Эпическая сила

Глава 1

У моего молодого человека была своя квартира. Новостройка, огромные окна, белые стены, ламинат под черное дерево. Он туда еще не переехал, она стояла пустая. В комнате, например, была только икеевская шкура на полу и тумбочка у стены.

У меня же была зеркалка и мнение по всем вопросам. По причине этого мнения на работе начались проблемы, но с зеркалкой я надеялась их исправить: только-только появились Одноклассники, все искали красивых фотографий. Еще у меня был жж и я хотела выложить фоточки и собрать комплиментов в комментах. А дальше — чем черт не шутит — и начать фоточками подрабатывать.

Год был какой? Две тысячи пятый, восьмой?

Я взяла ключи от этой квартиры и пригласила с работы всех, но по разному. Свету и Гульнарку — неделю назад, остальных — вчера. Свету ждали, но она не пришла. Из остальных не ждали никого, но пришла стажерка, Альбина.

Гульнарик принесла свое красное выпускное платье, Альбина — красного. Закуски были мои.

Сначала я щелкала Гульнарку, шутила шутки, чтоб она не зажималась на фотках, а Альбина вертелась за моей спиной и хихикала. Потом надели платье на Альбину, Гульнар ушла чайник ставить, а Альбину повело на этой шкуре: она в красном на черно-белом лицом сжалась, губу закусила и глаза остекленели.

Волшебная сила искусства.

Потом я обрабатывала фотки на лаптопе, а Альбина резала сыр, колбасу и хлеб, и раскрывала судочки с салатами. Разглядывала квартиру. Внимательно так.

Хорошая однушка, сорок метров. Мы только недавно ее покрасили, запах водоэмульсионки еще не выветрился.

— Да ты горячая штучка, Гульнарик.

Она посмотрела мне через плечо:

— А, да, действительно. Ты думаешь, моделей тоже фотошопят?

— Разумеется.

— Фу.

Лучшая ее фотка была в черно-белом, контраст задран. Просто молния, богиня войны.

Альбина попросила залить ее фотки на флешку и никому не показывать. Я обещала никому не показывать, но в жж фотки все же выложить, потому что мне реклама нужна. Я же вас бесплатно фоткала, сказала я, а в жж я под ником, никто тебя не вычислит. Если ты их не даешь публиковать, то я их просто удалю.

В две тысячи восьмом такое еще можно было.

Может, если б она знала о жж, то не пришла бы, но поздно уже было. Да и фоток ей хотелось, они получились отличные — испуганная блондинка в алом платье, как в луже крови, на бело-черном полу. Волосы разбросаны, лицо сжато. Она помялась и протянула флешку:

— А можно меня тоже в черно-белом? — что разумеется значило, что фотки можно выкладывать в жж.

Гульнарик уже разливала вино. Я быстро перевела Альбинину фотку в чено-белый, подняла контраст, добавила чуть-чуть сепии. Закрыла лаптоп. Официальная часть кончилась, переходили к банкету.

Накрыли на полу, прям на этой шкуре.

***

— А Света не пришла, — сказала Гульнарка, жуя, — потому что злится на тебя за Оракл.

Я пожала плечом. В прошлые выходные нас всех вызвали на работу. Надо было сверить, как залилась база нашего отдела в общебанковскую. Дали каждому два экселевских файла, велели проверять ячейку за ячейкой, триста переменных, три тысячи линий. Бесплатно, разумеется.

Я написала формулу, прогнала файл за минуту. Света нашла ошибку. Потом нашла другую и разоралась, что не будет за меня разгребать мое — так и сказала — говно. Тут взорвалась я, сказала, что выходной на благотворительность тратить не намерена.

И только после этого написала нормальную формулу, прогнала данные и ушла.

Остальные работали до двух ночи.

— А еще она злится, что ты никому не помогаешь. Особенно на выдачах.

Ну и пусть. «Рабинович не дает кредитов, банк не торгует семечками». Выдачи делает Света, я делаю анализ.

— У Светы самой все сейчас плохо, — тихо сказала Альбина, — Мадина ее гонит.

Мы с Гульнар переглянулись. Мадина — директриса. Департамент открывали они со Светой вдвоем. Света хотела идти Мадининым замом, но получила только начотдела.

Я подлила Альбине еще, а Гульнарик ее спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Говорят так.

Тут мы уже не переглядывались. Нас-то в отдел взяли по конкурсу. Пришли в универ, загнали желающих в актовый зал, дали тесты на логику. Я пришла четвертой из трехста, Гульнар второй. На практику взяли нас и еще одну девочку, в платке, правоверную. Мальчик еще с нами был. Мест на четверых было два. В первое же утро Гульнар смачно обругала «правовернутых» дурами, никого, разумеется, лично не имея в виду — она повторила это два раза. В первый же обед я сказала Гульнарке, когда остальные отошли, что со мной конечно тоже можно пободаться, но лучше сотрудничать. А то сотру. На второй день на практику пришли только мы вдвоем.

Мальчик не зря занял первое место.

Через три месяца нас взяли в штат и начали платить. А Альбину взяли так, без актового зала и практики.

Гульнар разлила нам еще.

— Как Москва? — спросила она меня.

Я училась заочно в Москве, честно делала свой нелепый эмбиэй. У нас он не был никому нужен и ничего не значил. Значила или семья, или то, как ты машешь кайлом. Образно говоря, разумеется. Хоть и не совсем образно, город-то индустриальный, медный. Медный рудник и при нем город.

— Стоит себе Москва, куда денется.

— Знаешь, — продолжила она, пристраивая сыр на докторскую, — я ведь переживала за тебя тогда, помнишь, когда ты на первую сессию уезжала, и у тебя компьютер сгорел.

— Спасибо, родная.

Да, у меня тогда сгорел компьютер. Сессия, правда, была не первая, а третья. Из шести. Билет у меня был на субботу утром, а в пятницу вечером оказалось, что какая-то важная деталь в компе потерялась. Это был мой старый комп, я на нем уже не работала несколько недель. Позвали айтишников, айтишники велели оформлять кражу и вызывать полицию.

— И когда ты заканчиваешь?

— Если буду жива, то диплом через две недели.

И налила себе еще.

Гори он огнем.

— А ты тогда с компом хорошо выкрутилась, — продолжила Гульнарик.

Еще бы. Набрала всех приятелей, одного за одним, передавала трубку айтишникам, они там что-то решали, и часа через два мне уже нужную деталь подвезли. Несмотря на то, что магазины все уже были закрыты.

— А Мадина была недовольна, — закончила Гульнар и опрокинула в себя вино.

Альбина подняла на меня свои темные синие глазки:

— Можно мне спаржи?

Я сделала широкий жест, мол, не говори глупостей, будь как дома, здесь все свои. Она протянулась за судочком, выложила себе на блюдечко корейского салата. Съела одну спаржину, потом другую.

— Ты их раньше не пробовала, что ли? — спросила Гульнар.

Альбина отрицательно помотала головой, поставила блюдечко на ковер и тихо сказала:

— И все это странно.

— Что странно? — спросила я.

— Почему компьютер сломался тогда, когда тебе надо было уезжать? И именно тогда, когда ты не могла его починить?

— Ха! — сказала Гульнарка.

— Если глупые вопросы появились в голове, задавай их сразу взрослым, пусть у них трещит башка, — объяснила я.

Вопрос хороший, но у Мадины бы духу не хватило бы травить на меня айти. Во-первых, я с начальником айти дружу, и весь банк это знает. Во-вторых, Мадина осторожная тетенька, она не даст на себя никому компромата. Тем более — айтишникам. Они ни от кого не зависят.

Альбина покраснела и налила себе сок.

Гульнарик потянулась и спросила:

— А у тебя вообще еще что есть пожрать?

Я не знала. Пошла в кухню, посмотрела в холодильнике. Там был шоколад, две бутылки вина: одна пустая наполовину, другая на треть. Сыр. Но не хороший, а обычный. Полбатона. Два яблока.

— Помоги мне! — я крикнула из кухни.

Гульнарик отнесла еду в комнату. Я принесла бутылки.

— Может, как нормальные люди, за стол сядем? — спросила Альбина.

— Вот еще, — ответила Гульнарик и разлеглась на шкуре, положив руки за голову.

— А твой магазин как? — спросила Гульнарку я.

— Пока никак. Все деньги сжирает. Ассортимент надо набирать. Днем я на работе, они за кассой. Ночью я работаю, тетка спит.

Это она может. В универе работала в казино по ночам, а днем мешала нескафе в кока-коле чтоб не уснуть. Все четыре года.

— А живут где?

— Там же, в магазине, и живут.

— Ты их к себе не пустила?

— Я тоже туда переехала. Квартиру сдаю. Говорю же — ассортимент надо набирать. Покупателей теряем.

— Так нельзя же? — ахнула Альбина.

— Иди, доложи, куда следует, — огрызнулась Гульнарик.

— А спите вы где?

— Там же, под прилавком, и спим, — Гульнарка уже совсем завелась, — в следующий раз когда в магазин пойдешь, не шуми — там кто-то под прилавком после ночи спит.

Надо как-то разряжать.

— А ты, Альбин, вообще сама откуда? Третий месяц у нас, а мы о тебе не знаем ничего…

Она вздохнула.

— Мой отец был летчик-испытатель, погиб при исполнении важного правительственного задания. Мама была балериной, погибла на гастролях в Спитаки во время землетрясения. Меня воспитала бабушка в Токаревке…

Мы с Гульнариком переглянулись. Альбина не заметила:

— Я заняла первое место в республиканской олимпиаде по немецкому, и меня без экзаменов приняли на грант в Университет на финансы и кредит.

Гульнарик зевнула. Громко.

Я разлила последнее в первой бутылке, дунула в горлышко, закрыла бутылку крышкой. Вопроса ждать не стала:

— Это чтоб парень был красивый и не сбежал.

Альбина покраснела.

— Нина, тут я хотела с тобой поговорить.

***

Хорошо, что я не курила. Было б ничего пошлее, чем курить, сидя на черном полу, спиной к белой стене, косой луч из окна, на белой шкуре среди стаканов, недоеденой спаржи и докторской колбасы. Катрин Денев вытянула бы, но где она, где я. Так что сидела прибитая новостью, но без сигареты.

Уже отревела, отвыла и отсморкалась. И даже умылась холодной водой.

Но паршиво было все равно. Мой парень встречался с сестренкой Альбины, и весь город это знал.

Кроме меня, разумеется. И Гульнарки.

У нее не держится.

Он уже съездил в Токаревку, познакомился с бабушкой, забронировал там актовый зал в школе для свадьбы со стороны невесты, и кафе у нас в Ушконыре на свадьбу со стороны жениха. Заявление в ЗАГС подал. Купил кольца, куклу на капот и заказал белый мерседес.

Может, даже посмотрел на награды папы — героя и поклонился парадным пуантам мамы-балерины.

Мой парень, с которым еще позавчера мы докрашивали стены.

— Поэтому ты пришла? — спросила Альбину Гульнарка.

— Ну я подумала, что странно, что они расстались уже давно, а Нина нас зовет на его квартиру. Я решила, что надо прийти и посмотреть, что и как. Потому что, — Альбина посмотрела на меня и не договорила…

— Потому что узнать о свадьбе на свадьбе будет хуже, — закончила за нее Гульнарик, — и повернулась ко мне:

— Что ты будешь делать?

— Не знаю.

Я не знала. К счастью, я с ним вместе не живу, мы не поженились и у нас нет детей. Я точно не беременна. Я не должна ему денег. Он не должен денег мне.

— Ты будешь за него бороться? — спросила Гульнарик. Альбина сжалась.

Я не знала. Можно, конечно, и побороться. Девочка там молодая, Альбина сама меня на четыре года младше, та, значит, на пять лет минимум. Парень мой — человек такой, куда пнешь, туда и летит. Можно устроить скандал, предъявить его родителям. Он хвост подожмет, с девочкой расстанется как-нибудь, вернется ко мне. Да ну. Нет.

— Я не знаю, — ответила я.

И тут меня холодом обдало.

— Его друзья о ней знают?

Альбина опять покраснела. Она в жизни вообще что-то другое делает?

— Да.

Гульнар повернулась к ней:

— А ты не врешь? Сестренка твоя, может быть, влюбилась, и ты ей дорогу чистишь?

Я показала Гульнарке замолчать. Достала телефон. Набрала номер.

— Коля, здравствуй, родной. Спасибо, хорошо. У меня к тебе один вопрос, от которого зависит вся наша будущая дружба. И даже больше. По ответу я могу и пересмотреть всю нашу дружбу прошлую. Готов? Уверен?

Коля был уверен.

— Знаешь, я не буду тебе его задавать. Ты мне все расскажешь сам. Да, сейчас. Я жду.

Коля молчал.

— Коля, я все знаю. Мне важно сейчас знать, друг ты мне, или так. Правду, только правду.

Гульнарик и Альбина смотрели на меня, я слушала.

Говорил Коля недолго и сухо.

— Спасибо, родной. И тебе не хворать.

И положила трубку. Все правда.

Пять лет. Пять лет со мной и полгода там.

— Давайте еще по одной.

Альбина торопливо разлила вина.

— Мы допьем сейчас, доедим, уберем посуду, Гульнарик, тебе же всегда эта шкура нравилась? Возьмешь ее себе. Я из Москвы привезла. И тумбочку.

— Тумбочку не возьму, мне ее ставить некуда.

Я продолжила:

— Альбин, я дам ключи тебе, ты их товарищу отнесешь с моими пламенными пожеланиями подавиться тортом на свадебном пиру.

Гульнарик хохотнула, Альбина покраснела. Опять. Какие нежные девочки у них в семье, какие чувствительные. Ай, ладно, она-то причем.

Тут Гульнарик посмотрела в свой стакан и сказала:

— Давайте лучше чаю.

И добавила:

— А меня послезавтра уволят.

***

Мы убрались в комнате, перешли в кухню. Помыли стаканы, блюдца и вилки. Я помыла судочки из-под салатов, выкинула их в мусорный пакет, на пакет кивнула Альбине — мол, теперь твоя это забота. Поставила чайник. Достала чайные пакетики, шоколад.

Шоколад был весь черный. От семидесяти до девяносто пяти процентов какао.

Сколько мы выпили на троих? Одну бутылку красного, и от другой еще сколько? Меньше трети. Меня уже отпустило, только щеки горят. Гульнарик из маниакальной стадии дрейфует в депрессивную. Альбина хочет сбежать, но неудобно. Будет сидеть до победного.

Да и ключи ей надо забрать.

Молока не было, черный чай был к черному шоколаду.

На Гульнарика никто не давил. Расскажет, когда сможет. Столько, сколько надо.

Она отломила себе ломтик от самого светлого шоколада, закинулась, запила чаем и сказала.

— Меня вызывали в полицию.

— Что? Как? Тебя?

— Да.

— Ох ты ж нет!

Она — наш лучший аналитик. У нее самый большой портфель. Света ее обожает. Даже Мадина уважает.

Рассказывала Гульнар мне, на Альбину не смотрела даже.

— В начале года у меня была одна выдача. Ты не знаешь, ты же всегда в стороне. Клиент женат, нужно согласие супруги. Нотариально заверенное.

Нет. Не может быть.

— Ты не проверила согласие? — ахнула Альбина.

— Хуже, ответила Гульнар, — мы его подделали.

Нет.

— И? — Альбина уже бледная, — супруга опротестовала?

— Хуже, ответила Гульнарка, — он сам подал на меня жалобу. В нашу безопасность и в полицию.

Значит, она пришла сюда, чтоб самой нам об этом рассказать. Чтоб мы узнали от нее. Не от Светы, не от Мадины. Не от безопасности.

— Что будешь делать? — спросила я, — будешь возвращать за него деньги? Тебе есть чем? Тебе занять?

— Нет, — ответила Гульнар, — у меня есть, я предлагала. Он не берет. Он хочет меня посадить.

Мы молчали. Хорошо, что никто из нас не курит.

Я поставила чаю еще.

Гульнарик продолжила:

— Я в полиции все рассказала. Как он сам просил ему помочь. Как умолял. Как мы искали его супругу вместе, как я с ней говорила по телефону, как она объясняла, что не может дойти до нотариуса. Мне говорила, ему.

— Света знала?

— Да. Сказала — на твой риск. Она уже отмазалась у всех.

Сука.

— И?

— Я привезла в полицию маму, папу. Учителей из школы. Грамоты, награды. Преподов. Ты знаешь, все, все говорили, что я работящая и честная. У меня было такое хорошее досье, ни одной просрочки…

— И?

— Он просто хочет меня посадить. Вот просто хочет. Потому что, — она скривила рот, — я подставилась.

***

Я говорила что-то типа «ну хорошо, хорошо», наливала ей еще воды, хоть она и не просила, придвигала чай и шоколад. Гульнарик не плакала и не сморкалась, просто осела вся и посерела.

Я пошла поставить еще чаю. Меня уже тошнило от него, но как не поставить. На раковине были пятна соли, я механически стала их оттирать. Услышала спиной, как Альбина тихо сказала Гульнарику:

— Тебя не уволят.

— Что?

Не помню, кто это сказал, я или Гульнар, или мы вместе.

— Что?

Я все оттирала пятна и видела краем глаза, что Альбина сидела, руки на чашке с чаем, подбородок на руках. Смотрела в пустоту над столом.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

Гульнар шмыгнула носом, хлебнула чай. Повернулась ко мне:

— У тебя дверь заперта?

— Да.

Я оттерла соль от раковины и набирала в чайник воды.

— Дай мне, пожалуйста, ключи. Ключи от хаты.

Я не понимала еще ничего до конца, поставила чайник, включила. Шатало меня. Пошла в прихожую, вытащила из кармана куртки ключи:

— Лови, — и кинула их через коридор.

Гульнарик поймала их, положила себе в карман джинсов. Я вошла в кухню, села за стол. Чайник начал шипеть. Вот ведь урод, все думала я, вот ведь я ж лохушка… И денег было жалко, и времени. И сил. Позавчера же докрасили стены, думала я. Альбиниой сестренке, надо же.

— Дай мне свою сотку, — вдруг сказала Гульнар. Я сначала подумала, что это она мне, удивилась, откуда у нее такие заходы. Посмотрела на Гульнарика, а та уже встала из-за стола и нависла над Альбиной.

— Ты что-то слишком много знаешь, дорогуша, — шипела, склоняясь над ней, — многовато для стажерки. Кому ты на нас стучишь?

И тут я увидела по-настоящему смущенную Альбину. Тонкие губы, сжатые челюсти, прищюреные глаза.

Мадине она стучит, кому же еще. Взяла стажеркой племянницу или сестренку, миленькую такую, пустила подглядывать за аналитиками. Может, Альбина и в досье наших роется, проверяет, не приписывам ли. Следит, берем ли взятки от клиентов. Действительно ли обзваниваем просрочку.

— Телефон. Телефон мне свой сюда дала! Не выйдешь отсюда!

Чайник закипел и щелкнул.

Эх.

— Гульнарик, сядь, успокойся. Сядь. Сядь, говорю — ты пока еще у меня дома.

Это она понимает. Садится.

Беру чайники, разливаю всем чай.

Гульнарик из банка уходит, ей терять нечего. Она может и Мадине на стол высмоткаться, с нее не убудет. А я нет. Мне надо в банке остаться.

Но без Альбины. Она, хоть и ни при чем, все-таки крысочка и вон ее.

— Альбиночка, радость моя, давай так. Ты можешь сказать сейчас: «мне нечего скрывать» — и дашь нам свой телефон. Мы его посмотрим, убедимся, что ты не врешь, и выпустим тебя чистенькой. И все забудем. Мы никому ничего не скажем.

Гульнарик кивнула. Я продолжила:

— Или ты можешь сказать: «мне есть что скрывать». И ты не покажешь нам свой телефон. И все равно выйдешь отсюда свободно. Но тогда мы, я и Гульнар, сами придумаем, что ты скрываешь. Разумеется, мы все по секрету о тебе расскажем всем в отделе. И в департаменте. И в безопасности. А ты уже решишь, как ты с этим, — я обвела рукой ее гипотетические перспективы, — будешь дальше работать.

И значит, через месяц, самое большое, Мадина ее выпихнет сама.

Альина долго держалась. Минут десять или пятнадцать. Мы смотрели на нее, она смотрела в свою чашку. Когда она пыталась двигаться — следили глазами за ней тяжело. Она замирала. Потом сдалась.

— Мне есть что скрывать.

Гульнарик выдохнула. Вытащила из кармана ключи, положила их на стол:

— Вали.

— Но это не то, что вы думаете, — продолжила Альбина, — это не Мадина. И не Света, — И она показала пальцем вверх.

— Так ты не Свете стучишь? Не Мадине? А на Мадину?

— Кому эта ваша Света вообще нужна!

— В головной? Покажи! — потребовала Гульнарик.

Альбина вытащила свой телефон, включила. Нашла контакт «Дядя Ваня жерех вяленый». Пролистала сообщения:

— Видите, ваших имен здесь нет.

На самом деле, наших имен не было вообще. Были коды, фотки мест, документов, видео, аудиозаписи. Света. Света и Мадина, опять Мадина и риск-менеджмент.

Мы отлистали ее записи назад за три месяца. По нам — ничего. Посмотрели другие контакты, так, на всякий случай. Ничего. Ни в сообщениях, ни в почте.

— Красавчик! — Гульнар хлопнула Альбину по спине.

— Вы понимаете… — начала Альбина.

— Понимаем, — ответила я сухо.

— Разумеется, никому, — подтвердила Гульнарик, — я себе не враг. И тебе. Ты нам если что напиши куда надо — Гульнар мне самый лучший друг.

Я не выдержала и заржала.

— Так почему меня не уволят завтра? — спросила Гульнарик.

— В пятницу после обеда расследование закрыли, — прошелестела Альбина, — тебе не сказали, чтоб не расслаблялась. В понедельник после обеда вызовут и объявят.

— Красавчик, — повторила Гульнарка. Она опять стала румяной и здоровой.

***

А дальше все как-то очень быстро полетело. В понедельник уволили Свету, во вторник – меня и Гульнар. Свету – за долгую просрочку, еще до нас началась. Я видела черновик ее объяснительной: «Все ошибки, которые я делаю на работе, я делаю исключительно в силу собственной невнимательности». От руки написано. Спросите меня, откуда я это знаю.

Гульнарку уволили за ущерб репутации банка, а меня просто так.

Мадина вызвала, спросила, как дела. Когда я собираюсь на сессию. Я объяснила, что у меня диплом. Что я подалась на отпуск. Заявление подписано. Я не могу не ехать, у меня диплом.

И она сказала, что она разрешение на отпуск отзывает.

Я спросила, почему.

Она ответила – потому.

Я подумала, что этот ненужный эмбиэй мне уже стоил кучу денег, считая плату за обучение, самолет, проживание и питание в столице нашей бывшей необъятной. И что если я останусь на этой работе без диплома, то потеряю и работу и диплом. А так будет хотя бы диплом. И написала заявление по собственному. Мадина подписала его сразу же, без отработки. Я пошла собирать свои вещи по отделу – сменную обувь, кружку – и только тут уволили Гульнар.

Из банка мы вышли вместе, не сговариваясь, пошли в магазин на углу, взяли по пиву, сели под грибок на детской площадке. Почему я помню, что это было первое апреля? Потому что я позвонила Свете, и сказала ей, что нас с Гульнар напнули.

Она сначала сказала: ха-ха, первое апреля!

Потом сказала: как так, Гульнарика отмазали же по всем статьям? Все равно уволили?

Потом сказала: ну я примерно этого и ждала.

Гульнарик забрала у меня телефон и спросила, не работает ли Света в новом банке, а если работает, не возьмет ли она нас к себе?

Света ответила: работает. Не возьмет.

И бросила трубку.

Какой же урод, ну за что он меня так, - все думала про себя я.

Мы допили наше пиво.

Я пошла к себе собираться в Москву.

Гульнарик пошла в свой магазин.

***

Так давно было все это. Каким важным казалось тогда, в какое огромное никуда привело.

Мой бывший молодой человек женился, двое детей, живет с сестренкой Альбины в той же самой квартире. В которой мы пили. Может, там и тумбочка моя до сих пор стоит.

Гульнарик раскрутила магазин, купила позже еще два, потом продала все, купила производство пластиковых труб. Не замужем, детей нет, водит алый мини-купер.

Что с Альбиной, Светой и Мадиной стало – я не знаю. И знать не хочу.

Я из Москвы в Ушконыр не вернулась. В Москве, впрочем, не осталась тоже.

Были другие города, другие пейзажи. Даже страны другие. Разные, много.

Сейчас осела, купила квартиру. Новостройка, третий этаж, две спальни и балкон. Но я пока еще не переехала, просто вот зашла посмотреть, как закончили отделку. Гулко, пусто, белые стены. Краской не воняет уже. Пол из мореного дуба. Мой турецкий шелковый коврик хорошо сюда ляжет. Под балкном – сквер, клены, и детская площадка. На ней две девицы на качелях обсуждают работу. Из наших, понаехавших. Одна бурно делится, а другая спрашивает: «И что?» или добавляет «Да ты что?» и подводит вывод: «Эпическая сила!»

Это правда. Именно она.