Дети природы

Глава 1

Милен Лакросс, дочь известного фабриканта оружия, слыла большой оригиналкой. В ранней юности она носилась по лесам, подобно Артемиде, в компании своей подружки Жаннет Лескомб, и стреляла самую разнообразную дичь, от кроликов до благородных оленей и от куликов до грифов. Её не интересовали только хищники и крупные копытные; признавая их силу, Милен видела в них нечто равное своим запросам. Впоследствии, однако, с Милен произошла какая-то трансформация, и из неутомимой охотницы она превратилась в ярую защитницу дикой природы, доходившую до фанатизма в своих представлениях об этике убийства живых существ.

—Тигры и львы убивают для еды или из охотничьего инстинкта,— говорила она,— но скажите мне, для чего убивает человек?! Трусливейшее и ничтожнейшее из всех живых существ, человек рождён для страха и пресмыкания перед подлинными хозяевами жизни. А между тем, даже самый презренный дикарь готов выйти на льва или тигра с кремнёвым копьём, не говоря уже о скорострельной винтовке! Хорош был бы этот герой, не будь у него в руках ничего, против клыков и когтей, против рогов и таранной атаки благородного зверя! Решительно, это глубочайший из пороков нашей так называемой цивилизации: каждый, буквально каждый её представитель, каким бы ничтожным он ни был, не погнушался и не постыдился попробовать кровавого мяса убитых зверей, каждый прикоснулся хоть раз к утвари, сделанной из меха и кожи! Эта несправедливость природы должна быть самым решительным образом устранена! Человек, знай своё место!

Пока Милен Лакросс говорила это в своём кругу, наградой её служили одни лишь восторженные восклицания единомышленников. К сожалению, дочь магната своим кругом общения не ограничилась и понесла открывшуюся ей истину в массы, проповедуя нечто среднее между принудительным вегетарианством для абсолютного большинства населения и прямым сокращением его, этого населения, численности. Стоило ей выйти на поле публичной дискуссии, как в неё вцепился Антуан Калле, молодой радикальный журналист, работавший на редакцию «Юманите» и десяток других популярных журналов леворадикальной направленности.

Дело происходило в годы затишья, когда весна 1968-го уже позабылась, и будущий президент СССР уверенно пожимал в Рейкьявике руку могильщикам вверенной ему страны, поэтому в те годы левых никто в Европе особенно не боялся,и будущее казалось безоблачным. Но Калле ухитрялся настолько выделяться темпераментом и яростью даже в эти вегетарианские времена, что его не раз поколачивали в подворотнях за его статьи то нацисты, то профсоюзная мафия, то арабские теологи, то ещё какие-то неустановленные группировки. Все эти случаи постепенно сделали из Антуана Калле опытного бойца, и, хоть на его физиономии прибавилось асимметрии, цепкий взгляд его ясных гневных глаз продолжал обжигать собеседников огнём скептичной и беспощадной истины.

—Вы утверждаете,— обрушился Калле на девицу Лакросс,— что человек беззащитен от природы, поэтому защищается от неё одеждой, копьями, плотинами и стенами домов?! Но помилуйте — разве все эти вещи подарены нам кем-то свыше!? Это дар и оружие наших собственных предков, передавших нам такое наследство. Мы завоевали всё, что у нас имеется, в ходе эволюции, как предки тигров и бизонов завоевали свои когти, клыки и рога. И мы — абсолютные повелители Земли, хозяева природы. Это накладывает на нас царские обязанности: быть милосердными и благосклонными к своим подданным, освобождать их по мере возможности от тяжких повинностей, несомых в нашу пользу, следить за их благополучием и безопасностью. Но хозяева — мы, а они живут в нашем хозяйстве лишь до тех пор, пока не мешают нам и покорствуют нашей воле. Это завоевание досталось нам от предков, и мы не должны упускать его из своих рук!

Будь Милен обычной активисткой, дело кончилось бы перебранкой в газетах. Но Милен была ещё и богатой женщиной без определённых занятий, и к тому же, её подзуживала подружка Жаннет, ставшая к тому моменту деятельной последовательницей Валери Солангас и её «Общества полного уничтожения мужчин». Она так долго подзуживала Милен «проучить этого мужлана как следует», что та в конце концов не выдержала и ввязалась в настоящую свару.

—Этот мужчинка просто трус, оправдывающий зверские убийства благородных животных,— заявили девушки публично и хором, и заявление это было подкреплено достаточной суммой денег, чтобы обеспечить его широкую публикацию. — Человеку не дано побеждать диких животных без помощи запретной внешней силы, что не раз успешно доказали римские патриции, скармливавшие своих врагов разъярённым зверям на арене. Никто из тысяч этих несчастных рабов не смог, вопреки легендам, выдержать подобное испытание. Тем более не под силу оно и современному человеку. Развязный писака прекрасно знает это, зато льёт помои на естественное устройство бытия, отсиживаясь от гневливой природы за уютными стенами своего кирпичного дома!

Девицы преследовали бедного журналиста не только оскорблениями. Против него наняли нескольких апашей, и если бы не самоотверженность одного городского жандарма, случайно оказавшегося поблизости от предполагаемого места избиения и столь же случайно не подкупленного заранее, Калле пришлось бы туго. Масла в огонь подлило и то, что утренние газетёнки вышли с очередной порцией оскорблений против журналиста, считая того уже покойником; скандал вышел страшный, и господину Лакроссу пришлось заплатить немало денег, отводя от дочери неминуемый публичный скандал. Тогда заговорщицы принялись доводить Калле до самоубийства, но не учли его окситанского темперамента. Там, где парижанин выпрыгнул бы из окна, подобно герою Сименона, а флегматичный бретонец обратился бы к религии, неугомонный журналист избрал неожиданный и совершенно особенный путь защиты своей чести.

—Хорошо,— сказал он,— дайте мне публичную арену и поставьте передо мной льва или разъярённого быка. Я убью его голыми руками, и пусть это событие станет очередным триумфом человечества. А если я погибну, то все, кто это видел, будут знать, что я погиб как воин, а не как трус!

Нужно было сказать, что к тому моменту Калле, и без того человек молодой и крепкий, так устал от постоянных нападений бандитов, что довольно серьёзно освоил джиу-джитсу и бокс, да и вообще смотрелся неплохо. Впрочем, всякому, кто бывал даже на португальской корриде, не говоря уже о корриде испанской, было вполне ясно, что против разъярённого быка джиу-джитсу вряд ли сработает. Но, несмотря на это очевидное соображение, Жаннет Лескомб отговаривала свою подругу даже от самой идеи принять этот вызов.

—Его нужно сначала опозорить, а потом просто убить,— увещевала она,— и обставить дело как самоубийство из трусости. Иначе его дружки могут вывернуть дело так, что даже его гибель обратится против нас. Нельзя недооценивать этих хитрых ублюдков! Они, конечно, глупы, но не остановятся ни перед чем, если есть возможность сделать беззащитной женщине какую-нибудь мерзость… брр!

Но у Милен Лакросс были не только амбиции. От отца ей в определённой мере передалась ещё и деловая хватка. В брошенном Антуаном Калле вызове она не увидела никаких особенных опасностей, зато почувствовала массу возможностей. Её воображение, однажды стронувшись с места, понеслось под горку по рельсам выгоды, набирая ускорение чуть ли не с каждой секундой. Видение грядущего сражения наполнило её предвкушением изобилия самых разнообразных возможностей для достижения её амбициозных целей.

Во-первых, Милен Лакросс известила журналиста о том, что его вызов принят и что она берёт на себя организацию его казни через растерзание дикими зверями, если уж он настаивает именно на этом способе смерти.

Во-вторых, она позаботилась тактично распространить информацию о грядущем сражении среди самых богатых и самых пресыщенных кругов европейского высшего света, готовых платить любые деньги за право участия в любом необычном зрелище. Определённые суммы перечислили также и организации защитников дикой природы, точнее, те из них, которые состояли по преимуществу из богатых бездельников, собиравшихся сделать своими персональными привилегиями ещё хоть что-нибудь в этом мире, будь то охота и поедание мяса, или же, наоборот, строгое вегетарианство. При любых обстоятельствах, зоозащитники этого сорта с большим удовольствием оплатили прихоти Милен Лакросс и приняли приглашение на экзекуцию.

В-третьих, получив эти огромные деньги, Милен подготовила само шоу по высшему разряду. Был арендован старинный римский амфитеатр в Алжире, закуплено различное оборудование, приглашены ветеринары для оказания помощи в случае, если звери пострадают, а также специальный врач для освидетельствования гибели Калле и подробного перечисления его предсмертных увечий. Также были приобретены костюмы, артистки, утварь, ткани для декорирования амфитеатра, вина и лакомства, опахала, решётки для защиты зрителей и прочие дополнительные вещи. Чтобы избежать обвинений в подставном бое, на мероприятие решено было пригласить нейтральных наблюдателей, а также журналистов из умеренно-консервативных изданий вроде «Эль Паис», «Коррере делла сера» и «Фигаро» — коллег Антуана Калле по профессии, не разделявших, однако, его радикальных убеждений. Журналисты тоже стоили денег.

Наконец, Милен объявила, что принимаются пари на грядущий поединок. Разумеется, почти все ставки были в пользу зверей, но нашлось не менее десяти процентов людей, доверившихся хитрости или силе Калле и поставивших на гасконца. Их интерес поддерживался старательно распускавшимися сплетнями о хитрости и большой удаче журналиста, не раз уже вывернувшегося из рук своих убийц. К концу приёма ставок призовой фонд в пользу Калле составлял более двухсот миллионов франков. Для пущего интересу, ставить было решено и на тотализаторе, давшем в зачёт ещё сорок семь миллионов. Десять процентов из этой суммы, помимо накладных расходов, Милен, как организатор, удерживала в свою пользу, ещё десять процентов должны были достаться победителю. В завершение был объявлен ещё и призовой фонд от организаторов, за вычетом всех расходов составивший тридцать девять миллионов франков ровно. Налоги и сборы оплачивались отдельно. Остальные деньги составляли сумму выигрыша.

Для производства экзекуции решено было изначально выписать из африканской саванны традиционных львов, но это сопровождалось бы массой осложнений, так как охранный статус львов и тигров был весьма высок уже в те дни. То же касалось и ягуаров, которых в необходимом количестве готовы были предоставить латиноамериканские «гориллы» в обмен на очередной эшелон патронов из закромов Лакросса-старшего, но и этот привлекательный вариант пришлось отбросить, памятуя о природоохранных конвенциях.

Решено было остановиться на крупном леопарде, причём на леопарде-людоеде, терроризировавшем до этого несколько деревень в среднем течении реки Заир, или Конго, как тогда её чаще называли европейцы. Друзья и союзники бывшей французской колониальной администрации, продолжавшие отстаивать интересы бывшей метрополии в этом регионе от солидарного влияния ангольских, китайских и кубинских коммунистов, с большим удовольствием похитили этого зверя из временного зоопарка природоохранной миссии, после чего привезли в Алжир. Самое интересное, что при этом не был нарушен ни один закон, так как животное не покинуло Африку.

Другим кандидатом в бой был огромный бизон, привезённый из североамериканского заказника. Тупой, пафосный и драчливый, как многие его соседи по североамериканскому континенту, бизон этот уже попробовал вкус человеческой крови, когда забодал рогом отошедшего по нужде в кусты американского рейнджера. По требованию зоозащитников, бизон был не истреблён, как то предписывал закон, а продан за немалые деньги одному из европейских природоохранных обществ, уютно чувствовавших себя под крылышком у разных лакроссов. Зверей перед боем долго расчёсывали, откармливали и накачивали стероидами, чтобы полностью исключить их плохую физическую форму.

Накачать, только уже не стероидами, а токсином кишечной палочки, попытались и Калле, но отважный гасконец, подозревая такой исход, задолго до соревнований пил только бутилированную воду, а питался лишь собственноручно купленной в супермаркетах едой, отравить которую незаметно не смог бы даже самый удачливый агент. Тогда, пойдя по самому простому сценарию, на Калле попытались напасть и вколоть ему в подворотне шприц с какой-то дрянью, но здесь умыслу злодеев противостоял уже не случай, а расчёт. Люди, в припадке веры в человеческое могущество поставившие на журналиста, прекрасно знали гнусные правила игры и, как выяснилось, наняли своих охранников, которые в очередной раз отбили Калле у бандитов. Разразился скандал, замять который стоило Милен изрядных денег, и из опасения, что шоу сорвётся, уже сами Лакроссы приняли меры, чтобы гарантировать журналисту полнейшую безопасность. Всё же, когда Антуан Калле неожиданно для всех прибыл в Алжир, в его гостиничном номере было обнаружено полтора десятка ядовитых пауков, которых пришлось изловить и выдворить. На этом покушения окончились, и настал день сражения.

К этому моменту я уже был там, и у меня была на то веская причина. Разумеется, я не искал участия в подобном времяпровождении. Моего имени вы не встретите в списках богатеев, и если мои помощники время от времени покупают мне билеты на межконтинентальные авиарейсы, то из этого рано делать вывод, будто я купаюсь в деньгах. Бывали миллионеры и даже миллиардеры, обращавшиеся ко мне с большим уважением, особенно когда их припирало к стенке, но ни Милен Лакросс, ни её папаша-оружейник в этот список не входили. Я вообще не был уверен, способны ли они были уважать хоть кого-то, кто не показывал им в этот момент взведённое и направленное прямо на них оружие. Они и сейчас-то никого не уважают, даром что с бытовой точки зрения оба они уже давно мертвы. Некоторых смерть заставляет поумнеть и пересмотреть свои взгляды. Но лично я считаю, что воспитательное значение смерти в человеческом обществе серьёзно переоценено. Кажется, я уже писал, что вздохнул с облегчением, когда через пару лет после описываемых событий президент Жискар д’Эстен всё же распорядился окончательно убрать «древо правосудия» в тюремные музеи. Для педагогических целей в распоряжении людей давно уже существуют куда более сильные средства, чем взаимное убийство.

Впрочем, я отвлёкся. Веской причиной, по которой я занялся этой историей, была журналистка Виктория Селье, коллега Антуана. Она была свободомыслящей, как и большинство европейцев в те дни, но это не мешало ей знать обо мне, так сказать, из вторых рук. С её дядей, коммунистом Бертраном Селье, мы вместе сражались в альпийском отряде «маки» за тридцать три года до этих событий, и я, как выяснилось, оставил у Селье-старшего самое тёплое впечатление. Его молодая племянница не особо интересовалась ни дискуссиями вокруг проблем охраны природы, ни личностью самого Антуана Калле. Но размах того цинизма, который сопровождал подготовку к соревнованиям, поразил её воображение в достаточной степени, чтобы она решилась прибегнуть к моей помощи, защищая элементарную справедливость. Найдя меня в моей скромной лионской квартире, она буквально напала на меня с рассказами о подготовке чудовищного злодеяния против смелого гасконца, и в два счёта раскрыла мне чуть ли ни всю подноготную ожидавшегося шоу, вполне сравнимого по градусу паскудства с тем шабашем, который устроили в те же годы политические агенты американского шахматиста Корчного перед его решающей встречей с королём шахматной доски Анатолием Карповым.

Когда женщина требует защиты, мужчина обычно уступает, приобретая взамен право на суд. Разумеется, я внял настойчивости Виктории Селье и не без труда выхлопотал себе приглашение в алжирский амфитеатр, да ещё и в качестве почётного гостя. Пришлось надавить на старшего Лакросса, напомнив ему о его делах во времена маршала Петэна, и старый индюк выписал мне билетик на экзекуцию.

Вместе со мной в Алжир направились сама Виктория Селье, не имевшая, правда, никакого особенного статуса, и моя помощница Габриэла, вооружённая скорострельным дальномерным фотоаппаратом «контакс» и 135-миллиметровым телеобъективом к нему. Задача, поставленная перед Габриэлой, состояла в подробном и беспристрастном документировании всех событий, которые должны были неизбежно произойти во время представления. Конечно, по большому счёту, «Габриэла» и «беспристрастность» — это почти что антонимы, но я твёрдо решил подстраховаться и гарантировать, что в случае каких-либо заминок именно действия Габриэлы так или иначе приведут в движение несколько проржавевшие колёса и цепи закономерностей исторического развития.

Разумеется, в роковом исходе кровавого побоища не сомневался никто, и я в том числе. Человек не зря вооружился против четвероногих и двуногих зверей сотнями защитных систем, охраняющих его жизнь и безопасность; поэтому самоуверенность Антуана Калле привела его на грань верной гибели. Смелый журналист встретился со мной поздно вечером накануне поединка. Я выслушал его с большим сочувствием и пообещал всемерно содействовать в исполнении его ясно выраженной воли. Кроме того, мы просто неплохо поговорили. Успокоившись, Антуан отправился спать, а я, несмотря на ночное время, обежал и объехал чуть ли не половину Алжира, устраивая разные важные дела.

Утром, ещё до восхода солнца, мы рассаживались в прохладе амфитеатра, пропахшего африканским солнцем и свежестью трав. Артистки в костюмах античных рабынь, мало чем отличавшиеся от этих рабынь по положению, обмахивали своих владельцев опахалами из шёлка и папируса. Мужчины отчаянно курили, портя чистейший воздух; дамы демонстрировали вечерние гарнитуры из бриллиантов, суммарная стоимость которых значительно превосходила сумму, необходимую для постройки и полувековой эксплуатации системы водоочистных сооружений на всей территории Африки. Мне отвели скромное место у края ложи, так что я мог видеть не только и не столько арену будущей битвы, сколько спины и затылки сидящих передо мной гостей. Милен переживала и нервничала, окажется ли предстоящее сражение забавой, достойной собравшейся чистой публики. Жаннет Лескомб вела себя неприлично, её возбуждало кровопролитие. Старший Лакросс, человек мелкий и вертлявый, хлопал со своего места круглыми выпуклыми глазками и делал бизнес, вполголоса ведя какие-то переговоры с соседями по ложе. В других местах продолжали ещё заключаться мелкие частные пари: сколько продержится Калле — пять секунд, десять или целую минуту, кто будет убийцей — леопард или бизон, поскольку регламент поединка не допускал использовать против бойца обоих зверей сразу; как именно умрёт журналист — с перебитой шеей или с распоротым животом?

В ложе журналистов, расположенной слева от нашей, тоже царило некоторое оживление. Многим было любопытно, как именно будет умирать их коллега. Некоторые выражали запоздалое возмущение бесчеловечностью условий поединка. Папарацци, только входившие в те годы в раж, отчаянно целились в нашу ложу длинными стволами телеобъективов, чтобы не пропустить пикантный момент, связанный с какой-нибудь великосветской знаменитостью. Среди журналистов сидела Габриэла, с кажущейся флегматичностью настраивавшая свою камеру. На западных трибунах толпились случайные зрители, от богатеньких американцев, решивших пощекотать себе нервы и кошельки невиданной экзотикой, до нескольких друзей Ануана Калле, допущенных с большой неохотой на состязание, чтобы проводить своего безрассудного приятеля в последний путь. Два католических священника в рогатых шляпах, затесавшихся среди этих случайных гостей, размахивали руками и с подлинно латинской экспрессией кричали друг на друга; они тоже заключали пари.

Наконец, взошло солнце, и с первыми его лучами запели над ожившими развалинами длинные серебряные трубы, возвещая о начале поединка. На арену вкатились два грузовичка, с которых служители сгрузили покрытые расписными пологами предметы. По новому сигналу труб грузовички освободили арену, а служители сдёрнули пологи, и глазам зрителей предстали два роскошных в своей первобытной ярости зверя. Жаннет Лескомб, не особенно сдерживая эмоции, оповестила зрителей в нашей ложе, что и бизон, и леопард находятся в отличной физической форме, получали в течение последних двух недель усиленное питание, а также инъекции тестостерона, витаминов и каких-то особенных «гормонов ярости» — допингов, приглушающих чувствительность к боли и способствовавших высвобождению инстинктов первобытной агрессии.

Новый сигнал труб, и с западной стороны на арену вышел, щурясь от яркого солнечного света, отважный Калле. Он был совершенно наг, если не считать крошечного клочка материи, прикрывавшего библейское место. Тем не менее, приблизившиеся служители в сопровождении двух врачей осмотрели его прямо на арене с унизительной тщательностью, после чего констатировали, что при журналисте нет никаких технических приспособлений, что он не получал допингов, наркотиков или химических экстрактов, способных каким-либо образом улучшить его боевые качества, и что по своему психологическому и физическому состоянию Антуан Калле вполне готов к назначенному бою.

Вновь прозвучали фанфары, и Милен, бывшая главным распорядителем, встала с ярким платком в руках у самого края ложи.

—Откройте обе клетки! — распорядилась она.

Ответом ей был рёв негодования. Толпа, собравшаяся здесь, жаждала крови, но не в меньшей степени хотела и зрелища. Два зверя одновременно не оставляли гасконцу даже призрачного шанса на победу, а между тем, сделанные зрителями ставки на пари и на тотализаторе всё же предусматривали хотя бы некоторую возможность соревнования. Это, между прочим, осознал даже папаша Лакросс, переставший на мгновение делать бизнес и вперившийся своими мутными буркалами прямо в меня.

—Остановите этих дур, Девинет,— попросил он. — Они же сорвут нам всё шоу с этой своей глупой мстительностью!

Я кивнул и поднял руку, призывая к себе хотя бы часть внимания.

—Звери, выпущенные одновременно, травоядный и хищник, могут напасть и покалечить друг друга,— предупредил я. — Вы, мадемуазель, хотели боя между безоружным человеком и хорошо вооружённым зверем, а не побоища между двумя зверями. Подумайте, мадемуазель Лакросс, что скажут ваши друзья-зоозащитники, если хотя бы один из этих роскошных зверей по вашему недосмотру окажется ранен или покалечен другим животным! Разве ради такого зрелища вы собирали здесь всех этих людей?!

Жаннет Лескомб уставилась на меня с нескрываемой брезгливостью.

—А это ещё что за старый импотент?!

Подскочивший секретарь Лакросса-старшего изогнулся на манер вопросительного знака и быстро прошептал несколько слов прямо в розовое ушко Жаннет.

—А,— ответила она с видимым равнодушием. — Только его тут ещё и не хватало. Хорошо, что я атеистка и что я верю только в триединую богиню. А впрочем, старый хрыч прав. Пусть выпускают животных по очереди. Только вот что,— обратилась она уже адресно к своей закадычной подруге Милен,— пусть этого Калле для начала покрепче привяжут к столбу. Я что-то не доверяю словам о его безопасности. Мужчина — всегда насильник, и всегда найдёт способ это насилие осуществить, если только не остановить его заранее!

Но предложение привязать гасконца к столбу тоже не встретило понимания публики. Милен снова подошла к барьеру и, взмахнув платком, призвала Калле:

—Ты должен выбрать, какую клетку открыть! Выбирай сам, кто станет твоим палачом! Открой её и сражайся!

Журналист к тому времени опомнился окончательно. Он приветливо помахал рукой коллегам в их ложе, отдал мне салют вскинутым кулаком (я ему ответил) и бодрым шагом направился к клетке, в которой ревел от нетерпения американский бородатый бизон. Толпа коллег приветствовала смелого журналиста гулом, в котором смешивались одобрение и тревога. С гостевых скамей амфитеатра, на которых сидели приглашённые зоозащитники, на Антуана Калле вдруг посыпались насмешки, а вслед за ними полетела всякая дрянь. Служители не спешили прекращать этот разнузданный цирк. Тогда Калле остановился и, подняв руку, сообщил зрителям, швырявшимся в него мусором:

—Я не думал, что моими противниками станут сегодня не только благородные звери, но и грязное стадо человекоподобных бесхвостых обезьян…

Взрыв ярости был ему ответом.

—Как ты посмел нас назвать?!

—Ничтожество!

—Раб! Хуже раба!

—Правильно предлагала мадемуазель Лескомб! Привязать эту дрянь к столбу, и пусть леопард выпустит ему кишки!

На противоположной стороне чаши трибуны взорвались ответным негодованием; там сидели люди, пришедшие за чужой кровью и за своим азартом, а не за оскорблениями. Публика свистела и улюлюкала, осыпая аристократичных бездельников ответными ругательствами. Градус сочувствия к гасконцу на западной трибуне возрос до неимоверных пределов:

—Покажи им, парень!

—Калле наш герой! Не сметь его травить!

—Журналисты не забудут вам этого позора! Вы — стадо макак!

Но каким бы искренним ни было сочувствие к герою, деньги и власть были, как это обычно и случается, вовсе не на его стороне. Распорядители, молчаливо пережидавшие беспорядок на трибунах зоозащитников, не стали терпеть и лишней секунды стихийный митинг, возникший в рядах болельщиков Антуана Калле. Во мгновение ока шум был прекращён, арена очищена от мусора, и лишь продолжавшийся гогот и оскорбительные выкрики с восточной трибуны служили напоминанием о случившемся только что инциденте.

Калле подошёл к одной из клеток и разом, одной рукой, сдвинул с неё мощные засовы. Послышалось глухое мычание, и на арену вырвался, подобно морской волне меж каменных утёсов, огромный рыжий бык с чёрной гривой и свисающей до земли бородой. Его кривые рога, казавшиеся обманчиво короткими в сравнении с массивной тушей животного, вызывающе блеснули в свете утреннего солнца. Кто-то ахнул; рога быка были увенчаны туго натянутыми металлическими колпачками, остро заточенными, словно пики. Металлическая броня из продолговатых шестиугольных щитков прикрывала почти всё тело зверя, хотя её аккуратные чешуйки выглядели почти утонувшими в густых потоках рыжей шерсти.

—Позор! — вновь закричали и засвистели на западных трибунах. Громче всех кричала Виктория Селье, умело организовавшая скандирование. Несколько секунд спустя под её руководством крики «Позор!» охватили почти всё кольцо амфитеатра.

—Нечестно! — возопил кто-то из сидевших рядом со мной почётных гостей, дёргая меня за рукав. — Он же бронированный! Остановите это безобразие!

—А чего вы хотели? — брезгливо переспросил я, высвобождая рукав. — Нельзя же, в самом деле, играть в покер по правилам казино и рассчитывать на выигрыш!

—Всё не только честно, но и предусмотрено по соображениям любви к природе,— мило улыбаясь, сообщила протестующему Милен. — Люди уже истребили миллионы бизонов, и мы отвечаем за жизни немногих оставшихся особей. Поэтому мы не можем допустить даже случайной травмы, а тем более гибели, ещё одного зверя!

—Но вы обрекаете парня на смерть! Вы же его просто убьёте!

—Разумеется,— ответила на это за подругу Жаннет, улыбаясь уже отнюдь не мило. — В этом и состоит весь смысл нашего сегодняшнего собрания. Но вы ошибаетесь,— прибавила она,— думая, что мы его просто убьём. Мы убьём его унизительно, мы будем смаковать каждую секунду его мучений. Мы раздавим и разорвём его. И мы всем покажем этим убийством, кто на самом деле правит этим миром. А когда присутствующие здесь, в этой ложе, люди поймут, что им это нравится, тогда мы сделаем такие собрания регулярными…

—Ну, довольно,— сказал мой возмутившийся духом собеседник. Он поднялся со своей скамьи и начал пробираться к выходу. Должно быть, он впервые в жизни понял наконец-то, в какое общество он попал.

Два служителя загородили ему путь.

—Простите, месье, но выход запрещён до конца состязания…

—Я не желаю быть соучастником такого возмутительного действия! — запыхтел разочаровавшийся гость. — Это унизительно!

—А между тем,— назидательно сказала Жаннет,— в этом-то и заключается весь смысл. Вы уже были унижены дважды: тем, что вы родились мужчиной и тем, что вы не захотели остаться даже в этом, данном вам природой отвратительном состоянии. Но, по крайней мере, вы часть нашего сословия, стаи хищников, которая питается невинными овечками, а ничто так сильно не связывает хищников, как совместно пролитая кровь. И поэтому…

Она не договорила, потому что трибуны взревели разом.

Бык, чудовищный американский бык нёсся по кругу, задевая рогами арену, а на спине у него, крепко вцепившись руками в густую косматую гриву бизона, стоял смелый Антуан Калле. Люди на трибунах заходились в крике: одни от возмущения, другие — их становилось всё больше! — орали и ревели от восторга, позабыв о своей напускной солидности. Бронированное чудовище неслось по арене круг за кругом, отчаянно мотая головой и пытаясь сбросить навязчивого наездника. Но Калле недаром был мастером джиу-джитсу! Он не только ловко удерживал равновесие, но даже время от времени давал быку пинка пяткой, заставляя тупое осатаневшее страшилище менять слишком опасную траекторию движения.

—Боже мой! — воскликнула Милен Лакросс, прижимая ко рту запястья молитвенно сложенных у груди рук. — Он же просто загоняет бизона до смерти!

—Подать мне мою винтовку! — не отрывая взгляда от несущегося бизона, распорядилась вполголоса Жаннет.

В это мгновение бык сделал отчаянный рывок, и храбрый наездник, не удержавшись, полетел с него кубарем на песок арены. Толпа в общем порыве азарта издала единый стонущий крик. Бык пробежал по инерции ещё шагов двадцать, а потом развернулся и ринулся на едва успевшего вскочить на ноги Калле. Журналист, казалось, выбился из сил; в полусогнутом положении, с опущенными руками, он дожидался, когда машина смерти обрушится на него всей мощью своих обложенных металлом рогов.

—Бей!!! — восторженно завизжала Жаннет.

В то самое мгновение, которое должно было стать роковым для гасконца, тот неожиданно распрямился и сделал довольно изящный пируэт, чем-то напоминавший тот приём, который любители корриды называют «вероникой». Смертоносный рог просвистел совсем рядом, а миг спустя, увернувшись от копыта, Калле вновь повис на правом боку зверя. Ещё секунда — и журналист вновь оказался на спине быка.

—Я же говорила, что его надо связать! — прошипела Жаннет.

—Смотрите! — выкрикнул кто-то на гостевой трибуне. — У него кровь!

И в самом деле, по бёдрам и животу Антуана струились тёмные ручейки.

—Но его же ни разу не задели! — возмущённо воскликнул тот самый гость, пытавшийся покинуть ложу.

Милен, сохранявшая на лице милую улыбку, повернулась к гостям в своей ложе.

—Пластинки, защищающие тело бизона, остро заточены по краям и отогнуты кнаружи,— объяснила она. — Мы бы не хотели, чтобы наш враг использовал их как ручки оружия или ступеньки лестницы. Видимо, казнимый зацепился за одну из них…

—Казнимый?!

—Ну да, конечно. Вы же не думали, что это будет соревнование, вроде корриды или родео? Мы с Жаннет заранее приговорили нашего врага к смерти,— мягко прибавила она, обнимая подругу,— и он умрёт. А вы, господа, позабавитесь его смертью, как это пристало настоящим патрициям.

—Меня не забавляет казнь,— ответил гость,— даже казнь врага или преступника. Я пришёл сюда, как на спорт, и поставил на тотализатор, но не на смерть.

—А должна забавлять, если в вас есть дух благородства! Благородство и убийство идут рука об руку. Римляне хорошо понимали это! Взгляните вокруг: разве не аура Древнего Рима окружает нас сегодня? Цветущие рощи Африки, амфитеатр, лепестки роз, крылатые богини, сотни рабов, готовые исполнить нашу прихоть. И — гибнущий преступник! Что, в сравнении с этим, могут вам дать все эти ваши пари и тотализаторы? Да ведь любой автослесарь или конторский инженеришка тоже может побиться об заклад со своим пьяненьким приятелем на подпольных петушиных боях, или сделать официальную ставку у букмекера на результаты футбольного матча! Вы же сейчас участвуете в…

—Тихо вы, там! — заревел вдруг старший Лакросс, выкатив свои буркалы на центр поля.

Бизон больше не носился кругами. Теперь его ярость медленно убывала, сравниваясь постепенно со всевозрастающей яростью Антуана Калле. Ударами окровавленных пяток журналист направлял зверя туда, куда ему было нужно; а нужно ему было, чтобы бизон раз за разом бросался на клетку с леопардом. Клетка уже валялась на боку, а содержавшийся в ней грациозный хищник прижался к земле, выставив уши и локти, явно переживая о невозможности удрать из-под копыт могучего исполина. Трибуны неистовствовали. Женщины падали в обморок. Даже я, знавший всё о трагическом исходе битвы задолго до её начала, поддался тому общему чувству солидарности, что объединяет все разумные существа во Вселенной. Я поднял вверх руку, сжатую в кулак, чтобы поприветствовать отвагу и доблесть маленького смелого бойца — человека, сражавшегося за честь своего вида-победителя, завоевавшего по праву абсолютное господство на своей крошечной планетке и устремившего теперь гордые взоры навстречу бескрайнему Космосу.

На очередном сближении с клеткой Калле ухитрился наклониться, не теряя равновесия, и ногой выбить засов из клетки леопарда. Пятнистый кот, почуяв свободу, выскочил на арену и тотчас же пустился наутёк, приветствуемый улюлюканьем толпы. У него тоже была броня — мощный нагрудник из пуленепробиваемого композита, воротник на шее и что-то вроде панциря вдоль спины, защищавшего позвоночник и почки от случайных травм. Леопард был быстр, но стена, окружавшая арену, помешала его бегству. Направляемый Антуаном огромный бизон, склонив рога от ярости и боли, обрушился на страшную африканскую кошку всей тяжестью копыт и рогов. Броня, способная защитить от человеческого кулака, просто смялась под протаранившей её массой в несколько центнеров. Леопард завизжал, хрипло замяукал и вцепился из последних сил куда-то в шею бизона. Хлынула кровь — чья, непонятно; звери сцепились в смертоносном клубке, из которого ещё мгновение спустя вылетел, как снаряд из катапульты, окровавленный гасконец. Ещё несколько секунд страшный, покрытый грязью и кровью клубок тел нёсся, подобно смерчу, вдоль края арены. Наконец, леопард отцепился от бизона и тоже отлетел в сторону. Калле подбежал к нему и вдруг, поставив ногу на бронированную шею леопарда, резко дёрнул на себя нижнюю челюсть могучего зверя. Раздался громкий, ни с чем не сравнимый хруст, и размозжённое животное испустило дух; журналист переломил ему шею.

Я видел в своей жизни всякое, но нечасто мне доводилось слышать такой крик, какой поднялся на всех трибунах разом в этот момент. Дамы срывали с себя драгоценности и бросали их Антуану Калле; высокомерные джентльмены или падали в обмороки от вида крови, или же орали, заходясь в первобытном неистовстве. Зоозащитники пустили в ход припасённые камни и бумеранги; к счастью, Антуан находился далеко от восточной трибуны и не попал под их обстрел. Собственными ушами я слышал, как в нашей гостевой ложе известный киноактёр, пробовавший себя в те годы в качестве продюсера, приглашал шестидесятикилограммового журналиста сниматься в роли мускулистого главного героя в новом фантастическом супербоевике. Но тут Милен сделала знак, по которому трубы вновь заревели, призывая зрителей к вниманию.

—Пролитая кровь невинного существа взывает к отмщению! — согнав с лица свою дежурную улыбку, сказала Милен в микрофон. — Пусть продолжится бой!

—Но человек победил зверя! — выкрикнул кто-то из амфитеатра, и сотни голосов смешанным гулом поддержали этот лозунг.

—Не зли людей, дочка,— заметил старший Лакросс, крутя над воротничком щуплой шеей. — Твой бычара уже тоже едва на ногах держится!

—Быку будет оказана медицинская помощь! — произнесла Милен в микрофон.

—А человеку?! Он ведь тоже истекает кровью!

—Человек, по условиям поединка, не имеет права пользоваться нашей помощью! Мы, собравшиеся здесь, выступаем исключительно на стороне подлинных хозяев планеты!

—Тогда пусть никому не оказывают помощь! Пусть сражаются так!

—Это невозможно! Он же загонял бизона, бизон еле стоит на ногах. А он ещё должен победить, исполнив нашу волю!

—Победа уже за человеком! Он победил без оружия, без посторонней помощи! Не глупите, мадемуазель, остановите схватку!

—Довольно разговоров, господа! Все мы знаем, что человек не должен победить в этом сражении! Сейчас ветеринары окажут бизону помощь, а человека… — Милен сделала короткую паузу,— человека, чтобы он не был больше таким прыгучим и ловким, пускай и в самом деле привяжут к столбу!

—Ну, знаете, это неспортивно! Я отзываю своё пари…

—Только попробуйте! Людей, поставивших на победу зверя, здесь всё равно несравнимо больше. Они не дадут вам оставить их без заслуженного вознаграждения!

—Будьте же римлянами, господа! Будьте патрициями!

—Тогда,— возразил кто-то из сторонников честного боя,— нам останется лишь надеяться на то, что господа журналисты, приглашённые сюда вами, во всех подробностях опишут, как вы вдвоём превратили экстремальный спорт в кровавое истязание!

—Ну и пусть напишут! — крикнула Жаннет, пылая алым румянцем. — Пусть люди всего мира содрогнутся от ужаса, зная, кто и как повелевает их судьбами!

—О, дорогая моя,— заметил я негромко,— люди и так содрогаются от этого. Иногда от этих содроганий их разум кипит, как кратер вулкана, угрожая разрушить весь ваш мир. Некоторые из подобных содроганий уже приводят вас в трепет, но будьте уверены: самые сильные из них ещё впереди! Впрочем, лично я буду только рад, если вы поможете приблизить этот час и сами заставите несколько миллионов слишком уж спокойных душ лишний раз вздрогнуть в унисон.

—Что говорит этот лохматый старый придурок?! — нарочито громко переспросила Жаннет у своей подруги, указывая пальцем на меня. Меня это вполне устроило, так как внимание обеих устроительниц казни было отвлечено от арены.

Через секунду новый взрыв рёва в толпе показал, что краткое время затишья было потрачено не зря. Антуан Калле вновь загнал бизона до полусмерти, заставив утомлённое атаками животное ещё несколько раз стукнуться тупой башкой о барьер. Наконец, в очередной раз протаранив рогами защитную стенку, бизон свалился замертво; задние ноги его подрагивали. Гасконец решительно и смело подошёл к нему, навалился, обхватил руками левый рог быка. Пару мгновений спустя раздался оглушительный треск. Животное громко замычало и окончательно потеряло сознание от боли. Отломанный рог сверкнул металлическими накладками в руках обнажённого, залитого с ног до головы своей и звериной кровью журналиста.

—Да-а! — вне себя от восторга, на весь амфитеатр выкрикнула Виктория Селье.

Хотите верьте, хотите нет, но смуглая Милен и розовенькая Жаннет в этот миг обе разом побледнели добела, как напудренные паяцы в итальянской комедии. Я уже видел такую бледность несколько раз в жизни, но этот случай меня чрезвычайно заинтересовал. При кажущейся одинаковости внешних признаков мне было хорошо заметно, что Милен побледнела от страха, а Жаннет — от непередаваемой злобы.

Антуан Калле одним рывком содрал с рога остро отточенный металлический колпачок. Подняв кривой рог двумя руками над головой, он вдруг наклонился над тушей бизона и внезапным резким ударом вогнал острие рога в щель между броневыми пластинками, прямо под левую лопатку зверя.

—Не сметь! — завизжала Милен.

—Я убиваю! — то ли крикнул, то ли прорычал в ответ гасконец, так что крик его был слышен среди беснующегося людского моря. — Я побеждаю! Я — человек!

С этими короткими, почти бессвязными словами журналист высоко подпрыгнул и резко ударил по основанию рога голой пяткой. Рог, дёрнувшись, изогнулся и вдруг почти полностью исчез, погрузившись в тушу бизона. Гигантский зверь издал неясный предсмертный стон, по телу его прошла судорога, и бык, гроза прерий, затих навеки.

То, что началось после этого, едва ли подлежит описанию пером; нечто подобное пытался отобразить разве что крайне скупой на эпитеты сэр Артур Конан Дойль в финале своего «Затерянного мира». На трибунах, где сидели журналисты и случайные гости, возникла настоящая стихийная демонстрация. Оркестр, не дожидаясь ничьего сигнала, вдруг заиграл финальный марш квадрильеров из «Кармен», но, не дойдя до середины третьей фразы, вдруг ловко свернул на сцену триумфа из «Аиды». На арену вновь сыпался дождь из дамских драгоценностей, папарацци щёлкали затворами камер со скоростью ручных митральез, и даже вдрызг проигравшие свои пари седовласые злюки-джентльмены лезли наперебой к ограждающим сцену барьерам, чтобы выразить Антуану Калле своё уважение и восхищение. Это было не так уж удивительно, поскольку на задворках ума любой из них уже прикидывал, как именно он сделает на случившемся чуде многие миллионы долларов, или хотя бы как он улучшит свою репутацию в деловых и светских кругах западного мира.

В ложе для почётных гостей эмоции были несколько более разнообразными. Жаннет Лескомб исчезла с трибуны. Старший Лакросс, вытянув морщинистую шею, рассматривал победителя с откровенным любопытством; его деловое чутьё тоже будоражило в нём инстинкты собирателя денег. Зато его дочь была в ярости. «Убийца, раб, подонок!» — бросала она с трибуны, и, хотя её слова тонули в рёве восторга, не было никаких сомнений в том, что для неё исход схватки ещё не разрешён. Будь у неё возможность, она бы сей же час выпустила на арену ещё десяток или сотню голодных возбуждённых зверей, чтобы те довершили начатую расправу. Гневу Милен вторили десятки разодетых в шелка и меха защитников живой природы на соседней трибуне амфитеатра. Помимо драгоценностей и цветов, в окровавленного триумфатора вновь полетели камни и даже кубки, однако на сей раз распорядители проявили жёсткость и вовремя пресекли опасный град предметов.

Наконец, шум начал смолкать, и длинные серебряные трубы снова разнесли свой сигнал над алжирскими предгорьями, прогремев честь герою. На арену в кои-то веки выбежали врач и два его помощника, которые принялись обрабатывать неглубокие, но многочисленные раны Антуана Калле. По разрешению распорядителя, на сцену спустились адвокаты и журналисты, представлявшие команду гасконца. Вышел и я, так как именно на меня Калле возложил дополнительную обязанность исполнить его личную волю. Виктория Селье поприветствовала меня с трибуны, помахав шляпкой, я ответил ей салютом и подошёл к герою дня.

—Поздравляю! — сказал я. — Честь рода человеческого была в ваших руках, и вы отстояли её. Сегодня я свидетельствую лишний раз перед всем мирозданием, что человек царь и покоритель земной природы, а не песчинка в игре её могучих сил. Хочу также сказать вам, что ваше джиу-джитсу гораздо сильнее моего. Прекрасное и очень практичное боевое искусство. Это вам не капоэйра!

Гасконец стоял потупившись. Тело его била крупная дрожь.

—Вы боитесь, друг мой?

—Боюсь,— признался Калле. — Да и кто бы не боялся на моём месте? Окончить свои дни в окружении этой жадной, хищной своры…

—Я даю вам обещание, что ваши дни только начинаются,— мягко возразил я. — А опасных хищников и нужно держать под контролем, иначе они озвереют окончательно. Здесь ваша помощь неоценима. Спасибо вам!

Он взял мои запястья своими окровавленными ладонями, посмотрел мне глаза в глаза.

—И вам спасибо,— ответил он,— в буквальном смысле слова, за всё. Я от своих обещаний не отказываюсь. Если возьмёте в свою команду, обещаю работать на совесть. Зверей только жаль.

—Не стоит их жалеть, обе этих твари были виновны в человекоубийстве. А теперь обратитесь к собранию и объявите свою волю победителя. Да свершится сегодня ваш суд!

Антуан Калле поднял руку.

—Я выиграл спор, на который вызвали меня Милен Лакросс и её подруга,— отчётливо произнёс он в наступившей тишине. — Я убил обоих зверей, которых они выставили против меня. Я убил этих зверей, не имея ничего, кроме того, что дала мне моя природа. Победа остаётся за мной. Я призываю каждого, кто видел это, засвидетельствовать мою победу, как победу человека в схватке с опасными тварями. Я ответил за свои слова полностью, и я требую признания своей победы от тех, кто вызвал меня на этот бесчестный бой!

—Никогда тебе не победить! — звонко ответила ему Милен Лакросс.

Вновь разразилась буря эмоций, впрочем, довольно быстро стихшая.

—Вы вольны думать, как вам угодно,— произнёс журналист,— но факт моей победы остаётся фактом, а факты пока ещё важнее всех ваших мыслей, вместе взятых! Десятки моих коллег дадут сегодня и завтра репортаж о случившемся. Вы поражены, Милен Лакросс, ваша игра проиграна! Победитель в этом сражении всегда человек, а не зверь — запомните это! И в награду рано или поздно получает мир, где люди свободны от страха перед хищными зверями — любыми хищными зверями, запомните это, обладатели гербов с геральдическими львами, вепрями и орлами! Мир, где любая стихия склоняется и подчиняется человеческой сущности, будь то дикая природа, погодные аномалии, разъярённый океан, притягательность пола или даже власть денег…

Один из журналистов, насмелившийся выйти на залитую кровью арену, на этом месте громко откашлялся и подошёл к Антуану.

—Месье Калле, кстати, о деньгах. Разрешите спросить вас. Вы сегодня заработали, после вычета всех налогов, чуть больше трёх с половиной миллионов долларов по нынешнему курсу. Если это не секрет, как вы собираетесь потратить эти деньги?

—Я уже сделал все соответствующие распоряжения,— громко ответил ему гасконец. — Вся сумма, за вычетом моих путевых, медицинских и представительских расходов, будет переведена в специальный фонд для закупки охотничьих лицензий, оборудования и организации охот. В любой стране мира, где живут опасные для людей звери, любой охотник сможет обратиться к этому фонду и получить необходимые суммы для ликвидации хищника или взбесившегося травоядного, представляющего опасность для местной популяции. Моя коллега Виктория Селье оказала мне честь, согласившись стать президентом этого фонда.

—Вы что,— спросил кто-то с трибун,— хотите отдать ваш выигрыш на организацию массового убийства диких зверей?!

—Именно так,— кивнул в ответ Калле.

Вновь по рядам зрителей пронёсся гул.

—Но это же бесчеловечно!

—Дикая природа и так в опасности!

—Может быть, вы лучше пожертвуете эти деньги на защиту диких животных?! Яванские тигры на грани вымирания, популяция африканского леопарда сокращается…

—Как вообще можно думать об убийствах животных в наш просвещённый век?! — возмущённо выкрикнул кто-то из ложи для элиты.

Журналист брезгливо поморщился.

—Вы же собрались здесь для того, чтобы посмотреть, как дикие звери будут убивать меня! Это ведь вас не остановило… в наш просвещённый век! Но так как я выиграл, теперь моя очередь убивать! И мне будет особенно приятно знать, что кровь каждого убитого злого хищника будет оплачена именно из фондов и личного кармана разных активистов-зоозащитников, для которых жизнь какой-нибудь драной дикой кошки дороже и ценнее, чем жизнь простого человека из народа. Пусть эти люди знают, что сами становятся своими могильщиками, что история не на их стороне, и что…

Это были последние слова, сказанные Антуаном Калле в его земной человеческой жизни. Он умолк, не договорив. На обнажённой груди гасконца растеклось маленькое кровавое пятно, и храбрый журналист без звука рухнул навзничь на песок арены. С чуть заметной задержкой по амфитеатру разнеслось над затаившей дыхание толпой хлёсткое эхо винтовочного выстрела.

Стоявшая в ложе для элиты Жаннет Лескомб с кривой ухмылкой на лице опустила длинный ствол крупнокалиберной охотничьей винтовки.

—Вот так,— сказала она. — Убийца и мужик получил по заслугам. И деньги теперь все наши. Он проиграл!

—Не смей даже думать об этом, стерва! — выкрикнула Виктория Селье.

Жаннет, продолжавшая криво ухмыляться, вновь подняла ствол винтовки, выцеливая на противоположной стороне свою дерзкую оскорбительницу.

—Сейчас я покажу тебе, кто правит этим миром,— спокойно произнесла она. — Ты умрёшь, а остальные будут знать…

Милен Лакросс вдруг запрыгала и захлопала в ладоши.

—Чего вы смотрите, Лакросс! — брезгливо сказал я, указывая пальцем на её отца. — Остановите этих дур, пока не поздно!

Оружейный фабрикант бросился к подруге своей дочери, но тотчас же получил такой удар прикладом в лицо, что зашатался и упал ничком поперёк гостевых кресел. Милен перестала хлопать и завизжала. Ствол винтовки развернулся на добрых сто пятьдесят градусов и упёрся в голову Лакросса.

—Я тебе покажу, как меня трогать, старый ты кастрат! — сообщила Жаннет, нажимая на спуск вторично. — Теперь и все твои денежки — тоже наши! Милен, наконец-то ты богата, и теперь мы можем…

Милен, окончательно побледневшая и страшная, молча смотрела то на труп отца, недвижно распростершийся у её ног, то на свою горевшую боевым азартом подругу. Наверное, так Тисифона могла бы смотреть на Мегеру.

—Полиция! — заорал кто-то из почётных гостей. — Убивают!

—Зря вы надеетесь получить помощь полиции! Алжирская полиция куплена нами заранее,— сообщила Жаннет,— полиция не вмешается. Они кормились у этого типа с руки ещё с колониальных времён. Для них это внутреннее дело белых аристократов, и это правильно. Поэтому прошу вас приветствовать нашу новую хозяйку, законную наследницу оружейной империи Лакроссов и победительницу сегодняшнего состязания, вашу госпожу Милен Лакросс!

—Помилуйте! — вскричал кто-то. — Да здесь сотня журналистов, которые завтра же расскажут о случившемся всему миру!

Жаннет фыркнула.

—Журналист — это такой же продажный раб, как и все остальные! Трети от награды, которую так и не получит дохлый мужлан там, внизу на арене, достаточно будет для того, чтобы они написали именно то, что нужно нам, и именно так, как нам это нужно! Или не написали бы вообще ничего. Возможно даже — вообще никогда! Эй, прислуга! Убрать отсюда труп раба и бросить его на съедение насекомым! Никаких похорон! А эту дрянь,— она ткнула рукой куда-то в сторону гостевых трибун, но было понятно, что речь идёт о Виктории Селье,— связать и для начала выпороть как следует! Вечером мы с ней позабавимся по-настоящему, правда, Милен, сладкая моя?! Все остальные — пошли вон! Представление окончено… на сегодня!

Для придания убедительности своим последним словам она тряхнула в воздухе своей винтовкой — той самой винтовкой, которая, как известно было из расхожего политического лозунга тех лет, рождает власть.

—Ну уж нет,— сказал я достаточно громко,— так дела не делаются.

У римских амфитеатров, даже полуразвалившихся, всегда была превосходная акустика, да и я умею быть достаточно убедительным, если говорю громко. Люди разом смолкли. По всей видимости, из нескольких сотен собравшихся нашлось немало тех, кто меня узнал и весьма отчётливо сказал об этом в воцарившейся тишине. Впрочем, возможно, они имели в виду нечто совершенно другое…

Жаннет, не тратя время на разговоры, навела на меня свою винтовку.

—Пустое,— отмахнулся я,— она не стреляет. Бросьте это.

—Сейчас ты узнаешь, старый козёл, как она не стреляет! — выкрикнула подруга Милен Лакросс и нажала на спуск. В тишине отчётливо раскатился звонкий щелчок осечки, за ним второй. Жаннет дёрнула скобу затвора, на землю вывалилась раздутая, скособоченная гильза. Новая попытка выстрела тоже оказалась неудачной.

—Что за чертовщина… — пробормотала она.

—Не чертовщина, а самозащита,— ответил я. — Я прибегнул к наименее вредоносному способу, чтобы не дать вам атаковать меня. Эй, кто там рядом, в ложе?! Задержите её, пока она не достала нож и не начала резать всех мужчин направо и налево!

В ложе для почётных гостей и в самом деле возникла какая-то возня, результат которой, впрочем, был уже довольно предсказуемым.

Журналист, расспрашивавший перед этим Антуана Калле, куда тот собирается потратить свой колоссальный гонорар, подошёл ко мне и, встав напротив, спросил:

—Как вы узнали, что её ружьё не выстрелит?

—Я его сломал,— ответил я.

—Чем?! На такой дистанции?!

—Дистанция не имеет никакого значения. А сломалась винтовка под действием собственных внутренних противоречий. Объективные законы движения материи, знаете ли, такая штука… По сути, я не сломал винтовку — я сделал так, что она стала сломанной.

—Чудеса какие!

—Зачем вы меня обижаете? Я не занимаюсь чудесами, каждое чудо — это нарушение закона, а я исполняю законы материальной Вселенной во всей их строгости. Иначе не было бы смысла их создавать. Какой смысл в законах, создатель которых заранее выводит себя за пределы их действия?! Куда проще маневрировать между ними, сталкивать, трактовать в свою пользу…

—Простите, а какое отношение вы имеете к законам нашей материальной Вселенной?!

—Самое непосредственное. Однажды я её создал, и с тех пор несу определённую долю ответственности за всё, что в ней происходит. Поэтому я частенько вмешиваюсь в те дела, в которых действие объективных законов исторического развития материи либо нарушается, либо становится односторонним, превращая жизнь в неодолимый и слепой рок. Я не могу и не позволю сделать разум игрушкой материи, именно потому, что сам разум полностью материален. Поэтому и в сегодняшнем сражении я выступаю поверенным Антуана Калле — как в его прижизненной воле, так и в том, что вы можете считать волей посмертной. Он сражался на стороне разума, и разум в его лице должен окончательно одержать победу над первобытной патрицианской дикостью.

Интервьюер отступил от меня на два шага, едва не запнувшись о тело Антуана.

—Ни за что не поверю, что вы сам господь бог! — сказал он.

—Я тоже не утверждал такой глупости,— ответил я. — Господь бог — это изобретение чисто человеческое. Вселенной, в отличие от людей, господь бог не нужен, Вселенная куда сложнее, чем платоновская пещера духа с игрой материальных теней на её стенах. Тем более, что это не единственная Вселенная, созданная мной. Любое божество, решившее править миром единолично, просто растворится в этой бесконечной сложности бытия.

—Но тогда вы должны всегда точно знать, что случится дальше!

—И да, и нет,— сказал я. — Я знаю лишь то, что уже стало свершившимся фактом, или же то, что случится с неизбежностью, не зависящей от воли носителей разума. Но то, что разумные избрали себе в удел, для меня даже не тайна, а откровение. Разум вечно лавирует между опасными законами мироздания, побивая действие одного из этих законов другим, и разум создаёт новую реальность, живя в реальности существующей. Я мог расположить аттракторы и звёздные стены в изначально расширяющейся Вселенной, но я не мог бы написать «Энеиду» Вергилия — просто потому что я не Вергилий. Люди сами творцы своей судьбы, и Антуан Калле сегодня лишний раз героически доказал это.

—Да, но какая кому теперь от этого польза?! Деньги тем или иным способом явно уйдут устроительницам этого побоища, рассказать о нём никто или не посмеет, или будет обвинён во лжи, а бедолага Калле лежит рядом с вами в луже собственной крови. Увы, он же мёртв навсегда! И вы не могли не знать этого, и не вмешались в его судьбу!

Я покачал головой.

—Вы неправы во всём. Даже если бы я вообще не вмешивался в эту ситуацию, победа Калле уже посеяла бы панику и ужас в рядах этих животных,— я кивнул в сторону трибун, где шумно сидели богатеи из различных зоозащитных организаций. — Да и среди собравшихся возрастало бы недовольство. Одни из гостей возмущались бы бесчестьем, в которое их втянули, потому что человеку вообще свойственно подобное возмущение духа. Другие, чувствуя вину, бы стремились скрыть своё бесчестье и врали бы напропалую, пока их ложь не рухнула бы сама собой, став слишком уж чудовищной, чтобы хоть кто-то мог в неё поверить. Но сейчас всё это не очень важно. Дело в том, что Антуан Калле оставил меня поверенным в своих делах, а, как вы можете заподозрить, лучшего поверенного он вряд ли мог бы отыскать во всей Европе!

—Ну, если вы не врёте, то не только в Европе! — Мой собеседник ухмыльнулся. — Но всё же, зачем вы допустили гибель бедняги Калле?! Что вам стоило заставить ружьё не стрелять изначально?!

—Тогда его просто убили бы на несколько дней или недель позже, тихо, без свидетелей,— объяснил я,— и все жертвы были бы напрасны. О нём бы просто забыли, а вдобавок, имя его через пару лет было бы густо залито грязью. А так всё случилось открыто, на публике, сотням людей известны не только имена убийц, но и их намерения. Смерть бизнесмена Лакросса не даёт шансов, что Жаннет останется без наказания. Скорее всего, её поместят в клинику на принудительное лечение, и там она довольно быстро умрёт от приступов злобы. Без неё Милен Лакросс потеряется и засохнет, ведь Жанеет составляет в её жизни одну из самых сильных привязанностей, без неё она пуста и бесплодна духом. Это довольно мучительный способ казни, и чувство справедливости Виктории Селье останется полностью удовлетворённым. Это ведь она втащила меня в эту историю!

—Виктория Селье? Это кто, невеста Антуана?

—Нет, они только друзья. У Виктории есть свой жених, Жером Депинь, очень хороший учёный-химик. Понимаете, настоящие живые люди иногда дерутся с врагами человечества не только за свою семью, но и просто из чувства справедливости. Я таких видел немало в своё время, когда партизанил в «маки». Большая часть нашего отряда состояла из иностранцев, но все они сражались за Свободную Францию, хотя олицетворением этой Франции стал в итоге не красный флаг над Эйфелевой башней, как мечталось моим товарищам, а длинноносый генерал де Голль. Но это сражение — о, оно ещё отнюдь не кончено!

—Понимаю,— ободряюще сказал мой собеседник,— я ведь и сам социалист. Неужели же вы сражались в «маки»?! Удивительно это слышать.

—Интересно, а на чьей ещё, по-вашему, стороне я должен был бы сражаться?! — Я, честно говоря, слегка обиделся.

—Ну, я просто думал, что существу такого масштаба неинтересны разные там фашисты…

—Фашисты мне абсолютно неинтересны. Вот поэтому я и помогал их убивать. Я уже сказал, что я всегда на стороне разума, заклинания во славу диких предков меня мало трогают. А вот что касается славы и чести героев, тут я всегда готов вступиться.

—И как же вы намерены теперь защитить честь Антуана Калле от этой банды? Если это не ваш секрет, конечно?

—Нет, не секрет. Во-первых, на всякий случай, я обеспечил независимое документирование. Видите в ложе журналистов рыжую девушку в берете, с дальномерной камерой в руках? Это Габриэла, моя верная помощница. Она настоящий ангел! Она жестока и неподкупна как Сен-Жюст, её руки по локоть в крови, и она вообще ничего не боится, ни на свете, ни во тьме, ни в дальнем странствии. Я поручил ей истратить километры плёнки, но снять в подробностях и все детали боя, и всё, что произойдёт впоследствии. Сейчас эти кадры уже в полной безопасности, с них уже размножают диапозитивы, которые в случае надобности легко пойдут в дело. Кроме того, прошлой ночью мы с ней подкупили и перекупили нескольких журналистов и кое-каких людей из прислуги, причём основную часть своего гонорара все эти люди получат именно тогда, когда деньги Антуана Калле окажутся в заявленном им фонде. Кредитные чеки и договоры с условиями оплаты уже на руках у наших агентов, и им есть резон стараться для нас, а не для Милен и Жаннет, чьё отношение к деловой репутации они сегодня могли видеть и слышать сами. Старый Лакросс ещё мог бы побороться с нами, но он мёртв, а у Милен нет и десятой доли отцовской хватки. Стяжать деньги она умеет, но сражаться за них — не научена. Здесь они проиграют с гарантией… А потом — потом им обеим станет не до денег. Я уже сказал, почему.

—Но Антуана Калле это не вернёт. Он мёртв, и его победа не даст ему уже ничего.

—Куда не вернёт? Кому? Я не могу сказать, что здесь и сейчас его как-то особенно ценили. Здесь его некому было бы возвращать, он — одинокий воин… Товарищ Калле оказал мне большую честь, согласившись по окончании этой истории стать моим сотрудником. Он найдёт себя в других мирах, займётся многими делами и свершениями, прежде чем сумеет успокоиться и снова вернуться на Землю. Во Вселенной личностям его масштаба всегда есть чем заняться. И не беспокойтесь, я не даю состоявшимся людям умирать навсегда, у меня все живы. Я, как уже было замечено, не господь бог, поэтому могу позволить себе вознаграждать добро, не оправдывать зло и иметь право на личные симпатии!

—Ого! Значит, вы оживите его?!

—Для меня он и так жив, но для вас это, пожалуй, и в самом деле выглядит как оживление покойника. В другом теле и в другом качестве,— кивнул я,— но с его личностью, сознанием и памятью. У нас подобрался уже целый коллектив, лучшие из лучших, я горжусь одним только знакомством с ними! Взять хотя бы моего помощника Мишеля…

—Подождите! — перебил меня собеседник. — А что же случится с деньгами Антуана Калле?!

Я пожал плечами.

—Я ведь уже сказал, что мы выполним здесь его волю до конца. Деньги пойдут в фонд организации охоты на опасных зверей, как того и хотел сам Калле.

—Но это же и в самом деле выглядит дикостью в наше время! Неужели нельзя было бы пустить эти средства на что-нибудь более благородное, чтобы успокоить ярость защитников природы?! Например, организация бобровых заповедников, пропаганда вегетарианства для бедных… Люди должны стремиться делать добро! Зачем же вы, создатель миров, поддерживаете в них эту тягу к насилию?!

—Вот за такие вопросы вас, социалистов, и не любят,— тяжело вздохнув, ответил я.