Мы помним дядю Коренного

Глава 1

Метель утихла и на обессиленную, истерзанную землю опустилось ледяное безмолвие. Не треснет промороженная насквозь ветка, не хлопнет крыльями ворон. Ничего. Ни звука, ни отзвука. Только гибельный холод, высосавший последние крупинки тепла из всего, что было когда-то живым.

Но нет. Вот какой-то шорох. Все отчётливее. Вот что-то человеческое. Настоящие, не мёртвое. Тяжёлое человеческое дыхание. Усталое, злое. Вот шуршание волокуш.

В звонком безветрии, медленно переступая в глубоком рассыпчатом снегу, шумно хрипя и время от времени забористо, многоярусно ругаясь, шёл солдат. Несмотря на крепкий мороз, гренадер был без шинели. Его некогда пышные усы, превратились теперь в две кривые сосульки. Руки и ноги совсем окоченели, но при всём при том, на лбу выпала испарина. Лямками, на скорую руку смастерёнными из вещевого мешка и прокинутыми под плечами через грудь на подобие бурлацких, он тянул по снегу волокуши на которых лежал, укрытый под изорванными и прожжёнными во многих местах шинелями с красными погонами финляндского полка, его израненный товарищ.

- Слышь, Дядька? – очнувшись от тяжкого сна прохрипел солдат на волокушах. – Чую край мне.

-Терпи, терпи, солдат. Вон вишь на излучине срубик стоит. Не иначе как банька уцелела чья-то. Сейчас отогреемся. Растопим печечку, будь покоен. Осталась то безделица. Во первой положу тебя на полок поудобней – поди натрясся. Растоплю, распалю. Дров натащу. Запляшет огонёк. Пойдёт жар-тепло. Отогреемся.

Он подумал, что может быть зря напомнил замёрзшему человеку о близком возможном тепле. Расслабишься и уж отпустит организм страждущий последние силёнки скопленные, утаённые. Он прислушался и к своему собственному телу. Жарко. А вот промокшие ноги похоже обморожены. Ничего не чувствуют. Только каждый шаг ощущается далёким содроганием в районе колена. Будто бы стоишь на земле, а рядом чугунной бабой свайку колотят. Ох, опять мучиться, мясом зарастать. Не впервой. Ещё маленько ныла грудь от двух выковырянных штыком пуль.

Устал. Ему самому страсть как охота было забраться на верхний самый полок и час напролёт сидеть так, впитывая продрогшим телом живое тепло потрескивающего в старой печурке огня с щекочущим берёзовым духом. Остатки этой деревеньки он увидел ещё издалека и вот уже почти час держал путь прямиком на неё.

-Отогреемся, - продолжал солдат. Потом в той вон избе сгоревшей избе горшок пошукаю. Не иначе как в печи остаться должон. Эх попотчеваю по-солдатски. Состряпаю супа тебе пожирней. Я тут курицу пришибленную в котомку кинул. В мешке у одного из французов была. Так она там и лежит. Задубела, пожалуй, что ты да я. Любишь супчик курячий, браток, а?

-Двух дохляков тащишь. Ну так с курицы хоть толк сытный.

-Не болтай. Какие годы наши. Ещё попляшем на свадебке на твоей. Вот там то и толк в тебе станется, там то и должок возвернёшь. И поедим вдоволь, и попьём. Да и посмеёмся всласть, вспоминая деньки сегодняшние. По-честному воздадим прошедшему, да ещё и поскучаем о былом. Ты только держись. Держись. А там всё станется ещё, и чего загадывал и о чём не гадал.

Он наклонился, зачерпнул чёрной ладонью пригоршню снега и положил его в кислый, высохший рот.

-Похоже зазря ты, Дядька, жилы рвёшь. Не погулять уж как задумал, по-всему.

-Полно. Полно. Всё уж сделали. Со всеми бедами совладали. От французов то вон как лихо ушли. Порезали их немало. Самих то нас тоже подырявили, ну да всё ж целы, как есть. Осталась то безделица до баньки дошлёпать, а там согреемся, отдохнём.

Раненный на волокушах, хотел было что-то ответить, но замолчал на полузвуке, закрыв глаза и стиснув от нахлынувшей волны боли зубы.

Уже в синеватых сумерках, самом страшном времени зимы, когда, словно последние песчинки в стеклянных часах исчезает надежда на спасение, солдаты добрались до деревни. Дойдя до баньки, гренадер с глухим стуком уткнулся лбом в стенку заветного сруба и постоял так, переводя дыхание. Отгребя ногами снег, он кое как открыл пронзительно заскрипевшую дверь.

-Ну вот. Узковато открылась, да мы с тобой протиснемся.

Он втащил через порог волокуши с товарищем. Внутри предбанник был абсолютно цел, лишь валялась по полу всякая обычная для бани утварь.

-Ох хороша банька. Добрый хозяин видать делал. Дай Бог здоровья, коли жив. Прям по дыму греться придётся, ну да ладно.

Похоже кто-то из французов по-быстрому осмотрел строение изнутри и не найдя ничего для себя интересного оставил сие варварское заведение. Главное, чтобы печь не разметали. Дядька плечом с размаху открыл низенькую примёрзшую дверь в парную и аккуратно переступил через тёмный порог. Запалив свечу, он стал осматриваться.

-Ан нет, - крикнул он. - Видать и басурмане погреться в русской бане пытались.

Вернувшись за товарищем, солдат поднял его с волокуш на руки и отнеся в парную, аккуратно положил раненного на верхний полок. Затем, растирая от холода ладони, он заглянул в печную топку. Судя по всему, предыдущие посетители пытались разжечь огонь, но вскоре бросили эту затею да выбежали прочь, задыхаясь от едкого дыма. Наверное, даже пытались топить с открытой дверью, да и это не помогло.

-Девка то заплетена, да хата не метена, – обернувшись к товарищу улыбнулся Дядька.

Посмеявшись и поблагодарив мысленно так и не согревшихся здесь французов, оставивших полную печь сухих, чуть только обугленных дров, солдат принялся вычищать каменку. Не чувствующими пальцами положил в пекло побольше коры и подпалил. Пополз по промёрзшей избушке, протискиваясь в недвижном студёном воздухе сладковатый, смолистый запах дыма. Сверху стал складывать шалашиком оледеневшую щепу. Во перёд поменьше, потом уж, выбирая, покрупнее. Зашипела вода на занявшемся дереве. Поползли жёлтые всполохи, повеселели. Положил сверху два небольших поленца.

Не переставая говорить с раненым, постоянно задавая ему вопросы, гренадер открыл, едва заметную на чёрном потолке, такое же прокопчённое волоковое окошко, ведущее на чердачок с щелеватым щипцом без дымницы. Закончив работу, наконец тяжело опустился на пол, с радостной улыбкой глядя на осмелевший, весело затрещавший костерок, радостно поедающий поднесённое дерево, давясь, будто опасаясь, что отнимут подарок такой.

Так хотелось посидеть у огня. Греть, протягивая, к нему руки. Касаться не обжигаясь этого пламени. Этого чудом появившегося благодатного тепла.

-Ну, брат, и не гадал, что так привольно мы заживём в этот мороз, – прокряхтел он, поднимаясь через силу. - Давай ка теперь тобой займусь. Ну что пригорюнился то? Будет всё сейчас. И сыты станем и в тепле – лежи на печи да жуй калачи. Сейчас чаю напьёмся. Греться нужно изнутри сперва, а уж потом снаружи.

Гренадер достал кружки и выйдя на улицу, принялся набивать их снегом, ухмыльнувшись на свои затвердевшие, полопавшиеся от мороза пальцы. Он задержался на минуту, окинув взглядом замёрзшую русскую равнину, вступающую уже в скорую мертвую тьму и содрогнувшись поспешил обратно.

Когда вода в кружках согрелась, Дядька достал холщовый мешочек, высыпал на ладонь тёмно-зелёные высушенные листочки вперемешку с розоватыми лепестками, кинул в кружки и помешивая деревянной щепой, поднялся с колен и направился к раненому.

- Ну вот, дождались… – с улыбкой проговорил он и осёкся. В парной было уже достаточно тепло, но солдата, лежащего под двумя шинелями била дрожь. – Ты чего это, браток? Ну ка не сметь! Ишь чего удумал! Пей, пей говорю.

Он приподнял голову раненого и аккуратно приложил к его губам помятую медную кружку с горячим чаем.

Сделав несколько глотков, солдат задышал ровнее и обессилено откинулся, закрыв глаза.

-Эх жалко вина нет. В кипяток бы плеснуть - вот то бы толк был.

Дядька начал осматриваться, придумывая, как обустроить убежище. Он протер рукавом покрытый копотью пузырь на маленьком окошке, склонился и прищурившись посмотрел на улицу, словно через мутную поверхность что-то можно было различить в темноте ранней зимней ночи.

-Пойду чтоль, погляжу чем нам подсобят хозяева ещё, - сказал он и принялся мастерить факел, накручивая на длинную щепу закреплённую в расколе бересту.

-Да ты погрейся. Замёрз ведь совсем тож. Не спеши… Сподобило же с тобой повстречаться. Лежал бы давно ледяным сугробом прикрытый. Сейчас смутно помниться, а ведь простился уж со светом земным. Уже покаялся во всём худом содеянном. Уже шёл куда-то легко и весело. А потом вдруг опять больно и тяжело. И живо. Живо… Теперь в избушке вот этой. Ради этих деревянных стен вернулся… Хорошо как. Прям что подле мамки зимой на печи мальцом. Спокойно. Спокойно. Чудиться будто бы и нету ничего кроме этой бани и этой парной. Тут тепло и тут жизнь. Малиновым сердцем светят в темноте камни. А вот за этим самым бревном, за пядью с кувырком от руки моей ничто и холод. И тут лишь, меж этих тёмных от времени русских стен, построенных когда-то грубыми мужицкими руками, живо, а вне них лишь холодная чёрная пустота с бесконечным множеством бесконечно далёких звёзд.