконник, промахнулся и неудачно поставил на край, кружка качнулась, он ее поймал.

- У нас тишина. Алиса всех собирает. Через час, в оперативном.

Гул в голове к тому моменту куда-то делся, будто его выключили вместе с ночью. Влад потом несколько раз пытался вспомнить, в какую именно секунду это случилось, и не смог.

В оперативном центре пахло пылью от нагретых проекторов и чьим-то дешевым одеколоном. Народу набилось столько, что техники сидели прямо на кабельных коробах. Кроме своих было человек десять в костюмах, с флажками разных стран на лацканах; официальных лиц в Приюте Влад не видел ни разу за то время, что там находился, и уже одно это ему не понравилось.

Алиса стояла у главного экрана, где медленно поворачивалась Земля, засыпанная красными точками. Еще недавно эти точки можно было пересчитать по пальцам. Сейчас материки выглядели так, словно кто-то опрокинул на карту банку с молотым перцем.

- То, что вы видите, - новый этап, - сказала она, и Влад впервые услышал, что говорит она без обычной своей уверенности, будто читает чужой текст. - Пустые больше не прячутся. Они строят структуру.

Она провела ладонью по карте, и над планетой проступило серебристое переплетение линий, соединявшее красные точки в узор, похожий не то на кружево, не то на схему метро, которую рисовал сумасшедший.

- Трое суток назад спутники поймали аномалию. Мы ее назвали ментальным шумом, за неимением лучшего слова. Пустые используют нервную систему измененных как ретрансляторы. Один носитель - одна ячейка. Ячеек становится больше, сеть становится сильнее, дальше объяснять, наверное, не надо.

- Надо, - сказал представитель с седыми висками, фамилию которого Влад так и не запомнил ни в тот день, ни позже. - Ради чего все это?

- Ради дистанционного управления. И заражения без физического контакта. Доводите плотность носителей до критической, включаете передатчик - и все, кто оказался в радиусе, перестают быть собой. Не через неделю. Сразу.

Кто-то в задних рядах уронил стилус, и звук вышел неприлично громким. Никто не обернулся. Влад смотрел на серебристое кружево и вспоминал паутину под потолком ангара, ту самую, из-за которой его потом две ночи мутило. Выходит, там он видел одну-единственную нить. Одну из вот этого.

Он встал раньше, чем сообразил, что собирается говорить.

- Нужно искать центр. У сети всегда есть место, где сходятся линии, иначе она рассыплется сама.

На него обернулись, человек тридцать разом. Влад успел подумать, что зря он вообще открыл рот, но глаз не отвел.

- В ангаре таким местом был генерал. Тут должно быть что-то покрупнее.

Алиса кивнула. И - Владу не почудилось - на секунду у нее дрогнул угол рта.

- Влад прав, координатор существует, мы предполагали это еще с весны, а сегодня в шесть утра получили подтверждение. Пустыня Гоби, старая вышка связи, брошенная где-то в девяносто седьмом. Позавчера там началось движение. Из вышки делают главный передатчик, и если его запустят на полную мощность, то Азия, Европа и половина Африки уйдут под контроль за час. Может, за полтора, тут наши расчеты расходятся.

- Сроки? - спросил Макс.

- Трое суток. Плюс-минус.

Алиса обвела глазами зал, и Владу показалось, что она считает присутствующих.

- Задача простая на словах. Войти, снять передатчик, погасить координатора.

- Это авантюра, - сказал седой.

- Разумеется, - согласилась Алиса. - Альтернатива хуже.

После совещания Влад остался у погасшего экрана. Стоял и смотрел на пустое место, где только что светились серебряные линии, и не мог отделаться от ощущения, что чего-то не увидел.

- Нашел что-то?

Лена подошла бесшумно, с планшетом под мышкой. Он даже не вздрогнул, привык уже: синестеты все ходят как кошки, Макс однажды объяснял почему, но объяснение Влад забыл.

- Смотри сюда. - Он ткнул в экран, растянул пальцами масштаб. - Пульсация идет не из одной точки. Гоби, ясно. И еще две. Атлантика и Тихий океан, обе глубоко.

- Спутники ничего такого не показывали. - Лена нахмурилась, но планшет уже разблокировала.

- Потому и не показывали, что глубоко. Или прикрыто чем-то. Но пульсирует, я же вижу.

Она завела координаты в систему. Минуты через полторы подняла голову, и веснушки на ее скулах стали заметнее - так она бледнела, Влад давно это за ней заметил.

- Три источника. Гоби - верхушка, самый заметный. Уберем вышку - сеть просто перекинется на подводные, и мы даже не сразу поймем, что она никуда не делась.

Холодно стало где-то под ребрами. Три узла, три операции, а людей на одну.

Алиса разговаривала с Ваном возле резонатора, и Влад перебил их без всяких предисловий.

- У нас проблема. И, возможно, решение, но сначала проблема.

Он рассказал. Алиса слушала молча, крутя в пальцах черный маркер, ни разу не перебив, только колпачок щелкал. Потом вывела на экран сводку по океаническим аномалиям: два тепловых пятна, которые аналитики полгода списывали на подводный вулканизм, потому что других объяснений не находилось.

- Вот откуда у них такая уверенность, - сказала она наконец, тихо. - Мы стягиваем все к Гоби, они спокойно поднимают резерв. Классика.

- А если ударить по всем трем сразу?

- Нечем. Три группы - это буквально все, что у нас есть, включая тех, кто сейчас в госпитале. Одна не справится - уцелеет вся конструкция.

- Значит, надо понять, какой из трех настоящий.

Влад закрыл глаза и включил структурное зрение, не экономя, как учили не делать. Карта проступила изнутри, ярче, чем на экране. Гоби горел сильно, но как-то мелко, будто фонарь, поставленный на витрину. Атлантика тяжелее, гуще. А тихоокеанский узел оказался самым тусклым из трех, и от него вверх уходила нить. Не в сторону. Вверх.

Он открыл глаза, и оказалось, что лоб мокрый, хотя в помещении держали восемнадцать градусов.

- Тихий океан - не координатор. Это ретранслятор, и работает он не на нас. Он тянется куда-то за пределы. Астероид, орбита, я не знаю, как это называется правильно.

Алиса переглянулась с Ваном.

- Тогда Гоби и Атлантика - приманка, - медленно сказала Алиса. - А настоящий центр там, откуда они пришли.

- Или тот, кто их сюда отправил, - сказал Влад и, сам не зная почему, вспомнил ворону на проводах и черное солнце за ней.

Вечером он выбралшся на крышу Приюта. Внизу лежал город, обычный, живой, с пробкой на проспекте и подсветкой на башне бизнес-центра, и никто из этих людей понятия не имел, что огни могут погаснуть уже в пятницу.

- Не спится?

Макс поднялся следом, с двумя банками энергетика. Одну протянул. Влад взял и открывать не стал, просто держал холодный алюминий в ладони.

- Думаю.

- О чем?

- О космосе.

Макс фыркнул и засмеялся, не обидно, а скорее растерянно.

- Ты слишком много думаешь, бариста. Нам бы с Гоби разобраться, а космос подождет.

- А если Гоби - ловушка?

- На то и придуманы планы «Б», «В» и, прости господи, «Г». Алиса все просчитала, она всегда просчитывает.

Спорить Влад не стал. Но тревога засела в груди и не думала уходить, и энергетиком ее было не смыть - он в итоге так банку и не открыл, унес обратно.

Вылетели утром. Транспортный модуль высадил их в двадцати километрах от вышки, на каменистом плато, где ветер гонял колючие клубки перекати-поля. Кроме Алисы, Макса, Лены и Влада на борту были еще трое синестетов и группа поддержки. Лица Влад запомнил: обветренные, спокойные, без всякого вдохновения. Люди летели работать.

- Объект укреплен, - сказала Алиса на снижении, перекрикивая двигатели. - Измененных около сотни, стоят блокирующие контуры. Прорываемся к пульту, ставим резонатор на ретранслятор, запускаем.

- А дальше? - спросил Илья, синестет лет двадцати с выбритыми висками.

- Дальше пять минут на отход. Когда структура рухнет, измененные потеряют ориентацию, и вот тогда рядом с ними лучше не находиться. Если не уложимся, будет плохо. Я не буду уточнять насколько.

Вышка торчала из белесого неба ржавой иглой, метров на сто. Наверху горели голубые огни - Влад видел их и без дара, просто глазами: пульсирующие шары с багровыми прожилками внутри, как будто кто-то развесил на конструкции тусклые фонари.

Первая волна выкатилась из-за бетонных блоков раньше, чем группа прошла половину пути. Человек двадцать. Кто в спецовке, кто в форме, кто в домашнем - женщина в вязаной кофте бежала босиком по щебню и, кажется, не чувствовала этого. Глаза у всех черные, лица неподвижные. Молча, быстро, не реагируя ни на предупреждения, ни на попытки их остановить.

- Резонанс! - крикнула Алиса.

Макс и Лена шагнули вперед одновременно. Их образы ударили узко, как клинком, - Влад давно заметил, что вдвоем они бьют точнее, чем поодиночке. Черные нити задрожали, часть лопнула, несколько человек осели на землю уже свободными. Остальные шли.

Влад включился. Широкий импульс трогать не стал, побоялся зацепить своих, поставил фокус. Ближайший - мужик лет пятидесяти, с мозолистыми руками, судя по всему фермер или кто-то вроде, - бежал прямо на него. Луч вошел в нить. Мужик замер на середине шага, качнулся и рухнул лицом вниз.

- Один, - сказал Влад, непонятно зачем.

- Неплохо, - бросила Алиса, пробегая мимо. - Основное внутри.

Стену вскрыли зарядом, и внутрь периметра они прошли через дыру с оплавленными краями. У подножия вышки шла работа, самая обыкновенная, как на любой стройке: измененные тянули кабель, крепили секции антенн, двое варили что-то возле опоры, и сноп искр сыпался им прямо под ноги, а они не отворачивались. Вот это Влад почему-то и запомнил больше всего - что никто не отворачивался от искр.

Под ретранслятором стоял Пустой, высокий, за два метра, с руками длиннее, чем полагается человеку, и голым черепом, на котором отражались голубые огни. Образ он держал добротный, хотя фальшивый насквозь: этакий хозяин положения, начальник участка перед проверкой. Инженер - так его записали потом в отчете, и прозвище прижилось.

- Алиса. - Голос инженера был похож на арматуру, которую волокут по бетону. - Все-таки пришла. А я, между прочим, приготовил сюрприз.

Пальцы у него щелкнули сухо, и из-за опор вышли трое.

- Третье поколение, - выдохнула Алиса. - Боевые. В лицо им не смотреть.

Что было дальше, Влад потом восстанавливал по кускам, и куски сходились не везде. Трое ударили ментально - не образом даже, а именно волей, тяжелой и чужой, - и он оказался на колене, зажав голову руками, а сознание трещало, как перегруженная сумка, которую несут за одну ручку. Орал кто-то из поддержки. Кто-то стрелял, хотя стрелять было незачем: пули уходили сквозь Пустых вместе с дымом от сварки.

- Влад! Фокусом бей! - Макс кричал слева, и голос у него срывался.

Руку он поднял почти вслепую. Навел на того, кто был ближе. Луч вошел в образ, образ поплыл, как картинка на перегретом мониторе, дернулся и пропал совсем.

- Два, - сказал Влад и собственного голоса не услышал.

К Инженеру он шел шагов десять, и все десять тот разглядывал его с интересом. Примерно так лаборант смотрит на кролика, которого еще не решил, куда девать после опыта.

- Любопытно, - сказал Инженер. - Ты же не просто синестет. Ты живой резонатор, редкая штука. Мы такие ищем давно.

- Повезло же вам.

Бил он сразу двумя: своим резонансом и нейтрализатором в фокусе, в тот самый узел, где сходились нити. Образ выплеснуло наружу - яркий, живой, до рези в висках настоящий, - Инженер заорал и вцепился себе в голову, и вот тут Влад увидел в сетке слабое место, дырку размером с монету. Туда и бил, пока хватало сил.

Нити лопнули со звуком рвущихся струн. Ретранслятор мигнул и погас. Голубые огни наверху потухли один за другим, как перегоревшая гирлянда.

Инженер осел на колени, и образ его пошел трещинами и рассыпался. Под образом не было ничего - пустота, ровная и бесконечная. В этот раз он не ушел. Не как в колледже.

И перед самым концом Влад услышал голос. Не Инженера. Другой, старый, спокойный до полного равнодушия.

«Ты сломал игрушку, человек. У меня их много».

Очнулся он на камнях. Рядом сидела Алиса и держала его за запястье, считая пульс, - вторая за сутки, машинально отметил Влад. Макс с Леной добивали остатки структуры на дальнем краю площадки. Поддержка выводила освобожденных, кто-то плакал, кто-то спрашивал, какое сегодня число.

- Вышка? - спросил он.

- Все. Сеть по региону легла. Ты справился.

- Я слышал голос. Того, кто за ними.

Алиса помолчала, и лицо у нее стало нехорошим.

- Ты про него говорил. Расскажешь на базе. Сейчас уходим, у нас три минуты.

Модуль забрал их с плато, и Влад до самого разворота смотрел в иллюминатор на мертвую ржавую иглу посреди камней. В голове стоял тот голос - не злой, не угрожающий, ничего такого. Просто скучающий.

Раунд они выиграли, тут спорить не о чем. А вот противостояние, похоже, только начиналось, и тот, с кем предст

ояло иметь дело, сидел не в пустыне и не под водой. Он сидел где-то там, сверху.

И ему было скучно.

Глава 6. Наблюдатель

Праздновать никто не стал. По всем признакам следовало: один узел из трех снесли, четыреста с лишним человек вытащили из-под контроля, Инженера погасили насовсем, а не как обычно. В столовой на радостях выставили лишний ящик колы, и кто-то даже привез из города коробку печенья. К утру коробку так и не открыли. В оперативном центре со вчерашнего вечера стояла тишина того особого сорта, когда все при деле и никто не разговаривает, потому что говорить, если честно, не о чем.

Влад сидел в кресле у стены. Датчики с висков сняли еще ночью, но липкая дрянь от электродов осталась, и он все отковыривал ее ногтем, машинально, уже минут двадцать. Голос никуда не делся. Звучать он, конечно, перестал еще там, в пустыне, а вот ощущение осталось - примерно так остается во рту вкус лекарства часа через два после того, как проглотил.

- Ты уверен, что это не глюк? - Ван не отрывался от экрана. - Боевой резонанс на пределе дает и слуховые искажения, и зрительные. У меня в позапрошлом году парень трое суток слышал хор.

- Хор - это хотя бы красиво.

- Ему так не показалось.

- Не глюк. - Влад бросил возиться с виском. - За дракой кто-то смотрел. Кто-то, кто сильнее Пустых. И ему было скучно.

Алиса стояла у карты океанских узлов и не обернулась.

- Еще раз. Дословно.

Он закрыл глаза. Восстанавливать пришлось кусками, и куски эти были неприятные. Пустота внутри Инженера - ровная, без дна. Собственный образ, который в эту пустоту хлынул и не заполнил ее ни на палец. И под самый конец, когда все уже рассыпалось:

«Ты сломал игрушку, человек. У меня их много».

Лена записала фразу в планшет и подчеркнула. А потом было это: ощущение взгляда сверху. Влад тогда задрал голову, хотя над ним висело сорок метров ржавой конструкции и никакого неба, и увидел - не глазами, разумеется, - ослепительный свет, в котором совершенно не было тепла. Одно любопытство, холодное, как металл на морозе.

- Проверим, - сказал Ван и полез в архив.

Архив спектралки Приют держал непонятно зачем, просто потому, что хранить дешево: солнечная активность за три с небольшим года, пятна, вспышки, выбросы корональной массы. Обычная звезда, обычные циклы. Поверх Ван наложил вторую линию - ментальные всплески, которые фиксировали по всему миру в дни массовых заражений.

Линии легли друг на друга.

Не идеально. Процентов на семьдесят, если считать грубо, и на восемьдесят с копейками, если выкинуть два эпизода, где данных просто не хватало. Каждый раз, когда Пустые запускали новый узел или начинали что-то крупное, на Солнце происходила микроскопическая вспышка в невидимом диапазоне. Такая слабая, что ее списывали на шум приемника.

- Совпадения бывают и не такие, - сказала Лена, и по голосу слышно было, что она сама себе не верит.

- А это? - Ван вывел третью линию. Сбои у синестетов: когда дар ни с того ни с сего усиливался вдвое или пропадал на сутки. Снова совпало.

Алиса подошла вплотную к экрану, будто вблизи графики могли соврать иначе.

- Допустим, не случайность. И что тогда? Пустые связаны с Солнцем? Оттуда пришли?

- Или в короне Солнца сидит тот, кто их сюда запустил, - сказал Влад. Мысль оформилась прямо на ходу, и от этого он говорил медленно. - Не управляет. Направляет. Как игрок двигает фигуры, не спрашивая у фигур согласия.

Макс, сидевший в углу на перевернутом ящике, присвистнул.

- То есть вся эта история - чье-то развлечение? Мы кому-то вместо телевизора?

- Не кому-то. Чему-то. Оно древнее Пустых, древнее нас и, судя по всему, древнее половины звезд в этом рукаве. Перебирается от солнца к солнцу и стравливает цивилизации, потому что иначе ему нечем себя занять.

Техники перестали стучать по клавиатурам. Кто-то отодвинул стул, и скрип получился на весь зал.

- Это уже перебор, - сказал майор, чью фамилию Влад слышал раз пять и все равно не запомнил. - Мы воюем с конкретной биологической дрянью. А вы предлагаете объявить войну звезде?

- Никто не предлагает воевать, - ровно сказала Алиса. - Предлагается разобраться. Влад, что ты чувствовал, когда его слышал?

Он подумал.

- Пустоту. Не злобу, не ненависть, вообще ничего такого. Равнодушие. Ему все равно, кто выиграет, мы или Пустые, ему важно, чтобы было не скучно. Как смотришь сериал на полуторной скорости и проматываешь все разговоры.

- А «у меня их много» - это про что?

- Про запас. Где-то лежат другие такие же коробки с фигурками, и там тоже что-то происходит. Мы просто серия, которую он сейчас смотрит. Досмотрит или нет - вопрос отдельный.

Ван вскрикнул так, что обернулись все, а кто-то уронил стакан.

- Есть! Прямо сию секунду! Вспышка в невидимом, ноль целых три десятых по нашей шкале - не спрашивайте, что эта шкала значит, я ее сам придумал в марте от безысходности. И одновременно поднимается атлантический узел.

- Твою мать, - сказала Алиса, и это было первое ругательство, которое Влад услышал от нее за эти недели.

Атлантику еще позавчера держали за второстепенную цель. Теперь она горела на карте ярче, чем Гоби в худший свой час, и нити от нее уже уходили к Ирландии, дальше на континент, вниз к Западной Африке и через океан к американским побережьям, к обоим сразу. Тихоокеанский узел не отсвечивал, но пульс у него прощупывался, и с каждым часом ровнее.

- Разбираться будем после, - сказала Алиса. - Бьем по Атлантике, пока сеть не развернулась. Влад, ты идешь: структурное зрение и живой резонанс - это, уж извини, только ты.

- А Сущность? Мы ее что, просто не замечаем?

- Замечаем. Говорить с ней будем не в бою и не сегодня. Ван, сигнал синестета вытянуть до космических расстояний можно?

Ван снял очки. Правое стекло у него было треснуто еще с весны, он все собирался поменять.

- Теоретически. Резонатор на максимуме, перенастройка на ментальную частоту. Оператор умрет. Не сразу, минуты через две, но умрет гарантированно.

- А если распределить нагрузку? - спросила Лена. - Не один оператор, а шесть, восемь.

- Не знаю. Никто не пробовал, данных нет. - Он помолчал и зачем-то добавил: - данных вообще нет.

- Значит, будем первыми. Но сначала Атлантика. Вылет через два часа.

К себе Влад пошел собираться и, если повезет, поспать хоть сколько-нибудь. Не повезло. Он лежал на койке и разглядывал трещину в потолке, которая с одного ракурса напоминала реку, а с другого - расколотую кость.

Желтый карлик. Обычная звезда среднего возраста, из-за которой на Земле вообще что-то растет. И вот в ней сидит наблюдатель, которому надоело. Если Пустые - только пешки, а по ту сторону доски древняя штука, развлекающаяся уничтожением миров, то что вообще означает слово «победить»? Влад повертел это слово так и сяк и не нашел в нем дна.

- Не спишь? - Макс стоял в дверях, не заходя.

- Заходи.

Макс сел на край койки, и койка возмущенно скрипнула.

- Я запись твоего боя посмотрел. Ты там был хорош. А выглядишь так, будто продул.

- Потому что мы лечим симптомы. Пустые - инструмент, их кто-то держит в руках. И этот кто-то сидит в Солнце и ждет, чем кончится.

- Может, он не враг. Может, зритель.

- Зритель, который в любой момент может выйти на поле. Он назвал их игрушкой, а когда игрушку сломали, сказал, что у него их много. Значит, сделает новых. Пустых, заражения, что угодно. Сколько захочет.

Макс молчал дольше, чем обычно молчал.

- Тогда его надо не убивать. Договариваться. Или доказывать, что мы не игрушки.

- Доказывать чем? Тому, кто старше звезд. Показать ему любовь? Самопожертвование? Единство?

- Звучит как аннотация к очень плохому фильму, - Макс хмыкнул. - Но вообще-то в этом что-то есть. Пустые не умеют ни любить, ни жертвовать, ни быть вместе. А мы, при всем нашем свинстве, умеем. Больше у нас все равно ничего нет.

Влад собирался ответить, но в коридоре завыла сирена, и из динамика над дверью полез голос Алисы, искаженный до жестяного:

- Общий сбор. Атлантический узел активирован досрочно. Европа сыпется. Вылет немедленно.

В оперативном центре уже стоял тот управляемый бардак, который у Приюта обычно означал, что дела плохи. Алиса раздавала указания, бледная, с красными глазами, - она не спала вторые сутки, и всем это было заметно.

- Выброс зафиксирован в районе Бермудского треугольника.

- Только не говори, что настоящего Бермудского, - вставил Макс.

- Настоящего. Смейся дома. - Она вывела батиметрию. - Глубина около трех километров. Там не узел связи, там город. Построили за несколько месяцев, силами зараженных инженеров и промышленных роботов. Сейчас оттуда идет заражение по трансатлантическим оптоволоконным кабелям: восточное побережье Штатов и вся Западная Европа.

- И как мы туда попадем? - спросил Влад.

- Глубоководный аппарат, доработанный под наши задачи. Шесть мест, подводный резонатор в комплекте. И нужен синестет со структурным зрением, иначе мы там будем тыкаться вслепую и погибнем быстро и глупо. Это ты.

- Аппарат уже на месте, - сказала Алиса. - Его перебросили на транспортном борту два дня назад, сейчас он на плавучей платформе в двухстах милях от точки. Гидросамолет сядет на воду рядом, дальше - перегрузка на платформе. Займет минут двадцать.

- А если шторм? - спросил Макс.

- Тогда будем ждать. Прогноз - окно на шесть часов. Ван, подтверди.

- Подтверждаю, - сказал Ван в наушнике. - Окно с двух до восьми утра по Гринвичу. Дальше - волна до трех метров, перегрузка невозможна.

Влад кивнул. Раздумывать было не над чем, и это, пожалуй, было единственное простое решение за неделю.

Гидросамолет шел над Атлантикой три с половиной часа, и все это время внизу тянулась ровная синева, спокойная до тошноты. Летели вшестером: Алиса, Макс, Лена, Влад и двое водолазов из спецназа, которые за весь полет сказали друг другу фраз десять, все по делу. Задача выглядела на бумаге аккуратно: спуститься, войти через шлюз, снять центральный ретранслятор, уйти раньше, чем сработает самоликвидация.

- Еще одна деталь, - сказала Алиса, когда аппарат уже пошел вниз и за иллюминатором синее стало сначала густым, потом чернильным. - Атлантика - не Гоби. Там не только техника. Там биология. Инкубатор.

- В смысле - инкубатор?

- Они выращивают тела. Пустой в чужом теле долго не живет, носитель разваливается за недели, если профиль не подходит. Вот они и научились делать носителей под заказ, с измененной генетикой, которые принимают любого без отторжения.

- Господи, - тихо сказала Лена.

- Это война, - отозвался Макс, не открывая глаз. - Тут все средства хороши.

Внутри батискафа пахло резиной, машинным маслом и почему-то мокрой шерстью. Сидели колено в колено. С потолка капал конденсат, и капало ровно за шиворот Владу, а пересесть было некуда. Свет за стеклом кончился на трехстах метрах; дальше в темноте изредка проплывало что-то биолюминесцентное, безразличное к людям в железном шаре.

Структурное зрение Влад включил на двух километрах и чуть не сказал вслух что-то нехорошее. Внизу под ними висела конструкция размером с небольшой район, похожая на перевернутую медузу, и от нее вверх, к поверхности, к материкам, к спутникам, уходили нити. Не сотни. Тысячи.

- Вижу, - сказал он. - Центр в самом низу, под куполом. Пять слоев ментальных барьеров, и каждый слой живой. Он на вторжение реагирует, как кожа на укол.

- Пройти можно?

- Ломать нельзя, сразу закричит. Надо обмануть. Войти в резонанс с частотой барьера, чтобы он посчитал нас за своих.

- Сможешь?

- Попробую.

Шлюз оказался круглой стальной дверью в наростах кораллов, и механики в ней не было никакой. Ван по связи объяснил, что замок ментальный и открывается от прикосновения Пустого, а как именно - неизвестно, потому что раньше такое не встречали.

Отпечаток пришлось собирать самому. Холод, отсутствие образа, ровная пустота без дна - то самое, что Влад видел внутри Инженера и предпочел бы забыть. Он натянул это на себя, будто пальто с чужого плеча, и его немедленно замутило. Дверь думала секунды три. Потом дрогнула и поползла вбок, медленно, с грохотом, который был слышен даже через корпус.

- Не нравится мне, как у тебя это получается, - сказал Макс негромко.

- Мне тоже.

Дальше пошли коридоры, вырезанные прямо в базальте, с низким потолком, так что водолазы двигались пригнувшись. Стены пульсировали багровым - тот же нездоровый свет, что горел в Гоби на верхушке. Под ногами вились кабели в руку толщиной, и споткнуться об них было проще простого. Пахло озоном, а поверх озона - чем-то сладким, приторным, как в кондитерской, где подгорело и не проветрили.

- Впереди движение, - Лена не отрывалась от планшета. - Трое. Третий уровень.

Они вышли из-за поворота почти сразу и оказались почти людьми: в обрывках одежды, с лицами, у одного на запястье болтались часы, дешевые, с потертым ремешком. Глаза черные. Двигались текуче, слишком плавно для человека, - так ходят хорошие куклы на длинных нитях.

- Вы не должны здесь находиться, - сказал средний, и в голосе не было ни одной интонации, даже угрожающей.

- Нам нужен координатор, - Алиса шагнула вперед. - Проводи.

- Координатор занят. Уходите, или мы применим силу.

- Ну попробуй, - сказал Макс и врубил нейтрализатор.

Дрались минуты полторы, и это было мерзко. Зараженные оказались боевыми: били не только ментально, но и руками, и двигались быстрее, чем положено человеческому телу с человеческими суставами. Первого Макс вырубил в упор, приставив излучатель почти к затылку. Второго Лена вытащила резонансом - носитель осел на кабель, сказал «спасибо» и умер примерно через минуту, третья стадия, тут уже ничего не сделать. Третьего снял Влад: нашел узел у основания шеи и ударил иглой.

Лена всю дорогу вниз молчала.

- Идем, - сказала Алиса и на тела не оглянулась.

Нижний ярус оказался естественной пещерой, которую переделали в зал управления. Свод терялся в темноте, снизу подсвеченный багровым. В центре, на возвышении, стоял трон, сплетенный из силовых кабелей и кораллов, - вещь настолько театральная, что Влад чуть не рассмеялся, и смех застрял где-то в горле, когда он рассмотрел сидящего.

Тело было идеальное, как гипсовый слепок с античной статуи. Кожа отдавала в синеву. Глаза светились белым, а не черным.

- Пятое поколение, - очень тихо сказала Алиса. - Это не Гоби. Держитесь позади меня.

Сидящий улыбнулся, и улыбка вышла почти человеческая, с ленцой.

- Алиса. Я ждал. После Гоби ты не могла не прийти, ты предсказуема, как прилив.

- А ты как отлив. - Она развела сферы. - Заканчивай спектакль. Отпусти зараженных, гаси сеть, и мы дадим тебе уйти.

- Уйти куда? - Координатор засмеялся, и звук был как прибой на гальке. - Мне некуда. Я здесь, чтобы делать то, что хочет Хозяин.

- Хозяин - это тот, кто в Солнце? - Влад сделал шаг вперед раньше, чем сообразил, что делает.

Белые глаза повернулись к нему, и структурное зрение вдруг провалилось: сквозь Координатора, сквозь базальт, сквозь три километра воды и всю атмосферу разом - туда. В солнечную корону. И там было присутствие. Не лицо, не фигура, не имя. Просто присутствие, огромное, старое и, как ни странно это звучало, очень одинокое.

- Хозяин, - подтвердил Координатор. - Он смотрит. Он всегда смотрит. Ему скучно, мы у него игрушки, я - слуга, а вы - фигурки, которые ходят не туда и портят партию.

- Мы не игрушки. У нас есть своя воля. - Злость поднялась откуда-то снизу, и Влад ее не стал давить.

- Своя воля. - Координатор снова засмеялся. - Ты бы знал, как это звучит оттуда. Вы уверены, что решаете, а все уже посчитано на десять ходов вперед: каждое ваше сомнение, каждый ваш подвиг, вот этот твой шаг вперед - тоже.

- Тогда зачем он вообще играет? - спросила Алиса.

- Чтобы найти тех, кто его удивит. Он перебирает цивилизации, как перебирают жемчуг на нитке: есть новое или нет. Нет - стирает и летит дальше. Есть - оставляет образец. Вы пока образец потенциальный. Проверку не прошли.

- Какую проверку?

- Три стадии. - Он поднял три пальца, и жест получился издевательски будничный. - Осознать собственную тьму. Пожертвовать своим «я». Стать одним целым через образы. Пройдете - будете жить дальше. Не пройдете - станете коровами на газоне, и, поверь, коровы обычно не жалуются.

- Ты-то откуда знаешь? - спросил Макс.

- Оттуда, что я был человеком. - Координатор на секунду опустил глаза, и вот с этой секунды Влад ему почти поверил. - Синестетом, как вы. Первую стадию прошел. На второй сломался: пустота выжгла почти все, остались осколки. Хозяин предложил служить вместо того, чтобы исчезнуть. Я согласился. Теперь проверяю других.

Влад смотрел на него и видел под синей кожей, под белыми глазами, под этим выставочным телом - обрывки образа. Тусклые, рваные. Когда-то яркие. Такой же парень, как он сам, только его сломали раньше.

- Ты помнишь ее имя? - спросил Влад.

Координатор молчал.

- Ту, ради которой ты согласился. Помнишь?

- Нет, - сказал он. - Помню, что оно было. Помню, что начиналось на «А». Или на «О». Я пробовал восстановить, но там пусто. Пустота съедает все, до чего дотрагивается. Остаются только осколки. Как у вас - память о боли, а самой боли нет.

- Зачем ты служишь? Если все равно ничего не помнишь?

- Затем, что пока служу, я существую. А если перестану - исчезну. Это не выбор. Это шанс продолжать.

Влад посмотрел на него и впервые подумал, что перед ним не враг. Перед ним - то, что осталось от человека, который когда-то был таким же, как он. Стоял за стойкой, варил кофе, смеялся над шутками сменщика. А потом что-то пошло не так.

- Я тобой не стану, - сказал Влад.

- Посмотрим, - ответил Координатор и щелкнул пальцами.

Пещеру залило светом. Кабели ожили и пошли вверх, как водоросли в течении, тысячи нитей потянулись к людям - опутать, подключить, сделать своими. Алиса выставила сферы, Макс с Леной ушли в резонанс, водолазы открыли огонь, хотя толку от огня тут было немного. Нити лезли отовсюду, в том числе из-под ног.

Влад закрыл глаза и вошел в структурное зрение так глубоко, как не входил ни разу. И увидел наконец не человека и не Пустого, а схему. Узел. Ретранслятор, который соединял этот город с короной Солнца. Координатор не был врагом. Он был антенной, воткнутой в живого человека, и антенну эту можно было сломать, но толку - ноль: Сущность найдет следующую, их вокруг сколько угодно.

- Не убивай его! - заорал Влад. - Алиса, не убивай! Его надо отрезать от Солнца!

- Как?!

- Сферы! Разверни их наружу, пусть работают на заглушку, а не на защиту! Частоту вниз, ты сможешь!

Алиса глянула на свои сферы - золотую, серебряную, зеленую, - и на лице у нее проступило то, чего Влад за ней раньше не замечал: она не знала, что делать. Наизнанку сферы не выворачивал никто и никогда. В учебниках такого не было по той причине, что никто не знал как.

- Если сниму защиту, нас накроет, - сказала она.

- Снимешь - накроет. Не снимешь - достанут иначе.

Она ответила что-то еще, но он не расслышал: нить в этот момент дотянулась ему до щиколотки, и Макс сбил ее прикладом.

Потом Алиса закрыла глаза. Сферы встали, дрогнули и пошли вширь, разворачиваясь в купола, пока не накрыли пещеру от стены до стены. Ритм сменился: они больше не держали удар, они глушили все подряд - и то, что шло снаружи, и то, что рвалось наружу. У Влада заложило уши, как в самолете на снижении.

Координатор закричал. Нити рвались по одной, с сухим щелчком, и звук был точь-в-точь как у лопающихся струн, только тише и очень много раз подряд. Тогда-то Влад и увидел Солнце снова - не звездой, а точкой, из которой к Земле тянулась нить внимания толщиной с волос. Там заметили, что антенну глушат. Ни злости, ни удивления оттуда не пришло. Пришло все то же самое, что и в Гоби.

«Любопытно, - сказали ему прямо в голову, безо всякого звука. - Вы научились глушить. Это не победа, Влад. Это отсрочка».

- Победа нам и не нужна, - ответил он вслух, хотя вслух тут было незачем. - Нам нужно, чтобы ты ушел. Просто ушел, и все.

«Уйду. Когда наиграюсь или когда вы дадите повод. Три стадии. Запомни, их именно три».

И все. Ни прощания, ни угрозы, будто трубку положили.

Координатор обмяк на своем кабельном троне. Белый свет в глазах погас, и он сполз на камень, на глазах превращаясь в обычного человека: худого, старого, с некрасивыми пятнами на лице. Осколки того, что от него оставалось, вспыхнули коротко и погасли, и Влад успел разглядеть в них зеленый, много зеленого.

Алиса свернула сферы.

- Все. Связи нет.

- Не навсегда, - сказал Влад. - Вернется, всегда возвращается. Нам надо успеть с тремя стадиями раньш

Глава 7. Три стадии

Самолет зашел на посадку в начале шестого утра, и Влад впервые за сутки увидел нормальное солнце - оранжевое, разлохмаченное, продирающееся сквозь облака над полосой. Оно грело сквозь стекло щеку, и от этого делалось не легче, а как-то тревожнее. Где-то внутри этой самой звезды сидело то, что вчера разговаривало с ним в голове и на прощание пообещало перестать, когда наиграется.

- Ты как? - Макс хлопнул его по плечу, промахнулся и попал по лопатке.

- Лучше не бывает. Поговорил с Солнцем. Обычный, в общем, вторник.

- Среда.

- Тем более.

Макс хмыкнул, но глаза у него оставались нехорошими. Последнюю фразу оттуда слышали двое, и оба помнили ее дословно: три стадии, Влад, запомни, их именно три.

Долетели почти молча. Алиса сводила данные по Гоби с данными по Атлантике и тихо ругалась, когда таблицы отказывались сходиться, - а они отказывались. Лена в третий раз переклеивала пластырь: предплечье она распорола еще в коридорах базы, о кронштейн, и в сыром воздухе клей не держал. Один из водолазов храпел так, что второй в итоге пересел.

Ван выходил на связь каждые сорок минут и повторял одно и то же разными словами: город внизу складывается сам в себя, в Европе зараженные отваливаются от сети пачками, без координатора конструкция сыплется быстрее, чем они рассчитывали. Хорошие новости он произносил ровно тем же тоном, что и плохие, и это, пожалуй, было к лучшему.

Тихоокеанский узел молчал. Не гас и не слабел - затих, и в этом молчании было что-то паучье: лапы поджаты, сеть слушают.

- Ждет, - сказала Алиса, когда шасси стукнули о бетон. - Игру не закончили. Пересдают.

- Или лезут в коробку за новой фигуркой.

Встречали их как героев, и это было почти неловко. Хлопали, совали кофе, кто-то притащил плед, хотя на улице стояло плюс двадцать. Ту самую коробку печенья, что простояла нераспечатанной трое суток, наконец вскрыли, и печенье оказалось так себе, без изюминки. Радовались вполсилы. В Приюте давно отвыкли праздновать раньше времени.

Ван перехватил их прямо у входа в оперативный, без «здравствуйте».

- Пока вы там ныряли, я дочистил спектралку. Оно не только смотрит. Оно что-то шлет. Мы это называем ментальным лучом, потому что другого слова не придумали, а «луч» хотя бы звучит.

- Куда шлет?

- В Тихий океан, точно в узел. Фокусировка растет. Когда дойдет - узел встанет на мощности, рядом с которой Атлантика покажется утюгом.

- Сколько у нас? - спросила Алиса.

- Шестьдесят часов. Плюс-минус два.

- Откуда «плюс-минус два»?

- Оттуда, что я честный человек, - сказал Ван. - Могло быть «плюс-минус десять», просто мне так спокойнее.

- Двое с половиной суток, - подытожила Лена. - И за них надо понять, как проходят три стадии.

Сели в малом зале - тесная комната с голостолом и стенами, обшитыми свинцом. Ван, когда его спрашивали, честно отвечал, что свинец от ментального прослушивания не спасает вообще никак, но обшивку не снимали: людям было спокойнее.

- Что мы знаем. - Алиса говорила стоя и не садилась все совещание. - Оно старое, оно кочует от звезды к звезде, оно устраивает катаклизмы, потому что ему нечем заняться. Пустые - расходник. И у него есть правило: если цивилизация проходит три стадии, оно снимается с места и улетает. Значит, вопрос ровно один - что это за стадии.

- Атлантический перечислял. - Влад загнул пальцы, как это делал Координатор, и тут же разогнул, потому что жест вышел чужой. - Осознать собственную тьму. Пожертвовать своим «я». Стать одним целым через образы.

- И что это значит на практике? - Ван снял очки с треснувшим стеклом и стал их протирать. - «Осознать тьму» - это как? Коллективное покаяние? Резолюция ООН с признанием всех военных преступлений за двадцатый век?

- Оно не ООН, - сказала Алиса. - Ему резолюции не нужны, ему нужно действие. Живое и такое, которого оно не ждало.

Влад слушал и ловил в себе знакомое ощущение: догадка еще не собралась, но уже мешает сидеть ровно. Структурное зрение в последние дни начало подсказывать ему не картинки, а логику, и логика была простая, почти обидная. Игрок ставит сценарий. Победить игрока можно только одним способом - сыграть не по сценарию.

- Я попробую спросить, - сказал он.

- У кого?

- У него. Ван, посади меня на резонатор, малая мощность. Алиса, встанешь сзади, сферы на фон.

- Оно заметит.

- Оно и так заметит. Ждать нам все равно нечем.

Кресло было холодное, датчики - липкие. Алиса встала за спинкой, и сферы засветились, три штуки, золотая, серебряная и зеленая. Влад закрыл глаза и потянулся вверх: сквозь перекрытие, сквозь три километра воздуха, сквозь облачность, дальше и дальше, туда, где ничего человеческого не предусмотрено.

Сначала была темнота. Потом холод, ровный, как в морозильной камере. Потом появилось внимание - не голос, а именно внимание, будто спящий кот приоткрыл один глаз и решает, стоит ли из-за тебя просыпаться.

«Опять ты, маленький бариста. Правила захотел?»

Влад собрал все, что у него было, и подумал как можно четче: да. Три стадии. Не красивые слова - что делать конкретно.

Оно молчало, наверное, секунды три. По ощущениям - минут двадцать.

Потом в голове развернулись картинки. Первая: человек стоит перед зеркалом, а в зеркале не он, а тварь, и человек не отворачивается, хотя ему очень хочется. Вторая была короче и хуже - кто-то отдает другому не вещь и не жизнь, а часть себя, ту часть, без которой перестанет быть собой, и отдает молча, без свидетелей. Третья длилась дольше всех: миллионы людей в одну и ту же секунду держат в голове один образ, и образ этот оказывается прочнее смерти.

- Слишком красиво для инструкции, - сказал Влад вслух, забыв, что говорит вслух.

Его выкинуло обратно так резко, что клацнули зубы. Футболка была мокрая насквозь.

- Ну? - сказал Макс.

Влад пересказал. Пересказывать пришлось дважды, потому что в первый раз он путался.

- Первая - это про честность с собой, - сказала Лена медленно. - Признать, что мразь внутри есть у каждого. Не побороть, не спрятать. Просто посмотреть и не соврать.

- Вторая - жертва. - Алиса произнесла это ровно. - Но не героическая смерть под камеры. Тихая. Отдать то, без чего ты себя не мыслишь.

- Третья - все вместе, один образ. То, что мы делаем впятером в резонансе, только на планету.

Макс откинулся на стуле так, что тот скрипнул.

- На планету. Восемь миллиардов человек одновременно думают одно и то же. Ребята, они о едином часовом поясе договориться не могут.

- А если их не заставлять? - сказал Влад, и Алиса подняла на него глаза: это выражение лица она знала и не любила, потому что после него обычно начинались неприятности. - Что если взять сеть Пустых?

- В смысле - взять?

- Атлантический сшивал тысячи зараженных в одно целое. Механизм рабочий, отлаженный, чужой. Мы его не ломаем. Мы разворачиваем его в другую сторону: не подавлять волю, а соединить людей в один образ. На секунду. Больше и не надо.

Ван открыл рот, закрыл и открыл снова.

- Чтобы развернуть сеть, надо влезть в узел. В тихоокеанский. Тот самый, в который сейчас целится звезда.

- Да, - сказал Влад. - Мы его не уничтожаем. Мы его забираем себе.

- А первые две стадии? - напомнила Алиса. - Третья без них не сработает, оно сказало «три», а не «одна на выбор».

- Вот про это я как раз пока не придумал.

Проговорили до половины первого ночи, потом Ван уснул прямо за столом, его разбудили, и к шести утра план все-таки собрался. План был наглый, местами откровенно дерзким, и другого не было.

Этап первый - тьма. Каждый синестет Приюта, а их к тому дню набралось семнадцать, должен был вытащить из себя худшее: не грех вообще, а конкретный поступок, который он до сих пор никому не рассказывал. И не отвернуться. Алиса предложила прогонять всех через кресло с приборами, чтобы человек физически не мог соскочить в середине, - сама и настояла, хотя знала, на что подписывается первой.

- Мне страшно, - сказала Лена. - Там есть вещь, которую я не показывала вообще никому.

- У всех есть, - ответил Влад. - В этом весь фокус. Оно хочет посмотреть, умеем ли мы не врать хотя бы себе.

Этап второй - жертва. Кто-то должен был отказаться от дара. Не на время, а совсем. Влад к тому моменту уже понял, чего именно оно ждет: не потери как таковой, а решения. Я мог быть больше, чем человек, и выбираю остаться человеком.

- Давайте я, - сказал Макс. - У меня дар слабый, вы сами знаете. Потеря невелика.

- Не годится. - Алиса даже не дала ему договорить. - Нельзя отдать то, чем не дорожишь, это не жертва, а уборка. Отдавать надо самое сильное.

В комнате стало тихо, и все посмотрели на Влада, кто прямо, кто нет. Структурное зрение было только у него. Ни у кого больше в Приюте, а по картотеке - ни у кого в мире.

- Я подумаю, - сказал он. - Не сейчас.

Этап третий - узел. Он лежал на дне Филиппинского желоба, на десяти с небольшим километрах; до Марианской впадины было дальше, а разведка нашла цель ближе, и на этом спор закончился. Гражданской техники, способной туда дойти, не существовало. У Приюта был «Глубиномер» - аппарат, который строили четыре года и о котором не знали даже половина сотрудников. Внутри узла Владу предстояло войти в резонанс с Пустыми и не убивать их, а уговаривать. Через их же структуру - открыть канал. И в этот момент все синестеты, все освобожденные, все, кто хоть как-то способен подключиться, должны были одновременно удержать один образ.

- Какой? - спросила Лена.

- Не знаю.

- То есть операция, в которой ключевой элемент - импровизация, - уточнил Макс. - Прекрасно. Просто прекрасно.

- У нас все операции такие, - сказала Алиса. - Мы ни разу толком не знали, что делаем. Пока вот живы.

Подготовка началась на следующее утро, и выглядела она паршиво.

Алиса пошла в кресло первой, отказавшись от очереди. Ван подключил ее к интерфейсу и запустил протокол, который сам же и назвал «Тенью», потому что придумывать красивые имена ему было некогда. Через тридцать пять минут Алиса вышла - белая, с красными глазами, но на ногах и сама. Что она там увидела, не рассказала ни тогда, ни потом.

- Больно, - только и сказала она. - Зато теперь про себя я знаю все. Жить можно.

Дальше шли по одному. Кто-то плакал, кто-то орал так, что слышали в коридоре, двое отключились, и Ван обоих привел в чувство нашатырем. Не отказался никто, хотя формально мог любой. К вечеру семнадцать человек посмотрели на себя без грима.

- Первая стадия, считаем, есть, - сказал Ван и почему-то не обрадовался.

Влад сидел у себя и смотрел на собственные руки. Зрение работало: он видел образ стула, образ лампы, образ книжки на тумбочке, которую так и не открыл. От каждой вещи тянулась нить - куда она пришла, куда денется дальше. Мир был прошит этими нитями насквозь, и читать их умел он один.

Если дара не станет, мир сделается плоским. Ни образов людей, ни разницы между чистым и Пустым, ни помощи Алисе в драке. Останется парень, который варил кофе в небольшой кофейне и, судя по всему, варил неплохо.

А если дар останется, то вторая стадия не пройдена, и тогда все остальное - впустую.

Постучали. Макс вошел, не дожидаясь ответа, - привычка, за которую его ругали все, включая Алису.

- Решил?

- Нет.

- Тогда слушай. Алиса сказала: если ты не станешь, она сделает сама. - Макс посмотрел в стену. - Только на ней держится половина Приюта. Без нее мы посыпемся за неделю.

- Знаю. Потому и сделаю сам.

Макс молча пожал ему руку. Рука у Макса была потная.

Вечером, за несколько часов до вылета, Влад пришел в медблок. Ван уже все разложил: ампула, шприц, салфетки. Процедура была до обидного простая - блокирующий белок, который выключает синестезию. У обычных синестетов на месяц-полтора. У Влада, с его нейронной конфигурацией, - навсегда, и Ван честно предупредил, что «навсегда» здесь означает именно навсегда.

- Уверен?

- Нет.

- Хороший ответ. Ложись.

Иглу в шею Влад не почувствовал: сердце колотилось так, что заглушало все остальное. Потом мир начал гаснуть, и гас он не сразу, а как остывает металл. Сначала померкли нити. Потом ушли цвета. Потом осталась просто комната - стены, стол, приборы, три человека.

Он открыл глаза и увидел лица. Алису, Макса, Лену. Просто лица, обычные, усталые, ничем не подсвеченные. Впервые за долгое время он был нормальным человеком, и внутри было пусто, как в размороженном холодильнике.

- Есть, - сказал Ван тихо. - Дар подавлен.

Алиса подошла и обняла его. Обнимать она не умела совершенно.

- Спасибо. Я понимаю, чего это стоило.

- Да ничего не стоило. - Влад пожал плечами. - Я бариста. Мне эта штука вообще была не нужна.

Соврал, конечно. И улыбка вышла кривая, но никто не стал придираться.

Вылетели в полночь. В «Глубиномере» разместились шестеро: Влад, Алиса, Макс, Лена и два пилота из спецназа, которые всю дорогу переговаривались короткими цифрами и на людей не смотрели. Аппарат был из титана и композита, тесный, с низким потолком, и пах он новой отделкой - его толком не обкатали.

Погружение заняло два часа сорок минут. За стеклом чернота стала абсолютной, только изредка мимо проплывало что-то светящееся и безразличное. Влад сидел пристегнутый, без дара, и постепенно понимал странное: узел он все равно чувствует. Не видит - чувствует, затылком, как чувствуешь чужой взгляд в очереди.

- Есть цель, - сказал пилот.

На эхолоте проступила сфера размером с городской квартал, слепленная из застывшей лавы, кораллов и чего-то откровенно живого. Она пульсировала багровым в такт, и такт этот совпадал с давлением в затылке.

- Идешь один, - сказала Алиса. - Кроме тебя в резонанс с ним никто не войдет. Ты его чувствуешь даже сейчас, а мы нет.

- Я слепой.

- Ты не слепой, ты без глаз. Это разные вещи, - сказала Лена и сама, кажется, удивилась тому, что сказала.

Гидрокостюм застегивали втроем. Портативный нейтрализатор ему все-таки повесили на пояс, хотя без дара Влад мог включить его только в автоматическом режиме, то есть практически наугад. Из шлюза он выскользнул в воду, она показалась плотной. Фонарь на шлеме выхватывал метра три, дальше ничего. Он пошел к сфере по тросу, перебирая руками, и считал перехваты, чтобы не думать.

Поверхность узла ударила его током - коротко, несильно. И была теплой. Почти горячей, там, на десяти километрах, где вода около двух градусов. В боку сферы нашлось углубление, из которого тянулась нить, и нить эту Влад различал даже сейчас, без всякого дара. Он протиснулся внутрь.

Внутри воды не было. Внутри вообще ничего не было - знакомая бездна Пустых, только раз в сто гуще. Влад понял, что стоит в сердце структуры, и что вокруг него, невидимые, набиты тысячи: зараженные, координаторы, носители, обрывки. Все они его заметили.

- Я не воевать, - сказал он вслух, хотя звук здесь не распространялся и говорить вслух было глупостью. - Я с предложением.

Из темноты вышла фигура. Человек, но кожа переливалась, как нефтяное пятно в луже, а глаза были черные, два маленьких выжженных солнца.

- Тихоокеанский, - сказал Влад. - Последний. Тебя оставили на десерт.

- Я его воля. Ты убил моих братьев в пустыне и в Атлантике. Зачем пришел?

- Предложить тебе выход. Не тебе одному - всем. Ты ведь был человеком. Помнишь, как это, когда у тебя есть образ?

Координатор не ответил, но по пустоте прошла рябь, короткая и заметная, и Влад понял, что попал. Осколки остаются всегда, иначе управлять было бы нечем.

- Ты можешь помочь нам с третьей стадией. Сеть не ломаем, сеть разворачиваем. Не давить волю, а соединить людей в один образ, на секунду. Дальше - вы уходите. Все. Отдаете, что набрали, и растворяетесь.

- И зачем мне это?

- Затем, что тогда игра кончится и оно улетит. Вы перестанете быть фигурками. Вы умрете людьми, а не инвентарем.

Тот смотрел на него долго, невыносимо долго. Потом черное в глазах мигнуло, и в пустоте проступил образ: слабый, дрожащий, размером с ладонь. Лицо молодой женщины, снятое будто на плохую камеру. Дочь. Влад не спросил, что с ней случилось, и посчитал, что правильно сделал.

- Сделаю, - сказал Координатор. - Ради нее. Обманешь - я вас всех заберу с собой, и это не фигура речи.

- Не обману.

Обратно по тросу Влад шел быстрее, чем туда. В аппарате его вытряхнули из костюма, Алиса открыла канал на Приют, и Ван начал отсчет.

- Пять минут, - сказал он в наушнике, и голос трещал. - Все синестеты подняты, освобожденные подключаются волнами, у нас по всему миру сейчас порядка двух миллионов подтвержденных контактов, и это только те, кого мы видим. Влад, нужен образ. Один. Прямо сейчас.

Дара не было, зато осталась память, и вспомнил он не то, что собирался.

Кофейня «Черный квадрат» в среду вечером. Полная. Пахнет подгоревшим молоком, потому что стажер опять передержал питчер. Холодильник в подсобке гудит, и его надо пнуть снизу слева. За вторым столиком мужик третий час сидит с одним американо и книжкой. Кто-то смеется у окна, кто-то ссорится по телефону, у кого-то ребенок размазывает по стеклу пальцем. Никто никого не боится. Никто ничего в себе не прячет, потому что все уже посмотрели и приняли. И пустоты нет ни в ком, просто нет места.

- Обычная жизнь, - сказал Влад в микрофон. - Не подвиг и не победа. Вечер, люди, кофе, подгоревшее молоко. Неприятности там бывают, и ничего, живут.

Ван передал. Что случилось дальше, Влад описать так и не сумел, хотя его просили раз пятнадцать, в том числе под запись. Дара у него не было, приборов он не видел, а почувствовал все равно: в одну и ту же секунду миллионы людей подумали примерно об одном. Каждый о своем, конечно. Кто про кухню с клеенкой, кто про чужую спину рядом под одеялом, кто про запах в подъезде дома, где вырос и который ни с чем не спутаешь. Разное. И при этом одно.

Сеть загудела, перестраиваясь, и гул этот стоял в костях, а не в ушах. Координатор в центре закричал, и крик был человеческий, некрасивый, с надрывом. Черное в глазах у него выцветало, нефтяная пленка сходила с кожи пятнами, как старая краска с рамы. Пустые уходили по одному, отдавая обратно все, что набрали за эти месяцы, и поток шел вверх, сквозь десять километров воды.

Влад стоял в проеме и смотрел, как багровое становится золотым.

- Три, - сказал он вслух. Считать было не для кого.

А потом прошел голос - над океаном, над горами, над спящими городами и над теми, где стоял день. Негромкий. Его услышал каждый, кому было чем слышать, и потом в новостях недели две спорили, что это, собственно, было: массовая галлюцинация, инфразвук, чей-то эксперимент. Спорят до сих пор.

«Надо же. Вы это сделали. Ухожу. Живите дальше».

Луч погас сразу же - Ван потом показывал график, там просто обрыв, вертикаль вниз, будто провод перекусили. Узел начал оседать и терять форму, как сугроб в марте. Пустые исчезли: насовсем или до следующего раза, никто не знал тогда и не знает сейчас. Но счет в ту минуту был в нашу пользу, и все этому бесконечно радовались.

В аппарате Влад отключился, и не от ран, а просто потому, что двое суток не спал, а тут отпустило. Очнулся уже наверху. «Глубиномер» валяло на волне, в иллюминатор било дневное солнце - слепящее, теплое и совершенно немое. Рядом сидели трое, мятые и живые. Макс жевал батончик.

- Справились, - сказала Алиса. - Ты справился.

- Один бы не вылез.

Он поднял руку протереть глаза и замер на середине движения. За рукой тянулась нить. Тонкая, еле различимая, но тянулась.

- Ван. - Влад нашарил гарнитуру и не с первого раза попал по кнопке. - Ван, у меня, по-моему, возвращается.

В наушнике молчали неприлично долго.

- Не может такого быть, - сказал наконец Ван. - Белок не вымывается, у него период полураспада как у гранита. Ты сейчас правда видишь нить или очень хочешь ее увидеть?

- Правда вижу.

- Тогда поздравляю. Ты мне только что отменил половину нейробиологии, а я ее десять лет учил. - Он помолчал. - Ладно. Возвращайся, возьму кровь.

Смеяться было больно где-то под ребрами, но Влад все равно засмеялся. Образы возвращались вразнобой и не спеша, как оживает квартира после долгого отключения: сначала щелкает холодильник, потом моргает роутер, а про свет в дальней комнате вспоминаешь только к ночи.

Дальше был борт до Приюта, и Макс полдороги допытывался у Лены, считается ли это официальным спасением мира или так, рабочим эпизодом. Лена сказала, что эпизодом, и отвернулась к иллюминатору. Впереди ждали отчеты, разбор, разговор с тем, у кого нет лица, и еще кое-что, о чем Влад думать пока не хотел.

Он закрыл глаза и

Глава 8. Тот, у кого нет лица

Первые сутки после Тихого океана в Приюте почти никто не спал, и дело было не в эйфории.

Голос слышали все. Не синестеты, не зараженные, не персонал - все. Восемь миллиардов человек одновременно получили в голову четыре фразы на языке, которого не существует, и поняли их правильно. К вечеру среды в сети лежало три крупных мессенджера, два авиационных диспетчерских узла работали на резервных протоколах, а в шестнадцати странах успели объявить чрезвычайное положение и в одиннадцати - отменить.

Официальная версия появилась к пятнице и была прекрасна: сбой в экспериментальной системе оповещения. В нее поверило, по опросам, около девяти процентов.

- Девять, - сказала Алиса, глядя в сводку. - Знаешь, это даже больше, чем я ставила.

Ван третьи сутки жил в оперативном на кофе и сухарях. Спектрометры показывали ровную линию: луч погас в 04:51 по Гринвичу и с тех пор не возобновлялся. Все три узла молчали, сеть Пустых не отвечала, освобожденных по всему миру насчитали больше двух миллионов - и это только тех, кто дошел до врача.

С освобожденными было хуже всего. Многие не помнили ничего с момента заражения. Кто-то потерял полгода, кто-то полтора. Женщина из Гамбурга, вышедшая из-под контроля прямо на улице, спросила у санитара, кто победил на выборах, и назвала выборы, которые прошли позапрошлой осенью. Приют развернул шесть реабилитационных пунктов, потом восемь. Мест все равно не хватало.

- Мы выиграли, - сказал Макс на вторые сутки, глядя на списки. - Мне почему-то кажется, что победа должна выглядеть иначе.

- Она всегда так выглядит, - сказала Алиса. - Просто обычно об этом не пишут.

На четвертый день Ван нашел то, чего искать не собирался.

- Луч погас, - сказал он на утренней летучке, - а взгляд остался.

- В каком смысле?

- В прямом. Фоновый сигнал из короны. Слабый, на грани приборной чувствительности, я его две недели принимал бы за шум, если бы не знал, что искать. Оно все еще смотрит. Не давит, не тянет. Просто смотрит.

- Оно же сказало, что уходит, - Лена подняла голову от планшета.

- Уходит, - согласился Ван. - Только медленно. Как отходит от причала большой корабль: команда уже попрощалась, а корма еще десять минут перед тобой.

Влад слушал и понимал, что Ван прав, потому что чувствовал то же самое, и чувствовал уже второй день, только молчал. Ощущение было несильное, но постоянное: между лопаток, чуть левее. Так чувствуешь, что в комнате кто-то есть, даже если не оборачиваешься.

- Оно хочет поговорить, - сказал он.

Стало тихо. Военный представитель - тот, седой, чью фамилию Влад так и не выучил, - положил ручку на стол.

- Категорически возражаю. Мы победили. Тему надо закрывать, а не открывать заново.

- Тему закрыли не мы, - сказала Алиса. - Нам ее закрыли. Разница есть, и она большая.

- И что вы предлагаете? Позвонить и уточнить, точно ли оно улетает?

- Примерно так, да.

Спорили полтора часа. Победила Алиса, но не аргументами, а тем, что просто дождалась, пока у всех кончатся силы. Решили: один контакт, контролируемый, с распределенной нагрузкой, - та самая схема, которую Лена придумала еще до Атлантики и которую до сих пор никто не опробовал.

- Прецедента у нас не было, - сказал Ван, когда ему сообщили решение. - Зато теперь есть семнадцать добровольцев. Это, между прочим, не одно и то же.

Была еще одна вещь, о которой Влад не говорил вслух, а думал постоянно.

Дар вернулся. Не полностью - процентов на восемьдесят, если такое вообще можно измерить, - но вернулся. Нити он видел, образы читал, Пустых отличил бы, если бы осталось от кого отличать. И это его пугало сильнее, чем все, что случилось на десяти километрах.

Потому что жертва была настоящей. Он лег на кушетку, зная, что навсегда. Он попрощался с этим внутри себя, по-настоящему попрощался, и Ван подтвердил бы под протокол. А потом ему все вернули, как возвращают в гардеробе куртку, и от этого возникало паскудное чувство, что вторая стадия засчитана авансом и в любой момент может быть отозвана.

Он сказал об этом Лене, в столовой, в три часа ночи, над остывшим чаем. Лена долго молчала.

- Ты бы отдал еще раз? - спросила она. - Прямо сейчас, зная, что второй раз никто ничего не вернет.

Влад подумал. Честно подумал, минуты две, и Лена не торопила.

- Отдал бы.

- Значит, засчитано, - сказала она и пошла спать.

Резонатор развернули в большом зале, потому что в малый семнадцать кресел не влезали.

Схема выглядела как что-то среднее между операционной и радиостудией. Кресла по кругу, Влад в центре, кабели по полу - Ван три раза обошел всех и проверил крепления сам, никому не доверив. Алиса стояла у пульта, а не в кресле: кто-то должен был обрывать связь, если пойдет не так, и обрывать имела право только она.

- Правила, - сказала она. - Сорок минут максимум. Если у Влада давление уйдет ниже девяноста, я рублю. Если хоть один из вас почувствует давление извне - не героизм, а голос вслух. Ван?

- Готов. И да, я все еще считаю, что это плохая идея.

- Учтено. Влад?

- Поехали.

Уходить вверх с семнадцатью за спиной оказалось совсем не так, как в одиночку. В одиночку это было похоже на то, как ныряешь без снаряжения - быстро, страшно, и все время помнишь про воздух. Сейчас его несли. Он поднимался ровно, без усилия, и чувствовал за собой семнадцать человек, каждого отдельно: Лену - зеленым, Макса - рыжим и колючим, Илью с выбритыми висками, женщину из берлинской группы, у которой был серый цвет и очень твердая хватка.

Восемь минут - атмосфера. Дальше стало холодно и просторно. Дальше расстояний уже не было, было только направление.

Оно ждало.

Влад много раз потом пытался объяснить, как выглядела корона изнутри, и всякий раз выходило вранье. Огня там не было - вернее, огонь был, но он не имел к делу отношения, как не имеет отношения к разговору обивка кресла.

Оно было большое. Не по размеру, а как бывает большим молчание в пустом соборе. И оно было усталое. Вот этого Влад не ожидал совершенно.

«Пришел. Я думало, не решишься».

- Ты сказало, что уходишь. Приборы говорят, что ты еще здесь.

«Ухожу. Это не мгновенная процедура, у меня нет ног, чтобы встать и выйти. Досматриваю. Мне интересно, что вы будете делать с собой дальше, а вы, судя по делам, не очень понимаете».

- Не понимаем, - согласился Влад. - У нас два миллиона человек, которые не помнят, кто они. И половина из них уже узнала, что натворила, пока была не собой.

«Да. Это, пожалуй, самая тяжелая часть, и я ее обычно не досматриваю».

- Сколько ты их стерло? Цивилизаций.

Оно не ответило сразу, и в паузе Влад успел испугаться. Потом пришло число, но пришло не цифрой, а ощущением, и ощущение было такое, что он согнулся бы, если бы у него там было тело.

«Это не важно».

- И ни одна не прошла?

«Одиннадцать прошли. Из них девять потом справились без меня, и справились плохо. Одна летит до сих пор, я иногда ее нахожу. Одну я потеряло».

- А мы?

«А вы двенадцатые».

Влад держался, как учили: не пытаться охватить целиком, смотреть в одну точку. Точка была - усталость. Он все возвращался к ней и не мог понять, откуда она у того, у кого впереди еще миллиарды лет.

- Что тебя удивило? - спросил он. - Я думал, дело в образе. В том, что нас было восемь миллиардов и мы удержали одно на всех.

«Образ был неплохой. Кофейня, подгоревшее молоко, холодильник, который надо пнуть. Мне понравился холодильник - вы почему-то всегда вставляете в главное что-то сломанное».

- Но не он.

«Не он. Меня удивил тот, кого вы называли Тихоокеанским. Он был мой. Он был мой полностью, я держало его сто девять лет, и от него не осталось ничего, кроме служебной функции. И он согласился исчезнуть ради лица, которое даже не помнил как следует. Такого раньше не случалось».

Влад молчал.

«Понимаешь, ваша тьма, ваши жертвы, ваше единство - это красиво, но это все делают живые. А он был не живой. Он был инструмент. И инструмент выбрал. Вот тут я и подумало, что игра, пожалуй, сыграна».

- Ты вернуло мне дар.

«Вернуло».

- Зачем?

«Затем, что жертва была принята. Принятое не удерживают, это уже не жертва, а конфискация. Ты отдал - я взяло. Взяло и положило обратно. Разница, я полагаю, понятна».

Тут Влад впервые с начала разговора выдохнул - и понял, что все эти дни носил в себе камень, о котором никому толком не сказал.

Дальше было то, к чему его никто не готовил и о чем он потом доложил не сразу, а через двое суток.

«У меня есть предложение».

- Слушаю.

«Пойдем со мной».

Оно не уговаривало. Оно просто показало - коротко, обрывками, без всякого нажима, - и Влад увидел. Небо цвета ржавчины над океаном из аммиака. Города, построенные существами, у которых нет глаз, - и построенные так, что от красоты становилось физически больно. Звезда, вокруг которой шли не планеты, а что-то другое, и это другое постоянно меняло форму - резонировало. Еще одно место, где жизнь дошла до предела и остановилась сама, добровольно, и это было не поражение, а решение.

Он смотрел, наверное, секунд десять. По ощущениям - половину жизни.

«Ты один из немногих, кто способен смотреть и не сломаться. Я не предлагаю тебе что-то ценное. Я предлагаю не скучать. Никогда».

- А тело?

«Останется здесь. Ляжет и не встанет. Твои будут думать, что ты умер, и в общем-то будут правы».

Соблазн был настоящий. Влад честно признавался себе в этом и потом, через годы, когда рассказывал эту историю двум людям, которым доверял. Он висел в короне звезды, ему показали двенадцать миров за десять секунд, и ему предложили еще.

А вспомнил он холодильник.

Не кофейню целиком, не людей за столиками, не то красивое, что он собрал для третьей стадии. Именно холодильник в подсобке, который надо пнуть снизу слева, иначе продолжит урчать. И себя, молодого стажера, которого этому научил сменщик по имени Гриша, веривший, что вода из-под крана в их районе лучше бутилированной.

- Нет, - сказал Влад.

«Обоснуй».

- Не могу. Могу только сказать, что мне там нечего делать. Я не смотреть люблю. Я люблю, когда меня зовут по имени и просят сделать кофе.

Оно молчало долго. И в этом молчании Влад с ужасом узнал то самое: усталость.

- Можно я спрошу? - сказал он. - Тебе скучно уже сколько?

«Долго».

- И ты все это время смотрело.

«Смотреть - это все, что я умею. Я не строю, не рождаю, не порчу своими руками. Я нахожу и наблюдаю. Такое устройство».

- Тогда тебе не поможет ни одна цивилизация, - сказал Влад. - Хоть сто. Скучно не от того, что смотреть нечего. Скучно от того, что смотришь.

«Продолжай».

- Сделай что-нибудь сам. Что угодно. Плохо, криво, бессмысленно. Слепи из своей плазмы фигуру, спой, придумай слово, которого нет. Ты ведь ни разу не пробовало, да? Ты за все это время ни разу ничего не сделало своими руками, потому что рук нет и потому что казалось, что это ниже.

Пауза была такая, что Влад успел испугаться в третий раз за разговор.

«Это очень человеческий совет».

- Другого у меня нет. Я бариста.

И тогда оно заколыхалось. Влад слышал этот… вздох, смех?... один раз в жизни и описать не смог: не звук, а ощущение, будто в промерзшем доме кто-то наконец затопил печь и печь дымит, потому что ее сто лет не топили.

«Хорошо. Я подумаю над этим в пути. когда-нибудь».

- Ты вернешься?

«Нет. Не к вам. Вы теперь скучные - вы прошли, а прошедших я не трогаю, это единственное правило, которого я держусь. - Оно помолчало. - Но если тебе будет нужно, посмотри в конце марта, часа в четыре утра, низко над юго-востоком. Меня там уже не будет. Просто посмотри».

- Зачем?

«Незачем. Просто посмотри».

Связь начала слабеть, и слабела она не рывком, а как выходит из комнаты человек, который не любит прощаться.

«Влад».

- Да?

«Из двенадцати вы худшие. Самые злые, самые грязные и самые бестолковые. И единственные, кто предложил мне что-то, кроме сдачи и войны. Учти это, когда будете писать про себя учебники».

Он пришел в себя в кресле, и первое, что увидел, - Ван, который тряс перед его лицом двумя пальцами и требовал сказать, сколько их.

- Три, - сказал Влад.

- Не смешно.

- Два. Ван, все нормально.

Из семнадцати в сознании остались двенадцать. Пятерых откачали за двадцать минут, включая Илью, у которого потом три дня держался тремор в левой руке. Никто не умер, и это Ван считал не своей заслугой, а чистым везением, о чем и написал в отчете.

Влад рассказал все, кроме предложения. Про предложение он молчал двое суток, а потом рассказал Алисе, и Алиса выслушала, не перебивая, и не сказала ни слова благодарности, за что он был ей особенно признателен.

- Ты бы согласилась? - спросил он.

- Я? - Она подумала. - Да. Наверное, да. Поэтому хорошо, что позвали не меня.

Сигнал из короны пропал через одиннадцать дней. Не сразу - сначала стал прерывистым, потом ушел ниже шума, потом Ван две недели гонял калибровки, отказываясь верить приборам, и в итоге поверил.

Солнце осталось Солнцем. Оно вставало, садилось, портило спектрометры и грело крышу Приюта, на которую Макс продолжал выходить, когда хотел побыть один и поразмыслить.

Приют официально расформировали в октябре и в тот же день учредили заново под другим названием, с бюджетом раз в шесть больше и мандатом на реабилитацию. Алиса это возглавила, отбрыкивалась ровно неделю. Теперь она носит костюм, ходит на комиссии, ругается с бухгалтерией и говорит, что скучает по временам, когда все решалось за полтора часа спором до хрипоты. Врет, конечно.

Ван защитил диссертацию, которую не мог опубликовать целиком, - половину данных так и не рассекретили. Стекло в очках он все-таки поменял.

Лена уехала в Гамбург, к той самой женщине, которая потеряла полтора года и спрашивала про выборы. Работает с освобожденными, ведет группу из сорока человек, раз в месяц звонит Владу и жалуется на немецкий.

Макс остался в оперативном отделе, потому что, как он сам объяснил, «кто-то должен встречать следующих». Никаких следующих пока не появилось. Он все равно ходит на смены.

Катя ушла из «Черного квадрата» через месяц. Не из-за Влада - просто накопила на курсы и уехала в Питер учиться на кондитера. Иногда присылала фотографии: эклеры, торты, какая-то башня из безе, которую она называла «архитектурным преступлением». В одном из сообщений было: «Ты так и не сказал, что у меня за картинка». Влад ответил: «Яркая. Как питчер, который ты никогда не моешь». Катя прислала смайлик. Больше они не переписывались.

Влад вернулся в «Черный квадрат».

Хозяин, Артур Гургенович, встретил его без единого вопроса - только сказал, что смены все также начинаются в то же время и что стажер по-прежнему передерживает молоко. Холодильник в подсобке гудел на той же ноте и требовал того же пинка снизу слева. За год с небольшим там не поменялось вообще ничего, включая пятно на потолке над третьим столиком.

Дар остался. Влад видел образы всех, кто заходит: у бухгалтера из соседнего бизнес-центра он бледно-голубой и очень аккуратный, у женщины, приходящей по субботам с ноутбуком, - темно-красный и рваный по краю. Читать он их перестал. Смотрит, отмечает и не лезет - примерно как хороший врач не диагностирует людей в очереди за хлебом.

Иногда заходят свои. Илье он варит без сахара и не спрашивает про руку. Один раз пришла та женщина из берлинской группы, посидела сорок минут, ничего не сказала, оставила чаевые размером с половину выручки за смену и ушла.

В конце марта Влад проснулся в четыре утра и вышел во двор. Юго-восток был низкий, серый и мокрый, апрель уже подпирал, снега не осталось. На проводах сидела ворона и смотрела на него с обычным вороньим презрением.

За вороной ничего не было. Ни черного солнца, ни нити, ни взгляда между лопаток.

Просто небо, которое понемногу светлело, потому что там, за краем, поднималось обыкновенное желтое солнце - теплое, безмозглое и теперь совершенно ничье.

Влад постоял, посмотрел, как было велено, и пошел открывать смену.

Первую неделю он пытался не смотреть. Отводил глаза, делал вид, что занят, прятался за кофемашиной. Не помогало: образы лезли сами, как реклама на сайте. Тогда он попробовал наоборот - смотреть в упор, изучать, запоминать. К третьему дню он знал про постоянных посетителей больше, чем они сами. Про бухгалтера из соседнего бизнес-центра - что тот разводится и боится сказать матери. Про женщину с ноутбуком - что она пишет роман, который никогда не закончит, потому что боится, что получится плохо. Про студента, который приходил каждое утро, - что он влюблен в одногруппницу и никогда ей об этом не скажет.

Влад смотрел на них и чувствовал себя вором. Он не просил это знать. Он просто знал.

На четвертый день он перестал смотреть. Просто варил кофе. Просто здоровался. Просто улыбался, когда улыбались ему. Образы остались

- они никуда не делись, - но он научился смотреть сквозь них, как смотрят сквозь витражное стекло. Стекло есть. Но за ним - люди.