Дубки. Пасторально-мордобойная сказка.

Глава 1

- Зло – страшное.

- А добро – сильное.

- Почему?

- Мы, добрые, сердитее.

Когда сердимся.

Из дискуссии деток очень нежного возраста

Деревня Дубки была обычной деревней средней полосы России. Не Нечерноземья или Черноземья, как потом стали делить эту колыбель русского народа, а просто Средней полосы России, среди березок которой все пыталось стреляться эмигрировавшее на юг русское дворянство. Эмигрировавшее, впрочем, под воздействием непреодолимой силы. Задолбало дворянство крестьян и решили те с эксплуататорами расправиться. Кстати, страдало русское дворянство в ряде фильмов высокохудожественно.

Однако жителям деревни Дубки совершенно не присуща была тяга к суициду, и жили они в своей средней полосе со всем своим удовольствием и обстоятельностью присущей деревенскому русскому человеку.

В отличие от соседних населенных пунктов деревня Дубки, несмотря на свое глуховатое месторасположение, процветала. Вопреки всем гримасам воцаряющейся рыночной экономики.

Деревню Дубки от последствий экспериментов младореформаторов уберегло наличие целого ряда факторов. В лице властей мирских и духовных.

Первым и самым главным фактором, оказалось наличие начальника лесопилки. Не самой лесопилки. А именно её начальника. В соседних деревнях лесопилки присутствовали, но в виду отсутствия личности были безграмотно разворованы и сданы в металлолом. Это к вопросу о роли личности в истории.

Так вот о человеке. Был он приезжим. Но патриотом новой родины. И очень он был в деревне уважаем. Звали его Иван Фомич Несмеянов. Нрава человек он был серьезного. Так что как только по стране прозвучал клич опять грабить награбленное, по всем законам он эту лесопилку приватизировал. И заставил работать. Реформы реформами, а доска хорошая всем нужна. Соседние населенные пункты корежило в пламени античеловеческих реформ. Мужское население, контуженное отсутствием работы и привычного порядка жизни, то ударялось в банальный разбой, растаскивая и реализуя народное добро, то с настоящим неистовством русской души уходило в то странное действо, которое на просторах нашей родины получило мудрёное название бизнес. Или, вспоминая о философской составляющей загадочной русской души, ударялось в запой, заглядывая на дно каждой бутылки с алкоголесодеражей жидкостью. Одна из соседних деревень едва не в полном составе ходила грабить поезда. С размахом к вопросу подходили.

А в Дубках работали.

Пилили, резали, точили. Иван Фомич Несмеянов, урвав у судьбы первые деньги, в загул по нашей национальной традиции не ударился, а поехал в Германию и прикупил там соответствующее оборудование. И не стали ему преградой не таможни, ни братки, ни прочие радости в муках рождающейся рыночной экономики. Надо было, и привез. А пылающие деревни за спиной – это проблемы пылающих деревень.

Был Иван Фомич человеком сложной судьбы, страницы которой легко читались по наколкам на его мощном организме. Родом Иван Фомич был из могучего племени староверов. Однако в молодости через чур, уж впрямую воспринял намеки более старших соратников о бесовской сущности наличествующей на тот момент Советской Власти. И вошел с ней в прямое столкновение. Советская власть, имея рабоче-крестьянские корни, тоже голубиной кротостью не страдала, и отвесила Ивану Фомичу со всем соответствующим пылом. Так что загремел он надолго, и выживать ему пришлось в местах не столь отдаленных трудно. Однако именно об этих страницах своей биографии вспоминать он не любил. Прошлое он свое берег в тайниках памяти, но, когда в начале девяностых приехали в Дубки некие молодые люди и начали попытки экспроприации уже приватизированного имущества, поговорил с ними Иван Фомич на доступном им языке. Причем настолько успешно, что дорогу в Дубки с означенными целями молодые люди позабыли напрочь. Хотя вот просто так приезжали. И попариться, и на охоту с рыбалкой сходить. Места поскольку были здесь богатые. И очень даже приличные молодые люди оказались. Один на местной девчонке женился. Живут хорошо. Внучата уже на лето приезжают. Вот ведь что слово правильное делает.

Нрава как уже упоминалось Иван Фомич был сурового, кулаки у него, несмотря на далеко не юношеский возраст, были пудовые. Так что если кто-то начинал излишне философствовать и расширять сознание путем злоупотребления водочкой, получал он в скорейшем времени педагогическое послание от Ивана Фомича. После чего непременно пару дней отлеживался. Что характерно, жены потерпевших к подобной педагогической деятельности относились с пониманием. Да, собственно, и сами потерпевшие.

В целом все были согласны.

Но если вдруг у потерпевшего возникло бы желание оспорить означенные методы и обратиться к властям...

Тогда вступали в действие следующие факторы. Элементы властно-распорядительных структур. И имеющиеся духовные лидеры.

В первую очередь пришлось бы такому человеку столкнуться со следующим столпом местного мироустройства. С участковым.

Участковый в Дубках в отличие от господина Несмеянова был местный. И звали его Лаврентий Павлович Бер... Нет, не пугайтесь. Лаврентий Павлович Бердиев. Происходил он из семьи сосланного под административный надзор еще при царе-батюшке пламенного осетинского революционера Ашахмата Каурбековича Бердиева. Была в те стародавние времена такая практика. Закостеневшее царское правительство очень умело перемешивало вверенное ему народонаселение. Пламенный революционер Бердиев осмотрелся на новом месте и вместо того чтобы агитировать за пролетарскую революцию вспомнил свою базовую профессию. А поскольку был он ветеринаром, то в скором времени стал человеком на селе уважаемым и почитаемым. Оглядевшись более ответственно, взял, да и женился. Дав тем самым начало очень жизнерадостному и активному роду. Во времена смутной Гражданской войны повоевал он конечно за торжество светлого царства. Поносился по просторам Матушки России. А потом на малую родину и был отправлен на усиление. Изживал прятавшихся в тогдашней глуши недобитых представителей эксплуататорских классов. Изжил потихонечку. И остался здесь жить. Детки у него пошли хорошие и по принятой традиции служили Родине. Под старость все же возвращаясь в родные края. Ездили и туда, на Кавказ, но как-то уже так, традиционно.

Лаврентий Павлович доводился родоначальнику правнуком. И имя свое получил совсем не потому, что был его прадедушка фанатом противоречивого наркома. А по причине прозаической. Его папенька Пауле, вернувшись из Афганистана, где выполнял интернациональный долг, под его бескрайним выцветшим до белизны небом понял для себя некие истины. И хотя человеком был партийным, сына своего решил крестить. А поскольку по соответствующим книгам выходило как раз имя Лаврентий, именно под этим именем он в этот мир и вошел. Как и все мужчины своего рода ушел в срок служить. Подзадержался в дальних краях. Но вернулся. Карьеру ни в столицах, ни в области делать не захотел. Подборка наград на его парадном кителе была небольшой, но знающему человеку сказать могла многое. К высоким должностям он не стремился. Ему вполне хватало его капитанского звания, социального положения и всей той красоты, что его окружала. Кто хоть раз любовался золотом полей, зеленью рощ и перелесков упомянутой Средней Полосы, Лаврентия Павловича поймет. Руководство его предпочитало не задевать, поскольку приезжали к нему париться ну очень генералы. И надо сказать с очень серьезным уважением относились генералы к деревенскому участковому. Так и жил. Видно и ему некая истина открылась под теми небесами, где дают немногочисленные, но очень многозначительные награды.

Так вот участковым Лаврентий Павлович был правильным и прекрасно знал, кто, как и за что на вверенной ему территории мог в глаз получить. Так что вряд ли нашел бы правдоискатель помощи у местных правоохранительных органов.

Мог, конечно, гипотетический правдоискатель обратиться с болью своей душевной к представителям местной власти. Руководила муниципальной властью в Дубках Глафира Александровна Митрофанова. Но к ней бы гипотетический правдоискатель обратился бы вряд ли. Для начала, скажем, что не любила Глафира Александровна насилия в семье. Вообще считала, что в принципе всегда словом обойтись можно. И сообщим, что пропорций была Глафира Александровна величественных. Относилась она к той категории прекрасных женщин, на которых, в современных бутиках для чахоточных,, одеяний не продавали. И если бы загулявший бузотер надумал бы ей жаловаться, то непременно спросила бы, а не поучил ли он в нетрезвом состоянии жизни супругу. Как в России у нас водиться путем рукоприкладства. В случае положительного ответа судьба правдолюба была бы легко читаема. Потому что рука у Глафиры Александровны была ненамного легче, чем у Ивана Фомича, которому доводилась она богоданной супругой. Это она тогда еще двадцать лет назад растопила перепиской сердце матерого зэка с многозначительным прозвищем "Иван". Притащила своими добрыми словами его в Дубки. Где тот и осел. А потом, несмотря на разницу в двадцать лет на ней и женился. Ох и пророчили ей тогда... Ошиблись. И детей ему нарожала, и живут душа в душу.

Мог, конечно, бузотер обратиться к власти духовной. Прежний батюшка отец Власий отнесся бы к страдальцу с пониманием. Как не понять страждущего человека. Да и вообще был отец Власий доброты невероятной. Как он во времена бдительной Советской власти при приходе остался, то тайна великая есть. Да и с чего в тихих Дубках приход сохранили? Опять же тайна великая. А может и просто гримаса огромной бюрократической машины. Кто знает. Но где-то там, в недрах огромной идеологической структуры решили, что быть в Дубках церкви. И иерархи решили в дискуссии не входить. Себе дороже. Ну а поскольку к категории завидных, сами Дубки относились с трудом, то и направили сюда на службу отца Власия. Не был он ни агентом КГБ, как огульно сейчас обвиняет всезнающая интеллигенция все духовенство, не был он представителем отсоединившейся зарубежной православной церкви. А вот не задумывается сейчас никто, а каково это в столь враждебном окружении крест нести. Там то за рубежом, чего же за чистоту совести не побороться. Там к обиженным советской властью с пониманием относились. Но - оставим. И пещерным проповедником он не был. Просто, спокойно и кротко нес на своих нешироких плечах гигантский груз. Нес свет в безверии. Он без экзальтации, бесхитростно нес огромное звание священника и очень многим был настоящим духовным отцом. И потому крещенных в Дубках было много, а комсомольцы, постояв в кордонах на пасху, сняв после окончания дежурства красные повязки, заходили в церковь за благословением. Вот отец Власий мог, пожалуй, пожалев нетрезвого, налить. Но с соответствующими поучениями. И хотя редко он повышал голос, но его журчащий говорок будил, и стыд и желание попросить прощения у всех, кому нагрубил в пьяном угаре. Однако, к сожалению, три года назад отец Власий представился. Так же тихо и скромно, как и жил. Хоронили его, как говорили в старые времена, всем миром. А потом всем миром и письмо соответствующее писали. Чтобы батюшку прислал нового. И на некоторое время царило в Дубках церковное безвластие.

Сначала Иван Фомич, вспомнив свои староверческие корни, решил пригласить правильного проповедника. Однако, когда прибывший, едва увидев церковь начал плеваться и поминать Никонианский раскол, посоветовал ему уехать. Во избежание.

Вопрос решился сам собой. Вскоре после инцидента в Дубках появился новый священник. Отец Константин. Молодой мужчина. До тридцати. Сероглаз и тонколиц. Было в его стройной фигуре нечто отличавшее от деревенских коренастых ухажеров, и девушкам он понравился. За что местные джентльмены решили приезжего поучить. Поп, он конечно поп, но наши девушки — это наши девушки. К огромному удивлению энтузиастов битыми оказались они, а отец Константин отделался легкой ссадиной на скуле. Уже потом стало многое ясно, когда сухощавый священник начал учить ребятишек мордобою под названием русбой. Немало оказалось на поджаром мускулистом теле следов хирургического вмешательства. А еще на заднем дворе своего дома любил он кидать ножи. Подолгу развлекался.

Все матримониальные планы местных кумушек он порушил ближе к осени. Уехал и вернулся с семейством. Жена и детки малые. Сразу все успокоились. И маменьки с матримониальными своими планами и отважные юноши, вздумавшие что уведут у них невест. Как есть уведут.

Отца Константина в Дубках полюбили. Не так как отца Власия. Но от всего сердца. Потому что всем он был хорош.

Так вот и к отцу Константину идти в упомянутых случаях не стоило. По причинам своего странного прошлого и свое понимания семейных ценностей, молодой батюшка, несмотря на внешнюю субтильность, вполне мог и поучить по-пастырски.

В вопросах веры был отец Константин суров. Это с житейской точки зрения. На самом же деле просто рекомендовать жить по церковному уставу. Уставы, как известно, пишутся кровью тех, кто их не выполнял. Делайте выводы. И суровостью своей он быстро подтянул до нормального уровня несколько подраспуствшихся за время духовного безвластия дубковских.

Бывало в бурные дискуссии вступал он с местным мусульманством. Правда, дискуссии носили характер несколько односторонний.

Мусульмане в Дубках имелись. Четверо. Но были они не особо в вопросах веры поднаторевшие. Таджики. Вернее, таджиков было пятеро, но пятый был коммунистом.

Появились таджики в Дубках из Германии. С ними познакомились деревенские мужчины, которых на обучение Иван Фомич отправил. Очень уж ему немецкая техника понравилась. Так вот когда собрался он мебельную фабрику строить, тогда на обучение своих и отправил. А таджики попали в Германию по командировке местного бая. Сначала тот отправил их в Италию. Резьбе по дереву учиться. А потом уже и в Германию. В работе на станках поднатореть. Богатые были видно планы у бая. Обучение он оплатил вперед, но плодами своей предусмотрительности воспользоваться не успел. В очередной политической заварушке убили бая. И остались мастеровитые таджики у разбитого корыта. Оставаться в Германии особого желания не имелось. Виза закончилась, а работать нелегально - это идти в рабство этническому криминалитету. Тем более на родине остались семьи. Тогда и подкатил к дубковским мужчинам самый из таджиков расторопный с вопросом, а не понадобятся их начальству несколько высококвалифицированных мастеров. Те с руководством связались, ситуацию прояснили. Характеристику дали. Положительную. Тот подумал и дал команду везти. И привезли. В России вид на жительство получить все же проще чем в Германии. Так и жили. Работали старательно. На переезд семей зарабатывали. С местными сначала почти не общались. И побаивались, да и языка особо не знали. По причине совершенно прозаической. С развалом Советского Союза обучение в школах стало не всеобщим и русским владели мужчины не очень. Немецким и итальянским вполне даже, а вот на языке милых осин как-то скромно. Ну что еще. В магазин ходили. На деток смотрели глазами скучающими. Свои-то дома остались. Иван Фомич договорился с директором школы, что обучат заезжих языку. Уже и курс самостоятельно расписали.

Зачем мастеров готовых терять. Тем более и семьи они перевозить собирались. В общем вживались постепенно пришельцы с Востока в местное общество. К местному мусульманству нетрезвому бузотеру тоже идти не следовало. Соскучившиеся по семьям очень неслабые мастеровитые мужики вполне могли и вломить. Хотя возможно, постепенно русеющие, после этого вполне могли и налить пива.

Таджики мусульмане были так себе. Знали, что ислам - религия предков. Водку не любили, а вот к пиву относились с большим уважением, но без фанатизма. В Германии наверно привыкли. К обличениям отца Константина относились с пониманием. И согласно кивали головами всякий раз, когда он отлавливал их для беседы. Но веру пока менять не меняли. Хотя с вечной азиатской хитринкой напрямую и не отказывались. И с тем, что Бог един соглашались. Но – византийствовали.

Главным прогрессором был как раз тот, что коммунист. Человеком он был из времен советских и по-русски он разговаривал бегло, уверенно, но не всегда понятно. Однако для общения открыт был со всей широтой восточной души. По возрасту своих компатриотов постарше был, однако характером значительно живее. Его коллеги после окончания работы посвящали себя в основном обслуживанию оборудования, немецкая школа что скажешь, и разного рода хозяйственным заботам. А вот престарелый энтузиаст, поручив эту форму деятельности, кому-либо из земляков, начинал заниматься любимым делом. Он общался. При этом, что удивительно его странный русский понимали. Когда он не общался, то он вырезал. В его руках постоянно крутились какие-то деревяшки вкупе с ножиками. На то, что делали руки, он совершенно не смотрел. Но на ладонях его постоянно оказывались смешные чудеса. Чудеса он эти дарил. Всем, до кого дотягивался. У детей так у всех были его забавные игрушки. Смешные-то они были смешные, но на хозяев своих были похожи. Как родня.

В жизнь деревни он вломился шумно и радостно. Он нанес визит дубковскому кузнецу. Кузнец в Дубках личностью был широко известной. При этом далеко не в узких кругах. Известен он был по всей области. Нет, он не восстанавливал древние умения в сфере воссоздания местного аналога дамасской стали, не пытался отковать меч-кладенец и копье-самотык. Он был настоящим кузнецом. И из-под молота его выходили предметы, необходимые в нелегком крестьянском труде. Он создавал чудесные, не волшебные, а именно чудесные топоры, крепкие молоты, острые косы, надежные скобы. Долота и зубила, сделанные его руками, не знали сносу. А за комплектом его инструментов стояли в очереди. При этом совсем не пытались мухлевать. Мастер баловства такого не любил. А сделанный им инструмент - пел. Вот пел и все тут. И работать им было на редкость приятно. Почему - непонятно. Говорили, что серебро он в металл добавляет. Но другие мастера по железу, на новость такую с сомнением качали головами. Однако человек мастеровой душой чувствовал чудо и готов был ждать пока доведётся взять в руки поющий инструмент. Да, бывало, говорили, что знает кузнец секреты старых мастеров. Наверно знал. Недаром ведь ехали к нему со всей области, да из-за пределов ее тоже ехали.

Ничего удивительного в том, что знает этот кузнец секреты старых мастеров, не было. Потому что общеизвестным фактом являлось то, кем он трудиться, когда не ворочает железяки у наковальни. Дубковский кузнец был доктором исторических наук и профессором. Был он так же академиком нескольких академий. И хотя академий стало очень много, одна даже в областном центре была, вся деревня гордилась тем, что есть в ней настоящий академик. Еще и профессор. Профессор персоной был шумной, идеи высказывал парадоксальные, но прекрасно доказуемые и симпатией российских своих коллег пользовался не очень. Дело в том, что был он отцом основателем ряда теорий, которые в прокрустово ложе официальной науки не попадали. Как ни старались представители упомянутой науки. Это ведь кажется, что наука - это субстанция эфемерная и не материальная. На самом же деле, наука - это должности, кафедры, финансирование, наконец. Ну, и соответственно, квартиры, поездки. Да и вообще, если смотреть в суть - это уже защищенные диссертации, которые пытается опровергнуть некто. И что с того что опровергает он их на основе серьезных, доказанных и подтвержденных фактов. Тем хуже для столь противного оппонента. Так что в основном читал свои лекции Давид Иосифович Гехфенбаум далеко за пределами нашей необъятной родины, где пользовался невероятной популярностью. Платили ему там прилично и как правило часть года проводил Давид Иосифович за рубежом, а то и за океаном. Симпатий со стороны научного сообщества факт этот ему не добавлял, как и частое цитирование его трудов в забугорных диссертациях. Так что к приезду обычно ждала его, как привет от любимой родины, очередная матерная статья в толстом научном журнале. Отвечал оппонентам Давид Иосифович с изяществом и основательностью еврея, имеющего счастье жить в России. А потом предавался со всем пылом души своей огненной страсти. Колотил молотом по металлу, мечтая в глубине души, чтобы вместо слитка бессловесного металла на наковальне оказался бы кто-нибудь из его оппонентов. Слово оно ведь очень больно может уязвить.

Ну а поскольку был Давид Иосифович специалистом именно по русской истории, то и психоделики предпочитал он чисто арийские. Водку и пиво. Изготавливал которые сам. По соответствующим технологиям.

Водку он гнал самолично. Тщательно отслеживая все стадии процесса. От момента сбраживания проросшей пшеницы с медом и до стадии прогонки полученного продукта через собственноручно сделанные серебряные фильтры. В результате, пропущенный через березовый уголь продукт, водку, продаваемую в магазинах, напоминал мало. Поскольку был это не продукт купажирования спирта, выгнанного неизвестно из чего с не самой лучшей водой. Это было чистое дитя исключительно натуральных продуктов. И потому пилась водочка его производства с легкостью и удовольствием, как морозного утреннего воздуха глоток. Водкой своей Давид Иосифович не торговал. А вот угостить мог. К сожалению местных жителей, случались такие водопады щедрости не так уж и часто.

А вот пива ставил он много. Потому что продукт такой. Мало его не варят. Пиво он делал по старинной технологии, которой обучился у далеких кавказских родичей Лаврентия Павловича. По словам профессора, дикие горцы в приготовлении этого напитка использовали совершенно арийскую технологию. Процесс был еще более сложный и длительный чем производство водочки. И с приготовлением соответствующих ингредиентов занимал не один месяц. Зато результат превосходил самые смелые ожидания. Густое, тяжелое, с могучей шапкой пены такое пиво дарило радость и веселье, полет мысли и расслабление. Делал уставшего человека бодрым и озорным. В общем, был это настоящий психоделик. И угощал Давид Иосифович своим пивом далеко не всех. А лишь людей этого достойных и только лишь в пятницу. Причем критерии, по которым можно было определить достойность человека, прятались глубоко под могучим сводом его заросшего совсем не профессорскими патлами черепа. Хотя если подойти к вопросу системно, можно было отыскать ответ на вопрос. В беседке во дворе Давида Иосифовича собирался местный исторический кружок. Когда-то, сначала просто собирались потрепаться, а потом слово за слово поделился Давид Иосифович кусочком из своей теории. Одной из. И неожиданно встретил не непонимание, а совершенно иную точку зрения. Поначалу привычно озверел, но потом понял, что нашел прекрасный оселок для оттачивания собственных постулатов. Наш ведь народ если чем-то вдруг занимается, то занимается со всей ответственностью. Что водку кушает, что Берлины берет. Так что выросла традиция. Дискуссионный клуб с пивным уклоном.

Но и в этот клуб бузотеру ход был закрыт. Поскольку собрались тут представители рабочей интеллигенции. Как люди интеллигентные наверно могли бы они выслушать историю о его страданиях и произволе капиталиста. Но как люди рабочие могли рекомендовать для успокоения нервов длительную пешую прогулку с легким эротическим намеком. В случае если опечаленный бузотер возжелал бы не согласиться с такой позицией, варианты развития ситуации могли быть самые разные. Как известно, булыжник оружие пролетариата. А после баньки, водочки и душевного разговора в перечне народных наших развлечений стоит драка.

Такие вот ждали бузотера тенденции в случае наличия желания пожаловаться.

Но вернемся к таджикскому прогрессору, с которым мы пересеклись несколько выше. Так вот именно в пятницу ближе к вечеру, а, следовательно, к ожидаемому застолью и принесла нелегкая этого дважды арийца. Давид Иосифович дневные свои труды завершил и приводил себя в порядок, а члены научного кружка заняты были размещением пивных закусок, привязанность к которым неугомонный профессор привил соратникам со всей обстоятельностью. И вдруг калитка распахнулась и во двор просочилась фигура. Одета фигура была без изысков в джинсовый костюм и майку, обута в кроссовки. В обеих руках держала дыню. Здоровенную.

- Кузнес кто? - спросил нежданный посетитель.

- Я кузнец, - звучным, привычным к аудиториям голосом сообщил подошедший уже Давид Иосифович. Он тоже предпочитал джинсовые костюмы и кроссовки. - Чем обязан?

Ему ведь тоже особо не хотелось сейчас о делах. Перейти бы к пиву.

А посетитель радостно закивал седой головой, укрытой непривычной в этих краях тюбетейкой.

- Ай, бола, как хорошо. - погладил недлинную, но густую бороду. - Ты хороши кузнес. Крепки - Давид Иосифович отличался телосложением широким. Как в плечах, так и в талии. - Волос на тебе ес, барада носишь. - Отличался дубковский кузнец повышенной растительностью. Был кудлат и бороду носил совершенно архиерейскую. - Стари уже. Седой есть. - Не юн был Давид Иосифович. - И сильный совсем. - Ручища и плечища были по младости лет развиты тяжелой атлетикой, а постоянные упражнения с клещами и молотом сделали их и вовсе не профессорскими.

Давид Иосифович попятился под градом комплиментов, но присутствия духа не утерял

- Чем собственно обязан? – попытался он перейти к сути вопроса.

Морщинистое как печенное яблоко лицо расколола широченная улыбка

- Кетмен надо. Лапатм ест. Не люблю лапатм. Город поехал, там земляк ест. Молодой, Малчик. Хочешь говорит ножик сделаю. А мне зачем ножик. Мне кетмен надм. Там яблок растет, - указал в сторону сада, - такой яблок. Пах, какой яблок. А земля там грустный, его не ласкал никто. Очень давно не ласкал. Я лопатм не люблю. Мне кетмен надо. Ты мастер. Все говорят. Сделай, ай бола. Очень кетмен, надо. А вот дыня. Очень кусный. В подарок, - поставил дыню на пивной стол. – Сделай кетмен, яблок жалка. Он мине говорит, я тебе тяпкам сделаю. А мине зачем тяпкам. Тяпкам маленьки. Тяпкам я не люблю, - обратился он уже к дубковским мужчинам, признав в них природных крестьян

В то время как дубковские мужчины переваривали эмоциональное заявление мигранта, привычный к работе с носителями различных языков кузнец уже сделал ряд необходимых выводов и перевел сказанное в систему понятных для себя символов. Мужчина желал получить в пользование среднеазиатскую разновидность мотыги, древнего и прекрасно зарекомендовавшего себя в широких кругах сельскохозяйственного инструмента. Однако до сего дня подобный инструментарий ему создавать не приходилось, и потому он взял для размышлений некоторую паузу. И для солидности. Деревенский кузнец – это вам не хухры-мухры, это творец. И для осмысления поставленной задачи, поскольку некачественно работать не любил. Мигрант же воспринял заминку как проявление некоторой нерешительности или еще хуже непонимания поставленной задачи. По сути он вполне допускал, что солидный и основательный Давид Иосифович просто не знает о существовании такого инструмента. Потому на прекрасном немецком, с качественным берлинским выговором посетовал, что в глушь его занесло невероятную. В столь глухую, что нормального мастера найти здесь нет никакой возможности. При этом ритуальное название искомого сельхозинвентаря он и не произносил. Надо отметить, что Давид Иосифович немало своих лекционных экзерсисов проводил именно в Германии и потому языком Гете и Шиллера владел в совершенстве. Однако хотя лицо его немного и вытянулось от неожиданности, согласитесь сложно предположить, что мигрант из совершенно солнечных краев, пребывающий в русской глубинке, так легко заговорит на языке сумрачных тевтонов.

Несмотря на удивление, ответил он на том же языке, который, по мнению выдающего русского лингвиста М. Ломоносова хорошо подходит для брани. Речь его была краткой, но выразительной. Для начала он пояснил своему контрагенту, что глушь здесь не настолько глухая, чтобы не знали бы немецкого языка. И тем более не были бы знакомы с изделием под названием кетмень. После чего пояснил, что качественное изготовление упомянутого сельхозорудия потребует некоего времени. И в заключении, несколько нарушая немецкую домовитую, порой излишне домовитую традицию, пригласил заказчика принять участие в дегустации свежего только выставленного пива.

Прочувственная речь сельского кузнеца вызвала у мигранта просто море чувств. Для начала он очень широко улыбнулся, отчего его морщинистая, как старое яблочко физиономия стала еще морщинистей, а клонящийся к закату день осветило мощнейшей вспышкой радости. После чего принес все возможные извинения, признал глубину свершенной только что ошибки, и с радостью согласился принять участие в столь правильном проведении вечера. После чего на том же языке попытался поинтересоваться у Давида Иосифовича где он получил возможность овладеть столь не частым умением для этих мест, но был прерван. На его плечо улеглась широкая мозолистая рука Сергея Александровича, очень квалифицированного токаря. После чего мигрант услышал немного прокуренный, но звучный голос представителя местной трудовой интеллигенции.

- Ты паря, давай по-русски говори. А то неинтересно получается.

Однако мигрант сразу показал себя опытным турнирным бойцом. Он тут же сунул для рукопожатия свою не менее мозолистую ладонь, вежливый Сергей Александрович руку, конечно же, пожал, и представился.

- Назар улло мене зовут.

- Мулла, что ли? – удивился Сергей Александрович. С этой категорией человечества встречаться ему за долгую жизнь не приходилось. И муллу он представлял себе похожим на волшебника из давней сказки «Волшебная лампа Алладина». Новый знакомый на аристократичного волшебника никак не тянул. Борода седая – скобкой, нос – картошкой, глаза – карие. Смугловат, правда. Но деревенский пастух Андрей Васильевич по окончании сезона бывает и посмуглее. Джинсы, майка, куртка. Да какой он мулла. И его сомнения были немедленно рассеяны.

- Не мулла. Улло. Умный очень, - скромно внес ясность в ситуацию собеседник.

И, не сбавляя темпа, тут же задал тему дискуссии.

- Знаешь, что русский и таджик братья?

Чем заставил аудиторию удивленно притихнуть, а Давида Иосифовича хмыкнуть. Поскольку именно по вопросу потомков арийцев он в основном и расходился со своими коллегами.

Дискуссия затянулась далеко за полночь.

Надо ли говорить, что в самое ближайшее время мигрант обзавелся настоявшим кетменем и получил возможность с удовольствием предаваться своему хобби. К которому очень скоро приобщил и своих земляков, для которых тоже заказал соответствующий инвентарь. Он вообще в этой маленькой общине играл роль неформального лидера. Для начала, потому что был родичем безвременно почившего бая. Ну, и просто ввиду огромного жизненного опыта. Так что земляки его слушались. Собственно, и дисциплину он установил в маленькой общине железную. Объяснял он это страницами биографии, которые были связаны со службой в непобедимой и легендарной Советской Армии, о которой имел самые теплые воспоминании. Поскольку получил там очень важную профессию тракториста. Благодаря которой и занял заметное место в родной кишлачной иерархии. Многие, наверно помнят, что представители среднеазиатских республик в армии служили по интереснейшему принципу. Первый год – не понимаю, второй год – не положено. И перед их первобытной сплоченностью отступали даже злые деды. Только вот интересно вот что. Вернувшиеся из армии, получившие там неплохие профессии, представители среднеазиатских республик годам к тридцати становились обладателями домов, полных изобилия и детей. А вот какова была судьба шпынявших их дедов? Но это лирика.

А вот с отцом Константином у Назара, как стали попросту звать местные жители отношения не задались. Приволок он для знакомства не дыню. А солидную многоместную скамью, изукрашенную изумительной резьбой. Пообщался, чаю попил. А на прощание открыл отцу Константину тайну. Сообщил, что Бога нет. Сначала отец Константин так рассердился на паршивца, что едва подарок не сжег. Но потом, успокоившись, решил кардинальных мер не принимать. Что взять то с него. Коммунист.