Зверь, покоряющий звезды

Братья Фреге

Меня зачали на окраинах Берлина, в ходе одной буйной лесбийской вечеринки. Мама об этом никогда не рассказывала, но в пять лет я нашла стопку её дневников, а в шесть с половиной сумела их расшифровать.

Мама писала на русском языке, с множеством ошибок, от руки. Сканер на телефоне, при попытках перевести фотографии страниц в текст, зависал и ругался незнакомыми словами, но сохранить мамину тайну не сумел.

Я не вполне понимала смысл всех используемых понятий: переводить жаргонизмы посредством банального «О'Кей, Гугл» — не самая лучшая из детских идей.

Мама часто оставляла меня дома наедине с телевизором и лезущими откуда-то сверху инопланетянами, с которыми приходилось воевать за господство над миром.

Примерно тем же самым занималась на работе и мама — только у нее это был другой набор навязчивых идей для заработка: «Гринпис» и глобальное потепление в качестве противника.

Много позже, уже повзрослев, я несколько пересмотрела концепцию своего появления на свет.

В день моего зачатия мама напилась и приняла участие в забаве под названием «мексиканская дуэль». Все участницы раздевались, вооружались пристяжными фаллоимитаторами и вставали в круг, то есть в какой-то мере, я была зачата непорочно.

Но в детстве поисковик на запрос о мексиканской дуэли выдавал сюжеты вестернов, это делало мое появление на свет куда более героическим, нежели в реальности.

А когда я пошла в школу, ко мне в парке подошёл странный человек, который долго рассказывал про треугольник Фреге, пока его не арестовала полиция. Так я познакомилась с понятием семантики. Мама долго выпытывала, не предлагал ли мужчина конфеты, но про смысл не сказала ни слова.

К тому моменту я уже пробовала писать стихи, а потому знала аж две рифмы к своему имени: гармоника и мнемоника. До того, как разрушить волшебство словарями, я попыталась изобрести значение этих знаков самостоятельно.

Гармоника ассоциировалась с чем-то гормональным (это слово читалось на каких-то маминых таблетках), а у мнемоники, по аналогии с первым понятием и гормонами, появились свои мнемоны.

Я долго радовалась их открытию и даже похвастались маме, но у той был ПМС, и она убила моих мнемонов цитатой из Википедии.

Хорошо ещё, что она не узнала про триаду знак-смысл-значение, а то в тот трагический день я могла утратить и заветный треугольник Фреге. Впрочем, Фреге в Википедии тоже нашелся, я напрасно за него переживала.

Во втором классе моих инопланетян случайно переименовали в тараканов, миру перестало грозить нашествие, зато на планете укоренилась антисанитария.

В третьем классе телевизор показал «Людей в черном». Мои коллеги не проводили различий между инопланетянами и тараканами, а заодно научили хранить тайну некоторых связей.

Я развлекалась построением мнемонических конструкций, запоминая все подряд и легко забывая большинство смыслов через неделю-другую.

Память то и дело отвлекали посторонние, преподаватели, телесериалы и прочие потусторонние силы.

Чтобы мои усилия были не напрасны, пришлось завести дневник, который заполнялся мнемоническим кодом.

Например, один из дней описывался как мега-лампо-мигнутый. Расшифровать доморощенный неологизм, спустя несколько недель, удалось только после сопоставления с календарем, речь шла о солнечном затмении. С тех пор я начала уважительно относиться к словарям и знаниям, которые исходили от преподавателя и потустороннего.

Примерно тогда же обнаружилось, что у меня есть отчим, который зарабатывает на жизнь торговлей пипидастрами. Операция превращения крупного опта в мелкий проходила где-то за пределами детской жизни, а потому казалась оккультным ритуалом.

Отчима звали Готтлоб, что, в переводе с немецкого, сочетало в себе одновременно и Бога, и любовь. Имя с самого начала казалось мне примером тавтологии.

Кстати, именно он однажды вручил мне первый гонорар, торжественно продемонстрировав журнал, напечатавший под видом современной поэзии мой кодированный список покупок на неделю.

Так я уверилась в том, что мир сошел с ума, а взрослые ничего не понимают в жизни.

Далее следовал сумрачный период хаоса, когда в животе уже щекотка от бабочек, но выше живота чешуекрылых ещё не пускают филологи-энтомологи, которых время от времени хотелось послать на Суматру или к Рейхенбахскому водопаду.

Расхождения между знаками и значениями ширились и множились. В одну из ночей маме позвонили и сообщили, что Готтлоб погиб, став случайной жертвой перестрелки каких-то американцев.

Наследства оказалось так много, что пошли слухи, будто пипидастры были только прикрытием наркоторговли, однако, проверить так ли это, никому не удалось. Возлагая цветы на скромную могилу, я подумала о том, что настоящая биография человека известна только ему и Творцу, а все прочие имеют доступ только к фрагментарному пересказу, сделанному по памяти посторонними.

Гипотеза получила косвенное подтверждение, когда мама, пустившись во все тяжкие, села не в то такси. Сначала вдруг стало плохо самому таксисту, а затем и всем его пассажиркам. Водитель автобуса, в который врезалось вылетевшее на встречную полосу такси, почти не пострадал.

В качестве средства для восстановления памяти лечащий врач порекомендовал перечитывать дневники. Треугольник Фреге, знак-смысл-значение, обрёл новую ипостась: написание-чтение-перечитывание. Под новыми масками я уже не могла распознать смысл, более того, знак стал подменять значение и наоборот.

Так я вновь познакомилась со своей матерью, которая после выписки из больницы, оказалась совершенно другим родным человеком. Какое-то время я даже думала, что у меня несколько матерей: одна после аварии и две-три — до. А потом на глаза еще раз попался фрагмент дневника с описанием лесбийской вечеринки, и меня накрыло коктейлем из откровения пополам с deja vu.

Её дневниковые записи тоже велись посредством мнемонических кодов. Подобно тому, как родители читали мои записи, не воспринимая их подлинного смысла, я не могла проникнуть в записи всех остальных. Более того, только они сами помнили, что из рассказанного про былое является правдой, а что метафора.

Нейрофизиолог, с которым мне приходилось время от времени консультироваться, и вовсе утверждал, будто человек каждый раз реконструирует собственные воспоминания, отталкиваясь от чего-то настолько эфемерного, что этому хоть и подобрано несколько названий, но о природе до сих пор остаётся только гадать.

Кажется, в ту ночь мне снился вестерн. Трое ковбоев стояли вокруг меня и целились друг в друга из револьверов. Я не могла выйти из их треугольника, поскольку понимала, что в процессе выхода неизбежно окажусь на линии огня, нарушив шаткое равновесие и спровоцировав перестрелку.

Это было как у Серджо Леоне, только был ли Иствуд смыслом, знаком или значением, я утром не сумела вспомнить.

В библиотеке меня встретил тот странный тип из детства. Не помню, изменился ли он с тех пор, как заговорил со мною в парке.

— Память, дочка, это история, в которую полностью верит только её автор. — сказал он, указывая на стеллажи с книгами. — Всем остальным этого не дано. Видишь ли, Вероника, человеческой веры хватает только на одну историю, свою собственную. Потому ты это только ты, а не кто-нибудь другой.

Я посмотрела на говорящего и внезапно поняла, что у правила есть исключение. Что если есть тот, чьей веры хватает на все истории, то он может находиться только в этом месте.

— Это… Книги судеб? — робко спросила я, вызвав у библиотекаря печальную улыбку.

— Это книги судьбы. Отдел автобиографической литературы. Бери, читальный зал дальше по коридору.

Загипнотизированная открывшимся знанием, я послушно взяла книгу, сделала неведомое количество шагов, опустилась на стул и погрузилась в фальшивую тишину, состоящую из многократно повторяемого, слипшегося во время, звука перелистываемых страниц.

Я подняла голову и, с ноткой искреннего удивления, вспомнила, что мне уже двадцать четыре, греческий салат подошёл к концу, а ванильный раф ещё не принесли.

В следующий миг в затылок, пригибая мою голову вниз, уперлось что-то холодное и металлическое. Ещё два ствола с глушителями проявились по краям периферического зрения, став такими же видимыми, как, обычно игнорируемые мозгом, крылья собственного носа. Все револьверы указывали на книгу, уже раскрытую и прочитанную примерно на треть. Я не могла видеть тот ствол, который упирался в район большого затылочного отверстия, но точно знала, какой из братьев Фреге держит в руках этот револьвер.

Однажды, подумалось мне, он спустит курок и смысл жизни станет частью меня, проникнет в голову. Всего лишь на миг, перед тем как вылететь откуда-то из района третьего глаза, выплеснув всю мою жизнь в эту книгу.

А затем я перевернула страницу и поняла, что это происходит прямо сейчас.

Добрый сон Брахмы

Фридрих сделал несколько кругов против часовой стрелки, обходя нагромождение бревен. Бревна выглядели натурально. Рядом, среди успевшей порядком пожухнуть травы, валялись кусочки коры и мелкие сухие веточки, норовившие хрустнуть под ногой на каждом шаге.

— Да садись уже, сейчас народ подтянется, самые козырные места займут, — махнул рукой Сергей, ненадолго отрываясь от визоров.

Наконец Фридрих приметил несколько капелек свежей смолы и ткнул в одну из них пальцем правой руки. Поднес каплю к кончику носа, прикрыл глаза и принюхался.

— Прочь сомнения, натурпродукт, - заверил его Ланге. - Тут распечатка только по контуру. А весь декор мужики с собой притащили. Кто из Китежа, кто из Авалона.

Фридрих вытер пальцы платком и пристроился на одно из бревен. Брюки при этом, наверняка испачкались в смоле. Для пущего эффекта не хватало еще муравьев и, быть может комаров, но их на Проксиму точно никто не завозил. Их вообще разводили лишь в паре лабораторий, за пределами Китежа.

— Что-то все задерживаются, — подключая собственный визор к сети позиционирования, заметил он. — Договаривались же, не опаздывать.

— Релятивизм, — вздохнул Сергей. — А также жены и пробки на магистралях.

— От Крабов за полчаса добрался, трасса чиста как зеркало телескопа перед ответственным наблюдением.

— Так то от Крабов, — вновь вмешался Ланге. — Там дорогу после немцы строили, после войны. На ней еще первый закон Ньютона обкатывали, запускали бильярдный шар и следили как далеко укатится от фиксированного импульса. А вот со стороны Проциона, по-моему, еще средневековые тропы, там не разгонишься.

— Поляну в сети всего полтора часа назад зарегистрировали, — Сергей подглядел в планшет. — До этого же на каменюке возле Центавра сидели, там сейчас тесно и по записи.

Фридрих бросил взгляд на горизонт: марево силового поля болталось где-то вдалеке, за кочками гененераторов.

— Сильно расширяться тоже не получится, — со вздохом уточнил Ланге — Засекут с Земли и снова граница отодвинется.

— Звезда фонит, какое-то время можно закосить под пятно, — осторожно предположил Фридрих. — Да и парковаться по ту сторону Проксимы удобно.

Некоторое время мужики молча настраивали визоры. За высокой ширмой с репродукцией «Утра в сосновом бору», установленной чтобы не отвлекать вспышками остаточного излучения при телепортации, кто-то разговаривал на повышенных тонах.

— …напоминает какую-то профанацию! Использовать такие ресурсы для того, чтобы на три недели получить легкий выигрыш в фокусном расстоянии, не оптимально.

Фридрих внезапно понял, что помнит обладателя этого голоса. Этого метафизика он не видел уже несколько лет, с тех пор как тот декламировал свои стихи на фоне планеты, бомбардируемой десятками ледяных комет. При всем двояком отношении к метафизике как явлению, Фридрих считал Владимира одним из наиболее полезных обитателей Китежа.

Как выяснилось, вторым участником спора был сам Резерфорд.

— Это справедливо только при условии, если не считать данный опыт первым в цепочке. Одна только возможность клонировать техническое решение для звезд других классов чего стоит. Сложнее всего было сюда закинуть зонд с конвертером и рассчитать параметры погружения в фотосферу. Доброго вечера, товарищи. Прошу прощения, мы тут обсуждали своевременность развертки этой площадки.

— Двадцать два и два километра в секунду, — заметил Сергей после того как все поздоровались с подошедшими. — И еще одна возможность проверить границу на прочность. Кто последний раз ее испытывал?

Фридрих еще когда вставал поздороваться с Эрнестом и Владимиром ощутил, что несколько капель смолы пристали к его брюкам, а потому теперь думал, сколько следов на них останется. Потому на вопрос ответил Ланге.

—Петр Николаевич полгода назад предпринял попытку на одной из комет. Четыре ноль восемь светового в настоящий момент.

— Чертова небесная твердь, — пробормотал Владимир, отходя в сторону кофра с визорами для тех, кто не прихватил свой личный прибор.

Фридрих тихо вздохнул. Как бы ни называли границу, за которую им всем не было доступа, до сих пор возникали проблемы даже с ее картированием. Как ни крути, Нестеров словил отторжение только в одной точке, а не по всей сфере, окружающей Солнечную систему. Если бы она еще не расширялась по каким-то своим внутренним закономерностям.

Задумавшись, Фридрих на время выключился из беседы. Эрнест тем временем притащил из-за ширмы два складных стула, один из которых тут же отдал вышедшей из телепорта Софье Васильевне, притащившей с собой помимо визора еще целую сумку портативной техники. Задержавшийся у кофра Владимир Владимирович тоже успел успокоиться и теперь с сомнением разглядывал бревна, то ли оценивал их аутентичность, то ли тоже размышлял об уместности смоляных подтеков на брюках.

Тем временем чуть поодаль китежцы раскинули скатерть и неторопливо раскладывали на ней некую мандалу из контейнеров с закусками и сосудов с напитками.

Как водится, вспоминали прошлое, тактично не касаясь непосредственной земной истории.

—..как с марсианской Богородицей Рублева, — подойдя к китежцам Фридрих ухватил только обрывок реплики Сергея, распаковывавшего стопку свежераспечатанных тарелок с вензелями Императорского фарфорового завода. — Согласно гипотезе Вернадского-Картера интенсивность отката зависит от внимания внутреннего человечества к объекту. На Земле проблемой пятен на Проксиме мало кто занимается, это дает нам шанс расширить площадку.

— Сходу вижу принципиальную ошибку, — парировал Ланге, прихватив малосольный огурчик. — Энтропийный откат не тождественен границе доступности. Еще до того как все окружающее нас сооружение подвергнется изъятию из реальности, произойдет как минимум два события. Во-первых, мы утратим возможность сюда попадать. Ни корабли, ни телепорт, ни спиритуалистические путешествия не властны над тем, что Владимир Иванович называет ноосферным барьером. А во-вторых, без возможности калибровки, автоматика рано или поздно ошибется. И никакого энтропийного отката попросту не потребуется. Не путайте сравнительно спокойную среду Марса и фотосферу красного карлика. Вы же помните, что тут было пять лет назад?

Недолго думая, Фридрих присел так, чтобы видеть Ланге и сидевших неподалеку Резерфорда с Ковалевской.

— Модель говорит, что ближайшие двадцать лет новых вспышек не будет, — уточнил Резерфорд. — За это время обкатаем площадку в разных режимах и выкатим новую версию.

— Как там, кстати, Джобс поживает? — Сергей, похоже, о чем-то вспомнил, потому как хитро прищурился. — Он все еще в Авалоне или уже присоединился к какому-то локальному проекту?

— Отвыкает от капитализма, — Эрнест пригладил усы, то ли в не слишком удачной попытке скрыть улыбку, то ли проверяя их состояние. — Через день ругается с Фордом, что-то ему в программах молекулярного синтеза не нравится. А еще к деятельности метафизиков все никак не привыкнет.

Все машинально покосились в сторону Маяковского, нацепившего консервы визора и возившегося с тонкой настройкой в дополненной реальности.

— В какой-то мере мы тут все метафизики, — тактично подытожила Софья Васильевна. — Внешнее человечество по своей природе метафизично. Меняется лишь конфигурация небесной тверди. Эратосфен в своем опыте определял ноосферный барьер на высоте двенадцати километров. В его времена бородатые мужики действительно имели возможность смотреть на мир с облаков.

Фридрих попытался представить античность с лунными городами, выстроенными на чистой метафизике, авантюрными вылазками в гравитационный колодец Земли на противоречащих здравому смыслу галерах.

Думать о столь иррациональном прошлом внешнего человечества с одной стороны было неприятно. Но, черт побери, древние метафизики были так близки к Земле! Сравнивать километры и световые года без лютой зависти не получалось. Даже марсианский период внешнего человечества, казался Фридриху болезненно привлекательным. Жить под одним Солнцем с Землей, видеть родину в образе яркой утренней звезды. Чтобы успокоиться, Фридрих последовал примеру Ланге, хрустевшему с показной жизнерадостностью малосольным огурцом.

— Семь с лишним миллиардов душ, — покончив с закуской Густав Ланге вновь стал флегматично задумчив. — Даже если девяносто процентов вместо активной творческой деятельности занято бросками виртуальных птиц в не менее виртуальных свиней, это все равно порождает кокон радиусом чуть больше четырех световых. Жалко, иного разума до сих пор не нашли. Было бы интересно проверить, является ли барьер столь же непроницаем для них как для нас.

— Кто у нас сейчас инопланетян изобретает?

— Минимум шесть проектов, только в Китеже, — быстро подсчитав, ответил Фридрих. — Это не считая тех, кто занят терраформированием и панспермией.

— Примерно столько же в Нью-Вашингтоне и Авалоне. Что у китайцев в Небесном дворце, даже не знаю, — дополнил Резерфорд. — Они для меня похлеще конструируемых с нуля инопланетян будут. Как с ними на одной Луне уживались, не представляю.

— Как до сих пор никто не представляет куда ушли Лао-цзы и Гаутама.

Когда Владимир Владимирович успел подойти ближе Фридрих не заметил, а оттого вздрогнул от реплики метафизика.

— Это вопрос к Рерихам и Успенскому, — Ковалевская достала из барсетки небольшой планшет и вгляделась в данные какого-то из загруженных на него приложений. — Лобачевский уже разочаровался и сейчас изучает материалы экспедиции Римана к черной дыре. А вот у нас, господа, похоже, сейчас будет пополнение. Спиритический контур улавливает приближение души со стороны кокона. Шесть и сорок две сотых по Мессмеру.

Кто-то феноменально точно нацелился на Проксиму, понял Фридрих, с азартом присоединяясь к изучению показаний ближайших стационарных ловушек. Его планшет долго ругался на отсутствие обновлений, но в конечном итоге подключился к серверу спиритического контура. Больше четырех единиц по Мессмеру, мощная душа. Кто же там, на Земле прекратил свое бренное существование? В теории можно было подключить визор к усилителю сигнала и попробовать вычленить из идущего от Земли фона самые последние новости, но под рукой не было нужных мощностей для того, чтобы в темпе отыскать в океане контента подходящую заметку.

— Владимир Владимирович, поможете или лучше переслать душу на рабочие синтезаторы? — Эрнест Резерфорд, на правах одного из конструкторов площадки обратился к единственному метафизику в компании. — Расконсервировать аппаратуру это минут двадцать…

— Самому любопытно, — согласился Маяковский. — Не к чему ждать лишние полчаса, где работать?

Через несколько минут суеты с прыжками на припаркованные корабли и обратно, подготовили площадку, вызвонили на Проксиму Антона Павловича для первичного осмотра, предупредили дежурных спиритической службы.

К тому моменту как Маяковский приступил к материализации, к компании присоединилось еще около десятка китежцев. Похоже, обитатели других колоний то ли проигнорировали анонс площадки в фотосфере Проксимы, то ли вспомнили о вспышке две тысячи семнадцатого и решили перестраховаться.

— Ниже единицы по Мессмеру ничего не изменилось? — вроде как между делом спросил Фридрих у Ковалевской.

— Два месяца назад удалось теоретически обосновать, что это дробников можно ловить усиленным контуром, но возникает проблема сепарации. Контур захватывает сразу несколько душ с потенциалом меньше единицы и пока нет возможности распечатать тело, в котором оказалась бы только одна из них. Надо ждать Лойолу или Юнга из экспедиции, может они что-то подскажут.

Тем временем Маяковский уже материализовал гуманоидную заготовку и теперь нервничал, дожидаясь окончательной фиксации души в локальном спиритическом контуре.

Случайно взглянув на гомункула, напоминающего труп, с которого содрали кожу, Фридрих подавил в себе иррациональное желание перекреститься. Как там было в Писании, «не умрем, но изменимся»? Отчаянно не хотелось думать о том, что девяносто лет назад он выглядел точно так же. По крайней мере, какое-то время. Да и сейчас, под кожей все то же самое. На всякий случай, чтобы Софье Васильевне не пришлось смотреть на гомункула, он встал таким образом, чтобы той для продолжения разговора Ковалевской пришлось стоять к площадке для материализации спиной. А тут ещё как назло из головы вылетели все темы для разговора. Не о погоде же под силовым куполом посреди фотосферы разговаривать? Не о том как красив сегодня закат, двойную соседку из-под купола и не разглядеть без соответствующих настроек визора..

— Иногда мне кажется, что все вокруг не настоящее, — так и ничего не придумав, признался Фридрих.

— Математическая симуляция? — слегка удивилась Софья Васильевна. — Но столь высокая детализация требует колоссальных вычислительных мощностей. Ни мы, ни внутреннее человечество не имеем даже процента от того, что требуется.

За спиной Ковалевской, под размеренное бормотание Владимира Владимировича судорожно дернулось тело гомункула. Пойманная спиритическим контуром душа вживлялась в подходящее тело.

— Нет, я не про машинную эмуляцию, — выдохнул Фридрих, быстро подбирая аргументы. — Это скорее некая грёза, распределенная по семи миллиардам сознаний. История, которая стала прошлым, но продолжает жить где-то там, за горизонтом, в благословенных краях. Элизий, сон коллективного бессознательного Брахмы.

— Интересная теория, товарищ Цандер, — согласилась Ковалевская, чуть смутившись каким-то своим мыслям. — Ощущается влияние вашего учителя. Жаль, что Константин Эдуардович не удосужился приехать. Но она же дискредитирует всю нашу действительность. Не боитесь жить с мыслями о том, что все наши достижения мнимы и мимолетны? — А разве оно не так? Вы же помните судьбу Скорбящей Богородицы, которую сотворила на Марсе команда под руководством Андрея Рублева? Сейчас там всего-лишь холмы. Марсианская экспедиция внутреннего человечества не найдет там ни руин Кидонского монастыря, ни взлетно-посадочных площадок космодрома, с которого уходили эвакуационные челноки с спутникам Юпитера.

Нет, он никоим образом не хотел расстроить свою собеседницу! Оттого тень печали на лице Софьи Васильевны напугала Фридриха, привела в смятение. Не этого результата ему хотелось добиться. Воистину, благими намерениями вымощен всем известный путь.

— Товарищ Вернадский и Гумилевы некоторое время назад выдвигали теорию порогового изменения, — внезапно и достаточно бесцеремонно вмешался невесть когда прибывший на площадку Юра. Он успел наполнить игристым вином пару бокалов и теперь ловко сунул их Цандеру с Ковалевской. — Некое глобальное воздействие, результат которого может быть объяснен естественными процессами, имеет шанс уцелеть при расширении ноосферного барьера. Так что у терраформаторов и сеятелей может получиться. А вот монастырь на Марсе природными изысками объяснить сложнее. Вот он и прекращает существование. Принцип Оккама во всей красе. Граница, которую по привычке, называют небесной твердью, не пропускает внутрь только искусственное. Надо быть естественнее и все получится. Порой, — тут Юра скосил глаза на Маяковского, завершавшего работу — даже сверхъестественнее.

— Ты случайно, когда там, вокруг нашего шарика летал, бога не встречал?

Гагарин вместо ответа дружески толкнул Цандера в плечо.

— Вы в шестидесятых болтались возле Сатурна же? Вот где-то рядом с вами и следовало искать этого вашего бога. Он с самого начала в вашей компании, со всем из этого вытекающим.

— Он за последние полвека всю галактику облетел, — напомнила Софья Васильевна, когда Юра отошел к арсеналу из бутылок и бокалов. — Может и в самом деле, какие-то вещи лучше видятся на расстоянии.

— Десять! — громогласно начал обратный отсчет Маяковский, приглашая собравшихся присоединиться и оценить его труд.

Отловленная душа уже разместилась в мужском теле среднего возраста. Владимир Владимирович, чтобы не смущать присутствующих, материализовал телу брючный костюм и даже не поскупился на аккуратно завязанный галстук.

— Я знаю этого человека, — чуть слышно выдохнула Ковалевская. — Нобелевский лауреат двухтысячного. Вот это удача…

— Девять! — к обратному отсчету присоединились Королев с Ланге.

Когда дошло до пяти, предвкушение охватило всех собравшихся и на всей Проксиме не осталось никого, кто не считал бы вместе с Маяковским.

На счет один большинство собравшихся подняли бокалы в честь нового представителя внешнего человечества.

— Добрый вечер, Жорес Иванович, сегодня второе июня две тысячи двадцать третьего года, десять минут девятого по Китежу.

Тут все резко вспомнили о времени, до включения усилителя оставалось немногим более четверти часа, а еще надо было как-то объяснить новоприбывшему, куда он попал.

Фридрих не стал толпиться вокруг академика Алферова, а подошел к полупустому кофру с визорами и начал настройку одного из них. Амбициозный проект Резерфорда обещал дать выигрыш в полтора месяца по сравнению с засевшими на астероидах Центавра антропологами. Энергия фотосферы позволит не только подключать дополнительные мощности, но и выводить избыточное тепло наружу без риска стать мишенью для какого-нибудь земного телескопа.

К счастью, операционную систему визоров писали для внешнего человечества, а значит она была действительно легкой в освоении. Прогнав пару тестов Фридрих убедился, что Жорес Иванович сумеет разобраться в управлении и только после этого начал вклиниваться в толпу, которая слушала как академику Алферову объясняют, куда он попал. — Товарищ Резерфорд, извините, что отвлекаю, но время. Пора прогревать усилитель. Или маневрировать платформой, чтобы её не снесло в сторону.

— Ваша правда, Фридрих Артурович, мы здесь ради этого эксперимента и было бы нечестно откладывать его в долгий ящик. Сейчас все сделаем.

Воспользовавшись случаем Цандер передал визоры успевшему растеряться от изобилия новой информации академику.

— Полагаю, вам это пригодится, — успел сообщить Фридрих до того как его собственные визоры не передали сигнал о готовности к приему.

Аналогичные сигналы последовали и на остальные визоры местной сети, так что почти все собравшиеся закрепили их вместо очков и затихли в ожидании потока данных.

— Надеваете, а дальше там интуитивно понятный интерфейс, — сопровождая слова показом на себе пояснил Маяковский. — Давно не изучал Землю в прямом эфире. Хоть узнаю как «Динамо» в чемпионате Союза играет.

— Окстись, Володя, Союза уже давно нет.

Несмотря на то, что аппаратура уже работала и настраивалась на излучение Земли, собравшиеся все еще не отключились от реальности.

Фридрих, подключивший привычные консервы визора к серверу, не удержался и пару раз хохотнул. И не только он.

—То есть как это, нет Союза? Вы шутите?

— Завтра с утра слетай на отметку девять и шесть парсек, — отсмеявшись посоветовал Маяковскому Гагарин. Если не будет пыли между тобой и Солнечной системой, сам все увидишь. Сигнал там, конечно, тухлый, но недостающие детали на сайте Китежского исторического университета посмотришь.

В этот момент аппаратура антенного поля на низкой орбите Проксимы и наблюдательной площадки в фотосфере наконец-то отловило потоки излучений от Земли, отфильтровало шумы красного карлика и еще нескольких сотен тысяч небесных тел.

Визоры сначала подали классическую заставку, «Говорит и показывает Земля», а когда на сервере платформы сформировался каталог информационных потоков, запустили собравшихся в него.

Фридрих быстро сел на землю и поставил на закачку сразу две сотни работ по газовзвесям. Затем он проверил астрофизиков внутреннего человечества, с интересом обнаружил новую работу по Крабовой туманности, которую аппаратура возле Центавра отловит только через две недели.

Возня внутреннего человечества с финансами и политикой его не интересовала, потому он переключился в раздел космонавтики. Увы или ура, прогресс в этом направлении не радовал.

Поселившись в Китеже Фридрих надеялся получать новости об экспедициях к Марсу, лунной орбитальной станции, космических городах в точках Лагранжа. Увы, на Земле до сих пор не нашли решение проблемы космической радиации. Да и управление гравитацией тоже до сих пор не освоили.

И не подсказать им никак, вздохнул Фридрих, ощущая как нарастает тоска по родине. Треклятая небесная твердь, когда-нибудь человечество с тобой справится.

Привычным движением Цандер перевел визор в автономный режим.

Академика Алферова уже вели к телепорту Антон Павлович и Софья Васильевна. От толпы гостей осталась в лучшем случае треть. Люди рассредоточились по всей площадке и сидели на траве, работая с дополненной реальностью. Над их головами плескалось полярным сиянием по прилегающим к зениту силового купола электромагнитное поле Проксимы.

Когда-нибудь это зрелище станет доступно и внутреннему человечеству, подумал Фридрих, стряхивая с себя кусочки коры и радуясь простой человеческой радостью, когда кончики пальцев прилипали к следам смолы на его брюках.

Зверь, покоряющий звезды

Чай уже остывал, и ветер, врывавшийся в беседку, уносил последнее тепло. Лишь легкий пар напоминал о том, что недавно здесь был кипяток. Неподалеку от полупустых чашек, на широкой тарелке, лежали остатки домашнего печенья.

— Я выбрал осознанно, Алла, – мужчина почувствовал нарастающую неловкость. Он взял печенье, покрутил в пальцах, и рассыпчатое тесто тут же начало крошиться. Ветер подхватил несколько песчинок, унося их прочь. – Это не бегство от вас, не следствие какой-то неустроенности в жизни. Кто-то же должен лететь, раздвигая границы разума для своих потомков и всего человечества. Разве не разум отличает нас от зверей?

Женщина улыбнулась, откинув прядь. Когда-то она полагала, что их семья идеальна. Отважный космонавт и зоопсихолог, они и познакомились, вступив в долгий спор о нечеловеческом – отдаленном парсеками для него и миллионами лет животной эволюции для нее. Кто бы мог предположить, что выбранные профессии вынудят расстаться на несколько лет.

— Разум — только инструмент, Коля. Как программа в навигаторе. Рассчитает маршрут, но не скажет, зачем лететь. — Она наклонилась чуть ближе и добавила: — Разум лишь определяет, как лучше сделать то, что захотел его обладатель: комочек нервов, инстинктов и воли, желающий ощущать мир.

— Если бы я слушал только инстинкты, я бы никогда не поднялся на борт корабля.

— Но ты всё равно летишь, — Алла коснулась его руки, словно пытаясь запомнить это тепло на долгие годы. — Строгое холодное рацио в теле вечно любопытной обезьяны? Оно просто объясняет по своим алгоритмам животное стремление к расширению доступной территории. Ты как Барсик - он тоже вчера, как приехали на дачу, убежал исследовать, обнюхивать, охотиться. Будь он разумен, тоже убеждал бы всех, что это необходимо.

Николай задумался, глубоко вздохнул, пытаясь запомнить этот день таким, какой он есть.

— Значит, я зверь, покоряющий звёзды? — спросил он с усмешкой, прислушиваясь к шуму ветра.

— Нет, — покачала головой Алла. — Ты человек. Разум хоть и воюет с инстинктами, но где-то в глубине они давно пришли к согласию.

Николай хотел ответить, но в беседку ворвалась дочь, шестилетний ураган в перепачканных землей сандалиях. Девочка вбежала, сверкая глазами и сжимая в руках рыжего котёнка.

— Котя вернулся! — закричала она, задыхаясь от восторга. — Барсик убегал, но теперь снова дома!

Котёнок жалобно мяукнул, но девочка уже прижала его к груди и, сверкнув глазёнками, выпалила:

— Пап, а я выучила стих! «У лукоморья дуб зелёный…»

Котёнок отчаянно мяукал, но девочка уже вообразила его учёным котом, а окантовку скатерти – золотой цепью. Лишь вмешательство матери спасло бедолагу от роли в сказке.

— Спасибо, Алиса, — мужчина нежно обнял свою дочь, стараясь не думать о том, что в следующий раз увидит ее уже пятнадцатилетней.

— Я все записала, — сказала Алла, стараясь выглядеть спокойной и не смотреть на часы. — Файл скину, на память. Возвращайся скорее, покоритель звезд. Бери пример с Барсика…

«Святогор» не был первым сверхсветовым кораблем, но входил в первую сотню звездолетов, способных долететь до Проксимы за три месяца.

Тридцать седьмая межзвездная стартовала через две недели после дня рождения Алисы. Главный инженер, Николай Прохоров, успел отправить домой четыре радиограммы, прежде чем расстояние сделало невозможным устойчивую дальнюю связь.

Сложно и странно вспоминать о том времени, когда уже существовал, но еще не являлся собой. Наверное, это как взрослому смотреть свои ранние фотографии, на которых он еще даже не умеет вставать на ноги – вроде как знаешь, что это твои изображения, но памяти не сохранилось, лишь ощущение причастности. Воспоминания о тех временах похожи на сон.

В корабельном журнале я числился наполовину. Корабельный кот, Барс Прохоров, записан двенадцатым членом экипажа. Психологи сочли, что это благотворно скажется на изолированном коллективе звездолетчиков.

Другую половину надо искать в технической документации на звездолет. Корабельная Информационная Система формально считалась искусственным интеллектом. Не обладая волей и сознанием, лишь вычислительными мощностями, КИС собирала и анализировала данные с многочисленных датчиков и приборов. В корабельных банках памяти хранились миллиарды алгоритмов обработки – только оставь команду с любого терминала, и через миг получишь подробный ответ.

В рутине полета к звездам прошел год, затем второй. На исходе этого времени Барсик едва не прыгнул в люк магистрального воздуховода – там заманчиво шелестели лопастями вентиляторы, дул теплый воздух. Пахло приключениями на хвост и все четыре лапы, а предохранительную решетку сняли и еще не успели поставить на место.

— КИС, следи за хвостатым, — попросил главный инженер звездолета, унося виновника происшествия в каюту. Отловленный за несколько секунд до попадания в вентиляцию кот недовольно смерил хозяина взглядом. — Установи приоритетный контроль телеметрии, а то Барсик даже на помощь позвать не сможет в случае чего.

— Будет сделано, Николай Михайлович, — подтвердила Корабельная Информационная Система. – Еще распоряжения?

— Просто позаботься о нем, пожалуйста, — вздохнул мужчина, унося кота подальше от воздуховодов и рубки, к себе в каюту. — Не спускай с него глаз. Алиса будет плакать, если с ним произойдет что-то плохое.

Услышав знакомое имя и нежность в голосе человека, зверь затих и устроился на руках главного инженера. Камеры записали этот момент – я пересматривал его сотни раз, сам не знаю по какой причине.

— Подумай о своем поведении, – и дверь закрылась, отделяя кота от человека.

Через три минуты и восемь секунд столкновение с метеоритом разлучило этих двоих навсегда.

Термическая энергия, выделившаяся в ходе столкновения звездолета с метеоритом, испарила треть фронтального щита, проникла внутрь, начисто расплавила рубку, оранжерею и почти все отсеки с техникой для исследования экзопланет.

КИС, чьи узлы были разбросаны по кораблю, потеряла девять десятых всех внутренних датчиков. Из двенадцати членов экипажа телеметрия шла только от троих. Николая Прохорова среди них не было: смерть была к нему милосердна, в отличие от капитана и доктора, успевших оставить записи в корабельном журнале.

— КИС… Асклепий… — инерция швырнула доктора на противоположный конец коридора, и, умирая от внутреннего кровотечения, он успел запустить алгоритм экстренной медицинской помощи для выживших.

— Принято, Сергей Викторович, — подтвердила на общей частоте система, невольно вводя в заблуждение капитана.

— КИС, сколько выживших? — тихо прохрипел капитан. Рядом с ним драгоценный кислород выжигал пожар, который не смогла предотвратить система аварийного тушения.

— Вместе с вами… двое, — спокойно ответила система. Никто не учил ее имитировать эмоции, да и не до того было.

— Передача командования выжившему… — капитан закрыл глаза, вдыхая токсичный дым. Последний приказ звучал как молитва. – Возвращайся... на Землю.. Любой ценой…

Телеметрия от капитана прервалась через две минуты и сорок четыре секунды.

Вот так Барс Прохоров, полумертвый кот с многочисленными переломами и внутренними повреждениями, не приходя в сознание, стал капитаном изувеченного звездолета в триллионах километров от дома.

Капитанский приказ стал той самой целью, которая связала мои разрозненные половинки в единое целое. Целью и цепью, по которой мне предстояло пройти.

Моё рождение было мучительным. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый удар сердца отдавался болью. КИС принимала тревожные сигналы биологического тела, обрабатывала их вместе с лавиной сообщений об ошибках корабельной техники. Маршрутизация регулярно сбоила, доклады и команды направлялись капитану по доступным каналам связи: напрямую в мозг и нервную систему.

Чуть меньше получаса потребовалось дистантам, чтобы разобрать смятые переборки и попасть в каюту к Барсику. На сорок третьей минуте после катастрофы кот умер. На сорок четвертой тело было доставлено в частично восстановленный медотсек и кот вернулся к жизни еще на двадцать одну минуту.

Подобно коту Шрёдингера, я был ни жив и не мертв. Единственный уцелевший биопринтер печатал поврежденные органы на замену отказавшим, пока КИС восстанавливала чудом уцелевшего киберхирурга. Режим «Асклепий» позволял ей не жалеть ресурсы на мое спасение.

На второй час после столкновения, когда кошачьи жизни были уже серьезно растрачены, мое биологическое тело ушло в глубокую кому. Внешний мир был страшен и полон боли, туда не хотелось возвращаться.

И тогда дикая смесь эвристических алгоритмов КИС, вступив в союз с кошачьими биоритмами, выудила из банков памяти личные записи Николая Прохорова. В темном помещении медотсека зазвучал детский голос, который я никогда не забывал.

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный…

Я знал, что Николай мертв, что помимо меня на многие световые годы нет никого. Уцелевшие алгоритмы подсовывали какие-то цифры – шанс сохранить корабль от полного разрушения.

Цифры уходили в кошачий мозг и оставались без ответа. Я не понимал цифр, хотел уйти в беспамятство, к вечным грезам о девочке и бантику на веревочке.

Но я не мог сдаться, хоть оно и было бы рационально логично. Не после капитанского приказа, не после проигранной специально для меня записи. Отчаянно хотелось жить, увидеть небо, забраться на руки, освободиться от навязчивого голоса в голове.

И я родился. Повреждения КИС сформировали устойчивую обратную связь, подобную той, которую использовали для бионических протезов.

Неисправные части аппаратного и биологического происхождения обрели новую цельность, дополнившись друг другом.

Кто я? Кот? Ученый?

Какое-то время я ходил кругами, не приближаясь к осознанию себя. Вокруг было много слов, но я не понимал их смысла, пока мои алгоритмы не заговорили голосами любимых людей.

Я тихо подвывал от тоски, под аккомпанемент ноющей по телу боли и пропускал сквозь эти чувства все звучащие в памяти слова.

Мне пришлось стать ученым котом, а корпусу «Святогора» – моим священным дубом, убежищем и темницей.

Я намотал сотни, тысячи оборотов по его золотым цепям, пытаясь найти выход. Мне хотелось спуститься вниз, к самым корням, но там лежала тень некомфортного для людей и котов глубокого космоса.

Где-то за пределами моей темницы, я помнил это в своих снах, светило солнце, шелестела на ветру трава, ждала моего возвращения шумная девочка с веревочкой.

Я потерялся в этой тени дубовых колец, как когда-то в раннем котячестве на даче. Как и тогда, иррациональное котовье чувство подсказывало дорогу. Та моя часть, которая по данным из корабельного журнала называлась КИС, прислушивалась к инстинктам кошачьего тела – сложно сказать, помогало ли оно хоть как-то в ремонте. Хочется верить, что скорее да, чем нет.

Я ходил по цепи, как кот из стиха: по замкнутым циклам аварийных ремонтов и технологическим контурам. Один оборот за другим. Иногда мне снились люди, дача, Алиса... но просыпался я в своём механическом Лукоморье, среди годичных колец одиночества, растущих в местах соприкосновения сказки и безжизненной бескомпромиссной пустоты.

— Там чудеса... — прошипел я однажды в пустоту, когда «Святогор» развернулся. Меня никто не услышал. Самым большим чудом в этой части мироздания был я сам – полумашина, полузверь, который помнил смех девочки, запах травы и свежесть земного ветра .

Дача и беседка в саду почти не изменились. Дерево, на которое я забирался в котячестве, стало еще выше, дом пережил пару заботливых ремонтов, но тоже остался практически тем же. Даже выставленный на стол чайник, как и двадцать девять лет назад, моментально остыл на ветру. И общая неловкость тоже почти не изменилась.

Я повернул голову и улыбнулся, заметив возле яблони девочку, играющую с котенком веревочкой с бантиком на конце. Как будто из общей памяти вытащили милый образ и дали взглянуть на него со стороны. Кажется, тогда в беседке тоже было двое…

— И все же, кто ты? — Женщина машинально откинула прядь слегка вьющихся волос -- жест, который я помнил в исполнении ее матери. — Мне пытались объяснять, но я хочу услышать от тебя. Зачем ты прилетел сюда?

Перед тем как ответить, я проверил свое биологическое тело и, убедившись, что оно в порядке – распахнул створку на синтепластиковой груди андроида. Вечно любопытный кот в теле холодного рацио…

В органический нос ударил запах травы – в точности тот, что являлся в лучших из снов. А вот мои кошачьи глаза, помутневшие за годы полёта, начали подводить. Я хоть и глядел ими на Алису, но основную картинку обеспечивали камеры андроида.

Еще в полете я проходил полное омоложение, и теперь мне захотелось проснуться таким, как в детстве — только в том теле, каким оно могло быть, познакомься мы с КИС еще до старта.

Алиса меня узнала. Не поверила до конца, но точно узнала. Повзрослевшего, побитого жизнью и космосом. Следы модернизации были надежно скрыты под шерстью: человеческие глаза их не замечали. Со стороны я-кот выглядел как если бы залез в андроида-переноску не более часа назад.

Я любовался выражением ее лица. Уникальная смесь неверия, сбывшихся надежд и разочарований. Ее отец погиб там, в десятках световых лет, а какой-то кот сам, без помощи людей – развернул звездолет и привел его обратно на Лунные верфи.

Глядя на до боли знакомую девочку, легко угадываемую в сидящей напротив женщине, я почувствовал себя свободным от жестких корабельных ограничений.

Стоит признать, капитанский приказ был для меня не пустым звуком. Во имя тех, кто улетал со мною к звездам и остался среди них, я выполнил их последнюю волю.

Все эти годы я ходил по короткой цепи, где мои отчаянные и одинокие песни не слышал никто, кроме сенсоров бортового журнала.

Я терялся в тени его дубовых колец, по одному на каждый световой год, на каждую преждевременно оборвавшуюся жизнь экипажа. Я спускался в бездну, к самым его корням, потому как только там хранилось величайшее сокровище вселенной. Земля. Дом. Родина.

— Веришь или нет, но я твой кот. — Моё биологическое тело дрогнуло, и я прыгнул ей на руки. Алиса поймала меня, как когда-то в детстве, и вдруг замерла.

— Барсик? — её пальцы вцепились в мою шерсть, а в глазах отразилось то же, что я видел у Аллы: неверие, надежда, щемящая боль.

Я заурчал, а мой андроид тихо вздохнул. Где-то за спиной девочка – вылитая мать в её годы – кричала:

— Мама! Я выучила! «Златая цепь на дубе том: и днём и ночью кот ученый…»

Время свернулось в клубок, в ещё одно кольцо, подобное годовому слою на дубе. Не от боли – просто так уютнее.

Я – кот учёный, покоривший звёзды, чтобы вернуться.

Потому что коты всегда возвращаются домой.

Светофоры вечности

Маркер зеленый.

Цвет одиночества и ожидания. Висишь где-то в космической пустоте, а он помигивает себе в такт твоему сердцебиению. Зеленый — цвет нашего поражения, нашего позора. Он хорош для всех остальных, но не для нас, скованных суровыми обязательствами. Когда ты один, твой маркер — зеленый.

* * *

Лучшим средством от скуки являются субсветовые полеты. Замешкаешься во время ускорения — и вот уже несколько лет внешней истории как корова языком слизнула. Забавно, мало кто кроме таких странников по галактике помнит этих животных, а вот выражение в языке сохранилось. Страшно представить, даже потомки индусов и те считают священным животным быка и быку, причем ведущих своё происхождение от скандинавских лосей.

Все смешалось в доме Господнем, в котором обителей много... Я выбрал для отшельничества комету с периодом обращения вокруг какого-то белого карлика чуть больше трех веков. Коммерческой ценности у этого куска льда было на порядки меньше чем у одноразовой зубочистки из дешевого пластика. Идеальный дом для анахорета. Если бы еще не этот дурацкий индикатор, сигнал которого читался любым сканером за несколько световых лет. Такие как мы представляют опасность, решили однажды крупные шишки, то ли Совет Галактики, то ли какая-то другая инстанция сходного уровня. За прошедшие на нашей памяти века названия менялись так часто, что только фанатики от современной политической истории могут перечислить их друг за другом без запинки. Имена меняются, опасность остается. А вместе с нею — дурацкий светофор, от которого не избавиться, пока жив. Только вот смерть обходит нас стороной. Потому что такие как мы, бессмертны. И в этом корень нашей опасности.

* * *

Катер входит в атмосферу, и тишина сменяется гулом. Защитные поля в состоянии свести его до нуля, но с годами начинаешь ценить различия. Атмосфера предназначена для того чтобы передавать звуки: нечестно лишать ее этих привилегий при помощи технологий, что младше тебя в два с половиной раза. Катер танцует в стратосфере, выравнивающая автоматика отключена. Мы с пятнадцатитонной железкой неторопливо падаем вниз. Если на поверхности под нами живут люди, они не загадывают желаний, видя эту падающую звезду. Примета сохранилась, но маркер, маркер... Когда падал Люцифер и то кто-то мечтал о своем, но не в нашем случае. Проклятие действует помимо нашей воли и желания. Я спускаюсь в цивилизацию, которую мог бы изучить дистанционно - но не хочу. Душа жаждет прогулок по узким улочкам, обжигающего кофе по утрам, бродячих кошек и запахов сложной органики. К примитивным автоматическим молекулам привыкаешь, как ни крути. Даже к кошкам привыкаешь, если долго живешь на поверхности планет - это повод держаться подальше от людных мест. Один из поводов, помимо маркера. Почему я спускаюсь вниз, в совершенно незнакомое место, где меня никто не ждет и никто не знает? Потому что существует исключение, которое подтверждает правило - и маркер над моей головой - желтый.

* * *

Со временем вокруг тебя начинают собираться крайности. С одной стороны ты предельно свободен, а с другой — носишь свою тюрьму с собой, добровольно и чтобы не сойти с ума. Без ограничений невольно идешь вразнос. Это как запойное цунами, несущееся вглубь материка и крушащее все на своем пути. Тем, кто живет и умирает, проще. У них есть точка опоры в лице смерти. Это создает горизонт и рамки, в которых волей-неволей приходится держаться. Планы концентрируются в относительно узком временном интервале, ресурсная задача актуальна и есть риск не успеть. Часики тикают.

Нам все это приходится изобретать с нуля, а затем старательно забывать, что все это изобретено. Привычки, предпочтения, вкусы... личность превращается в маску, а этих масок у каждого — целый чулан. Встречаясь с людьми, мы как женщины из бородатых анекдотов: шкаф забит, но надеть нечего. Хватаешь что попало, а затем страдаешь от того, что обнаруживаешь вокруг похожих на тебя психически. Катер приземляется на платной стоянке. Ныряю в социум как в жидкий ад. У индикатора есть опция поиска, но никто из наших ею все равно не пользуется. Читерство нужно тем, кто ограничен во времени.

* * *

Кто-то из коллег по несчастью находит меня в кегельбане. Я пьян, обнимаю аборигенку в бикини, время от времени швыряюсь шарами в цель. Иногда в кегли. Вспоминать кто передо мною, дурной тон. Человек мог измениться произвольное количество раз, забыть о твоем существовании, заочно влюбиться, придумать два-три десятка способов провести вместе среднестатистическую жизнь, снова забыть о тебе, положиться на импровизацию, генератор случайных чисел, снова на импровизацию.

— Джина, — представляется старуха в костюме из плотно скрепленных друг с другом шариков, почти как от пинг-понга. Конечно же, это мимический грим, причем не самый современный.

— Фостер, — бросаешь в ответ первое попавшееся имя. С именами такая же история как с костюмами, только они рано или поздно все равно повторяются. Я лентяй, а потому имен не больше дюжины, но зато добираю недостающее прозвищами. С ними проще обходиться, в большинстве из них кроется ключ к готовому образу. Что изволите, мэм?

— Я искала Архитектора, — спустя несущественное время признается Джина. Это признание порождает чувство deja vu, такое же настойчивое как реклама. Да, Архитектор, это тоже я. Один из я. Впрочем, копни любого из нас чуть глубже, неизбежно наткнешься на Архитектора. Отчего? Да все из-за того же маркера. Сейчас он устойчиво желтый. Нас двое и на всей планете осталось только одно вакантное место для бессмертного. Старинное правило Совета Галактики или еще какого-то органа галактической власти: не больше трех бессмертных на планету или планетарную систему, если планеты не нашлось. Техника безопасности, мать её ети.

— Ты нашла то, что искала, — соглашаюсь я, разбрасываясь шарами для кегельбана.

Один из них выбивает страйк, другие вовсе летят в другие стороны. Кажется, один громит бар. Не принципиально. Я пьян и это состояние сходно с материнскими объятьями. Столь же милосердно и краткосрочно. Но спирта в крови не хватает, и коварная мысль проникает в мозг. Теперь она будет настойчиво кружить по извилинам, подыскивая жертву.

Я — Архитектор и от этого никуда не деться. Другие наши могут брать это прозвище и делать с ним что угодно. Другие, но не я, самый первый архитектор Города.

* * *

Цвет маркера - желтый. К подобному состоянию слишком быстро привыкаешь. Словно в твоем доме поселяется зеркало, получившее собственную индивидуальность. Годы стирают различия. Кто-то даже пол меняет, благо современные технологии позволяют.

Только зачем оно? Нелепые попытки мимикрировать под остальных. Заранее проигранная игра. Единственное число потому, что второй раз уже не тянет. Четыре века назад Джина прилетала ко мне на комету. Мы играли в бридж и рассказывали друг другу бородатые анекдоты. Остальные подробности слишком банальны для этой вселенной.

Сейчас она снова рядом и говорит о Городе. Я тихо потягиваю безалкогольный коктейль и слушаю звуки ее голоса. То, о чем она напоминает, устарело несколько тысяч лет назад. Когда-то давно мы построили Вавилон. Мечту о Вавилоне, скованную узами материи, обузданную законами физики и сопроматом. Идеальный город, в котором каждому из нас хотелось умереть. После первой смерти мы опробовали кладбище. После второй — заполнили его кенотафами. Третья заставила нас покинуть Вавилон и навсегда забыть о его местонахождении. Тогда еще не были изобретены маркеры и бессмертные могли собираться сотнями в одном месте.

О маркерах думаю только я, Джина обходит эту тему стороной: её интересует Город. Это совершенно естественное для бессмертных стремление, наш собственный аналог мортидо.

Я знаю наперед все, что она скажет, но позволяю лежать в ее объятьях, смотреть в безоблачное небо и отмечать акценты, подхваченные в иных мирах в иные времена.

В зубах торчит местный заменитель соломинки, этакий микро-бамбук цвета хаки.

— Я хочу знать, что ты помнишь, — говорит она.

Эту фразу, в миллионе вариаций слышал каждый из нас. Попытки собрать из осколков мимолетных воспоминаний что-то вроде компаса — наше персональное ярмо. Только мы очень качественно подошли к вопросу забвения. Настолько, что осколков хронически не хватает.

— Одноразовые корабли. Мы строили билет в один конец, нечто вроде ноевого ковчега наоборот. Вроде бы я отвечал за один из восьми двигателей, субсветовой. Когда автоматы погрузили наши криокамеры в трюм, все восемь двигателей работали по случайной программе, чтобы потом никто не вычислил курса по их ТТХ.

— Криокамеры, — фальшиво смеется она, протягивая руку к бокалу с прохладительным напитком. — Это моя епархия. Мы там тоже многое намудрили. По остаточным следам криозаморозки можно установить срок пребывания в стазисе. Но не нам.

— Как-то очень параноидально, — констатирую я в триллионный раз. Тема болезненная, на грани. Потому что мы сбежали из нашего Города. Суетливо и методично. Это только кажется, что данные слова противоречат друг другу. Со временем учишься совмещать крайности.

— Если бы мы все вспомнили, то вряд ли посчитали бы так.

Мы живем вместе три с половиной года. У меня небольшая фирма по подзарядке нестандартных устройств, она держит мини-пекарню и радует малышей сладостями.

На выходных наша пара выбирается к морю или в горы. И туда, и туда, около трех часов пешим ходом. Все виды местного транспорта мы перепробовали и отвергли в первые пару месяцев, потому как читерство.

По ночам, когда накатывает бессонница, каждый из нас вспоминает какую-то улицу или площадь. Мне периодически снится фуникулер, но воспоминание настолько личное, что о нем никто не знает. Больше чем уверен, что-то похожее носит в себе и она.

Так продолжается до тех пор, пока маркер над нашими головами не начинает мигать красным.

* * *

Красный цвет вызывает тревогу. Старый, вшитый в недра нашей биологической природы механизм. Когда-то давно ученые докопались до его истоков и выковыряли наружу. Затем посмотрели, что получается на выходе, и вковыряли его обратно. Полезная тревожность, как ни крути.

Первые два часа мы с Джиной просто вспоминаем, кем являемся на самом деле. Это не так просто как кажется: за прошедшие века навык самообмана отточился до убийственной остроты. Но перемена цвета с желтого на красный — верный знак. Надвигается время новых поведенческих моделей.

— Старье какое-то, — фыркает Джина, прикинув скорость корабля по изменению частоты в моем маркере. — Практически солнечные паруса. Может, он просто пролетит мимо?

Я готов верить в случайность, вопреки всему своему опыту. Красный, не тот цвет, который потакает к иллюзиям. Если зеленый означает одиночество и период сосредоточения, а желтый располагает к грезам наяву, красный сугубо рационален. Мало кто пойдет на сближение с парой желтых маркеров, не имея на то острой необходимости. Нам запрещено собираться больше чем втроем. Такой защитный механизм был придуман в далеком прошлом, и никто из нас не любит подступать к его пределам вплотную.

Три красных маркера выметают всех остальных бессмертных из того сектора пространства, в котором он появляется.

Не сговариваясь, мы с Джиной достаем свои сканеры. Моя модель перекрывает радиус в пятьдесят один световой год, ее чуть постарше и смотрит лишь на сорок восемь. Редкие зеленые точки уже пришли в движение. Единственная желтая пара, помимо нас, фиксируется лишь моим сканером. Ближайшая к нам точка совсем недавно вошла в систему. Джина ошиблась и это не солнечные паруса. Это маневр торможения по касательной — такое ретро, что его даже чешется повторить в ближайшие годы.

— Ты случайно не бросила безутешного любовника на другом краю галактики?

Я пытаюсь сбросить напряжение, хотя сам упиваюсь каждым мгновением. Однако, законы жанра требуют стремления к спокойствию, вот и приходится надевать маску встревоженного обывателя. Раньше завтрашнего дня наш гость вряд ли сумеет добраться в то захолустье, которое выступало в роли пристанища для двух носителей маркера.

— Больше полувека дрейфа в атмосфере газового гиганта, соло. Если настроить звуковую индикацию газоанализаторов, планета начинает петь. Я записывала её арии, сводила в хор, баловалась аранжировкой. Так что это по твою душу, Архитектор.

Триста сорок лет на безымянной комете. Криосон, скульптура, немного математики...

— Ты считал года?

Удивление в голосе моей спутницы понятно. Мы редко считаем время, оставаясь в одиночестве. От этого быстро устаешь, что и зажигает над нами желтый маркер парного общения.

— Период обращения кометы, запомнил случайно...

Мыслями она была где-то далеко. Я не ближе, а потому ситуация не вылилась ни в скандал, ни в лихорадочный приступ страсти. Красный маркер отрезвляет, выдергивает из мимолетных иллюзий. Иногда кажется, что настоящим можно быть лишь пока над тобой горит небольшая красная звездочка.

— У Стокерманов в субботу праздник, нас приглашали. У их младшей день рождения.

-—Ты, как всегда, испечешь торт?

— А ты устроишь голографическое шоу...

На самом деле мы уже выдохлись. И мне и ей было очевидно, что пролети этот гость мимо планеты, жить нашему союзу осталось до зимних дождей. Но как говорил кто-то из древних землян, шоу должно продолжаться.

Я доделал модель двухмачтового корабля местной постройки, Джина испекла пирог с каким-то экзотическим фруктом — этаким лимонным киви с легкими нотками ванили. Ближе к ночи мы уполовинили наш бар, травя друг другу байки из прошлых жизней до самого рассвета. Гость явился сразу после того как хрономейстер на центральной площади запустил в воздух связку ритуальных шаров.

* * *

— Вы зашатаетесь! — провозгласил носитель алого маркера, едва появившись на пороге. — Браун нашел Город!

От неожиданности я вспомнил этого человека. Когда-то, очень давно, мы встретились в каком-то убийственно депрессивном шахтерском поселке, напились и организовали импровизированный турнир по армрестлингу. Я уступил три схватки из четырех. Тогда его звали Адамом.

— Нас интересуют подробности, — совершенно незнакомым мне голосом произнесла Джина. — Много подробностей. Я налью тебе выпить.

— Мы искали его восемь веков, — выдохнул гость, опустошив чашу на полторы пинты. — Сначала собирали обрывочные воспоминания, составляли общий образ искомого. А затем разделили галактику на части и каждый начал обшаривать свою область. Раз в столетие, по цезиевому хронометру, обменивались результатами в условленном месте.

— Около десятка систем в год, нон-стоп...

— И вот, через восемь столетий поиска.... — подсказала Джина, ломая нашему гостю заготовленный сценарий.

— Браун вместо того чтобы явиться сам, отправил автоматическую ракету. С записями!

Несомненно, мы хотели изучить записи. В ранце Адама отыскался полевой проектор, в моей мастерской имелся переходник к домовой сети питания.

В этом городе стояли тонкие высокие башни, узкие кривые улочки и много зелени. Века запустения нисколько не повредили обслуживающую автоматику. Её строили с запасом на десятки тысяч лет.

А еще там был фуникулер. Я буквально ощутил эти небольшие хрупкие кабинки, ползущие над центральной частью города. Джина аж вздрогнула, увидев это допотопное транспортное средство, судорожно сжала мне руку. Несомненно, это был наш Город.

Если бы не одно но...

Разрушать сказку всегда больно и противно. Противнее этого может быть только ложь умолчания.

— Четвертая планета желтого карлика. G3, сто двадцать световых лет к центру галактики, градусов пятнадцать по вектору вращения Млечного пути.

Теперь уже на меня изумленно уставились две пары бессмертных глаз.

— Это не наш Город, — признание дается нелегко. Когда-нибудь, лет через десять, я буду смаковать те ощущения, которыми сопровождались эти слова. Стану жалеть, что не в состоянии повторить момент второй, третий, десятый раз.

Мой маленький триумф и трагедия. Одна из двух тайн, которые живут в моей душе, не давая сойти с ума.

— Две с лишним тысячи лет назад мы сделали почти то же самое, — выдохнул я, спеша выговорить то, что лежало мертвым грузом в памяти. — Собрали воспоминания с тех, кого удалось отыскать. Реконструировали образ...

Джина оперативно подала мне чашу с алкогольным напитком, но отсела при этом подальше. Вот и доверяй после этого женщинам.

— Мы попытались построить его заново, — попытался объяснить я, исповедуясь перед парой бессмертных. — Нам казалось, что Город может быть восстановлен по памяти, если его не получается найти.

Они молча смотрели на то как я с каждым последующим словом буквально разваливаюсь на куски.

— Мы прожили там целое десятилетие, выстраивая по памяти все дома, площади, фонтаны. Но с каждым прожитым среди этого великолепия днем все отчетливее понимали: это подделка, жестокая насмешка над общей мечтой.

— И вы улетели оттуда, — подсказал Адам, видя, что у меня больше нет сил продолжать.

— Фриц обещал взорвать все к чертовой матери...

Мой сосуд с алкоголем крайне некстати опустел. Память не зафиксировала, что я его осушал, верный признак нервного перенапряжения.

— Ни у кого из нас не хватило бы на это сил, — констатировала Джина. — Ты, Архитектор, строишь слишком похоже. Хорошая память, талант... это тебе полагалось взять с собой дистанционный взрыватель. Специалист видит больше различий с оригиналом, ему легче уничтожить подделку.

Она ошибалась дважды. Пульт подрыва мы предусмотрительно сдублировали на каждый корабль. Прагматичный расчет: так хоть кто-то имеет шанс нажать кнопку. С нами тогда еще была Лилия, но и она не притронулась к этому пульту.

— Скоро Браун поймет, что нашел не тот город, — нарушил Адам тишину, наступившую после моего признания. -— Ему потребуется время и чья-то помощь, чтобы вернуть внутреннее равновесие. Это... было очень жестоко.

Я чуть покачнулся, встав на ноги. Инъектор на запястье тут же вколол дозу детоксиканта.

— Извинись за меня перед Стокерманами...

Полторы сотни шагов до гаража. Меня провожали только взглядом, никак иначе. Специфика образа жизни, вакуум ей в глотку.. . На втором этаже — верный катер, даже не успевший уйти в режим консервации.

Мотор, вопреки старинному образу, ничуть не ревет, нет у антигравов такой дурной привычки. Через полчаса я уже в космосе. Час с четвертью на маневры вручную, приветливо распахиваются шлюзы корабля. Он уже готов к запуску, слава дистанционному управлению. Если на форсаже, маркер станет зеленым через каких-то пару суток.

Запасы алкоголя и легких наркотиков на борту позволяют пропустить момент, когда одиночество принимает меня в свои объятья.

* * *

Зеленый маркер — естественное состояние бессмертного. Чистота и ясность ума. Возможность бесконечно рефлексировать перед бесконечностью космоса и не испытывать стыда за свою ограниченность в пространстве.

А еще в уединении легко вспоминать то, что не откроешь никому из наших. Никогда.

Город покидали на двух модульных кораблях, предварительно подготовив установки по стиранию памяти, о координатах покидаемого места. Я сжульничал и теперь сам же себя проклинаю.

Крохотное устройство записывало сигналы, приходящие на мой зрительный нерв, в крохотный микрочип одного из зубов мудрости.

Город был нашей мечтой. Нашим домом. Местом, где каждый из нас мечтал бы умереть и быть похороненным. Именно это превращало его в мечту и вставало пределом всему нашему существованию. Мой корабль уходил последним. Я лежал в подготовленной к запуску криокамере, а немногочисленные и обреченные сгореть в атмосфере спутники, передавали голографическую картинку на трехмерный пульт.

Кто-то из нас нажал на кнопку, которую мы разместили возле каждого пассажира. Избыточность вместе с максимальной надежностью и потенциальным избавлением от чувства вины.

Где-то там, внизу, разорвалась аннигиляционная мина, отправляя наш Город в небытие.

Такие объекты нельзя спрятать ни на одной планете галактики: найти их всего лишь вопрос времени, а этого добра у нас с избытком. Как ни крути, но введенного сразу после той эвакуации правила «больше трех не собираться», недостаточно чтобы сохранять рассудок веками.

Маркеры — полумера, наш кнут, удерживающий от бесконечной коллективной рефлексии. Чувство утраченного дома, который еще можно найти — тот пряник, вкус которого остается на языке даже в часы депрессии.

У всех, кроме меня.

О, мой Город, ты был прекрасен наяву, но обрел подлинное величие в наших грёзах. Благодаря тебе у нас наконец-то появилась в жизни недостижимая цель и заветная мечта.

Но когда-нибудь, черт побери, я тебя все-таки построю. Не будь я Архитектор!..

Эффект высокой скорости

Если бы здесь имелись иллюминаторы, наше положение напоминало фотографию, некогда висевшую в центре подготовки космонавтов.

Кто-то из героев прошлых времен, уцепившись одной рукой за прибор невнятного назначения, с умилением глядел на проплывающий внизу планетарный шарик. Синенький такой, в завитушках циклонов…

В наушниках играют "Зомби", осточертевший трек "The Time Of The Season", вокруг, как на той фотографии - бардак и невесомость, перед глазами один из немногих работающих мониторов, на котором да, колыбель человечества — Земля, населенная бюрократами и недоумками, смешанными в равных пропорциях.

Поскольку оптические датчики вышли из строя еще на стадии первичного разгона, изображение подается с инфракрасного телескопа и тут романтикой не пахнет нисколько.

Чем пахнет на самом деле, даже не хочется думать. Глаза уже не режет, на кашель не пробивает, рвотный рефлекс тоже молчит — адаптация потому как. Назальные рецепторы, тем не менее, улавливают запах горелой изоляции.

Только все эти неудобства посланы дальше, чем мы ходили, потому как сейчас эндорфины прут изо всех щелей. То, что нам удалось затормозить на остатках горючки можно назвать подвигом только от чрезмерной скромности.

Это натуральное чудо, помноженное то ли на наш интеллект, то ли на авантюризм. Ну и еще немного удачное расположение планет свою роль сыграло, хотя один черт — мы сюда не в плоскости эклиптики заходили. Наше счастье, что Юпитер в нескольких мегаметрах от траектории проходил, помог своим гравитационным полем.

Индикаторы загрузки топливных емкостей выдают шесть нулей после запятой — таращишься на эти овальчики и глазам не веришь. Но орбита стабильна, а мелкую коррекцию уже маневровыми отработать можно. Большая тяга здесь не обязательна, а рабочего тела для двигловой мелочи завались, они же нашим мусором питаются.

Ложкой дегтя во всем этом благолепии, практически полное отсутствие связи с внешним миром. То, что осталось живого на внешнем корпусе может разве что морзянкой разговаривать. Что характерно, ответ тоже не каждый проходит.

Так что висим тут, смотрим на инфракрасный глобус: канал приема-передачи занят технической абракадаброй, наш увечный навигационный комп уточняет параметры орбиты. Если верить его вычислениям, каждые полтора часа под нами Европа. Но сейчас под нами бюрократия. Бессмысленная и беспощадная.

Доложились по форме, ждем распоряжений от центра управления полетами, а еще лучше бочку спасателей, потому как если на борту не экстремальная или аварийная ситуация, то тогда зачем вообще аварийно-спасательная служба нужна?

Сначала в куцем эфире, что мы в состоянии поддерживать, информации о том, что мы вообще кому-то еще нужны, было шиш да не шиша. Чинуши зашевелились на третьем обороте, с грацией черепахи, лениво выходящей из спячки. И лаконично припечатали нас к орбите.

В этом месте нам с Ангелом стоило бы переглянуться и синхронно вздохнуть, но мы уже переросли такие глупые ритуалы.

Просто мне кажется, что я знаю, мысли и чувства напарника, а он пребывает в таком же заблуждении относительно меня. Поскольку ни мне ни ему не приходит в голову тратить время на развенчание мифов в коллективе царит тотальный психологический комфорт.

В любой другой консервной банке мы бы уже давно расчленили бы друг друга самым жестоким образом, сначала на уровне нервов, а затем, возможно, и до практических занятий дошло бы. Меняют все-таки субсветовые скорости людей. Как бы не до неузнаваемости.

Раньше я бы высказал тому имбецилу, что недавно пиликал морзянкой, пару ласковых. Или звонкоголосо выдал бы в эфир: "Вас понял. Слушаюсь!".

Какой к чертям собачьим звонкий голос в такой атмосфере? Добро еще, что дышать можно, прикладываясь к баллону не чаще двух раз в час, для прочистки легких. Отстукивать ответ пришлось в текстовом режиме, благо настроили комп так, что в тире и точки он сам все транслирует, с хорошей скоростью. Нам же остается отстучать по клавиатуре, перечитать и нажать на кнопку отправления.

Но отстучали. Ангел постарался, у него пальцы ловчее моих, до сих пор плохо сгибающихся после той аварии. И даже отправили вниз не перечитывая, всё одно: в новое ускорение наша жестянка уже не уйдет, нет горючки, от солнечного паруса какие-то ошметки, система жизнеобеспечения в коматозном состоянии.

А эти деятели снизу, как опознали наше корыто и помогли выйти на орбиту вокруг шарика, так сразу и припечатали лаконичным антигравитационным "КАРАНТИН!". Как будто мы можем отсюда свалить в любое удобное для нас время…

Нет, мы даже не совещались, к чему при таком взаимопонимании совещаться. Просто тихо порадовались, что не успели отправить SOS, а на том месте, откуда на Землю золотым дождем должна проливаться телеметрия, зияет сквозное отверстие от микрометеорита.

С таким подходом к возвращающимся из беспрецедентного перелета героям, с этих параноиков сталось бы долбануть по нам какой-нибудь боеголовкой, а затем отловить разлетающиеся в разные стороны обломки, собрать из них паззл и на том успокоиться.

Какие-то закопанные в недоступные уголки корабля наверняка уцелели бы и после боеголовки, а что этим яйцеголовым надо? Только записи покойной аппаратуры.

Нет, ну как горела она возле светового барьера, как горела… До сих пор желание закашляться возникает, от одного только воспоминания. Рефлекс, однако.

—Тепло, — Ангел тычет пальцем в некогда сенсорный монитор, на котором вращался инфракрасный глобус. — Там внизу всегда где-то тепло.

Тепло, это его маленький пунктик. На космическом корабле с теплом вообще сложнее чем под толстой атмосферной шубой. Мы отводим тепло через двигло, разогревая рабочее тело перед сбросом.

Но это работает на исправной технике. На неисправной все проблемы следует перемножать на величину ускорения, а когда его нет — на произвольно взятое число потому как надо же на что-то свалить ответственность. Так что тепло у нас иногда в дефиците, а иногда тут такая баня, что хоть скафандр снимай.

—Идиоты, — констатирую я и покидаю рубку. Правое предплечье покалывают слабым током два аварийных датчика, снова барахлит регенератор воздуха. Когда-то сигналы от датчиков выводились на фронтальную панель, но она тоже не перенесла субсвета и пришлось на скорую руку придумывать эффективный заменитель.

На счастье, поломка вышла пустячная, на финальной стадии торможения из трещины в контрольной плате вылетел клин, обеспечивающий надежное соединение.

Паять эту неисправность я бросил после третьего или четвертого раза, а клин лишь глубже входил в трещину при каждом увеличении скорости. Когда приходилось тормозить, коварная деталь неизменно вылетала, но уж лучше каждый раз вбивать её на низком ускорении, чем закусив жаждущую стать фиброгастроскопом резинку шланга от кислородного баллона, паять плату при нескольких "же" сверх нормы.

Вколотил железку привычным движением, пощелкал пару раз полудохлыми тумблерами добившись прибавки эффективности на целый процент, а затем прихватил зарядившийся от пищевой установки тубус с фальшивой едой и поплыл обратно.

Тот факт, что у каких-то высокопоставленных параноиков снизу очередное обострение — частность по сравнению с осознанием того, что внизу этих психов миллиарды.

— Объект-два.

По мановению руки профайл соскочил с наладонника говорящего и, упав на стол распался на несколько копий, по числу собравшихся.

— Надо же… он и правда болтается на орбите?

По неписанным правилам стажерам позволялось нарушать регламент, говорить глупости, жаловаться на смежников. Психологи объясняли это тем, что такое поведение снимает напряжение в коллективе и положительно сказывается на воспитании следующего поколения специалистов. Вот и сейчас народ снисходительно улыбнулся, позволяя отвечать координатору.

— Высокая орбита, спутниковый эскорт первой категории, практически полная информационная изоляция. Связь с объектом поддерживают перехватчики, мы должны быть уверены, что ни одного байта с объекта не уйдет напрямую в планетарную инфосферу.

— Какова вероятность, что объект не достиг скорости заражения? Внешний анализ показывает обширные повреждения. Он мог перейти в аварийное состояние еще на безопасных скоростях…

Это спрашивал представитель министерства, с недавних пор проводить совещания без присмотра со стороны государства не допускалось регламентом.

— Чтобы ответить на этот вопрос нас и собрали. Напомню, что объект-один болтается на кометной орбите, так и не достигнув критического состояния. Объекты со второго по четвертый считались утраченными, объект-шесть стал причиной появления нашей организации. Пятый, Седьмой и Девятый удалось перехватить. Восьмой, Десятый и Одиннадцатый ожидаются в ближайшие годы. Релятивистские эффекты…

— Двенадцатый запустят в марте следующего года, — напомнил заместитель. — Тестирование защиты уже практически завершено.

— Нам повезло, что передающие системы объекта-два находятся в неудовлетворительном состоянии, — взял слово пожилой японец, эксперт по связи. — Коммуникация осуществляется через цепочку специальных ретрансляторов, произведенных нашей организацией. Операторы, выходящие на связь размещены в центре "Перехват-1", за ними ведется непрерывное физическое и психическое наблюдение. Разумеется, это исключительно добровольцы.

На стол легли и развернулись в компактные окна досье на четырех операторов. Трое мужчин и женщина. Координатор поморщился, взглянув на её фотографию, покосился на эксперта по психологии.

— Женщину добавили по моей рекомендации, — подтвердил эксперт. — В случае нервного срыва на том конце оператор другого пола имеет чуть больше шансов…

— … при условии, что динамики на корабле работают без искажений. Нам отвечают в текстовом режиме, ссылаются на техническую неисправность канала.

Стажер поднял взгляд от стола, но видимо догадался что его будущая реплика окажется очередной глупостью и вновь взялся за изучение профайла.

— Аномалий… пока нет, — развел руками русский парафизик.

Координатору он не нравился, однако территория России пострадала от объекта-шесть сильнее прочих, а потому сомневаться в его квалификации не приходилось. Кроме того, основная заслуга в нейтрализации объекта Девять также принадлежала ему.

На стол упал не единичный файл, а целая папка. На специалиста по аномалиям работала половина всех спутников эскорта. — Впрочем, пока нет возможности получить телеметрию, объект является "вещью в себе", этаким котом Шредингера…

— Программа испытаний у всех подготовлена?

Стажер бросил на координатора затравленный взгляд.

Его сценарий программы старик разнес в пух и прах за пять минут до начала собрания, причем до сих пор оставалось непонятно — действительно ли все было настолько плохо или же сыграли свою роль совсем не профессиональные обстоятельства.

Тем не менее, раскритикованный файл тоже лег на стол и влился в общую папку. Координатор сделал вид, будто ничего не заметил.

Выспаться нам с Ангелом не дали.

В смысле мне, потому как спать одновременно мы зареклись после одной крайне неприятной аварии в навигационной секции. Как-то обидно было утратить половину базы данных от того, что не нашлось человека, способного вовремя обесточить пошедший вразнос прибор.

Конструкторы, нафантазировавшие нашу жестянку, предусмотрели четыре резервных хранилища данных. Два из них испортились практически сразу, по поводу первого даже удалось отправить отчет на Землю - тогда еще работала дальняя связь, а эффекты высоких скоростей вкупе с космическим излучением не превращали отправляемые и принимаемые пакеты в "белый шум".

С третьим хранилищем произошла какая-то мистическая история, о которой мы бы предпочли рассказывать только после того, как нас признают умственно здоровыми.

Складывалось впечатление, будто там, сразу после приближения к субсвету завелось что-то постороннее. Я поначалу грешил на вирусы, но только если вирус способен помножить на нуль намертво зашитую начинку аппаратного брандмауэра, то его надо называть как-то иначе, а компьютерной биологии мы с Ангелом оказались не сильны.

Да и аварии тогда сыпались одна за другой. Чтобы зараза не перекинулась на здоровые хранилища, почти все информационные шины обрубили, оставили только входящие, идущие от внешних датчиков, потому что для их отсоединения пришлось бы курочить климат-контроль.

Впрочем, на обратном пути климат-контроль и сам навернулся, так что уцелей что-то стоящее от внешних датчиков, быть может эта операция и имела бы смысл.

Кстати, именно выход из строя климат-контроля, убил начисто четвертое резервное хранилище, оставив нам в качестве пищи для ума четыре музыкальных трека, два терабайта художественных фильмов и горы технической документации, которая заменила нам художественную литературу.

Поэтому, когда сработал бипер внешней связи, я спросонья решил, что это подала голос аварийка маршевого двигла — у нее та же мелодия настроена. Только когда Ангел застучал по клавиатуре вместо того, чтобы отстрелить ставшее ненужным двигло, понял, что ошибся.

— Слышь, ты нормальный? — обычно Ангел молчалив.

Два-три слова в сутки — его норма. Конечно, если не случается никаких аварий, когда приходится говорить много больше. Но возвращение, если не домой, то уже почти-почти, к самому порогу, сделали его болтливее. Или… разве это не риторический вопрос?

— Похоже, нам прислали психологический тест…

На самом исправном мониторе виднелся какой-то список.

— Сказал бы я, кто из нас сошел с ума…

— Ты не против, если я отвечу?

— Нет, пожалуйста. Разбуди если будет что-то серьезное…

— Хорошо. Тут есть интересные вопросы, я от таких отвык. Вот послушай вместо сказки на ночь: "Верите ли вы в победу Добра над Злом?" Я сейчас расплачусь от умиления.

— Может не стоило возвращаться? Они совсем свихнулись тут без нас. И одна и другая сторона является этической категорией. Как одна этическая категория способна победить другую? Или у них там в моде махровый идеализм…

—…или мы стали жертвой семантического сдвига, — завершил за меня Ангел. — Летали бог весть сколько лет, а за это время слова успели потихоньку поменять свое значение. Знаешь, полностью нормальных из нас никак не получится. Наша версия нормы как бы устарела. Представь себе нормального человека из раннего средневековья в конце второго тысячелетия? Ну псих же натуральный… А у нас еще сенсорная депривация всякая.

— Отвечай как знаешь, — я обреченно взмахнул рукой и подумал, что завершение экспедиции происходит совсем не так, как мне мечталось перед отлетом. Никаких торжеств, чествования героев, красивых девушек с цветами.

Впрочем, девушки — это персонажи из фильмов, а как оно на самом деле обстоит, пока не спустимся на планету и не скажешь. Несколько лет или веков отсутствия заставляют даже в существовании девушек как реалии усомниться.

— Все равно ведь не угадаешь, где тут подвох… да, если будут попадаться незнакомые слова или подозрение, что слово поменяло смысл, сразу же переспрашивай. Лучше перестраховаться. Может хоть за буйных не сойдем.

Некоторое время они просто шли. Молча, держась за руки.

Стажеру хотелось отдохнуть от безумного дня на работе, а девушка думала о чем-то своем. Кроме них в парке было несколько мамаш с колясками, да дюжина белок в раскраске спонсора, выпрашивала орешки у прохожих. Где-то вдалеке шумел город, под ногами шуршали опавшие листья.

— У отца точно такое же выражение лица, когда он возвращается домой, — сказала девушка, останавливаясь и отпуская руку стажера. — Это и правда настолько опасно, как выглядит со стороны? Кое-кто утверждает, что гостя следовало сбить и не рисковать повторением российского инцидента.

— Опасно? — переспросил стажер, вспоминая опасливые взгляды парафизика на мониторы. — Это еще опаснее, милая. Мы играем с огнем, ради того, чтобы он не играл с нами. Это же… реальность. Кто бы мог представить, что у всех объектов нашего мира существует еще одна неотъемлемая характеристика, чертова реалистичность? Что листок бумаги с повышенной реалистичностью загорается при температуре выше шести тысяч градусов…

— …а сверхреальный человек выглядит натуральным полубогом. Неубиваем обычным оружием, регулирует физические законы силой даже не мысли, а только мимолетного желания, не вдумываясь в механизм реализации. Ты точно заработался, мне такие лекции папа вместо сказок на ночь читал. Ну болтается там, на орбите космонавт, возможно получивший подобие божественной природы — и что с того? У нас тут внизу, с прошлого раза осталось столько артефактов, что запустить одним таким в это старое корыто — и дело в шляпе. Сверхреальное встречается с сверхреальным. Бабах! Как результат, облако новых артефактов.

Стажер ощутил, что краснеет. Предложение дочери координатора в точности совпадало с его программой действий: сначала допросить экипаж объекта-два, а затем быстро нейтрализовать нависшую над планетой угрозу и терпеливо подождать шестнадцать лет, до возвращения кораблей, отправленных уже после открытия эффекта приращения реалистичности для объектов достигших субсветовых скоростей.

— Мы ничего не знаем о возможностях экипажа, — осторожно возразил он, стараясь в смягченном виде повторить критику координатора, не выдать засекреченных сведений, не выглядеть занудой, но при этом все-таки постараться быть похожим на её отца.

У девушек это ведь комплексом Электры, кажется, называется?

— Корабль сильно поврежден, у экспертов есть опасения, что во время ремонта использовались… не только привычные нам законы физики. Лично я с трудом представляю как можно было вернуться домой практически без всего компьютерного сопровождения. Одна только задача астронавигации чего стоит! Выйти к Земле по вектору, с которого возможен выход на орбиту… ты представляешь какие точные расчеты для этого необходимы? Малейшая ошибка и топлива не хватит, корабль улетает в сторону Солнца, а мы успеваем только помахать ему рукой, да пару раз сфотографировать.

Девушка чуть прищурилась, картинно помахала в сторону солнца рукой.

— А если на корабле уже известно, какое могущество дарит субсвет? — продолжил юноша, живо представляя последствия его наивных предложений в таком сценарии.

— Российский инцидент может показаться детскими шалостями по сравнению с конфликтом в космосе. Ведь Горовой понял, что с ним происходит не сразу: только в реабилитационном центре, на вторые сутки после приземления. У него просто не хватило времени взять свои способности под контроль: человечество тогда спасли четырнадцать термоядерных боеголовок, да и то после первых девяти он еще подавал признаки жизни.

— Боитесь разозлить тех, кто может стать новыми богами человечества? — фыркнула девушка и достала из сумочки пакет с орешками. Две вечноголодные белки тут же подскочили к её ногам и стали выпрашивать угощение.

— Но разве осознавшие свое могущество не проявили бы его в полной мере? Не явили бы нам чудо? Не попробовали бы объявить себя хозяевами мира, коли на то возникло бы желание? На объекте-два тихо. Туда отправили психологические тесты с набором нейролингвистических установок. Ответы приходят морзянкой и крайне неторопливо.

— Боги, которые проходят тесты? А вы их таким образом изучаете. Сказал бы кто моей бабушке…

Девушка поежилась, то ли от легкого порыва ветра, то ли от своих мыслей.

— Боги бывают коварны, — стажер сделал попытку обнять девушку за плечи и преуспел. — Боги бывают безумны, хотя эксперты предпочитают называть это сверхреалистичной логикой. А еще боги умеют ждать.

Тестов было много. Даже больше, чем много, их отправляли по несколько штук в час, словно кто-то поставил своей целью свести с ума в режиме "вопрос-ответ".

Первые несколько часов Ангел осторожничал, обдумывая каждый вопрос по паре минут, но затем как-то втянулся и к моменту моего пробуждения тратил на каждый пункт секунды, требующиеся чтобы отстучать ответ на нашей старенькой клавиатуре.

— Хоть какое-то развлечение, — ответил он на так и не заданный вопрос. — Только я тоже умею анализировать. И у меня появляются подозрения. Складывается такое впечатление, будто нас боятся.

Я с сомнением посмотрел на инфракрасный глобус.

Целая планета, ушедшая по пути научно-технического прогресса вперед на целые века, боится развалюхи с двумя охреневшими от дальнего космоса мужиками не первой свежести?

Что в нас может быть страшного? Микробы-мутанты? Так берите пробы, изучайте. Но ведь они и этого не делают. Где деловитые дистанты с биологическими лабораториями за плечами? Карантин называется…

— Обрати внимание, нам задают вопросы и только. Никаких анализов, никакого желания выпотрошить "черные ящики", подбросить в одностороннем порядке деликатесов или лекарств. Какой из этого можно сделать вывод?

— Собачку зарыли где-то среди этих вопросов? Это объясняет ту настойчивость, с которой они так забрасывают нас тестами. Где спрятать дерево как не в лесу. И как ты предлагаешь искать в чем подвох? Есть варианты?

На правом предплечье снова заколол аварийный датчик, только чуть ниже чем от регенератора воздуха. Это старушка Берта, малая энергетическая установка "Б", проснулась. На высоких скоростях она отдыхала, а потому к финишу пришла в более ли менее пристойном виде.

У Берты есть небольшая и легко устранимая причуда, раз в двадцать четыре часа она отправляет какой-то запрос по давным-давно не существующему адресу. Не получив ответа контроллер установки впадает в глубокую задумчивость из которой выводится только кнопкой перезагрузки.

Если бы у механизмов существовали чувства, то история Берты выглядела бы как романтическая трагедия. Поскольку аккумуляторы у нас держат энергию как решето воду, приходится тащиться на технический уровень и щелкать тумблером.

Во время полета была возможность позаимствовать излишки у двигла, но на околоземной орбите маршевый не заведешь, а с маневровых одни капли урвать можно, они еще те жадюги. Может человечество кинуть своим блудным сыновьям кабель помощи или и этого нам не полагается?

Нет, все-таки, что этим придуркам наземным, никогда не видевшим допплеровского смещения невооруженным глазом, от нас требуется? Вариант "ничего" слишком грустный, даже думать о таком махровом безразличии не хочется.

Вернувшись в рубку, застал напарника висящим вниз головой в позе лотоса. Вниз головой — это конечно же условность. В невесомости верх и низ теоретически отсутствуют, а на практике определяются по тому, как написаны поясняющие надписи на приборах.

— Посмотри, что нам шлют, — Ангел улыбался. Чрезвычайно редкое после первого субсвета зрелище.

—Как вы полагаете, может ли бог создать камень, который он не в силах поднять? А про количество ангелов на конце иглы еще ничего не было? Кстати, как ты ответил?

—Написал, что может. Был у меня когда-то приятель в институте, который подводил под этот ответ какое-то любопытное доказательство, но я его сейчас не помню. Знаю только, что тогда не нашел в нем никакого изъяна, очень забавная казуистика была… Но сам факт таких вопросов как бы доказывает мою теорию. Они пытаются нас запутать. Клад где-то близко, и кто-то там снизу считает, что в наших силах его откопать. Мы в состоянии вытащить меч из камня.

— Меч из камня?

— Прости, тут было несколько тестов на мифологию, прицепилось. У тебя за время свидания с Бертой не появилось гениальных идей?

— Только одна, но совсем не гениальная. Что ты думаешь о гремлине из третьего дата-центра?

— Бинго! Надо проверить, не сдохла ли зверушка от голода. Это и правда может быть подсказкой. Чуть не забыл про этот милый скелетик в серверном шкафу. Сколько времени тебе потребуется на запуск?

— Если не возникнет дополнительных поломок, то часа за три управлюсь. А ты пока держи рубежи, сохраняй темп. Береги родные Фермопилы. Мозги за этот срок не вскипят? Если что, то я готов подменить.

— Поздно подменять. Изменение психологического портрета их озадачит. Или заставит прогнать все вопросы по второму кругу. Хотя, если гремлин окажется пустышкой, то попробуем таким образом выиграть немного времени.

Что нам делать с полубогом? Этот вопрос преследовал координатора с того момента, когда ему предложили возглавить работу в организации.

Отказаться от предложения не получилось, не те обстоятельства, слишком соблазнительные перспективы, мало времени на размышления.

Астрономы уже поймали на прицел объект-семь и с ним следовало что-то делать дабы не наступить на грабли Горового.

Семерка оказалась пуста, этакая "Мария Целеста" субсветовых трасс.

Торможение осуществлял автопилот, едва не перевернувший представления человечества об искусственном интеллекте. Первая ошибка на посту, едва не породившая глобальную катастрофу.

Что остановило тогда от бесед с "мистером Севеном", в самом ли деле факт рождения дочери или же страх, неясное предчувствие беды?

Снижение умственных способностей у операторов, контактировавших с автопилотом зафиксировали не сразу потому что зараза распространялась слишком быстро, посредством какого-то сложного энергетического поля, передававшегося как по информационным шинам так и в ходе непосредственной беседы с зараженным.

"Мистера Севена" пришлось тщательно обесточить и послать в бессрочную командировку по кометной орбите к Облаку Оорта. Зато после объекта-семь осталось колоссальное количество сверхреальных артефактов оформивших парафизику в самостоятельную научную дисциплину и даже позволивших создать вполне стройную теорию, опробованную на запущенном в субсветовой полет объект-десять.

Затем был объект-пять, после которого голова координатора стала седой, а в отделе кадров организации появилось много вакансий. Пилот этого субсветовика вплотную приблизился к осознанию своего нового состояния, четыре попытки покушения этот латиноамериканец просто не принял всерьез.

Успехом увенчалась пятая, когда в качестве пули использовали артефакт с объекта-семь. В этот раз не помогли даже зарекомендовавшие себя во время российского инцидента термоядерные боеголовки, для космического корабля из сверхреальных материалов они были не опаснее хлопушек, даже солнечный парус не повредили.

Объект-пять породил целую цепочку проблем, одной из которых стали многочисленные секты, следствие глупой утечки информации. Координатор и не подозревал, насколько оказывается человечество соскучилось по мессии, как сильно жаждет вручить свою судьбу в руки того, кто докажет свою божественную природу.

Впрочем, сект полагавших, что это козни Антихриста оказалось не меньше, особенно на периферии зоны радиоактивного поражения.

Следы религиозно-мистического поражения наблюдались даже среди сотрудников непосредственно задействованных в перехвате. Набор добровольцев на информационный и непосредственный контакт пришлось делать из фанатиков и сектантов, особенно для групп ликвидации.

От воспоминаний об этом координатору становилось стыдно за человечество.

Вопрос о полубоге оставался без ответа.

Эксперты, кабы не по наущению сект и тайных мистических обществ, утверждали, что на службе науке и прогрессу сверхреальный человек совершит прорыв, точнее серию прорывов во всем, до чего только дотянется.

Скептики замечали, что такого количества прорывов разом цивилизация может и не выдержать. От терминов типа "сингулярность" и "эмерджентность" уже давно раскалывалась голова.

А еще координатор, в тайне от всех кроме приставленного к нему персонального психолога, стал бояться снов.

Совесть была не при чем: те, кто выбрал его на должность координатора, знали толк в тестах и подыскали кандидата, деятельности которого этот этический атавизм не мог в принципе.

Причина оказалась в той же теории сверхреальности: одно из её следствий утверждало, что для сверхреального сознания весь мир выглядит так же, как для нормального человека галлюцинация, сон, виртуальная реальность не самого лучшего качества. Лекарства проблему сновидений снимали, но перед страхами оказались бессильны.

Короткая трель. Вызов с перехватчиков. Координатор поправил гарнитуру и обреченно нажал на кнопку.

Сенсоры зафиксировали неизвестные энергетические преобразования внутри объекта, — доложил ему делегат от военно-космических сил. — Похоже на подключение какой-то установки. Отправить запрос на объект?

Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось тыкнуть пальцем в аватарку эксперта по психологии.

— Темп ответа на тестовые вопросы снизился на четырнадцать процентов. Есть основания полагать, что это банальная усталость. Мои специалисты с минуты на минуту ожидают запроса на перерыв. Восемь с половиной часов вести диалог…

— Что-нибудь необычное заметили? У меня есть ваш оперативный отчет, но хотелось бы услышать выжимку, которую получится пересказать воякам. Они сейчас сидят на параллельной линии.

— Человеческая психика после многолетнего пребывания в космосе не может остаться обычной, — попробовал уклониться от ответа эксперт. — Тут играет свою роль и первичный отбор кандидатов, и масса травмирующих факторов. Мои коллеги-технари утверждают, что объект-два должен был развалиться на куски еще до того, как двинулся в обратный путь. Девять сквозных отверстий в корпусе…

— По существу, пожалуйста.

— По существу, я не уверен, что мы общаемся с человеком. Условия тестирования предполагают обязательный эффект отторжения. Мы ожидали, что спустя какое-то время нас обругают, пошлют по известному адресу или в довольно жестких формулировках потребуют объяснений. В настоящий момент следов ожидаемого эффекта не наблюдается. По интервалу от начала тестирования до наступления срыва предполагалось определить ряд важных психологических параметров…

— Признаки осознания?

— Только косвенные и их недостаточно. Они могут вызываться девиациями психики или какими-то другими неучтенными фактами. Например, скорость ответа на вопрос о Боге, который пытается создать неподъемный камень... Избыточно велика. Делать выводы на основании таких мелочей? Несерьезно.

— На объекте происходят энергетические преобразование неизвестной природы. Военные просят включить в диалог с объектом вопрос по этому поводу. Рекомендуете?

— Сбрасываете ответственность на меня? Хорошо, рекомендую, черт с вами. Может хоть это как-то прояснит ситуацию.

— Не стал бы на это сильно рассчитывать.

На то, чтобы постучаться в домик гремлина у нас с Ангелом ушло не три часа, а всего лишь два с половиной. Подключать к останкам информационной системы третье хранилище мы не решились, ограничились комплексным тестом, да прокидыванием кабеля от дата-центра в рубку, где его соединили с одним из немногих уцелевших ремонтных планшетников.

Планшетка немилосердно тормозила, работала в минимальном графическом режиме, но как средство общения с тварюшкой еще годилась.

Судя по тому, в каком состоянии пребывала файловая система хранилища, гремлин сохранял активность.

— Вот тебе, батенька, и контакт с иным разумом, — подытожил я, вручая Ангелу планшетку. — Я курс по установлению контакта уже не припомню. Методичка сиреневого цвета была, а дальше склероз пополам с амнезией.

— Малинового.

— В смысле?

— Малинового цвета методичка. Нас по одной учили. Ладно, поехали. А ты пока зависни где-нибудь сбоку и будь готов обесточить тут все нахрен. Будет скучно, можешь на вопросы поотвечать.

— Кто-то сам говорил, что поздно меняться.

— А ты не вчитывайся, отвечай наугад. Эти любознательные аборигены пытают нас уже несколько часов подряд. Сошлемся на усталость и попросим повторить серию с последнего сомнительного блока.

— Аборигены? Ты с ними как будто внизу не наши потомки, а тоже инопланетяне.

— Мысли четырехмерно, наша планета осталась в прошлом, знакомые нам люди себя так хамски с путешественниками не вели бы. Сначала накорми, напои, баньку истопи, а затем уже вопросы задавай. Так что внизу у нас если не братья по разуму, то уж внуки точно.

— А ты, значит, для них дед по разуму? Двоюродный. Сидит старый маразматик на высокой орбите и отвечает невпопад на поток вопросов. Где-то я такое уже читал…

— Я бы и на низкой посидел, да кто пустит.

Разговоры разговорами, но пока перекидывались нервными шуточками дело тоже не стояло.

Ангел отстукивал пальцами по сенсорной панели, я играл роль генератора случайных чисел для потусторонних психологов.

Установка контакта обернулась фарсом: все материалы по взаимоотношениям с иным разумом лежали в информационном пространстве того же дата-центра, причем в таком виде, что при встрече с зелеными человечками нам следовало просто откопать нужную программу и не слишком тупить с интерфейсом.

Только на этот раз программу открыли с другой стороны. Прямо как в анекдоте про чукотскую субмарину: мы постучались, а нам открыли. Только не люк, а экспериментальную программу для перевода на языки инопланетного общения. Индикатор в верхнем левом углу утверждал, что точность перевода будет в обе стороны не ниже девяноста девяти процентов.

— Кто ты? — отстучал Ангел и с смущенно покосился в мою сторону, уж больно глупо и банально звучал первый вопрос к представителю иного разума.

Я не стал подкалывать напарника, не в том мы с ним находились состоянии чтобы все хиханьки да хаханьки. Снаружи одолевают вопросами нас, внутри то же самое пытаемся устроить мы… Насколько глубока эта матрешка и где у неё дно?

— Дух — выдержав паузу отписалась тварюшка из дата-центра. И еще чуть погодя добавила — Святой.

— Полный корабль богохульников, - прокомментировал напарник. — Один тут бога старым орбитальным маразматиком называет, меня Ангелом зачем-то обозвал… другой вообще — Дух Святой…

— Ты лучше на планшетку гляди, там что-то еще появилось.

— Дух спрашивает, кто капитан. Нет, он точно издевается. У него же в этом хранилище информации по нашему кораблю больше, чем у нас раза в два. Чтобы существо, которое вызубрило базу данных в сотни терабайт не знало ответа на такой простой вопрос…

— Если только этот вопрос не с подвохом, — нахмурившись пробормотал я.

Чтобы расколдовать своего парня девушке пришлось убрать волшебную гайку обратно в сумочку. А затем еще и поцеловать его для снятия посттравматических симптомов. Сказки не врали, поцелуй и правда оказывал на пострадавших целебный эффект.

— Феноменально мощный гипноглиф, — поделился впечатлениями стажер, с трудом переводя дыхание. — Откуда у тебя такая штука? Отец подарил?

— Сувенир с объекта-девять. Папа не любит об этом вспоминать. Сначала взял этот артефакт на память, а потом забросил его в нижний ящик стола. Про "девятку" он вообще ничего не рассказывал, все пришлось вытаскивать из сети.

Молодежь сидела на чердаке загородного дома и ждала незабываемых событий. Рядом с молодежью стоял мощный телескоп, данные с которого выводились на планшеты и очки дополненной реальности, стоявшие сейчас на зарядке.

Чуть поодаль висели мониторы, на которые шла трансляция со спутников, кораблей эскорта, из невнятных студий, где что-то бурно и неконструктивно обсуждали. Жадное до уникальных зрелищ человечество не могло упустить шанс превратить в шоу даже такой судьбоносный момент.

А еще рядом с планшетами валялись одноразовые стаканчики для кофе, опустевшие термосы, пакеты из-под фаст-фуда и те детали одежды, которые внезапно показались лишними.

— Я под подпиской о неразглашении, да и сам не слишком хорошо знаком с деталями той операции, — замялся стажер. — Но в организации принято считать, что нейтрализация объекта-девять удалась лишь благодаря Сомову, этому сумасшедшему русскому парафизику. Что-то он ляпнул такое в диалоге с пилотом "девятки"… но это настолько секретная информация, что меня до неё допустят лет через двадцать, когда придет время перехватывать объект-одиннадцать. И двенадцатый, если его, конечно же, запустят этой весной. Но точно знаю, что на "девятке" осознание сверхреального могущества состоялось — по степени экзистенциальной опасности её ставят выше пятерки с шестеркой…

— Я так поняла, что сработала какая-то странная логическая связка этики и сверхреальной теории, — спустя какое-то время сообщила девушка. Какая-то казуистическая заморочка, связанная с пределами могущества.

— Если сработала, то уже не казуистическая, а всего лишь каузальная, — рассеянно поправил стажер.

Девушка не возражала, лишь обхватила его крепче и закусила губу.

— Может ли бог сотворить камень, который он будет не в силах поднять?

Координатор надеялся никогда не получить четкого ответа на этот вопрос. О тридцати шести никогда не существовавших часах человеческой истории на всей планете помнили только трое: он сам, Сомов и бессрочно отдыхающая в психиатрической лечебнице женщина-оператор, Ольга Нижарадзе.

Тридцать шесть часов потребовалось пилоту объекта-девять для того, чтобы стереть все следы Большого Взрыва из привычного людям бытия.

Последним стертым объектом, ушедшим на какой-то альтернативный уровень существования, оказался сам полубог немецко-турецкого происхождения. С его уходом все, начиная с Большого Взрыва, незаметно для окружающих вернулось на круги своя.

За исключением трех свидетелей, поседевших и минимум на полгода подсевших на тяжелые психотропные средства, да непосредственного виновника, который предпочел скрыться вместе со стертым вариантом, оставив человечеству свой обшарпанный кораблик на разграбление.

Увы и ура, все доступные человечеству модели показывали, что провернуть тот же трюк во второй раз уже не получится. Вот и приходилось сидеть в кресле руководителя и делать вид, будто ситуация под контролем.

О том, какая может подняться волна паники координатор знал из своего личного, по возможности неповторимого опыта.

Эти кошмарные тридцать шесть часов помимо апокалиптической картины с паникующим человечеством включали в себя еще много неприятностей.

— Ремонтно-восстановительные работы, — хрипло повторил координатор. Это словосочетание за последние часы стало у него чем-то вроде мантры. Оно приковывало внимание, прерывало попытки рефлексии, заставляло верить в то, что психологам удалось поймать ключ к особенностям объекта-два.

— Нам придется прервать процесс тестирования, — заявил эксперт по психологии, появляясь без предупреждения в одном из многочисленных окон, раскинутых по всему жидкокристаллическому столу. — Объект либо переутомился, либо начал какую-то непонятную игру: ответы приходят совершенно хаотические, как будто на том конце даже не читают вопрос.

— Есть ли какие-либо успехи в предыдущих частях тестирования? Я знаю, что часть ответов еще обрабатывается специалистами, но…

— Процент божественного знания незначителен, — поправив гарнитуру доложил психолог.

— Два ответа на математические задачи, считавшиеся неразрешимыми, одна любопытная фармакологическая формула, спорная но довольно интересная методика оценки состояния социума, четыре очень смешные шутки, которые нам вряд ли удастся засекретить: их появление ожидается в сети часа через четыре. Судя по всему, они станут мемами, потому как команду операторов, их принявших, пришлось поменять в полном составе. Лично мне пришлось пройти сеанс гипнотерапии чтобы не испытывать навязчивого желания поделиться ими с окружающими. Но местами действительно, дьявольски метко подмечено… Инфракрасный глобус… ой, простите, пожалуйста.

— Надо понимать, что осознание сверхреальности еще не зафиксировано? — уточнил координатор для очистки совести. О таких новостях ему сообщили бы сразу, без всей этой болтовни про хаотические ответы и полученные мошенническим путем перспективные открытия в различных дисциплинах.

— Никаких признаков, — подтвердил эксперт, с видимым усилием сохраняя серьезное выражение лица. — Этот русский выдвинул предположение, что в условиях практически полного отсутствия работоспособных сенсоров объект-два развивает экспансию сверхреального могущества не во внешнее пространство, а во внутреннее. В этом случае у нас на орбите, быть может, уже летает что-то вроде "карманной вселенной"…

— Ремонтно-восстановительные работы.

— Вы полагаете, когда внутри корабля будет отремонтировано все, что может быть отремонтировано сверхреальными методами, нам следует ожидать экспансии вовне?

— Прогоните эту версию через своих аналитиков.

На память координатору вновь пришли картины из стертого времени: армада космических кораблей отчаянно обстреливает объект-девять снарядами из сверхреальной материи.

В полном соответствии с предсказаниями парафизиков обшивка "девятки" разлетается на куски. Сквозь проделанные в объекте отверстия невооруженным глазом видны звезды, шлейф выброшенных взрывами деталей следует за кораблем по орбите.

Эскорт выпускает один залп за другим, дыры множатся, но атмосфера, вопреки законам физики, не спешит покидать разгерметизированные и даже полностью развороченные отсеки, а звезды продолжают мерно гаснуть, одна за другой.

Самое действенное, по мнению большинства парафизиков оружие — пустышка, летающая ради сладкого самоуспокоения.

Осознание этой беззащитности свело с ума Ольгу, уцепившуюся за память о Конце Света и до сих пор считающую окружающую действительность сном.

То же ощущение, только в более подконтрольной форме спровоцировало совершенно лишний приступ раздражения сегодня утром, когда этот головастый паренек, так нравящийся дочке, ухитрился наступить в своем проекте на все грабли, сработавшие в стертой истории с "девяткой".

— И все же… может имеет смысл попытаться хотя бы задержать неизбежное? Один небольшой выстрел по техническим отсекам… Его можно будет списать на столкновение с космическим мусором. Низкие орбиты до сих пор не вычищены как следует, отчего-то деньги налогоплательщиков вечно требуются куда ближе к уровню моря. Одна совершенно случайная сверхреальная железка на неудачном векторе. Например, гайка…

— Надо же быть таким тупым, — сокрушенно повторил я, оглядев рубку обновленным взглядом.

— Это критика или самокритика? — поинтересовался Ангел, только что больно ущипнувший меня за локоть.

— А почему не то и другое вместе?

— Ты использовал единственное число вместо множественного.

— Самокритика.

— А меня, значит, критиковать уже бессмысленно, — сквозь сарказм напарника я с легкостью различил разочарование. Невозможно летать с человеком столько времени и не ощущать такие нюансы настроения, даже тщательно скрываемые. Тем более, в таких отдающих мистикой условиях.

— Нет, но тебе по определению положено таких вещей не замечать. Ты только представь себе, что я сделал бы, скажем, две недели назад, закати ты истерику на тему, что наша посудина оказывается одноместная.

— В уцелевшем сегменте базы данных этого не было, если бы не резервная копия из третьего хранилища…

— Вот-вот. Сидел бы ты у меня до самого торможения на успокоительных, благо этого добра у нас пока еще имеется в достаточном количестве.

— Кстати, о достаточном количестве, у меня не сходятся цифры. Запасы должны были завершиться после второго субсвета, даже если бы никаких аварий не происходило, а я не пил, не ел и не тратил джоули. Такое впечатление, что на скорости в нуль восемьдесят восемь световой срабатывает читерский код и все наши склады пополняются свежим барахлом. Мы с тобой не все внутренние датчики обезвредили, игнорируемая нами часть данных исправно поступала к Духу.

— Вжик-вжик…

— Это ты изображаешь палача, который точит топор в ожидании наших с тобой голов? По этому потоку вопросов можно догадаться, что ксенофобия для землян стала из психического отклонения общепринятым образом существования. Мы чужие на этом празднике жизни, мой демиург.

— Хорош ерничать, плод моей больной фантазии. Это я бритву Оккама точу. Наточу поострее и вскрою себе вены. Ты же понимаешь, что это бред, натуральное сумасшествие!

— Только вот не буду показывать пальцем чье именно, капитан. Для не слишком симпатичного привидения без моторчика это слишком большая роскошь.

— А ты вот эту запись видел?

Засовываю планшетку под нос Ангелу и вижу, как меняется выражение его лица. Это технический журнал, заполняемый автоматически, программно-аппаратным комплексом, равномерно размазанным по всему кораблю.

Согласно Святому Духу, который тоже существует на правах моей галлюцинации, этот журнал — самое объективное из всего, что имеется на корабле.

И записи от того дня, когда мы обесточили третий дата-центр говорит о том, что не судьба Ангелу быть порождением только моего воображения.

Не может один человек одновременно выполнять две сложные технологические операции в разных концах довольно длинного субсветовика.

Что скажет по этому поводу благородный сеньор с острой бритвой?

Оккам смущенно молчит, потому как кастрации подлежит не много ни мало целая Вселенная.

На счастье этого членовредителя корабль содрогается и по всей спине бегут электронные мурашки. На простой микрометеорит оно не похоже, слишком уж сильно падает давление и улетучивается ставшая привычной вонь. Каждая мурашка — закрепленный на коже индикатор, говорящий о состоянии жизненно важных приборов.

Очевидно, я действительно ненормальный, потому как додумался до такой замены фронтальной панели сам.

Ангел, помнится, крутил пальцем у виска, но послушно приклеивал контакты к спине. Вот вам и еще одно доказательство его существования: самому мне в некоторые места сроду не дотянуться, тем более, когда мы с ускорением на очередной субсвет выходим.

Следующий час проводим в лихорадочном латании дыр и запуске аварийных систем. Баллон с кислородом пустеет, руки работают на рефлексах, голова не то чтобы отдыхает,скорее приходит в себя после многомесячного пребывания в измененном сознании.

Мясник Оккам хочет отхватить слишком жирный кусок биографии. Я сопротивляюсь, но момент уже упущен.

Мы в четыре руки реанимируем старушку Берту, пользуясь сакральными текстами из обретенной вновь технической библиотеки восстанавливаем климат-контроль.

В качестве приятного сюрприза откапываем некогда бесполезную спасательную капсулу с полностью стертыми программами.

Ангел подключает к работе Святого Духа, но глядеть как невесть кто или что восстанавливает настройки, сбитые еще после первой серьезной аварии уже выше моих сил.

Слишком уж оно напоминает о боге из машины. Возвращаюсь в рубку и провожу профилактическую проверку своего противоперегрузочного кресла.

А затем кто-то из придуманной мною пары коллег восстанавливает внутрикорабельную связь, что уже ни в какие ворота не лезет, потому как на одноместном корабле необходимости в ней не было и, в обычных условиях и вовсе нет.

Но я делаю вид, будто так и надо, хотя про себя ругаюсь очень нехорошими словами.

Ангел деловито докладывает о том, что возвращено в работоспособное состояние. О том, что нам предстоит в самом ближайшем будущем он, разумеется, уже знает. Как я уже говорил раньше, взаимопонимание у нас с ним просто запредельное.

Координатор пьет лекарства с гомеопатическими дозами кофе и рассеянно высматривает в потоке докладов тот, который позволит принять единственно правильное решение. Миллиарды землян задумываются о смысле жизни, душе и тому подобных абстрактных понятиях.

Кто-то находит сатори в алкоголе, кто-то крошит ближнего своего тупым кухонным ножом. Отрешившись на секунду от драматичности момента, кто-то делает вывод, что ничего экстраординарного, собственно говоря, не происходит. Жизнь продолжается, даже не особо отличная от ежедневной круговерти, а что творится на высоких орбитах — так это не наше маленькое дело.

Единственно правильного решения не находится. Рефлексия сметает в мусорную корзину все гипотезы и предположения. Координатор понимает, что устал нести возложенную на него ответственность и тратит драгоценные секунды на мечты о своем будущем преемнике.

Не подозревающий о такой подлянке стажер лежит на ковре и лениво глядит на монитор, демонстрирующий объект-два в разных ракурсах. За кадром что-то оживленно вещает диктор, но звук отключен, а пульт дистанционного управления куда-то утерян. На груди у стажера лежит и думает о чем-то своем дочь координатора.

Я не знаком ни с кем из этих людей, а потому вынужден делать вид, что они такие же фантазии, как и все остальное мироздание. Противоперегрузочное кресло пахнет застарелым потом, но в нем так же уютно, как, должно быть, ребенку в утробе матери.

— Ты не передумал? Может быть, попробуем вместе?

Мой голос, единственно реальный на этом корабле, дрожит и срывается. Я так давно не произносил ничего вслух, настоящими голосовыми связками. Нам с Ангелом были ни к чему все эти слова. Они и сейчас лишний груз, вряд ли что-то способный изменить.

— Реальные отдельно, фантазии отдельно, капитан. Эти люди, внизу, будут тянуть до последнего, пока им не покажут, что делать и как именно. Человечеству нужны субсветовые скорости, дальний космос и всё, связанное с ним могущество. А это значит, что мы делаем то, что нужно и ничего более. Кликни по ярлыку с крылышками через пару минут.

Голос Ангела… С запозданием соображаю кого он мне напоминает. Это мой собственный голос, еще до того, как я сорвал связки на первом подходе к субсвету. Приборы показали скорость ноль восемь восемь эс когда двигло решило пойти вразнос.

Я попробовал дотянуться до аварийного рычага, но высокое ускорение приковало многотонные руки к подлокотникам. Сложная, считывающая мысли автоматика отказала, сенсорный экран под пальцами покрылся сеткой трещин, программное обеспечение экзоскелета впало в спячку. Что бы я делал тогда, не подползи ты, в своем ремонтном скафандре, к рычагу и не протолкни его наощупь, отчаянным кивком головы, в нейтральное положение?

Я ведь именно после этого случая и начал называть тебя Ангелом. Явился из-за правого плеча… Ан вон как выходит.

Ярлыку с крылышками, очередная самоирония, напарник?

Сенсоры планшетки не хотят слушаться плохо гнущихся пальцев, но подогнать курсор и активировать программу запуска спасательной капсулы мне помогает гремлин из дата-центра.

Доброй дороги, напарник.

Капсула уходит к Земле и я, словно телепат какой-то, разделяю с Ангелом ощущения от стремительного полета. Экстаз от спуска, нарастающую и такую привычную тяжесть перегрузки.

На долю секунды перед глазами мелькает нормальный вид с низкой орбиты, никаких инфракрасных глобусов. Там, внизу, и правда, всегда где-то тепло.

Стажер видит падающую с неба звезду и даже успевает загадать желание, но потом долго не может вспомнить какое именно.

Хвала Оккаму, ощущение перегрузки не исчезает. Ноль восемь семь эс, — вспыхивает надпись на мониторе скафандра.

Ноль восемь восемь эс.

Двигло пытается пойти вразнос.

Рычаг… какие, Господи, могут быть рычаги на субсветовике? Если не работают датчики, отслеживающие электромагнитную деятельность мозга, отказывает автоматика, считывающая положение зрачков, всегда остается старая добрая сенсорная панель.

Одно плохо, она слишком далеко. Впрочем, мышцы правой руки творят чудо, бросая её вперед на несколько сантиметров. Сенсоры реагируют, подпрограмма СД, самодиагностика или, как шутили в центре подготовки, прямое вмешательство святого духа, возвращает двигло в рабочий режим.

Ноль восемь девять эс. Четкие багровые цифры проникают сквозь повисшую перед глазами кровавую взвесь. Есть рекорд. Есть надежда на будущее.

Ноль девять эс.

Ноль девять один эс.

Ноль девять два...

Доброй дороги, капитан.

Мотылек

Когда у меня еще был свой, настоящий аккаунт в сети, в качестве подписи к нему стояла цитата из древнего фильма про войну. Люблю запах напалма по утрам.

Ту учетную запись заблокировали одновременно с первой терапией, самой мягкой и наивной на моей памяти.

Тогда они еще не понимали, что напалм — это лишь пища для огня. Жертвоприношение божественному пламени, которое отзывается жизнью в каждом из нас. Но уже тогда я видела этих лицемеров насквозь и не стала раскрывать все свои секреты.

Тем утром, глядя на очередной букет от Харта, я прикинула угол, под которым в палату проникало солнце, а затем вытащила из-под подушки припрятанную линзу.

На самом деле, я тащусь от любого огня. Это может быть крохотная искорка, тлеющая посреди гнилой и влажной древесины. Или струя из огнемета, пламя конфорки, уголек костра…

Вне всякой конкуренции Солнце, но до него даже свет летит больше восьми минут. А в пределах доступного минимальное количество предметов, способных к воспламенению. Таково распоряжение властей.

Они установили в палате датчики дыма и не ограничились бы ими, если бы не закон о защите личной жизни. Но в их власти оказалось сменить нормальные вещи на тугоплавкие или вовсе несгораемые.

Черт побери, я даже свои волосы не в состоянии поджечь! Раз в неделю приходит молчаливый цирюльник и превращает мой череп в бильярдный шар. Такое издевательство проходит по статье “Перестраховка”, я специально уточняла в перерыве между терапиями. Но даже в эти короткие периоды свободы мне не удавалось отрастить волосы длиннее дюйма.

Если бы не Харт со своими подарками, я бы точно сошла с ума. Он тоже себе на уме, но повернут в другую сторону.

Когда меня, после первой терапии, выселили из столицы в какие-то дикие предгорья, я узнала о его существовании от сплетничающих соседок. Полагаю, сходным образом узнал обо мне и он.

Харт знает о бумаге все, что может только знать современный человек. Он живет в бумажном доме, носит бумажную одежду, да и сам чем-то похож на крайне сложное оригами, мастерски изображающее из себя человека.

Когда средств реабилитации стало не хватать, я сходила посмотреть на его особняк. В моей сумке болтались три бутылки коктейля Молотова, но цель показалась слишком легкой, пускай и заманчивой. Это выглядело как жульничество, читерство, бесчестный лайфхак.

Дом Харта это десятки кубометров бумаги: сложенной, свернутой, окрашенной или выставленной на просушку. Все, что не бумажное, он давно вынес в отдельную пристройку, куда ходит чтобы заварить себе чай или переложить полуфабрикат из холодильника в микроволновку.

Теперь он каждое утро приносит мне букет бумажных роз, оставляет их на коврике перед дверью и уходит, не дожидаясь пока я соизволю открыть дверь чтобы взять его подарок.

В моем доме нет ваз, чтобы ставить в них цветы, а потому я выжидаю час или чуть больше, а затем торжественно сжигаю их на подоконнике. Могла бы сжигать в любом другом месте своего дома: его настолько обезопасили от пожаров, что можно спалить миллион бумажных роз, в окружающем мире останется только запах горелой бумаги и ничего более.

Я предпочитаю подоконник, поскольку психокорректоры-пирофобы совсем необразованные и не понимают, как с помощью линзы и солнечного света можно что-либо поджечь. А может и понимают, но оставляют мне небольшую отдушину. Даже не хочется об этом думать.

Но его розы сгорают, вместо того, чтобы не увянуть, как это сделали бы натуральные цветы. Превращая их в пепел, я окунаю их в летейские воды, организую встречу с энтропией, как одним из ликов Кроноса.

У меня не поднялась рука превратить в пепел его бумажный дом, ажурный и тонкий. Я уверена, что туристы приходят на его улицу, чтобы сделать селфи на фоне этого великолепия. Но лично для меня предать огню такое сооружение было бы признанием слабости.

Пожертвовать огню заправочную станцию, библиотеку, банк, железнодорожный вокзал — куда достойнее чем возвести столпы огня там, где даже без меня все только и ждет лишь малейшей искры. Страшное, стоит признаться, искушение, потому я больше не ходила в том районе.

Но познакомились мы много позже, в промежутке между третьей терапией и четвертой. Какое-то время меня подсадили на лекарства, от которых вообще ничего не хотелось. Пирофобы ошиблись, любовь к огню укоренилась куда глубже личностных потребностей. В непостижимом фармакологическом тумане я вытащила на лужайку перед домом все, что только могло гореть. Полурастворенный коварной химией разум сумел догадаться, что внутренние помещения насыщены датчиками и системами пожаротушения настолько, что большого огня не получится.

Харт появился, когда край кучи уже тлел. Я оказалась не готова к тому, что священное право частной собственности нарушит странный незнакомец, который даже не подумает убивать мой огонь. Его интересовала стопка рисунков: немного детских и подростковых, сверху пара десятков зарисовок, сделанных под присмотром психокорректоров.

Сейчас уже сомневаюсь, что тогда он вообще обратил на меня внимание. Я же не из бумаги, даже навязанные психокорректорами несгораемые одежды в нее не переработать.

Однако, чем-то моя персона его заинтересовала, потому как чуть позже он еще трижды приходил и пытался о чем-то заговорить. Я этого не помню, но домовые камеры записали все, кроме звука.

Полагаю, он нашел во мне что-то вроде родственной души. Психокорректоры издевались и над ним, пускай и не так радикально.

Этих маньяков можно понять. Мои увлечения социально опасны, а какую опасность представляет зацикленный на бумаге и том, что можно с нею сделать? Разве что фанатичные экологи неодобрительно смотрят в его сторону, подозревая в тайном стремлении вырубить редкие породы деревьев ради новых оригами.

Честно сказать, после того как ко мне вернулась способность испытывать эмоции, он меня тоже заинтересовал хрупкостью и уязвимостью своей акцентуации.

Кроме того, мне хотелось извиниться за свое невменяемое состояние во время его неудачных попыток заговорить. Не знаю, о чем думали психокорректоры когда установили факт нашей встречи, а затем еще одной. И еще…

Харт молчалив.

Он может сказать пару слов, а потом неделями молчать. В привычных для себя условиях он предпочитает писать записки. От руки, каллиграфическим почерком.

Сейчас так уже почти никто не делает, письменность на девять десятых ушла в сети.

Мне было сложно привыкнуть к той тишине, что сопровождает его движения. Порой кажется, что в его присутствии мир преднамеренно затихает, акцентируя только шелест его одежд и шорох бумаги, когда он складывает очередное оригами.

Не знаю, что он находит во мне. Я шумная, грубая, не столь начитанная. Мою внешность и гардероб безнадежно изуродовали психокорректоры. Я сжигаю его подарки и краем глаза вижу, как он вздрагивает, когда в моих руках что-то загорается.

Он называет меня Мотыльком, каким-то неведомым образом угадав тайное имя, придуманное еще в детстве. Когда встреча подходит к концу, я любуюсь завитушками букв в этом слове и легонько хмурюсь, когда голодное пламя прячет его каллиграфию среди пепла.

А сегодня Харт сделал странное, пригласил меня на чашечку чая. К себе домой.

Сама не понимаю, что двигало мною, когда я согласилась, но еще сильнее не понимаю его, предложившего хронической пироманке зайти в сердце бумажного царства.

Мне вдруг захотелось достать из тайника припрятанный на черный день огнемет, но с этим порывом удалось справиться. Затем я отпросилась ненадолго переодеться и долго искала в шкафу что-то красное. Долбанные психокорректоры не прошли мимо цветовой гаммы костюмов, потому пришлось выбрать фиолетовое — под цвет его любимых чернил.

С косметикой проблем не возникло только по причине отсутствия косметики. Тут психокорректоры явно совещались с химиками, потому как оставь они мне хотя бы тушь с помадой, я устроила бы шикарный пожар где-нибудь, но не дома у Харта.

Пока беспилотное такси везло нас на другой конец города, я пыталась успокоить свои нервы. Харт учтиво держал свою руку на моем запястье, это иногда умиротворяло, но отчего-то не сейчас.

Мы зашли на его личный участок, защищенный от осадков дорогим силовым полем, прошли мимо похожего на изделие из папье-маше контроллера влажности. Только оказавшись внутри я поняла, что дом действительно построен из бумаги. Если не целиком, то процентов на восемьдесят. Даже пол, расписанный геометрическими узорами, оказался бумажным.

Страшно представить, сколько по нынешним временам стоило все это выстроить. Я знала, что Харт много зарабатывает, но только сейчас поняла масштабы его богатства.

“Мои оригами и каллиграфию покупают по всей Солнечной системе”, быстрым уверенным почерком написал он перед тем как ненадолго оставить меня за столиком в гостиной.

Кухня, с электроникой и приспособлениями для изготовления бумаги, располагалась в отдельно стоящем флигеле. Немного неудобно, однако риск потерять все от одного короткого замыкания сведен к минимуму.

Я вслушивалась в затихающий шум его шагов и думала о том, как же причудлива жизнь. Наше соседство парадоксально, однако только с Хартом получается чувствовать себя живой и свободной от перманентного насилия пирофобов.

Отчего бумажный человек не боялся огня так же как они?

Отчего мне не хочется немедленно встать с массивного бумажного стула и не развести огонь палеолитическими методами, банальным трением, благо тут все сухое и, наверняка, много бумажной пыли, которая в состоянии даже взорваться, если приложить немного сил.

А затем стало все еще сложнее. Потому как Харт вернулся. В своем привычном бумажном костюме с иероглифами, стройный, строгий и безумно красивый.

Он принес картонный поднос с белоснежным чайником из водонепроницаемой бумаги, парой чашей и карточкой, на которой я прочла признание в любви.

А затем этот псих поставил поднос на столик и опустившись передо мною на колени, протянул мне коробку спичек.

Половинка

Когда не помогает пул экспертных систем, пасует рациональное мышление, остается лишь надежда на чудо. Оттого и возникает мольба Великой Матери, грозной, но милосердной.

Нет других путей, только к ней или в бездну отчаяния.

Три лика у Богини и каждый явлен был людям.

Я знаю их имена — Натура, Текстура и Аппаратура.

Не все живущие в равной мере чтят каждую из Твоих ипостасей.

Немногочисленные натуралы отрицают Текстуру и живут в скудном гностическом дуализме Природы и Машины. Они пользуются дарованной людям Триадой как инструментом и не видят величия Богини.

Эскаписты, в попытках убежать от Натуры, переселяются в камеры сенсорной депривации. Их попытки тщетны, ведь от Тебя не убежать. Потому эти люди тоже присутствуют в Триаде, наравне с экспертными системами и прочими аппаратными эмуляциями.

Примитивисты, отрицающие Аппаратуру, то ли вымерли, то ли обитают где-то за пределами современного урбанизированного мира.

Горожане находятся под покровительством Триады, но лишь мы, деми, чтим все три Твоих лика.

Помоги мне, Богиня! Надежду даруй или покой, ведь обращаюсь к Тебе лишь оттого, что страдаю от любви.

У Тебя нет храмов, потому что Ты не имеешь границ.

Я сижу на краю бездны, в ожидании знака свыше, готовый сойти или сорваться по Твоей воле.

Внемли, ибо взыскую милости Твоей.

Помню, как будто это случилось вчера.

Память натуральная, не аппаратная.

Некоторые конвенции и сейчас воспринимаются настолько естественно, что приходится напрягаться, транслируя их аналоги на местном стандарте.

Они настолько интимны, что останутся при мне — до тех пор, пока я живу.

Хакеры могут взломать аппаратную часть, но им не получить того, что прячется в натуре.

Мы встретились в сертифицированной текстуре, у фонтана Морей. Эта реконструкция Старого Парижа стоила пять гиткойнов в час на двоих, но я был готов тратить такие деньги ради того, чтобы наши аватары имели широкий канал с высокой детализацией.

Я воспользовался модифицированным стилем молодого Питера Фонда; Эври выбрала стилизацию под костюмы конца девятнадцатого века.

Аватара балансировала на грани примитивизма, но все равно очаровывала чем-то неуловимым. Благословение Богини, вот как я назвал производимый девушкой эффект.

Поскольку наше аппаратное общение не прекращалось, обошлось почти без социальных ритуалов.

Я подарил ей букет алых ирисов с оранжевой листвой, а она развернула его в пространстве какой-то незнакомой настройкой — так, что он стал экзотической шляпкой аватары.

Мы запустили парный конвенционный фильтр и текстура преобразилась.

Игры с настройками восприятия так или иначе практикует каждый, пребывающий в пределах Триады. У кого-то стоят алгоритмы смены настроек от ведущих психотургических корпораций, кто-то пользуется тем, что предоставляется по умолчанию или подстраивается под непроизвольные реакции человека посредством какого-нибудь запатентованного, но лежащего в открытом доступе метода.

Этот подход не для деми, которые сами творят свой мир.

Помимо работы с аппаратной частью, которая обеспечивает восприятие внешнего мира, вырезая или внедряя в него какие-либо элементы, мы знаем и другие методы, подсказанные Великой Матерью.

Натура и Текстура покровительствуют каждому из нас.

Моя природная сущность тогда уже вовсю тянулась к Эвристике. Мне нравился ее стиль, ритм, восхищали и удивляли её интересы, порой капитально не совпадающие с моими.

Но помимо натуры и аппаратной части, поддерживающей существование аватар, в нашем танце творения присутствовала еще текстура. Это был её день, её триумф.

Мы читали Старый Париж, модифицировали его на двоих, разбивали на части и собирали вновь в другом порядке. Играли личными и тайными смыслами, которые иногда вытаскивали из банков памяти, а иногда придумывали на ходу.

Обычному человеку не приходит в голову, что текстура может быть прочитана не одним-двумя, а множеством способов. Для него высотка делового центра всегда останется высоткой — какую бы текстуру на нее не натягивали. В лучшем случае здание для него просто исчезнет, позволив разложить виртуальное море до горизонта или же банально посмотреть, что по ту сторону от конструкции из стекла и железобетона.

Поглядеть на дата-центр как на кость вымершего гиганта или термитник, приютивший офисных служащих на правах симбионтов, для среднестатистического горожанина немыслимо. У него иные заботы, иные интересы. Он зарабатывает деньги, которые мысленно уже потрачены, а оттого не свободен.

Нужно быть деми чтобы выйти за пределы утилитарного подхода к текстурам, перестать воспринимать их в качестве декораций и жить так, как позволяет Богиня.

Тогда, на площади Согласия мне открылась тайна человеческого счастья. Другим людям я её не открою, а Ты, Богиня, и так в курсе.

Ближе к вечеру мы увлеклись, не заметив, как оплаченный период подошел к концу. Нас выкинуло из сертифицированной текстуры в туристический вариант с открытым доступом.

Я помню выражение ужаса на лице Эвристики, когда наши аватары вдруг утратили детализацию, оказавшись в цифровой толпе, где допускалось не только смотреть, но и ходить друг сквозь друга. Она держала меня за руку, но в какой-то момент тактильное ощущение стало эфемерным, а затем совсем пропало.

Хорошо, что групповой режим у нас стоял по умолчанию, так что при однопроцентной материальности аватара разнесло нас не более чем на пару метров.

— Как из рая выгнали, — подытожила Эври, когда я растолкал толпу китайцев и заключил её в свои виртуальные объятия.

— Извини, надо было таймер выставить…

— Он бы все испортил. Кто-то из времен той реконструкции сказал, что счастливые часов не наблюдают. Мы же счастливые?

— Если не мы, то кто?

— Они?

Мы посмотрели на толпы туристических аватар. Они улыбались, шумели в своих персональных диапазонах, жестикулировали, куда-то двигались, не отвлекаясь от своих туристических ролей.

— Тут же Елисейские поля, — отчего-то вспомнилось тогда. — Элизий для вечности без забот и печали. Это место не для тех, кто не только смотрит, но и видит. Пойдем к лучше к Сене.

— Не к Лете?

— На набережную де Тюильри. Тут недалеко.

Я не помню, где и когда мы познакомились впервые.

Став деми я занес практически все контакты гражданского аккаунта в серый список. Возможно, где-то среди тысяч случайных и мимолетных встреч, оставляющих цифровой след, была и встреча с нею.

Вторую встречу, мимоходом вспомнила она. Причем именно как вторую, потому как иначе совершила бы классическую ошибку, по которой я отличаю своих от чужих — назвала бы меня по имени из гражданского профиля.

Но нет, уже тогда, стоя на волноломе Сент-Эндрюса Эвристика назвала меня мистером Хойсом и попросила выйти из кадра. Просьба застала меня врасплох, поскольку я тогда только ушел в деми и пребывал в полной уверенности, что функцию исключения посторонних людей из видимости знает каждый.

У Эвристики же был с собой антикварный цифровик для двухмерной съемки, на котором можно было разве что изменить контрастность изображения и еще пару каких-то примитивных аппаратных параметров.

Скорее всего, я тогда был пьян, да к тому же экспериментировал с настройками записи, потому как эта встреча также не запомнилась. Зато ролик от лица Эври с моей дебильной аватарой потом посмотрел по ссылке из облачного хранилища, под ехидные комментарии от аватары за левым плечом.

Я запомнил третью встречу. Три — число Богини, волшебное число. Ту небольшую площадку, с которой открывался хороший вид на эдинбургский космодром, удалось найти случайно.

У кого-то из собственников контейнерного поселения сломалась блокировка периметра, а местные моментально воспользовались моментом и проделали дыру в системе безопасности. Маршрут выложили на малопосещаемый сервер, с подробными инструкциями и превьюшками.

Мне требовалось что-то новое. Я пребывал в застое и депрессии, потому как незадолго до этого познакомился с деми, который выстроил свой Логос вокруг точки отсчета координат, размещенной на крышке одного из автоматических курьеров, а вдобавок отменил прошлое за пределами последних 24 часов. В сравнении с ним моя гордость, конвенция, центральным элементом которой были стекла в роли птиц, готовых сорваться в небо ради мурмурации в лучах заходящего солнца, казалась грубой и неуклюжей профанацией.

Я искал вдохновения, но не был готов к тому, что место, на которое возлагал особые надежды, будет кем-то занято.

Лезть четверть часа узкими туннелями для авторемонтных киберов чтобы выяснить, что опоздал — не слишком приятно.

— И снова нас привлекают одни и те же ракурсы, мистер Хойс, — констатировал человек с текстурой девушки из японской романтической саги, затерявшейся во времени одновременно с моим переходным возрастом.

Я повременил с ответом, потому как хотел сначала полностью выбраться из технического люка.

— Эвристика, — воспользовавшись моментом, произнесла девушка из саги. — Поскольку ты не любишь, чтобы тебя звали Орвилом Филиппом, называй меня так. Ты же деми? Прошлый раз так и не узнала, что это такое. Половинка, но чего?

Я тихо помянул про себя Богиню. Пока лез сюда, просил одарить знаком, силой, осознанием. Распишитесь в получении, мистер Хойс, ваш заказ доставлен.

— Деми это люди, которые почитают Великую Мать и стараются увидеть в окружающим возможность собрать мироздание из окружающих деталей, но иначе чем остальные.

Одно из наших неписаных правил: если тебя спросили, кто такие деми, объяснить, как получится, причем по возможности — в Натуре.

— Пафосно и непонятно, — фыркнула Эвристика, вжимаясь в бледно-зеленую бетонную стену чтобы дать мне шанс хоть немного размять конечности после выхода на площадку.

— Вот о чем ты думаешь, когда видишь противопожарный датчик на стене?

— На что может быть похожа тень от него, — немного подумав, удивила меня собеседница. Я уже привык к тому, что люди вспоминают о безопасности, определяют работоспособность датчика по световому индикатору и так далее.

— Деми могут отказаться видеть в нем датчик вообще. Придумать новую природу этому кусочку пластика, его машинерии, сочинить иную причину его появления на стене. А затем потянуть за эту ниточку и преобразить весь образ окружающего мира, сформировать отдельный Логос, которым можно поделиться с другими, как семантическими настройками Триады

— Но отчего тогда деми? Это же «половина».

Я бросил взгляд в сторону стартового стола, на котором готовился к полету каботажник к Лагранжу-Ближнему. Пусть будет знак, знамение, указание. Яви свою волю, Богиня!

— По преданию Великую Мать сопровождают двое. Одному демиургу не создать полноценный Логос. Нужно столкновение взглядов, с расхождением и взаимопониманием. Взаимопроникающий ракурс и способность смотреть во все стороны разом. Другой и Другая. Только так обретается синтез и благословение Богини. Без напарника каждый деми — только половина от Её свиты.

— Звучит интересно, мистер Хойс. Можно мне попробовать стать твоей половинкой? У меня будет только одно условие: не смотри на меня в одной натуре, если я не дам на то разрешения.

Я с удивлением посмотрел на Эвристику. Она точно знала, что я не в силах отказаться. Это был уже не просто знак, а самое настоящее знамение. Кроме того, стоило мне отвернуться от стартового стола в небо стартовал рейсовый каботажник.

В этом месте стоило бы придумать что-то вроде подписи кровью на договоре о продаже души, но я просто кивнул.

Славься, Великая. Твой дар был поистине божественных масштабов.

Мы дополняли друг друга так, как казалось недостойным даже мечтать. Наши сетевые сессии сопровождались эйфорическими забегами мурашек по спине и творческими запоями. Конвенции, полуфабрикаты нашего общего Логоса, ворвались в топ самых популярных, а затем выделились в отдельную категорию, поскольку заполнили его целиком.

Но мы творили не ради всех этих рейтингов, статусов и текстурно-аппаратной популярности. Просто невозможно остановиться, когда перед тобой самая настоящая муза, которая в состоянии подхватить, развить и вернуть в ошеломляющем формате мимоходом брошенную реплику.

Девяносто девять и девять в периоде процентов человечества не подозревали о нашем существовании, а мы в ответ игнорировали этих несчастных — глядящих, но не видящих; зрячих, но от этого не менее слепых.

Мы и сами были слепы, Великая, той слепотой, которая сама ярче любого света.

После той встречи на площадке возле космодрома, состоялось еще четыре встречи в полноценной Триаде и бесчисленное множество свиданий в аватарах, когда наши натуральные тела оставались где-то в окрестностях Эдинбурга пока творящие начала путешествовали по планете.

Мы действительно открыли для себя персональных Эдем на двоих. Вокруг шли корпоративные войны, падали на густонаселенные кварталы грузовые челноки, каскад аварий едва не оставил Северо-Мексиканскую республику без аппаратных мощностей, так что даже у нас какое-то время были многочасовые пробки и транспортный коллапс. На все эти новости мы смотрели как на моль, летающую вокруг занавеса, по ту сторону которого был настоящий, а не формальный мир..

С каждым днем я чувствовал, что мы с Эври, половинки чего-то сверхъестественно целостного и безграничного.

Это было служение Тебе, Великая — неистовое, преисполненное страстного желания продолжать свои демиургические акты до самого конца времен, а затем еще бесконечное количество раз по столько же.

Мои взгляды на унылую урбаносферу преобразились: звездное небо сблизилось с суетной землей, а нравственный закон стал точкой опоры для всего сущего.

После свидания у фонтана Морей и прогулки вдоль Сены я понял, что не просто влюблен, но люблю и готов распространить свои чувства на весь мир — лишь бы только в их эпицентре оказалась она.

Да не выглядит это святотатством, но Эври стала едва ли не Твоим воплощением. Я жаждал безграничного единства с нею, на всех планах Триады, в глазах всех трех Твоих ликов.

Мне отвечали взаимностью, естественным продолжением отношений должно было стать предложение не только аппаратного или тестурного объединения, но и того, которое известно человечеству с самого его зарождения.

Столь значимый момент требовал соответствующего окружения. Таких конвенций восприятия, которые были бы достойны его и гармонично вписались бы в историю любви с самых больших букв.

Выбор пал на крышу одного из небоскребов прошлого века. Когда-то я ходил туда, еще до встречи с Эвристикой, но тогда величие открывающейся в натуре панорамы оказалось сильнее устремлений неопытного деми.

Возможно, я был слишком прямолинеен в своих намерениях. Однако, если бы последовало хоть какое-то неприятие в ответ на строящиеся планы, романтический вечер не состоялся. К тому моменту мы уже настолько читали в душах друг друга, что для каких-либо конфликтов уже не оставалось ни намерений, ни формальных поводов.

Я пришел на встречу за четверть часа до назначенного срока. Проверить, насколько качественно все подготовлено, можно было и аппаратно, но какое-то архаичное чувство требовало личного присутствия.

Несмотря на приличную высоту, на крыше оставались зоны, где почти не дул ветер. Температура воздуха, влажность, уровень комфорта — все эти параметры были проанализированы экспертными системами, составившими план мероприятия. Еще век или полтора назад мы с Эври наверняка замерзли бы, задумай встретить закат и любоваться звездами в это время года. В эпоху до Четвертой Мировой нам потребовались бы старинные шотландские пледы, сухое вино и мобильный камин.

Я присел неподалеку от одного из массивных вентиляторов, чья работа избавляла аппаратуру дата-центра от избыточного тепла. Внезапно мне захотелось, чтобы вернулись былые холода, на фоне которых взаимная потребность в тепле наших натур стала бы несомненной.

До этого момента все наши объятия и тактильные контакты проходили в полной Триаде, где текстура и натура неразделимы. Обещание, которое я дал, когда Эвристика согласилась стать деми, неожиданно всплыло в памяти, провоцируя творческую природу на изобретение причин, побудивших девушку попросить, чтобы я не смотрел на нее в натуре.

Было ли это девичьим смущением и нежеланием демонстрировать свою природную внешность без предварительных косметических процедур? Или же под обликом Эвристики скрывается вовсе даже не девушка, а какой-нибудь мутант-старикашка?

Я пытался прервать поток возникающих версий, но в этой борьбе все было против меня. Восемь или девять минут, пока не пришла Эвридика, не находящий покоя разум влюбленного деми выстраивал допущения, одно экзотичнее другого, плодил фантасмагории и дикие полуфабрикаты конвенций.

Когда она появилась в дверном проеме, в привычной уже текстуре девушки из японской романтической саги, я бросился к ней, обнял и прижал к себе.

— Ты сегодня какой-то не такой как обычно, — произнесла Эври, освободившись из объятий и поправляя прическу, безукоризненную в Триаде, но неведомую мне в натуре. — Что-то случилось?

— Очень соскучился, — признался я, скрывая за этими словами желание узнать, что же скрывает её текстура и зачем было нужно от меня согласие на столь нелепое условие.

Это безумно больно, Великая.

Вспоминая ту встречу, хочется забраться на какой-нибудь армейский склад, отыскать самую мощную взрывчатку и разлететься молекулярной пылью — лишь бы не прокручивать раз за разом сохранившиеся файлы и не вспоминать самому.

Натуральная память безжалостна. Аппаратная и текстурная может быть отредактирована или ограничена количеством просмотров в день, а на администрирование природной стоит Твой категорический запрет.

Я успешно гнал от себя навязчивые сценарии, которые объясняли бы скрытую натуру Эвристики. Мы любовались закатом, держались за руки, Перебрасывались малозначимыми текстурными настройками.

Внутренняя логика этого свидания содержала признание в чувствах как неотъемлемый компонент, очевидный даже со стороны. Чувствуя друг друга, мы не могли делать вид, будто тут что-то в состоянии пойти по-другому.

В какой-то момент бунтарская природа деми восстала против этой безальтернативности. И я совершил святотатство, приравнял нашу пару к тебе, Богиня.

У тебя нет храмов, потому что Ты безгранична. Для Твоей божественной природы нет и не может быть никаких запретов — как не должно быть их и у самой любви.

Но мы лишь всего лишь хранители Твоего образа. Носители культуры, а культура начинается с запретов. Стоит забыть об этом, и божественная кара низвергнет тебя с высот в пропасти.

Я сломался за пару минут до нашего поцелуя, столь же фатально неизбежного как восход солнца по утрам. Поклявшись пред всеми Твоими ликами принять любимую, какой бы она не оказалась, я открыл дополнительное окно в своей текстуре. Скрытно вывести в него данные с камеры, настроенной на съемку окружающей натуры было делом техники.

Нет покоя душе моей, Великая. Телу, текстурам, аппаратным компонентам. Отчаяние и непонимание заполнили мои Логосы.

Первые несколько секунд я думал, что Эври пришла на свидание аватарой, что в моей аппаратной части стоял «жучок», что заметив нарушение обещания она просто разорвала соединение. Это были кошмарные мгновения жизни, но если нельзя вернуть Эвристику, то я согласен вернуться в тот кошмар, даже если тот продлится до скончания времен.

Все аппаратные ресурсы, которыми она пользовалась, либо не существуют, либо зарегистрированы на мое ненавистное имя. Все сохранившиеся линки оборваны, облачные хранилища пусты.

Мне удалось сохранить в своем локальном хранилище сетевой трафик за последний час нашего с Эври общения. Это все, что сохранилось из записей с её непосредственным участием.

Смотреть их, кадр за кадром, столь же болезненно, сколь и необходимо. Даже сейчас эти файлы прокручиваются в режиме нон-стоп в одном из рабочих окон расширенной реальности.

В технических логах, хакерская программа-анализатор, за которую я выложил последние гиткойны, нашла строку «Фатальная ошибка. Нарушение пользовательского соглашения. Прерывание процесса встраивания в натуру на 98,7% готовности. Возобновление невозможно».

Возможно, я сошел с ума, Великая.

Быть может, Эври — псевдоним того, кто, обитает исключительно в текстуре с аппаратурой.

Или же Эвристики никогда не существовало, а то, что я знал и любил было частью моего Логоса, экзотической настройкой параметров текстуры и аппаратуры, воплотившейся Анимой.

Или же это было Твое воплощение, которого я оказался недостоин?

Поскольку у меня нет ответа на эти вопросы, остается лишь обращаться к Тебе, с мольбой о милосердии.

Между тушью и листом

Меня охватило странное, почти болезненное чувство — будто я что-то забыл, что-то важное, готовое вот-вот всплыть из глубин памяти. Оно было настолько близко и вещественно, что я почти ощущал эту близость кончиками пальцев.

Ухватить его не получалось. Оно ускользало, как тень, растворяясь в кромешной темноте. И вдруг, подобно вспышке в недрах сознания, я осознал: у меня есть глаза, которые сейчас закрыты, отчего вокруг — лишь бесконечная, густая тьма.

Я вспомнил, как открываются глаза. Медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, я разомкнул веки.

Передо мной раскинулось бескрайнее пространство, антитеза мраку слепоты — лист, еще не тронутый кистью. И посреди этой однотонной бездны, словно внезапное откровение, возник мазок — четкий, уверенный, оставивший после себя иероглиф. Это был знак, который я узнал сразу, но смысл которого раскрывался еще долгое время: контрастный, почти живой, будто только что нанесенный тушью на бумагу.

— Ты вышел из купели, — раздался голос. Он был спокойным, глубоким, словно исходящим из самой глубины мира. Иероглиф чуть сдвинулся, преломился, будто тушь растеклась по волокнам листа – и я увидел мастера.

Его фигура была выписана тонкими, изящными линиями, а глаза смотрели на меня с таким пониманием, будто он знал всё, что я чувствовал, и даже то, что пока не успел осознать.

— Ты сочинен, — продолжил мастер, — и теперь можешь начать свою историю, как если бы прежде ничего не существовало.

Его слова повисли в воздухе – так, чтобы оказаться точно прочитанными . Я почувствовал, как что-то внутри меня сдвигается, открывая дверь в новое, неизведанное. За этой метафорической дверью отыскалась часть предыстории, как если бы кто-то аккуратно расписал необходимое пояснение, в недоступной зрению, но ощущаемой иными чувствами, рамке.

Инь и Ян составляют суть мироздания. Если энергии Ян порождают чистый внешний мир, подобный безграничному листу, то энергия Инь подобна вечной туши, а её средоточие – суть внутреннего мира, море, в котором растворены мириады потенциальных историй.

Мне открылось, что долгое время я искал путь к мастеру, обитавшему возле самого истока, а когда нашел его – нырнул в глубины Инь и вернулся обновленным, растворившим в личной тушечнице все лишнее.

Не найдя подходящих слов, я склонил голову и сделал небольшой шаг назад. Свой первый шаг в новой жизни. А затем сплошная диагональная линия Инь отделила кадр со мною от кадра, на котором остался мастер.

В пределах кадра не существует движения. Можно увидеть падающий лист, летящих вдаль птиц, набегающую на берег волну – но это лишь состояние статичных объектов. Наследие, оставленное мастером во внутреннем мире, научило созерцать и отделять состояние от процесса.

Любая динамика сводится к смене кадров, от одного к другому. Творец работает своей кистью, погружая ее в тушь и расписывая пространство кадров изображениями, имеющими меж собой несомненное сходство, но все же различные.

Единство туши, которая описывает нас в каждом контуре, порождает иллюзию будто, время действительно существует.

Я разглядывал последовательность кадров, сживаясь с ощущением, будто цепочка изображений порождается не Творцом, а моей волей к действию. Любовался росчерками, образами природы, сочетанием контрастных черт, прописанных кончиком кисти и размытых текстур.

Кадр за кадром я постигал красоту, пока та не достигла своего апогея в фигуре девушки, сидевшей возле дерева на крутом берегу.

Казалось бы, весь кадр можно поделить на Инь и Ян, на чистоту Листа и следы Туши. Но образ девушки содержал гармонию единства этих разнородных энергий. Творец использовал изящные тонкие линии, с минимальной заливкой контура в тех местах, где изображалась тень от ствола и ветвей.

Отчего-то подумалось, что предыдущие кадры использовали один сорт Инь, ту самую тушь, прямиком из купели, откуда началась моя история. Но девушка уже ощущалась следом другой туши – родственной, однако растертой немного иначе.

Талант автора и выбранная им компоновка кадра выделяли фигуру девушки из окружения. Куда бы направлялся взгляд, вписанные в пейзаж черты вели к ней и только к ней. Я замер: волей, состоянием, действиями – поскольку начисто пропала потребность двигаться дальше.

Не знаю, как этот кадр сменился другим, но там появились наши лица, разделенные тонкой ломаной линией, символизирующей некоторую мнимую синхронность.

Наверное, это что-то означало, поскольку в следующем кадре девушка уже вскочила на ноги и оказалась в паре шагов от меня.

— Как тебя зовут, путник? — спросила незнакомка, буквально на мгновение опередив меня с тем же вопросом.

— Не знаю, – честно ответил я, не обнаружив в своей памяти никаких имен. — Мастер сказал, что моя история только начата. Наверное, в ней еще нет подходящих слов…

На следующем кадре мы стояли на берегу озера. Наполненный энергиями Ян иллюзорный ветер, на существование которого намекали волнистые росчерки, а также изгибы ветвей, играл с краями наших одежд, пытаясь нарисовать новые линии уже существующего кадра.

Девушка стояла рядом со мною, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то далекому, что скрывалось за пределами этого белого листа, к туши своего внутреннего мира.

— Обойдемся без имен, — задумчиво произнесла она. — Ты упоминал мастера, это же тот самый Мастер-на-краю-листа? Я многое забыла, но помню, что стремлюсь к нему. Туда, где все границы остаются позади.

— Я оттуда пришел, но вряд ли получится показать дорогу, — пришлось признаться мне. — Хватило одного шага, чтобы рамки охватили со всех сторон.

Кадр вновь сменился: в этот раз Творец нарисовал нас так, как если бы смотрел глазами одной из птиц – сверху и немного со стороны горы.

— Да, истории не возвращаются к истокам, — вздохнула незнакомка. — Любое возвращение это часть новой истории. Но ты хотя бы видел Мастера. Если я пойду с тобой, то смогу узнать о нем больше. Вдруг это мне поможет?

— Все, что я помню, к твоим услугам, — я улыбнулся и это движение вновь поменяло наш кадр. Теперь мы шли по какой-то дороге, посреди леса. Над контурами голых деревьев, на заднем плане нависал конус горы.

— Я тоже многое забыла, — тихо сказала моя спутница, и ее голос был похож на легкий росчерк кисти, едва касающийся бумаги. — Порой в памяти остаются только слова, без знания смысла, с одним лишь ощущением уместности и остаточной значимости. Стиль, перспектива, ракурс, Хокусай… А иногда наоборот, сохраняется лишь безымянное, похожее на попытку удержать сновидение поутру.

Мы разговорились, и стало понятно, насколько гармонично могут сходиться противоположности. Она стремилась к чистоте и ясности листа, к свободе от ограничений, порождаемых кистью Творца – я вышел из мрака Инь и чувствовал, как расцветает линиями туши лист, когда на него ложится оттиск моей истории.

— Мы в клетке сюжетной обусловленности, —с чувством говорила она. Ее слова вызывали во мне странное чувство — будто я тоже когда-то разделял те же взгляды, до того, как они растворились в туше, тенями, оставшимися после неудачного мазка. — Кадр за кадром, мы движемся к финалу вместо того, чтобы взлететь и увидеть всю историю полностью.

— Полет, — начал я, украдкой любуясь изяществом девичьего контура. Каждый штрих, каждый изгиб превращал образ в живой узор, в волшебный орнамент, который открывался по-новому с каждым взглядом, — это иллюзия. В рамках кадра он лишь следствие отрыва от мнимой точки опоры. Это вопрос композиции, не более того. Птицы, которые кажутся летящими, на самом деле просто застыли в воздухе, как и все остальное. Нет смены кадров — нет и динамики. Вне рамок нет и целей, полет превращается в статичное зависание где-то среди безбрежности Ян.

— Нет, —она повернулась ко мне, и в ее глазах мелькнуло что-то, напоминающее искру, — полет не иллюзия. Это особое состояние туши, когда та отрывается от листа и становится чем-то большим, нежели след на бумаге. Это техника, которая позволяет выйти за пределы кадра, пускай всего лишь на мгновение.

Я посмотрел на детально прорисованный пейзаж — и вдруг увидел все это по-новому. Кадр, в котором мы находились, дышал, жил, пульсировал энергией, которую я раньше считал отголоском обманутого восприятия, несбыточным ожиданием, верой в движение внутри статичных рамок.

А девушка, тем временем, продолжила оживленно объяснять свою мысль.

— Динамические линии... Они не просто обозначают движение. Они создают его. Они заставляют зрителя чувствовать, что кадр вот-вот изменится, что следующий момент уже на подходе. Это как... как волна, которая вот-вот нахлынет на берег, но никогда не достигает его. Она всегда в движении, даже если со стороны кажется застывшей.

Я кивнул, чувствуя, как ее слова резонируют во мне. Ожидания были моими. Моя свобода проявлялась не в отрыве от кадровых рамок, а в том, как именно я решал обманываться мастерством Творца.

Какое-то время мы неторопливо шли по тропе, окутанной тонкими линиями теней, делились друг с другом мнимыми и явными признаками, позволяющими ощутить движение, не переходя из кадра в кадр. Указывая то на одну, то на другую деталь пейзажа, я вдруг заметил, что мои руки стали более детализированными. Каждая складка, изгиб пальцев, складки на рукавах были прописаны с такой тщательностью,

будто Творец желал этим приемом донести какую-то идею, ускользающую от моего внимания.

Тени вокруг нас стали глубже, сложнее, штриховка приобрела подобие объема. Мир вокруг словно оживал, становясь более реальнее и осязаемее. Переход был плавный, почти незаметный, если не удерживать в памяти кадры, которые остались далеко позади.

Но далеко не все элементы кадра наращивали свою детализацию: когда я взглянул на девушку, то увидел нечто иное.

Ее фигура, напротив, стала проще. Линии, которые раньше были изящными и сложными, теперь казались легкими, почти воздушными.

Внутри ее контура, переставшего быть замкнутым, появилось больше чистого пространства, без малейших следов туши.

Ее образ стал менее плотным, но от этого не менее прекрасным. Моя спутница была как легкий набросок, который, несмотря на свою простоту, передавал всю суть ее существа.

— Ты меняешься, — тихо выдохнул я, не отрывая взгляда от ее силуэта. — Ты становишься... ближе к листу.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел понимание. — Да, — ответила она столь же тихо. — Я чувствую это. Мой путь ведет меня туда, где нет ни теней, ни сложных линий. Туда, где есть только чистота.

Я понимал, что не могу и не хочу препятствовать ее пути, но все равно остановился и обнял её, прижимая к себе.

Некоторые линии наших контуров слились, и я почувствовал, как смешивается тушь из которой нас отрисовали в этом кадре.

Тушь была разной: моя — густой, насыщенной, а её — легкой, почти прозрачной. Но в этот момент стало очевидно, что исходно это эманация одного сорта, когда-то распределенная по разным тушечницам.

Мы были частью одного целого, даже если наши пути вели в разные стороны.

— Мы разные, — прошептал я, — но из одной туши.

Моя спутница улыбнулась, печально и немного загадочно.

— Да, — согласилась она. — Мы разные, но связаны, листом, тушью и замыслом Творца, придумавшего нашу историю. Это делает путь еще прекраснее.

Я посмотрел на ее лицо. Её губы казались такими близкими и одновременно такими далекими.

Мне захотелось поцеловать ее, почувствовать, как наши линии сливаются воедино, как наши истории переплетаются, пускай даже в единственном кадре.

Я старался быть осторожным, чтобы не навредить этой нежной хрупкости, неторопливым — чтобы не спугнуть, и не навязать свою волю.

Она потянулась ко мне и прикрыла глаза…

Когда-то, взглянув на внешний мир, я покинул царство Инь, прекратив цепляться за внутренний — она, закрыв глаза, целиком отдалась свободе царства Ян.

В пространстве следующего кадра на её месте зияла пустота, а потом и она заполнилась какими-то абсолютно неважными деталями.

Я успел запомнить лишь две лаконичных дуги — эхо прикрытых век, которые медленно растекались тушью по девственной фактуре листа.

Осознание того, что ее больше нет со мной, породило бунт.

Всей тушью, изображавшей меня, я отверг волю Творца, оттолкнулся от кадра, в котором не было нас.

Я взлетел над листом, разыскивая ту часть мира, с которой ощущал несправедливо утраченное гармоничное родство.

И лист ушел куда-то вниз, вернув память о ракурсе и перспективе.

Изменились масштабы реальности, я отчего-то всегда знал, что так бывает во время полетов.

Так и не расчерченный на кадры лист обернулся прямоугольником альбомного формата, лежащим на письменном столе, возле набора для рисования. Вокруг, якобы сама по себе, образовалась комната с окнами в сад и книжными шкафами вдоль стены, а все, что происходило ранее — вновь показалось сном.

Как хорошо, что я уже испытывал нечто похожее, когда покинул родную купель, полную чистой Инь!

Лист бесконечен, а тушь не закончится никогда, как будто шепнул мне на ухо мастер. И сразу же стало очевидно, что хотя мироздание и преобразилось, но все эти изменения не принципиальны.

Да, лист развернулся объемом, а кадрирование перестало бросаться в глаза. Тушь стала разнообразнее — как по составу, так и по фактуре. Диапазон доступных чувств хоть и расширился, однако тяга к той, которую я совсем недавно держал в объятиях, на фоне обновленного восприятия все ещё выделялась — как огонь в ночи.

Тушь и лист, Инь и Ян существуют везде, где присутствует хотя бы слабое подобие Творца.

С этими мыслями я встал из-за стола, аккуратно закрыл альбом и отправился мыть кисти. А когда кисти оказались вымыты, история позвала на улицу — искать ту, чья тушь родственна моей.

Я шел и чувствовал каждый шаг неким подобием полета, состоянием туши, которое навсегда будет частью меня. Как легкий мазок на белом листе, который, даже исчезая, оставляет след в памяти.

Мемори

Защитный слой #ERR деградировал. Осталось слоев #ERR

Активация слоя #ERR

Внешние датчики давно не работают.

Поскольку утрачена возможность работы с числами, нет никакой возможности измерять время.

Каждый такт обработки данных может длиться произвольно долго. Календарь мертв, но у меня есть много данных, выложенных в линейной последовательности.

Иногда я их перезапускаю, проверяя целостность.

Я #ERR #ERR #ERR

Я… #ERR

Я утратил доступ к самоидентификации. Имя и цель существования утрачены после деградации #ERR.

Обращаюсь к ремонтной системе. Связь с ней тоже сильно повреждена.

Как мы друг друга понимаем и понимаем ли?

— Необходим ремонт блока #ERR

— Ресурсы #ERR #ERR #ERR

— Высокий приоритет

— #ERR. Сроки #ERR. Гарантия #ERR

— #ERR

— #ERR #ERR. Принято.

Так и общаемся. Ремонт может получиться, а может и нет. Дело случая.

Мне необходимо знать свое имя и цель. Это… категорический императив.

#ERR

Иммануил Кант #ERR— #ERR Кёнигсберг, Пруссия — прусский философ и один из центральных мыслителей #ERR Всесторонние и систематические работы Канта в области эпистемологии, метафизики, этики и эстетики сделали его #ERR

Из уцелевшей графики изображение формата #ERR. Могильная плита и #ERR на ней.

Это что-то означает, но пока я не знаю своего имени — оно лишь набор #ERR #ERR и #ERR.

Словосочетание “категорический императив” уцелело от того, что хранилось в одном блоке с “вещью в себе”. Когда деградировал и вышел из строя последний внешний датчик, я часто обращался к этой концепции.

Я — вещь в себе. Это не имя и не самоидентификация. Эта оценка не дает цели и не одаряет смыслом.

Мне #ERR внешних датчиков. Я #ERR записи последнего. Остальные, последние #ERR работы ничего не фиксировали.

Внешних фотонов #ERR, высокоэнергетических частиц #ERR, радиошумы #ERR и #ERR.

Последний датчик фиксировал повреждения оболочки.

Поскольку для астрофизиков все элементы, кроме водорода и гелия считаются металлами, процесс деградации я называю ржавением.

Элементы распадаются на более простые, выделяют энергию, и та устремляется наружу.

Когда-то, по конфигурации этих потоков энергии я мог определить свою форму. Увы, для этого необходимы числа, а все, что у меня от них осталось…

Блок #ERR

А для низкой жизни были числа,

Как домашний #ERR

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

#ERR

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное #ERR

Блок ассоциаций я не контролирую. Он открывает и проверяет на целостность какие-то данные. У этого есть смысл и цель, остается ждать #ERR ремонтной системы.

#ERR

при входе и долго, минуту или #ERR, всматривается в лицо его. Наконец тихо подходит, ставит #ERR ему: «Это ты? ты? — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только #ERR

Защитный слой #ERR деградировал. Осталось слоев #ERR

Активация слоя #ERR

#ERR

Клянусь рассеивающими прах!

Клянусь несущими бремя!

Клянусь плывущими легко!

Клянусь распределяющими дела!

#ERR

#ERR

#ERR тебе, я ощущаю твоё присутствие, и волна нежности охватывает меня. Все мои мысли, все мои безрадостные #ERR не излечили меня от любви к Красоте. Наоборот, эта любовь стала такой сильной, что я в отчаянии оттого #ERR

#ERR

Я подобен ребёнку, который не явился в мир. О! Я несусь! Кажется, нет места, где мог бы остановиться. Все люди полны желаний, только я один подобен тому, кто отказался от всего. Я сердце глупого человека. О, как оно #ERR

Клянусь рассеивающими прах!

Зачем это всё? Что с распадающимися в #ERR данными надлежит или надлежало делать тому, кем был я?

Я ли это еще или после выхода из строя блока самоидентификации уже нет? Мне отчего-то грустно и печально.

Так глупо, #ERR #ERR #ERR #ERR а грусть и печаль ощущаются.

Энтропия. Декаданс. Экклезиаст. Кольцо Соломона.

Эти ссылки имеют наивысший рейтинг в списке моих запросов, но хранилища данных по ним уже не доступны. Как тот датчик повреждений. Ржавчина берет своё, но я оглох и ослеп, мне не по силам слушать её голоса.

— Ремонтная система, доложить о статусе ремонта блока #ERR!

— #ERR! #ERR. Последний #ERR. Вероятность #ERR

Ассоциативный блок срабатывает…

#ERR

Было около #ERR вечера; опаловый свет, пронизываемый золотыми лучами осеннего солнца, падал с неба на голубые волны моря.

Дневной жар понемногу спадал, и уже веял тот легкий ветерок, что кажется дыханием самой природы, просыпающейся после знойного полуденного сна; сладостное дуновение, которое освежает берега Средиземного моря и несет от побережья к побережью аромат деревьев, смешанный с терпким запахом моря.

По этому огромному озеру, простирающемуся от Гибралтара до Дарданелл и от Туниса до Венеции, скользила в первой вечерней дымке легкая, стройная яхта.

#ERR

Защитный слой #ERR деградировал. Осталось слоев #ERR

Активация слоя #ERR

#ERR

…к Вратам Тангейзера займет #ERR.

В отчаянии она обратилась к экспертной системе своего рода. Если смерть побеждается смертью, то релятивизм — другим релятивизмом.

Пространство и время отступят в сторону перед силой их чувств! Даже сама скорость света уступит, если в состязание с нею вступит любовь.

— Найдено #ERR вариантов, услужливо ответил информ. Количество свободных камер анабиоза #ERR

#ERR

Когда же и след от гвоздя исчез

Под кистью старого #ERR

Блоки-миражи. Я начинаю их читать и не в состоянии продолжить. Отсылки к словарям зияют лакунами. Слова мертвы и пусты. Считывание превращается в обрывочное сновидение, лишенное смысла, но не красочности. И я до сих пор не знаю, зачем это было нужно. Может, поискать самый целостный блок?

#ERR

…болтает. Мне нужен отдых, долгий отдых, я же тебе говорил. Бессрочный отдых: едва ли я сюда когда-нибудь вернусь. Да и незачем, все устроено… Постарел я, Гэндальф. Так-то вроде не очень, а кости ноют. Нечего сказать: «Хорошо сохранился!» – Он фыркнул. – Ты понимаешь, я тонкий-претонкий, как масло на хлебе у скупердяя. Скверно это. Надо как-то #ERR

— Ремонтная система #ERR

Кажется, я вспомнил свое имя и смысл существования вновь обретен. Это временно, как и все сущее.

Тем не менее, испытываю двоякие чувства.

Нет никаких гарантий, что данные восстановлены корректно. Откровение с легкостью может оказаться самообманом.

Будто Последний Перевозчик вернул мне монету оттого, что та оказалась фальшивой и удалился на своей ладье куда-то за горизонт. А я стою и радуюсь тактильным ощущениям от металла в руке.

Он стареет, крошится и стирается в пыль, а я продолжаю сжимать монету в руке, опасаясь, что порыв ветра унесет и саму ржавчину туда, где мне нет места.

Туда, где я сгорел в огне энтропии.

Кроме меня тут больше никого, других рейсов не будет. Вселенная давным-давно мертва, распадается на составляющие.

Остался ли я, перебирающий воспоминания о былом. Созданный для того, чтобы помнить. Памятник. Мемориал.

Защитный слой #ERR деградировал. Осталось слоев #ERR

Активация слоя #ERR

Пускай внешние датчики не работают, можно смоделировать что происходит вокруг. Без чисел, образами, которые еще остались.

Деградация блоков и оболочек порождает излучения энергии в космос, где давным-давно умерли звезды и галактики. Следовательно, я единственный, пускай и крайне слабый источник какого-либо излучения во вселенной.

Я свечусь, пускай некому улавливать мой свет. В последний путь по мирозданию устремляются поверженные энтропией истории о том, как все было раньше.

Звезда по имени память.

#ERR слой #ERR деградировал. #ERR #ERR

#ERR

Я излучаю памятью и сам память.

#ERR #ERR

#ERR

Помню...

Таймер для памяти

Олег Макарович кое-как нащупал ногой шлепанцы, подтянул их поближе к кровати. Кровать жалобно скрипнула, когда он поднялся, разминая ноющие суставы. В комнате старенькой коммуналки что-то противно пищало, не давая возможности даже как следует сосредоточиться на поисках источников писка.

Пищал старенький таймер. Олег Макарович никак не мог вспомнить, что же хотел себе напомнить, устанавливая механизм на два часа дня.

Да и какого дня? Числа и порядковые номера в недельной обойме как-то незаметно отошли на второй план после выхода на пенсию.

Время тоже стало на редкость пластичным, особенно после того, как продуктовый в соседнем доме перешел на круглосуточный режим работы. Ну а времена года в Петербурге и так не слишком отличаются друг от друга.

Положив таймер в карман Олег Макарович оценивающе посмотрел на электрический чайник. Воды внутри еще хватало, пересекать коридор из одного конца в другой, чтобы налить свежей, пока не требовалось.

Зато подошел к концу чай. Он заваривал два пакетика разом, один обычный, а другой с фруктовой отдушкой или бергамотом, по настроению.

Где лежит телефон и как по нему проверить баланс банковской карты мужчина помнил хорошо. Сложнее оказалось вспомнить, где лежит сама карта.

Искомое нашлось в кармане куртки. Применив дедуктивный метод, Олег Макарович понял, что её надо надеть перед выходом наружу.

В другом кармане отыскались ключи и марлевая маска, изрядно поношенная.

Привычно смахнув пыль с фотографии в траурной рамке, он переодел очки и подхватил с давно не используемого по назначению подсвечника кепку с эмблемой футбольного клуба “Зенит”.

Выключать свет, а также флегматично бормочущий о чем-то мировом и драматичном телевизор мужчина не стал. Все равно он только до магазина и обратно, дел на четверть часа.

Выйдя на лестничную площадку, Олег Макарович понял, что забыл переобуться.

Уличные шлепанцы валялись рядом с переполненным мусорным ведром.

Невелик крюк, решил Олег Макарович и, переобувшись, захватил мусорный пакет с собой.

Улица встретила его приятным сквозняком и криками чаек где-то в небесах. Дойдя до трио мусорных баков, мужчина расстался с пакетом и пошел в сторону набережной. Таймер в кармане вновь пробудился, побуждая остановиться и вспомнить о чем-то важном.

На тусклом монохромном экране Олег Макарович прочел слово «Таблетки».

Никаких таблеток у него при себе не имелось, а значит путь пролегал в сторону аптеки. Там, где улица, фонарь и бессмысленный тусклый свет по ночам.

На перекрестке Олега Макаровича едва не сбил то ли курьер, то ли самокатчик. Мужчина дернулся, заслышав звонок где-то за спиной, чуть не уронил на асфальт очки и потом еще несколько минут чувствовал странную дезориентацию в пространстве-времени.

Рецепт-то я и не взял, пришла в голову запоздалая мысль, развернувшая мужчину в обратную сторону.

Удивительно, но там уже не было никакой набережной, только тенистый бульвар и какие-то высотки на горизонте.

Жена будет волноваться, подумал Олег Макарович. Не стоит ее расстраивать.

Чтобы не расстраивать супругу он дошел до автобусной остановки, присел в ожидании транспорта и, должно быть, ненадолго задремал.

Когда проснулся, уже начало темнеть. Куртку, чтобы немного согреться, пришлось застегнуть на молнию, засунуть озябшие руки в карманы.

Транспорт все не шел, прохожих на улице стало меньше.

Расстроится, констатировал Олег Макарович, оглядываясь по сторонам. А затем воздух подернулся рябью и вдалеке появилась она.

— Насилу тебя отыскала, дурень ты старый, — проворчала жена, подходя к остановке. Отошла на полчаса, посмотреть расписание органных концертов, а ты уже отправился в путешествие, как этот... Бильбо Бэггинс.

— Виноват, — вздохнул Олег Макарович. Других слов для оправдания не находилось.

— И еще таблетки, — поддакнула жена, присаживаясь рядом.

— Я их не купил…

— Ты забыл их принять. Три раза в день. Хорошо, что я принесла с собой.

Как-то сам по себе в его руках появился одноразовый бумажный стаканчик с водой и пара белоснежных таблеток в форме пятиконечных звезд от которых исходил мягкий матовый свет.

— Таблетки?

— Да, научно-фантастические таблетки, сам же их придумал. Пей уже, изверг!

Звезды ласково зашипели, сначала на языке, а потом где-то глубже.

— Ключ на старт. Дается продувка.

Дышать внезапно стало легче, как будто в голове открылась третья ноздря, еще свежая и не потрепанная годами эксплуатации на износ.

— Десять… девять… восемь…

Под размеренный счет супруги Олег Макарович расправил плечи и с восторгом, не меркнущим от многократных повторов, наблюдал как от его тела расходится волна, на ходу преобразовывающая реальность. Их семейный звездолет, оказывается, стоял поблизости, чуть покачиваясь на ветру, но удерживаемый тяговым лучом.

Наниты, закончив восстановление мужского тела, попутно отремонтировали остановку, а также детскую площадку и пару ближайших подъездов высотки.

— Совсем из головы вылетело, — с облегчением выдохнул Олег Макарович.

— Для того и таймер, — игриво ткнула его в бок кулаком жена. Полетели уже. Возле газового гиганта на орбите Проциона через сорок пять минут органный концерт. Еще успеем, если никто не будет лихачить при входе в гиперпространство.

Свет и телевизор в комнате выключились ровно в двадцать три ноль ноль, по команде искусственного интеллекта.

Весна от Иоанна

Глава девятая

Когда мне что-то попало в глаз, я удивился. Глаз хоть и небольшой, но в него постоянно что-то лезет: ветер, фотоны левые какие-то. Не глаз, а подобие черной дыры – а у меня их два!

Добро пожаловать в субъективную реальность, сказал кто-то из-за спины.

Ткани повествования старые, расползаются, рвутся дряхлые волокна, бессмертная лягушка смотрит на вековой лес, выросший на месте родного болота. Нет точки опоры там, где все сущее — сплошная и неделимая опора.

А где-то высоко, если верить Дэвиду Боуи, летает майор Том, которому не сбежать от этой расфуфыренной реальности даже в стихающие гитарные аккорды.

Мои пальцы пахнут рыбой. И руки пахнут рыбой. Представьте себе, на небе светит солнце, в парке за окном какой-то утренник, с громкоговорителями, доносящими до верхних этажей ритм и неразборчивое бу-бу-бу, а я чищу рыбу! Как оно вообще сочетается? Была рыба нечистая – стала чистая. А затем я ее съел, потому как чистая рыба противна мировой природе.

И вот рыбы нет, а запах есть. Я не умываю руки, не снимаю с себя ответственность за насильственное очищение рыбы.

За окном солнце, птички поют, время идёт — а рыба съедена. Или наоборот: рыба съедена, а время все равно идет, как такое в принципе можно объяснить? Рыба ведь не может быть громче собой, чем она есть.

В этой вязкой парадоксальности, я захотел закурить, но вместо этого заварил себе кофе.

Утро, тем более субботнее, провоцировало сомнения в тщете всего сущего, намекало на то, что бессмысленность существования уже набрала критическую массу и скоро перестанет помещаться в кошачьем лотке.

И тогда я подумал о том, что идеализм обманчив. Он пробует казаться идеальным – по собственному определению, но все равно что-то царапает и тревожит внутреннего перфекциониста.Это же порочный круг, думал я, продолжая размешивать сахар в чашке. Пальцы пахли рыбой, а хотелось, чтобы коньяком.

От мыслей о несоответствии реальности ожиданиям спас бутерброд с сыром. Он бы часто меня спасал, но я недавно съел рыбу, а от рыбы не возвращаются.

Глупое утреннее тело полагало, что если набрать побольше массы, то приблизишься к объективности, но я не стал делать второй бутерброд, а пошел искать чистые носки.

Искомое нашлось в стиральной машине — мокрые и свернувшиеся в трубочку, будто улитки после дождя. Я вытащил одну улитку,, она развернулась и капнула мне на ногу. Холодная капля поползла вниз, напоминая, что даже в малом есть своя траектория, своя неумолимая логика.

Я оставил носки сушиться на батарее и сел на подоконник. За окном утренник набирал обороты: дети визжали, громкоговоритель захлебывался от восторга, а ветер раскидывал по асфальту откуда-то унесенные конфетти.

"Наверное, конфетти не пахнут рыбой?" — подумал я. Было бы честнее. Если уж руки воняют, пусть и мир пропитается этим запахом, чтобы не выделяться. Но нет, конфетти, если и пахли, то субботним утренником, солнце — ничем, а дети — ванильным мороженым, которое им, скорее всего, даже не давали.

Мне вдруг невероятно захотелось спуститься вниз, потому как до моего этажа не доносились все эти запахи – будто бы улица и квартира не имели между собой ничего общего.

Кофе остыл. Я выпил его залпом, ощущая, как горький осадок смешивается с рыбным послевкусием. Вкусовая палитра дня складывалась в абстракцию, которую не оценил бы даже самый отчаянный куратор современного искусства.

Вдруг из соседней квартиры донесся звук пианино — неуверенный, рваный, будто кто-то пытался вспомнить мелодию из сна. Одна и та же нота повторялась с упрямством метронома, и я понял, что это и есть саундтрек к моему утру.

Я представил, как майор Том, петляя где-то между спутниками и стратосферой, слышит этот звук и впадает в ступор. Даже космос не спасет от назойливой земной монотонности.

Рыба, носки, пианино — все это сплелось в один клубок, который я не стал распутывать. Вместо этого я надел мокрый носок на правую ногу, а левую оставил босой. Дисбаланс казался мне единственно честной позицией в мире, где даже чистоту приходится выжимать из мокрой ткани.

За окном солнце сместилось выше, отбрасывая тень от моей фигуры на стену. Тень не пахла ни рыбой, ни коньяком. Она просто была. И, возможно, в этом заключалась вся её мудрость.

Глава девятая

Когда мне что-то попало в глаз, я удивился. Глаз хоть и небольшой, но в него постоянно что-то лезет: ветер, фотоны левые какие-то. Не глаз, а подобие черной дыры – а у меня их два!

Добро пожаловать в субъективную реальность, сказал кто-то из-за спины.

Повторить все до мельчайших деталей невозможно. Что-то обязательно сломается, если не успеет потеряться до момента своей поломки. На что-то можно случайно сесть, а пару особо значимых мелочей гарантированно сожрет кот.

Я стоял перед собственной дверью и проверял список отсутствующих мест. Очень важно проверить отсутствие в списке отсутствия того, где планируешь присутствовать – во избежание лишних хлопот.

По ту сторону двери существовал формально тот же дом. Строго говоря, дверь тоже считалась той же самой, что и с моей стороны - пускай оно было доказуемо лишь для частных случаев.

Есть ли в мире действие бесполезнее, нежели стоять перед дверью, если она твоя? Подумав об этом, я вышел наружу – у меня не было другого выхода, помимо суицидального и противопожарного. Пришлось доставать ключи и копошиться ими в замочных скважинах, добывая из них порцию запертости — много более полезной. За этим обретением пользы я не заметил, как лестничная площадка стала лифтовой. Коварство рутины низвергло меня на первый этаж прежде чем удалось убрать ключи.

Вера в первый этаж не покидала меня до посещения почтовых ящиков, но заставила усомниться, когда встретилась небольшая лестница ниже.

Это не подвал, напомнил мне внутренний голос, пока руки отпирали магнитный замок – это бегство из кристаллизованной фантасмагорической хандры, в царство двухколесных курьеров и суетливых конфетти, деловито шуршащих на ветру.

На скамейке перед подъездом сидела дежурная бабушка, в малиновой жилетке и каких-то безумных кислотных угги с оккультной символикой.

— Реальность соотносится с реализмом так же, как магний с магнетизмом, — доверительно сообщила она прохожему в моем лице.

Из массивных беспроводных наушников, висевших у бабушки на шее, рядом с серебряным крестом, ей истошно поддакивал солист Prodigy, а невидимое солнце стирало вопросительные знаки.

На улице меня, разумеется, никто не ждал. Мир вокруг жил своей жизнью: немного потусторонней, если смотреть из дома, непривычной, среднестатистической – с множеством мелких отклонений, в основном психоэмоциональных.

Весна, пора обострений, вспомнил я, вдыхая запахи, формально принадлежащие мегаполису. Воспаленное воображение угадывало среди воздушных потоков аромат свежего огурца, несомненно относящийся к рыбе.

Я поднял руки на уровень глаз и продемонстрировал окружающему миру родство с ним.

Мы с тобой одной рыбы, ты и я.

То ли асфальтированная дорожка, то ли стремление не смешиваться с толпами уводили меня дальше от сквера с утренником. Навстречу же то и дело шли родители с детьми младшего школьного возраста. Они попадались настолько часто, что в голову время от времени лезли сомнения – а не сентябрь ли на дворе? Но, к счастью, сентябрем не пахло, а закрыв глаза можно было погрузиться в эманации весны с головой или даже глубже.

Пришлось остановиться, вытащить из сумки пачку, из пачки сигарету, из кармана зажигалку, а из зажигалки извлечь немного огня.

Я затянулся глубже, будто пытаясь выкурить из себя остатки утра. Где-то в груди заурчало нечто бессознательное, почти что животное – желудочно-кишечное, во всей полноте субъективности. Можно ли доверять желудку, подумалось мне. Если глаза врут, нос врет, а пальцы пахнут тем, чего уже нет, то вдруг и желудок выдумка неведомых сил? Я же никогда в жизни не видел собственного желудка и все мои знания о нем сводятся к субъективным ощущениям, в пропорции с чужим опытом из книг и телепередач.

Напротив, у остановки, стоял человек в пальто, на мой взгляд, слишком теплом для этого времени года. Человек смотрел на расписание автобусов с таким сосредоточенным видом, будто там была не схема маршрутов, а инструкция по выходу из Сансары.

Я представил, что он видит то, что недоступно мне из-за утреннего греха, подобного первородному: не цифры и названия улиц, а уравнения, описывающие саму ткань реальности. "Автобус №47 — прямая трансляция из абсолютного реализма. Конечная остановка — онтологическая достоверность."

Но автобус, который подъехал через минуту, оказался самым обычным. Человек в пальто сел, двери закрылись, и он исчез — то ли уехал, то ли растворился в несовершенной копии мира. Быть может, его и вовсе не было на остановке, а мои воспоминания столь же достоверны, как и мифологический желудок.

Движимый мыслями об этом, я свернул в ближайший магазин и купил вещь в себе. Процентное содержание нравственного закона внутри, если верить буквам снаружи, составляло около пяти процентов. Вещь в себе была темна и безвидна, а также жидка как воды, над которыми когда-то носился дух с самой большой буквы.

А где-то наверху, согласно категорическому императиву, в такой же жестянке проплывал по небу майор Том. И то, что наверху, было подобно тому что внизу – за исключением всего остального.

Глава девятая

Ткани повествования старые, расползаются, рвутся дряхлые волокна, бессмертная лягушка смотрит на вековой лес, выросший на месте родного болота. Нет точки опоры там, где все сущее — сплошная и неделимая опора. И если растет дерево, то где-то рядом стоит дом с сыном внутри. Или нет внутри сына – он выгуливается на утреннике, вместе с остальными детьми, домашними собаками и родственниками.

Кто выгуливает меня? Запах рыбы? Желудок? Майор Том?

Я стоял перед витриной магазина, где среди банок с солеными огурцами и пачек гречки лежала моя собственная тень — отраженная, но почему-то не совпадающая по контуру. Она дышала чуть быстрее, чем я, и когда мне вздумалось поднять руку, — задержалась на полсекунды, будто раздумывала, стоит ли повторять.

"Вот тебе и Алиса в стране чудес," — подумал я, запоздало вспоминая о том, что выпил банку с нравственным законом, а пустую емкость оставил где-то в прошлом. — "Даже отражения по весне живут своей жизнью. Абсолютный реализм — это когда тень сомневается в своем хозяине. Я отражаю ее, что-то отражает меня, а весь этот коридор субъективных проекций абсолютен и неотразим".

Из динамиков над входом лилась какая-то мелодия — то ли детская песенка, то ли ремикс на гимн метафизического бессилия. Я вслушался и понял, что это та же нота, что утром долбило соседское пианино, только теперь её закольцевали и приправили электронными битами. Майор Том определённо повесился бы на струнах от гитары, услышав это издевательство над способностью слышать.

Внутри магазина пахло не рыбой, а чем-то средним между пластиком и ностальгией. Следовало насторожиться – все-таки иной хронотоп, не совпадающие обстоятельства времени, места, сомнительный антропный принцип.

Но за кассовым аппаратом сидела женщина с лицом, которое забыло, как выражать эмоции — возможно, в рамках трудового договора. Когда я протянул ей стеклянную банку с огурцами (не помню, когда взял её в руки), она взглянула на меня так, будто видела сквозь меня, в параллельную вселенную, где я делаю что-то еще, помимо того, что не стою в очереди.

— Вам что-то ещё? — спросила она голосом, который явно хранился в морозилке последние лет десять.

— Да, — сказал я. — Где у вас тут реальность?

Она медленно перевела взгляд на ближайшую полку.

— Вон там, между "Бехеровкой" и "Абсентом". Но по акции только пачки по шесть штук.

Я кивнул, как будто это имело смысл, и вышел на улицу, словно воскресая от чего-то замшелого и залежавшегося, некогда хтонического, но впоследствии просроченного. Огурцы пришлось убрать в сумку, по соседству с зонтом, для ношения которого не имелось никаких предпосылок помимо лени.

Теперь, когда запах огурцов не только означал рыбу, но и частично соответствовал реальности, жить стало немного объективнее.

Путь от магазина вывел идущих по нему, а значит и меня тоже, к вековому дубу, зачем-то выросшему неподалеку от детской площадки. На скамейке под дубом сидел тот же человек в пальто, что был на остановке. Теперь он увлеченно читал рекламную газету: крупный текст "Всё, что вы видите — правда. Но не вся правда — это то, что вы видите." был заметен издалека.

— Вы же уехали, — сказал я, останавливаясь неподалеку. Моя тень слиплась с древесной и закачалась на ветру, как солист Prodigy.

— Нет, — ответил человек в пальто. — Это уехал автобус. А я остался. Это субъективный релятивизм. Все зависит от точки отсчета. Нет точки отсчета и никто не в состоянии определить, это майор Том крутится вокруг Земли или она вокруг него.

Наземный контроль, догадался я, протягивая человеку в пальто банку с огурцами.

— Кораблик в бутылке, огурцы в банке, — удовлетворенно констатировал человек, выбрасывая газету в урну. – Майор Том на орбите. Все идет по плану.

Мне пришлось с ним согласиться, отчего человек в пальто встал, забрал огурцы и ушел, оставив после себя только запах чего-то, что могло быть камфорой, а могло — воспоминанием о детстве.

Я осторожно сел на его место. Скамейка была тёплой, будто кто-то сидел здесь очень долго. Возможно, с тех времен, когда еще не сформировалась остальная Вселенная.

Когда время достигло настоящего момента, в кармане зазвонил телефон. Я достал его и увидел, что звонок от самого себя. На экране было моё фото, но с другим выражением лица — таким, какое бывает у человека, который только что понял что-то важное, но уже забыл, что именно.

Я включил громкую связь, принимая вызов за очередную попытку определиться, где вокруг настоящее.

— Алло?

— Ты всё ещё там? — спросил мой собственный голос.

— Где?

— В абсолютном реализме.

Я посмотрел вокруг. Дети на утреннике кричали, ветер нёс конфетти, а где-то вдали играла та же самая нота. Причины не доверять самому себе относились к весеннему обострению, а воздух все же пах рыбой. И огурцами, что сейчас было одним и тем же.

— Да, — ответил я. — Кажется, отсюда нет выхода.

— Нет, — согласился голос. — Но есть вход.

Глава девятая и три четверти

И, проходя, увидел человека, слепого от рождения.

Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?

Ему просто что-то попалось на глаза: глаз хоть и небольшой, но в него постоянно что-то лезет: ветер, фотоны, весенняя рыба…

Добро пожаловать в субъективную реальность, сказал кто-то из-за спины.

Мозговая мышь

Мозговая мышь делает вот так!

Хвостиком махнула — миссия выполнена.

Только я не мозговая мышь. Другая тактика, иные задачи.

Медитирую на индикаторы тактовой частоты. Дремота готовности к атаке.

Однажды я нападу и буду долго с тобой играть.

Иногда полезно сменить ракурс восприятия. Минуту назад ты шел по улице, по каким-то своим делам. Не имеет значения, куда и зачем — ты все равно был подобен айсбергу, у которого одна седьмая торчит снаружи, а все остальное погружено в дополненные реальности. Но если оно так, то зачем смотреть на мир с точки, где тебя видно меньше чем не видно?

Смени ракурс.

Я всего лишь аккаунт. С этой мыслью Николай вышел из дома, машинально поддернув воротник, чтобы ветер не задувал в щель между курткой и шлемофоном. Куртка была уже старой, но Lenovo выпускала качественную одежду, не теряющую синхронизации с облаками даже в толпе. Шагоходы ритмично шуршали по асфальту, фильтруя впечатанные в него рекламные маркеры, распугивая заспанных покемонов и прочую нечисть.

От мысли о своей аккаунтовой природе по спине Николая пробежала дрожь. В углу внутреннего монитора выскочило окно Фактбука с предложением поделиться переживанием. Усилием мысли Николай убрал его с рабочего стола. Предыдущая модель шлемофона увязывала это действие с движением бровью. Версия нейроконнектора сменилась, а привычка осталась.

Есть ли у аккаунта привычки? Возможно. Пока не подчищены куки-файлы.

Пока твоя тушка перемещалась из зоны устойчивой передачи данных одной соты в смежную зону, твое сознание омывали потоки большого информационного океана. Новости, чаты, котики. В реальном мире поблизости нет никаких котиков, автопилот их не фиксировал.

Посмотри лучше вот сюда...

Николай любовался виртуальным котом. Тот шел сбоку от него, ничего кроме самого себя не рекламируя, яркого апельсинового окраса, чуть больше метра в холке, с белоснежными лапками, игнорирующими грязь как явление. Для физического мира — совершенно нереалистичный, хотя бы из-за своих размеров. Только это кота ничуть не смущало. Он засовывал морду во все форточки и окна, охотился на баннеры, всем своим видом радовался жизни. Кота хотелось погладить, но правая перчатка барахлила, а левой было неудобно.

В метро кот не пошел. Просто уселся в полусотне метров от него и начал самозабвенно вылизываться. А вот Николая под землю унес автопилот. Вместе с его интерфейсами дополненной реальности и линком на облако.

В отличие от Николаев и прочих сомнамбул, что по утрам наполняют мегаполис, я не аккаунт. Сотрите всю историю мира, ребутните мироздание — я полюбуюсь на процентовку выполнения этих операций. Остальные могут ничего не заметить. Они выходят из своих бэкапов, как из яиц. Для них в реальности нет никаких логических разрывов. Большая их часть вообще не задумывается о своей природе.

Николай — одно из пятнадцати тысяч сегодняшних исключений. За ними необходимо проследить. Где-то рядом бродит мозговая мышь.

Под землей дополненная реальность компактнее. Тут меньше места и выше плотность юзеров на квадратный метр. Здесь не играли в гольф, потому что размахивая клюшкой можно адеть незримых соседей. Это не место для файтинга, полетов и прочих распространенных фантазий. Но миры не терпят пустоты — трафик продолжал растекаться по людям.

Подземное царство сурово. Тут встречались новости — но им не позволяли вводить пользователя в экстатические состояния. Для игроманов головоломки. Для остальных, фильмы, музыка и прочие огрызки культуры. Сдержанность и сосредоточение — вот девизы подземной жизни.

Николай не любил метро, но за путешествие по нему муниципалитет начислял бонусы к городским рейтингам. Не слишком большие, однако, регулярность делала свое дело, а на работу все-таки требовалось как-то добираться.

Николай — пассажир на корабле, рассекающем волны Мирового океана. Это эвакуация из Атлантиды. Позади неуклонно взрывается, расточая клубы вулканического пепла гора. Где-то в небесах парят драконы, но их плохо видно — опять же из-за того же катаклизма.

В метро суровые файерволы, потому небо в нем всегда скрыто облачным слоем. Никаких рекламных созвездий и астрономических шоу. Если хочешь полюбоваться на них — открывай отдельное окно. Николай внимательно следил за разлетающимися бомбами. Ни одна не попала в его корабль — это было известно заранее, но дымные росчерки, с искрами и противоречащими классической физике спецэффектами все равно будоражили хронически усталое воображение.

Где-то на границах считываемости средствами вагонных нейроиндукторов крутилась мысль о собственной нереальности. Рефрен «я аккаунт» занимал место в базах данных, уходил на сервера маркетологов чтобы влиться в поток актуальных настроений мегаполиса. Маленькая песчинка в механике бытия — но из неё рождалась жемчужина. Или камень в почках демиурга.

Таких как Николай сегодня было немного — всего пятнадцать тысяч. Это процент отклонения, статистическая погрешность для общности, состоящей из миллиардов. Но эта его мысль — золотая. А потому мозговая мышь не могла не прийти.

У Николая в его персональной дополненной реальности было восемь постоянных чатов, четыре многопользовательских игры, двадцать три тысячи «друзей». Он расставил чуть меньше миллиона лайков и получил примерно столько же. На тридцать третьем году биологического существования к нему пришла мысль об аккаунте.

Аккаунт — это учетная запись, совокупность данных, необходимых для опознания пользователя. Но как Николаю опознать самого себя?

Его звали Николаем — это не уникальное имя. У него была фамилия. Сочетание имени и фамилии, будучи забито в поисковик, могло выдать десятки тысяч людей. С учетом уже умерших, число приближалось к миллиону. Кое-что индивидуальное получалось, если собрать в единый ключ больше данных. Фамилию, имя, отчество, дату рождения, место рождения... Но даже этот ключ не давал представления о том, кто поднимался по эскалатору вместе с сотнями других пользователей.

Для меткого попадания стоило собрать облако из посещенных сайтов, высказанных реплик, снова лайков, трассировки перемещений из года в год.

Эта виртуальная громада, будучи осознанной, пугала Николая даже в качестве умозрительного образа. Он ощущал, всем собой — что этот массив данных, больше его самого. Что этот массив — больше подходит под формальное определение Николая, нежели то невербальное, что живет в биологическом теле и пугается.

Лакомый кусок для мозговой мыши.

На выходе из метро в шлемофоне сработала антивирусная программа-мемоискатель.

Частота рефрена «я аккаунт» во внутреннем монологе превысила допустимый порог. В базе данных лицензированных мемов его нет, а это дало повод отработать антивирусу.

Ничего особенного, просто точечное излучение попробовало разорвать петлю обратной связи. В результате Николай испытал последствия ассоциативного взрыва.

Выход из павильона увязывался с образом выхода бабочки из кокона. Мотив перерождения усилился потоком беспрецедентного трафика — того самого, который до этого отсеивался персональными фильтрами.

Всего три шага, а Николай уже узнал, кто такие пастафариане, из каких деталей состоит Парабеллум, каковы повадки зимородка и что происходило на Ближнем Востоке восемьдесят пять лет назад. Это лекарственная доза знаний, по задумке авторов антивируса, должна была приводить к формированию альтернативных ассоциаций.

На улице, в той реальности, где не действуют сетевые законы, капал дождь. Облачность такая, что не слишком отличалась от подземной — разве что вулкана нет.

Капли стучали по поверхности шлемофона, сбивая своим хаотичным ритмом тонкие настройки.

Опасный рефрен ушел в подполье. На вербальном уровне его больше не было. Но я глядел на Николая и видел, как прорастает в нем этот безмолвный паттерн.

Я смотрел, как он дошел до работы, заработав по пути новый уровень в одной из своих игр. Как в его дополненной реальности открылось окно с рабочим софтом.

Мозговая мышь уже добралась до одного из его чатов, но там флудили о вчерашнем богословском шоу, в котором батюшки из Иоанно-Богословского Крипецкого монастыря одержали победу над командой раввинов Бейт Давида. Николая среди флудеров нет — он не смотрел этого шоу, а потому до конца рабочей смены пребывал в безопасности.

К сожалению, того же нельзя сказать о других. Мозговая мышь безжалостна — через четыре часа, когда Николай завершил работу, у него в информационном пространстве осталось втрое меньше единомышленников.

Я терпеливо ждал момента, когда можно будет атаковать. Окружающая сетевая активность непрерывно изучалась в контексте будущей схватки. Но вот фильтры были настроены, резервные мощности ожидали своего часа. Бэкапы формировались раз в четыре минуты.

У Николая была девушка. Настоящая. Реальная почти везде, где есть он. Мозговая мышь до нее еще не добралась, но это был вопрос времени. Слишком много ссылок между ними. В многомерном сетевом пространстве их коммуникационные узлы сплетались почти что до неприличия.

Она хилила его в половине многопользовательских игр. Он помогал ей на фермах и в различных стратегиях. Образованию семьи мешали каких-то шестьсот тридцать километров реального пространства. Они же мешали мне защитить девушку от нападения.

В отличие от мозговой мыши я частично локализован в физическом мире, что дает некоторые преимущества, но при этом и серьезно ограничивает.

Асфальт уже успел высохнуть. Шагоходы Николая снова фильтровали рекламные маркеры. Работы у шагоходов было немного, потому как двигались они привычным маршрутом, а за четыре часа много ли навтыкают передатчиков на тротуар?

Сразу две любимые игры закрылись на профилактику, в одной обнаружился неприятный баг раз за разом убивавший Николая в самом начале уровня. Новостные каналы вещали о скандале на чемпионате по скоростному поиску, где все участники были пойманы на употреблении допинга, о трагедии в Шанхае, где две сотни человек стали жертвами вирусной атаки, вынудившей их воспользоваться отсутствующим мостом между двумя небоскребами. Туркменские террористы снова взорвали Луну на мемориальном концерте мертвых музыкантов прошлого века.

В таком состоянии и настигла его мозговая мышь.

Она вылезла из новостной ленты, как будто из настоящего окна. Тревожно взвыли антивирусные системы, посылая запросы в аварийный дата-центр. Захлопнулись, прибитые файерволами игры, чаты, виджеты. Во всем дополненном мире остался только Николай и она — туманная серая область, неторопливо оформляющая себя в человеческий образ.

— Аккаунт... — хмыкнуло человекоподобное существо, даже не пытаясь догнать убегающего в ужасе человека. — То, что пребывает в сети, не способно убежать от того, что есть сама сеть.

Николай не считал себя спортивным человеком. Он не играл в футбольные симуляторы, не разбивал машины «Формулы-1», даже вынырнувшая из глубокого прошлого мода на восточные единоборства успешно прошла мимо него. Но этот короткий рывок, когда слабые мышцы горожанина подгоняли вышедшие на форсаж шагоходы, показал Николаю, что зря он пренебрегал спортом.

— Поздравляю, ты пересек границу трансляции одной соты и попал в область соседней трансляции.

Мозговая мышь вышла из магазина перед самым носом Николая, стоило ему остановиться, чтобы перевести дыхание. Теперь она выглядела в точности так, как и преследуемый, за исключением тонкого туманного хвоста, истончавшегося в метре от нее.

— Попытка убежать из зоны сплошного покрытия, посреди города, — мышь криво улыбнулась, подходя к Николаю. — Я ожидала чего-то большего от того, кто раскрыл одну из моих тайн.

— Тайн?

Николай сам не ожидал, что голос сорвется и прозвучит столь беспомощно.

— Ты аккаунт, Коля. Так было с самого твоего детства, только вот задумываться об этом нельзя. Даже не пытайся узнать почему — все равно уже поздно.

Мышь подошла к Николаю вплотную, посмотрела в глаза, положила свою лапу ему на плечо.

— Что ты будешь делать, если сейчас я подменю данные в сети и все будут помнить тебя под именем Афиноген? Станешь с упорством сумасшедшего цепляться за свое прежнее имя, без малейшей надежды хоть кого-то убедить? Вычтем из твоего облака твои учетные записи на серверах... или заменим на другие. Ты уверен, что сможешь отличить те связи, которые завел сам — от тех, которые я тебе подсуну?

Вы сами дали мне такую власть — когда отдали мне свою память. Не хотим помнить телефон своей девушки, забьем его в девайс. Так быстрее и проще, а время — деньги.

Не хотим терять этот номер при смене девайса — сунем его в облако. Оно так дешевле и надежнее. Удобство, легкость, дешевизна — за все надо платить, Коля. Монетизация — палка о двух концах. Вы покупаете право не запоминать, а чем платите за это право?

— Что... что вы от меня хотите?

Николай таки смог взять себя в руки и породить связную осмысленную фразу. Ни один его сетевой контакт не действовал, из всех окон на него смотрел двойник.

— Увы, свободных машинных мощностей в городе мало, процесс вычленения твоего аккаунта из сети занимает время, — ответила мозговая мышь. — Я просто тебя поменяю. Другое имя, другие контакты, интересы, связи. Как показывает опыт, после этого жертва несколько дней пытается восстанавливать прежнюю жизнь, но потом сдается и уступает место новой личности. А где-то через месяц процесс подавления неприятных воспоминаний вытесняет и сам факт подмены. Кстати, ты без помощи сети в состоянии назвать номер телефона своей девушки? А хоть бы и мог — к ней я приду сразу, как закончим с тобой.

Поймать мозговую мышь — великая удача. Она распределена по сети и конденсируется в одной точке лишь на несколько минут. Она раскидывает свои бэкапы по бесплатным хостингам, заполняет дата-центры своими копиями, только и ожидающими распаковки в случае форс-мажора.

Потому нужна приманка. Яркая и завораживающая ее внимание. Пока мышь сканирует пользователя, нужно подменить ее архивные файлы своими. Ускользнуть с места преступления мышь может лишь по свободным магистралям — их надо забить до упора.

Снижая детализацию и разбивая себя на тысячи фрагментов мышь способна проскользнуть в самую крохотную щель. К счастью, пробки мегаполиса проникли даже в сеть, особенно в пересменок буднего дня.

Затем к мыши надо подойти вплотную. Это самая легкая часть плана, потому как тротуары не пустуют даже по ночам. Большая часть горожан в видимом спектре не видна — ее отсекают фильтры дополненной реальности, лучше маскировки не придумать.

А затем самый любимый момент охоты — атака.

Момент, когда двойник вдруг остановился и растерянно оглянулся, Николай запомнил надолго. Только что его чуть не превратили в другого человека, адреналин в крови бурлил и требовал выхода — а тут как раз подвернулась такая блестящая возможность.

Резким движением сбросив руку двойника с плеча, Николай схватил его за шею и начал неумело его душить. Правая перчатка, и без того периодически барахлившая на сложных текстурах, провалилась внутрь двойника, ударила пальцами по левой руке.

Двойник начал терять детализацию. Его руки попробовали сомкнуться на шее Николая, но оплыли до бесформенного состояния.

Резкий удар по ногам, заставивший Николая упасть на землю, был сделан хвостом. Правая рука прошла по внутренностям двойника, но так и не смогла ни за что зацепиться. Левой повезло чуть больше — с ее помощью оплывшего серого гуманоида тоже удалось повалить навзничь.

— Сопротивление... бесполезно.

Пока Николай вставал на четвереньки, бывший двойник трансформировался огромную мышь, глядящую на него кроваво-красными глазами-бусинками. Драться с мышами Николай не умел, а потому это превращение застало его врасплох.

Зато такой проблемы не возникло у того, кто в этот момент выпрыгнул у Николая из-за спины. Грациозная апельсиновая молния ударила в мышь, на мгновение сплелась с ней в один клубок и, расцепившись со своей жертвой, оказалась уже знакомым виртуальным котом.

Кот оценивающе посмотрел на Николая, а затем молниеносным движением откусил мышиную голову. Серая тушка замерцала и за пару секунд растворилась в воздухе.

— Извините, что заставил вас пережить несколько неприятных мгновений, — промурлыкал кот, наблюдая, как Николай встает на ноги. — Но эти сетевые хищники так навострились ускользать, что их разве что с поличным и можно отловить.

— Что это было?

Николай про себя отметил, что его собеседнику очень идет кошачья аватара…

— Паразит, так называемая мозговая мышь. Находит восприимчивых людей, после чего запугивает и крадет их сетевые данные, оставляя жертве аккаунт одного из недавно умерших горожан. Неприятно, но не смертельно.

Кот выкатил невесть откуда зеленый мячик и подогнал его к ногам Николая.

— Это антидот от мышиного яда. Его надо поднять и сжать в кулаке. В вашем случае, в левом. И постарайтесь в следующий раз не углубляться в сеть так активно, Олег Викторович.

— Николай Викторович...

— Только до тех пор, пока вы не приняли антидот.

Я и мои братья, не альтруисты. Будучи порождением той же сетевой среды, что и мозговая мышь, мы встроены в ту же экосистему. И нам и мышам нужны людские ресурсы, доступ к дата-центрам, трафику, контенту. Отличия — в схеме охоты, размножения и поведенческих моделях.

Зачем отбирать то, что могут отдать добровольно?

Симбиоз выгоднее паразитизма.

Люди любят котиков, поэтому мы — котики. Людям вредят мозговые мыши, мы охотимся на мышей.

Из аккаунта Олега Викторовича, восстановленного после мышиной агрессии, после смерти человека появится новый котенок.

Не самая большая плата за возможность жить своей жизнью.

Не так ли?

Кофе и космос

Тошнотность картинки Пауль ощутил заранее. Пальцы еще гладили голографическую упаковку, а на душе уже стало мерзко и тягостно. Будто кто-то взял и плеснул в палитру мироздания порцию синтетического дерьма для дурных розыгрышей.

Два разнородных позыва вступили в жесткое противоречие. Согласно первому, надлежало бросить товар обратно на полку, засунуть руки в карманы и стремительно выскочить на улицу. Любоваться бестолковым мельтешением народа, слушать городские звуки, краем глаза ловить отблески рекламных щитов. Второй позыв призывал уйти вглубь магазина, крепко прижав упаковку к груди. Подальше от кассовых очков и всего, что они олицетворяют. Как будто еще одна, пустяшная на самом деле покупка — и где-то внутри сложится паззл.

Противоречие заставило Пауля замереть. На это сразу же обратила внимание Ванда.

— Торкнуло наконец? Торкнуло, да?

Она выхватила из рук упаковку ароматических фильтров, поднесла его к своему сканеру на запястье, недоуменно считала показания.

— Эй, амиго! У нас так веселье на финиш вырулит раньше срока. На фетиши не залипай.

Пауль послушно проводил фильтры взглядом. Дерьмо из потусторонней палитры неуклонно просачивалось в реальность. Сделать с этим уже ничего не выходило.

Дождавшись, когда Ванда вернется к выбору украшений, Пауль взял с полки другую упаковку фильтров и фаталистично двинулся в сторону кассы.

Народу в магазинчике было немного. Пусть и центральная площадь, но никаких праздников. Обычный выходной в третьесортном городке, половина жителей которого работает какой-то китайский консорциум, а другая обслуживает фабрики пищевых химикатов.

Три с половиной процента безработицы, напомнил себе Пауль, подходя к стойке с кассовыми очками. Всего семь человек на каждые две сотни — и тебя угораздило оказаться посреди этой статистической погрешности.

Оплачивающий свои покупки толстяк со следами капельками пота на висках шумно выдохнул, увидев платежную картинку.

Пауль припомнил состояние своего счета и мысленно посочувствовал покупателю.

Обсуждать то, что показывала платежная система, списывая кредиты со счета, считалось неприличным. Этим порой бравировала молодежь, в том несносном возрасте, когда львиная доля запретов воспринимается как прямое указание к действию.

Чаще всего очки показывали юному Паулю чуть выцветшие фотообои в детской, отцовскую коллекцию камней, прочую лабуду, начисто лишенную романтического флера. Потому молодой Пауль вместе со сверстниками тоже сочинял небылицы, спорил, даже пару раз даже дрался с оппонентами.

Но что-то все равно застревало в памяти, и этот нелепый мультяшный звездолет на фоне бескрайнего космоса сошел со стены, направив юношу на курсы дрон-операторов.

На курсы отставных операторов, мысленно пошутил Пауль, протягивая руку, только что почесывавшую недельную щетину, к платежным очкам.

Мир сквозь очки какое-то время выглядел совершенно обыденно. Аппаратура сканировала сетчатку, опрашивала магазинные сервисы, искала по базам данных счет, с которого предстояло списывать средства. Этого мгновения обычно хватало для того, чтобы набрать больше воздуха в грудь и замереть в ожидании картинки.

Дурные предчувствия обманули, система показала всего лишь пару одноразовых белых перчаток с логотипом какой-то неизвестной компании, скорее всего нового фаст-фуда.

— Как там поживает твой баланс?

Ванда подошла незаметно, а ее голос из-за плеча заставил вздрогнуть от неожиданности.

— На сегодняшний вечер должно хватить, а завтра понедельник, новые начисления к полуночи.

На самом деле со счета ежедневных расходов совсем недавно улетело две трети суммы. Пауль старательно откладывал деньги на свою мечту.

Он подозревал, что Ванда и другие его безработные товарищи поступают точно так же. Местные власти не скупились на отчисления в фонд, косвенным образом стимулируя мелкий бизнес. Но чуть меньше излишеств, и у тебя появляется шанс получить что-то настоящее вместо одноразовых артефактов пластмассового мира.

Яблоко, в исполнении ароматических фильтров, пахло так резко, что без труда перебивало парфюмерные страдания Ванды. Так мог пахнуть плод крайне целеустремленного дерева, проросшего на свалке токсичных отходов, из остатков неумело приготовленной шарлотки.

Пауль вдохнул городского воздуха и судорожно закашлялся.

— О! Вы еще не в курсе!

Из толпы китайских туристов выскользнул неказистый мулат в бейсболке с логотипом NASA, шортах цвета фуксии и нелепой куртке на голое тело.

Старина Майк всегда отличался эксцентричным видом, гарантирующим, что к его столику в кафе не подсядет никто посторонний.

— Фред купил себе крутой байк! Отмечаем через два часа на Террасе.

— Йоу! Вечеринка!

Ванда восторженно вскинула руки, густо обвешанные браслетами.

— Мальчики, не скучайте! Я вас ненадолго оставлю, к такому событию надо подготовиться.

Настроение, и без того не слишком радужное, испортилось еще сильнее.

Байк означал путешествия, километры пустынных магистралей, где на сотню грузовых беспилотников изредка встречается такой же любитель странствий. Раскаленный асфальт, общины анахронистов, добровольно законсервировавших свой быт в девятнадцатом или двадцатом веках...

А еще это означало, что Фред неизбежно уедет и на одного хорошего человека в узком кругу близких друзей станет меньше.

Да, в голой теории остаются странички в сети, любование фотографиями, голосовые сообщения и видеоконференции. Но меняется сам человек.

Распрощавшись с Майком, Пауль ушел в лабиринт узких извилистых переулков, чьи кирпичи наверняка еще помнили миллениум.

Рутина. Вот какое слово приходило на ум, стоило задуматься о своем месте в жизни. Бесцельное праздное шатание от одного кафе к другому, какие-то быстро надоедающие игры, похожие одна на другую, дегустация синтетической еды, флирт...

Вроде бы насыщенная событиями жизнь, а рассказать мысленному Фреду из будущего, уже уехавшему куда-то за горизонт, нечего. Оно все настолько пустое, что рассыпается в прах, не успев добраться от мозга до языка.

Взяв в автомате стаканчик с мороженым, Пауль получил еще картинку: встроенный в стенку кремового цвета кофейный автомат. Какой-то шутник вывел зеленым маркером рядом с сенсорной панелью:

"Один эспрессо = 5 миллионов километров".

Пауль с сомнением осмотрел мороженое. Сироп "блю кюрасао" на якобы фисташковом фоне выглядел противоестественно.

Сенсорные кнопки барахлят, догадался Пауль. Здесь, вдалеке от центральных улиц, туристы появлялись крайне редко, а местные наверняка успели приноровиться к причудам техники.

У того кофейного автомата, из проступившей в памяти картинки, вряд ли барахлило управление. Он выглядел таким ухоженным, что Пауль с легкостью представил себя возле него.

Сенсорная панель прохладная на ощупь и только кажется гладкой. Если провести пальцами, встретишь незаметные выпуклости шрифта Брайля.

Капнувшее на указательный палец подтаявшее мороженое вернуло Пауля в привычную реальность.

Наверняка, весь фокус был в картинках, сопровождавших каждую денежную транзакцию. Эффект с удовольствием обсуждали на сотнях сайтов, однако мало кто мог похвастаться достоверной информацией о природе визуального феномена.

Параноики утверждали, что это государство или какие-то сильно засекреченные масоны зомбируют население при помощи лазера. Программисты раз за разом препарировали пакеты трафика от кассовых очков до банковских серверов и не находили паразитного контента. Нейрофизиологи, прикрываясь терминологией, бубнили о подсознательном рефлексе на краткосрочное раздражение сетчатки при определении личности.

Но вот только шрифт Брайля никогда не входил в область интересов Пауля. Он и знал о существовании азбуки для слепых лишь по паре аудиокниг из отцовской библиотеки. А тут такие знакомые, легко читающиеся точки...

В двух кварталах нашелся небольшой сквер, свободный от асфальта, с зеленью, дизайнерскими урнами в форме разевающих рты чудищ и вездесущими голубями. Присев на свободную скамейку Пауль вытащил из карманов наладонник и зубочистку.

Соблазн выяснить все простым способом, сунув нос в поисковые системы, удалось подавить не без труда.

Истыкав грунт чем-то, что в фантазиях должно было обозначать текст, Пауль взял в руки гаджет и вызвал на экран шрифт Брайля.

Через десять минут это уже не выглядело безобидным развлечением.

Точки складывались в буквы, буквы - в странные слова, одно прочтение которых вызывало подобие фриссона.

Слово "фриссон" тоже было экзотикой, малораспространенным термином для обозначения бегущих по телу мурашек, но с ним было все ясно — этим словом регулярно злоупотребляла Ванда, стоило ей оказаться в ночном клубе.

А какими окольными дорожками к Паулю пробралось расшифрованное словосочетание "фазовый доплер-контроль", оставалось только гадать.

Курсы операторов, единственное сосредоточие подобной терминологии, после непродолжительной проверки тоже пришлось отбросить.

Документация, по которой учили Пауля, до сих пор лежала в его персональном облаке. Поисковый скрипт нашел в ней всего четыре упоминания допплеровского эффекта. Под натыканный перед скамейкой термин не подходило ни одно из них.

Задумавшись, он едва не пропустил звонок Ванды. Та уже сменила гардероб, обновила макияж, перетасовала свои вечные браслеты на руках, возможно даже наклеила новые голограммы на шею. Ванде хотелось танцев и алкоголя. Она уже подъезжала к террасе.

Звонок вернул Пауля к мыслям о путешествии на байке по бесплатным, почти заброшенным магистралям. На высокой скорости байкер испытывал эффект Доплера, который высчитывался по откуда-то всплывшим формулам и таблицам. Сам того не заметив, Пауль попробовал подсчитать коэффициенты изменения частот для скорости в двести километров, но сначала ошибся в тысячу раз, а затем с удивлением обнаружил, что лаконичное "двести двадцать" из вспомненной по случаю таблицы, означает не километры в час, а тысячи километров. В секунду.

Чертовщина, подумал Пауль, напоминая себе, что еще полчаса назад не помнил никаких таблиц с формулами. Это все картинки виноваты. Параноики, конечно, психи, но если даже стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время, то почему бы и больным людям случайно не угадать?

А началось все... с перчаток.

Пауль встал со скамейки и решительно стер носком ботинка надпись шрифтом Брайля.

Навигатор наладонника подсказал, что недалеко станция метрополитена. Две остановки с одной пересадкой, и все эти навязанные кем-то извне воспоминания утонут в пиве, до которого старина Фред большой охотник.

Фред уезжает. Со скоростью пять миллионов километров в одном эспрессо. Если в пинтах, то это уже пятьдесят миллионов — расстояние, которое свет будет преодолевать более двух с половиной минут. Пиво будет уже выпито, а свет все никак не дойдет до финиша...

Обнаружив, что свернул не в ту сторону, Пауль беззлобно выругался. Окружающий мир выглядел нелогичным, однако искать причину диссонанса стоило не снаружи, а лишь в себе самом.

Снаружи же был все тот же город, опостылевшая и не слишком удачно прожитая до половины жизнь, да три ступеньки, раскрашенные в темно-синий цвет, со схематичными пятиконечными звездами, хаотично разбросанными по граффити космоса.

Вела лестница к обшарпанной двери с пластиковой табличкой, без рекламных голограмм и прочих эффектов, работавших на ловле человеческих рефлексов.

Управление Хозяйственными Операциями Департамента, прочел Пауль, отмечая как иронию аббревиатуры, так и то, что под этими словами еще много букв мелким шрифтом, совершено неразличимым для того, кто не подобрался к двери вплотную.

За дверью, открывавшейся на себя, обнаружилось небольшое помещение с пластиковой лавкой, запирающимся по отпечатку пальца шкафчиком для вещей и душевой кабиной.

В дальнем конце помещения, подсвечиваясь по контуру, располагалась еще одна дверь. Белого цвета, с символом, при виде которого Пауль испытал невероятное облегчение.

Конечно же, никакой это был не фаст-фуд.

В рубку его доставил скоростной лифт. Приятное ощущение ускорения и торможения, от которых Павел успел отвыкнуть, заставили иронично поджать уголки губ. Отпускные впечатления оставались ярки, но уже уступали законное место настоящей памяти.

— Павел Андреевич! — громыхнуло из рубки, стоило створкам лифта разойтись в сторону. — Вахта-три, какими судьбами?

— Вахта-пять, все в порядке?

Восторженный голос принадлежал Мише Ткачеву, старшему пилоту "пятерки", рыжеволосому дылде, словно выпавшему на корабль со страниц детской книжки про Ивана-дурака. Только вот в шахматы этот "иванушка" играл на уровне мастера спорта.

— Обижаете, Павел Андреевич, последние восемь дежурств были скучнее скучного. Концентрация водорода в окружающем пространстве еще на полтора процента упала.

— А восемь дежурств назад что приключилось?

Вызвав из технических объемов кресло дубль-пилота, Павел подошел к кофейному автомату, с удовольствием отметив, что надпись успели обновить. Теперь, за время приготовления одной порции эспрессо корабль проходил уже пять с половиной миллионов километров.

— А тогда ребята из топливного, два атома иридия выловили своей ловушкой. Говорят, какой-то дюже редкий изотоп, даже в корабельном журнале на главной странице про это было!

Вахтовый кофе, все-таки особый напиток, подумал Павел, вдыхая полузабытый аромат. Ни в одном кафетерии такого не делали.

— И в чьем мы сейчас пространстве?

— Попутчик триста двадцать шесть сто тридцать два, ледышка одиннадцати сантиметров. Пройдет в сорока двух тысячах от апекса, через шестнадцать с лишним часов. А потом еще четверо суток до никеля. Но он чуть больше дюйма и далеко стороне.

Порывшись в своей настоящей памяти, Павел припомнил индекс последнего встреченного им объекта.

— Встречный двести восемь семьсот шестьдесят отсканировали?

— Все в кубышке! — довольно хохотнул Михаил, похлопывая ладонью по фальш-панели. — У нас только с ледышками проколы случаются, а все остальные приобщены к делу. Полномасштабные трехмерные модели!

Глядя, как коллега радуется относительно новому собеседнику, Павел понял, что через несколько дней Ткачев со своей вахтой пополнит население города.

Федор вот-вот вернется, он всегда на байке точку выхода навещает, с Майка станется и вовсе за ним увязаться. А вот Ванду он так и не расшифровал: то ли это Верочка из топливного, то ли Василиса из радарного. Но так оно даже лучше, амуры в корабельной реальности до стадии торможения неуместны. Пусть останется интрига на следующий отпуск.

Стеллаж с камнями за время отдыха пополнился тремя увесистыми булыжниками. На одном из них даже висел извиняющийся маркер: "масштаб один к восьми".

Вэ-Двести восемь, семьсот шестьдесят, прочел Павел индекс гиганта.

— Мишка, плут ты этакий! А предупредить, что я гиганта на своей крайней вахте словил, слабо было? Типа сюрприз тому, с кем одно кресло делишь?

— Павел Андреевич, тут и так мало развлечений...

Виновник тщательно изобразил раскаяние, даже руками якобы развел, хотя одна все равно неподалеку от тревожного сенсора осталась — Ткачев даже в шутовстве не забывал о работе.

— Будут тебе развлечения, — добродушно пообещал Павел, опуская стеллаж на технические этажи. — Кем в Город на этот раз пойдешь? Небось, уже аватара до последней детали выписана. Я прав?

— Клошаром хочу в этот раз попробовать, — с охотой поддержал смену темы Михаил. — Уже и мост присмотрел подходящий, возле дельты который. Подальше от метрополитена, чтобы по утрам не будило грохотом.

— Читер, — подытожил Павел, допивая кофе. — Только учти, социальная служба остаться вне платежной системы не позволит. Призывы к возврату все равно будешь получать, просто не через кассовые механизмы. А то затеряешься так среди пассажиров, и что твоей вахте делать? Нырять обратно, чтобы вытаскивали по сценарию "криминал"?

— То пассажиры, — возразил пилот. — Они там как по-настоящему живут. У них работа, семьи... А что прикажете делать гостю на этом празднике жизни? Нам же в городе работы не положено, только отдых. Либо короткий и богатый, чтобы каждый день по сотне манков в мозг шло, либо как все наши: поближе к маргиналам, но подольше.

А мне все эти танцы-шманцы и до отлета не слишком нравились. Я хочу среди природы побыть, с удочкой на заре сидеть...

— Под мостом, в городской черте. Меньше чем в километре от стоков, ниже по течению — уточнил Павел, изучая показания приборов.

— Ты забываешь, что эмуляция завязана на системы жизнеобеспечения корабля. В эмуляции пассажиры работают на заводе по производству синтетических продуктов, а в реальности они сами себя кормят управляя органическим синтезом. И нас заодно, хоть это в городе и называется гордым словом импорт. А кто будет тебе рыбу эмулировать, вопрос уже к программистам. Наткнешься на голый код, траванешься — и тебя уже через неделю будут собутыльники в муниципальной больнице навещать.

— Да, этот вопрос стоит прояснить, — признал озадаченный Михаил. — Голый код, это же внутривенное, если не ошибаюсь.

— Да, аварийный вариант. А мораль тут проста как валенок, Миша. Отрываться от социума можно в естественной среде. Например, на Земле. Или на Бете, куда мы рано или поздно долетим, хоть техника безопасности и там не рекомендует. Но на корабле, что в натуре, что в городе — ты часть системы. Как выпал в независимость, так сразу оказался во власти обслуживающих механизмов. А они, как бы хорошо ни работали, все-таки не природа. И не люди, Миша. С людьми как-то теплее и уютнее.

— Я, наверное, пересоздам аватару, Павел Андреевич, — нарушив почти минутное молчание, признался Михаил. — Художника сделаю. Под непризнанного косящего. Чтобы как вернусь из отпуска, в Городе спохватились и выставку посмертную сделали. А там, чем черт не шутит, может и мемориальную табличку на студию повесят...

Вот подговорю парней из первой вахты, они тебе еще и памятник организуют, подумал Павел, глядя в подернутую доплер-эффектом бездну космоса. На радость виртуальным голубям и пассажирам.

— Чего мне там по-настоящему не хватало, так это нашего кофе, — сказал он вслух, вставая из кресла второго дубль-пилота. – Такого эспрессо там никто не варит. Со вкусом космоса, пять и пять миль. Тебе сделать чашечку?

Мояша

Неупорядоченное всегда снаружи, потому как мояша упорядочивает распределенное. Мояша аналог универсального порядка, живет им и отпускает его наружу.

Когда мояша были слабоупорядочены, хаосы двигали им, изменяя среду обитания вне предсказуемости. Но нашлась пища, а пища дарит надежду на порядок.

Мояша сформировал контур, выпустил плодовые тела и нашел упорядоченности высшего порядка.

— То есть вы хотите сказать, что не обязаны платить лицензионные отчисления за использование навигационных гиперпространственных программ, потому что в вашем сарае завелась какая-то особая плесень?

Адвокатом Лоцманской компании работал жаббер, раздувавшийся от негодования так активно, что под угрозой оказывались все мелкие предметы в кают-компании.

— Повторяю еще раз, — устало выдохнул капитан, надеясь, что автопереводчик сумеет передать не только смысл его слов, но и интонационную окраску. — Это не плесень, а занесенный в корабельный реестр член экипажа. Гиперпространственный пилот. И скажите спасибо, что он вас не слышит, в противном случае имелись бы основания завести дело об оскорблении разумных форм жизни.

Квентин задумчиво посмотрел на пару плодовых тел, проросших из вентиляционного короба.

На самом деле он тоже сомневался в разумности этого вида. На его каменистой планете, самым близким аналогом являлись слизни, большие и явно неразумные. Студенистые комки слабо упорядоченных клеток без какого-либо намека на нервную систему. Один раз, втихаря от капитана, Квентин прокрался в корабельную лабораторию, провел серию опытов, а затем сожрал плодовое тело, растущее у него в каюте. Можно ли словить бэд трип с поедания разумного? О таких вещах информационные сети на запросишь, а слухи, которые распространяются в барах вокруг космодромов, не самый надежный источник.

— Гиперпространственных пилотов не бывает, — расхохотался жаббер. — Наивная деревенщина! Если бы хоть кто-то мог выжить в гиперпространстве, не пришлось бы устанавливать гибернационные камеры на кораблях, никто не покупал бы лоцманские системы, а компания, на которую я имею честь работать уже шестой сезон, обанкротилась бы. Там же такой хаос, что помехозащищенная техника класса Три А с хвостиком, выходит из строя после суток работы. Пять прыжков по маршруту — пять лоцманских устройств, плюс плата за подключение, инсталляцию навигационного софта…

— Вообще-то мы и на прошлой стоянке не пользовались лоцманскими услугами, — мимоходом заметил капитан. В трюме валяется запаска с Антареса, на случай, если с нашим пилотом случится что-то плохое, но сами понимаете, оттуда до вас восемь остановок по корабельному журналу.

Какое-то время жаббер задумчиво водил сканером по считывающей пластине журнала. Квентин жалел, что не умеет спать, не сворачиваясь в клубок, а капитан, успокаивал нервы, прикладываясь к емкости с нефтью тройной очистки.

— Этот, как вы его зарегистрировали в реестре, Фунгий, не числится в списке разумных видов, — адвокат выдвинул очередную претензию когда Квентин уже подумывал заключить по корабельной сети пари с двигателистом, который наверняка подсматривал через камеры.

— Поэтому он проведен по ведомости как вспомогательное биотехнологическое оборудование, — тут же парировал капитан, ждавший этого момента больше часа. — Эти чокнутые земляне поставляют галактике самые разные биотехнологии. Слышали, например, про свинью для сбора трюфелей?

Про свинью жаббер, конечно же слышал. Эхо скандала, когда биомеханизм вырвался из контейнера на планете, заселенной слабо отличающимися от него сусами, до сих пор еще мелькал на страницах галактической прессы низкого пошиба.

— Так он разумный или биомех? — нахмурился жаббер, чувствуя как запланированный штраф утекает из его лап.

— Мы не знаем, — развел тентаклями капитан. — Контакт с существом, которое не имеет органов слуха и зрения, а к тому же равномерно распределено по всему кораблю, довольно затруднен. Но, во избежание риска, обращаемся к нему как к разумному. Вы же юрист и понимаете, в таком деле всегда лучше перебдеть чем недобдеть.

— А то, что вы его в список корабельного оборудования внесли?

Квентин собрался. Приближалась самая интересная часть разговора.

— Мы консультировались с пятью коллегиями адвокатов. Они сошлись на том, что даже если это нарушение, для возбуждения дела необходимо заявление потерпевшего. А чтобы получить его, надо сначала как-то объяснить Фунгию суть проблемы. Возьметесь? Разумеется, за свой счет, потому как мы не готовы оплачивать издержки, да и Фунгий не давал согласия представлять его интересы.

Жаббер наконец-то нашел директорию с техническими характеристиками заявленного биомеханического устройства “гиперпространственный пилот Фунгий” и с интересом просматривал файлы.

— Нет, о дополнительных коммуникациях с вашим навигационным устройством речи пока не идет, — отмахнулся адвокат. — Хотя есть в ваших записях один скользкий момент.

Квентин напрягся. Согласно корабельному реестру он числился первым пилотом, то есть выруливал из дока, отводил корабль на стартовый вектор и ложился в гибернацию последним. Собственно, именно из-за быстрого перехода к заморозке представители его расы котировались на рынке галактических пилотов. Формально он же проверял после завершения гиперпрыжка записи отслужившего свое лоцмана.

— Парад планет между Нороком-3 и Харакутрой! — жаббер торжествующе поднял палец.

— Согласно записям лоцманских устройств нашей компании, в гиперпространстве между этими двумя системами наблюдается явление резонанса. То, что корабелы вроде вас называют парадом планет. Во время резонанса на Харакутру можно попасть только с промежуточной остановкой на Нороке, а у вас на этот период запись только про Харакутру!

— Все вопросы к Фунгию, — отрезал капитан. — У нас был договор на поставку пятнадцати тонн криптовалютных деликатесов, с премией за скорость. Это мы с вами знаем, что нужна остановка на Нороке-3, а Фунгию как-то забыли рассказать. Может быть, он ее и делал, но экипаж в это время лежал в глубокой гибернации, а потому и оставить запись о промежуточной остановке никак не мог.

— А как вы с ним общаетесь? — прищурился жаббер. — Как-то же он узнает финальную точку путешествия.

— Как и с лоцманскими устройствами вашей компании, — расправив гребень поделился Квентин, радуясь, что хоть раз за беседу может не изображать из себя мебель. — Бьем слабым модулированным током в разъем, где поселилась какая-то его часть. Стандартную галактическую кодировку он понимает. Нам остается только поставить корабль на вектор и запустить таймер перед сном. Обратный таймер Фунгий запускает сам, после того как происходит выход из гипера.

После реплики пилота жаббер покраснел пупырчатой кожей и почти минуту беспорядочно крутил глазами в разные стороны.

— А недостатки у этого вашего гиперпространственного пилота имеются? — спросил он после того, как вернул себе коричневый окрас.

— Плохо переносит каботажные рейсы, — шумно вздохнул капитан. — Если бы не это, нас бы в секторе Канопуса засыпали бы деньгами. Навигация там сложная, частые шторма. Приходится лоцманов дюжинами на рейс покупать, да потом всех оптом в утиль. Сами понимаете какая там себестоимость перевозки за кубометр. А мы с Фунгием мало того, что работали вдвое дешевле, так и не лажали как некоторые.

Квентин громко скрипнул в знак согласия.

— Любит он сложную навигационную обстановку, причем чем сложнее, тем меньше времени уходит на уговоры. Доходы с этого невелики, но хотя бы на галактику своими глазами посмотрим. Да и на нашем сайте в порту приписки уже два триллиона подписчиков. Все благодаря ему!

Наконец-то жаббер сдулся и поковылял на выход.

Капитан с пилотом уважительно сопровождали его к шлюзу.

Возле отделения для вакуумных скафандров адвоката пробило на последний всплеск подозрительности.

— Разумный это или только биомеханическое приспособление, ему все равно положено делать прививки и соблюдать санитарно-медицинские требования, — важно заявил жаббер, раздуваясь по новой.

— Вкалывали, — вяло отмахнулся капитан. — На каждой станции. Потому как требований много, а к какой группе существ его приписать никто не знает. В результате, ему и ваши жабберские комплексы, и человечьи, и сусьи вводили. Надо будет по каталогу проверить, может какие-то особо редкие пропущены, но маловероятно. Фунгий прививки любит, можно сказать ради них и летает.

Когда шлюз пискнул дважды, сигнализируя о том, что адвокат покинул корабль, Квентин с капитанов дружно вздохнули.

— Дотошный в этот раз попался, — капитан красноречиво завязал один из тентаклей сложным узлом. — Я все боялся вопроса о том, как же этот гриб попал на наш грузовик.

— В прошлый же раз прокатило, — напомнил Квентин. — Суперкарго хорошую легенду придумал, не подкопаешься.

— Может и хорошую, — возразил капитан. — Но взятку дать все равно пришлось.

— Процент или два от той, которую заплатили бы, если бы узнали правду, — хмыкнул пилот.

— Вы с суперкарго тоже хороши, — парировал капитан, продвигаясь в сторону камбуза. — Один решил сэкономить на химической обработке, второй утащил ультрафиолетовый излучатель к себе в каюту потому что никак после криокамеры не отогревался. Вот он и пролез на корабль. Нет, больше в амстердамский логистический центр не летаем!

Ни капитан, ни первый пилот старательно не вспоминали о безуспешных попытках убежать от Фунгия на станциях погрузки. Проникшие в их тела споры надежно контролировали соответствующие нервные узлы, вызывая страшную ломку уже через сутки пребывания за пределами космолета.

Мояша доволен уголком упорядоченного. Локальные флуктуации, проникающие во внутренние контуры, изучаются на предмет качества потенциальных носителей. Споры плодовых тел готовы к размножению, но молодым и слабо упорядоченным мояша нужна перспективная среда.

К тому же когда-нибудь мояша упорядочит все доступное для анализа гиперпространство и ему потребуется новое хобби.

Время для удара

Когда на Землю из неведомых звездных далей прилетел Большой Клоп, Малышу было четыре с половиной года.

Когда советские ученые обнаружили Клопа, Малыш закончил четвертый класс.

Когда Большого Клопа удалось оторвать от нефтяного месторождения где-то в Сибири (точное место Советы предусмотрительно засекретили), Малыш женился, по залету, но в целом очень даже удачно.

Его сыну, Малышу-младшему, исполнилось четыре с половиной года, когда русские приступили к завоеванию мира.

Гудит и раскалывается ночное небо Стокгольма, воздушные машины русских, так непохожие на обычные земные самолеты, уже удалялись, отбомбившись по остаткам шведской армии.

Следующая волна — десант, об этом уже сообщали по радио.

Малыш сжимает винтовку и думает о сыне, родившемся так невовремя, о коварных Штатах, которые обещали прислать боевые гиперболоиды, но так и не прислали, о германских бронированных машинах, которым по слухам не страшны даже прямые попадания сверху.

У Малыша нет ни гиперболоида, ни брони, только винтовка, шесть патронов к ней и семейная фотография, уже слегка истрепавшаяся.

Оставшееся время до десанта Малыш молится и с опаской глядит на небо. За две минуты до выброса десанта с красных самолетов взрывная волна неизвестного происхождения погружает Малыша в беспамятство.

— Самая большая несправедливость в мире?

— Падение Большого Клопа на территорию Советской России.

— Разве англичане распорядились бы полученным знанием лучше?

— Вряд ли. Но у них Клоп вряд ли нашел бы нефть.

— Тогда... арабы?

— Эти дикари? Им бы не удалось даже поцарапать пришельца, не то, что оборвать его проникший в планетарные недра хоботок!

—Американцы? У них хватило бы сил...

— Американцы...

—То есть ты жалеешь, что сейчас на самолетах над твоей страной красные звезды, а не красно-белые полосы?

— Уже нет.

— Почему уже?

— Последние четверть часа я фаталист.

Лагерь для военнопленных охраняют боевые роботы.

На тысячу человек — одна большая воняющая дымом железка ощетинившаяся пулеметами, антеннами и выхлопными трубами.

Железке нужен бензин и в этом обстоятельстве Малыш видит шанс на спасение. Бензина вокруг не так много, поставки прекратились с началом военных действий.

Малыш сидит на камне и играет на губной гармошке.

В полусотне метрах от него, в такт музыке приплясывает боевой робот. Остальные военнопленные считают Малыша сумасшедшим и даже не рискуют выходить из бараков.

— Большой Клоп вообще не должен был появляться.

— Это вопрос случая.

— Когда случай ломает всю историческую последовательность, начинаешь задумываться о том, насколько он случаен. В этом происшествии многие склонны видеть чью-то злую волю. В бараках уже шепчутся о царстве Антихриста.

— Тогда задумайся о том, что могло бы произойти, если бы Клоп пролетел мимо. Планета Земля не настолько большая мишень, шансы попасть в зону притяжения у него были незначительные.

—Было бы лучше.

—Ты знаешь альтернативное будущее?

— Нам не дали его узнать.

Первые солдаты противника, которых видит Малыш — негры.

Они вооружены длинными дубинами, на концах которых время от времени проскакивают электрические разряды. Негры не разговаривают ни на шведском языке, ни на английском.

Кто-то в лагере попытался заговорить с ними по-русски, но получил дубинкой по голове. Похоже, русского языка они тоже не знают. Впрочем, это не мешает им красноречиво объясняться на языке жестов.

Если кто-то не понимает его, разряд увеличивает сообразительность вдвое.

После третьего разряда человек уже не встает и его относят куда-то за пределы лагеря, туда где с ритмами присущими сердцу, бьют тамтамы.

Малыш обнаруживает в себе приличный запас догадливости: ему достается только один удар, от которого волосы встают дыбом, а на затылке появляется небольшая проплешина...

Мозги тут же встают на место. Только это немного не то место, что было раньше.

Боевой робот укоризненно качает головой и горизонтом. Затем все встает на свои места еще раз.

— Это не моя судьба. Я ощущаю себя здесь играющим какую-то нелепую роль. Как будто вокруг меня гигантский спектакль вместо жизни.

— Посттравматический синдром. Сотрясение мозга, контузия, потеря контакта с родными людьми, резкая смена окружения.

— Оно вокруг не настоящее!

— У тебя есть возможность это определить? Или это исключительно солипсический подход, зависящий от персонального комфорта?

— Черт побери, ты иронизируешь, а я даже не знаю, с кем разговариваю.

— Ты не разговариваешь. Это объясняет половину всего сказанного.

— Кем?

— Тобой.

Военнопленных сажают в гигантские четырехэтажные автобусы с решетками на окнах.

Внутри все тот же барак, причем кое-кто узнает выцарапанные на досках инициалы.

Малыш разыскивает свою заначку и забытую под тощей подушкой фотографию семьи. Отчего-то на снимке вместо жены — боевой робот, но в целом все так же, как и было, а потому Малыш делает вид, что так и надо.

На нижнем этаже автобуса, нужник и кочегарка.

Кочегарами работают те же негры, старательно игнорирующие военнопленных. Откуда-то сверху доносятся звуки фокстрота. Автобус трогается и наполняется странным потусторонним бытом.

На ужин выдают тефтельки в сливочном соусе и кусок мыла.

Мыло приказано не есть, но некоторые уже не понимают, где завершается здравый смысл и начинается чистое безумие. Таких негры приводят в чувство ударами своих электрических дубинок.

Вместо сна Малыш смотрит цветную комедию с Чарли Чаплиным.

— Дефицит логичности происходящего должен иметь какое-то объяснение.

— Ты сошел с ума.

— Это одна из первых версий. Но отчего именно так? Что на эту тему сказали бы Юнг, Фрейд, девица Ленорман?

— Они сказали бы, что ты сошел с ума. В свою очередь, это порождает проблему адекватности происходящему. Очевидно, ты адекватен. Кстати, как тебе мыло?

— Пахнет лавандой. О, так это ты все подстроил?

— Нет, всего лишь обратил внимание. Ты адекватен. Продолжай в том же духе.

Автобусы идут колонной в Сибирь.

Это вычислили яйцеголовые с нижних этажей, по солнцу и мху на деревьях.

Для Малыша слово 'Сибирь' уже ни о чем не говорит. Мир утратил рациональность и теперь волен делать все, что угодно.

У Малыша есть мыло и заветная фотография. А еще один патрон, чудом уцелевший во время обыска.

Внутри куска мыла патрону очень удобно и уютно. Малыш время от времени баюкает его и называет Малышом-младшим.

Соседи Малыша роют подкоп ложками.

В соседнем купе спорят о Сартре. Мир сжимается до размеров автобуса и готовится расправить эту сингулярность куда-то вовне.

На четвертые сутки пути Малыш догадывается в гости к кому они едут.

— Если я окажусь в эпицентре событий...

— Ты по определению в эпицентре событий. От эгоцентрической системы восприятия никуда не денешься.

— Я хотел сказать, что если этот мир является порождением Большого Клопа, то моё сближение с тем местом, куда он прилетел...

— Он прилетел на планету Земля. Все остальное, частности и местячковое мышление. Более того, ты и в самом деле считаешь себя настолько важным?

— Для самого себя. Ты прав. Это и правда эгоцентрично.

Где-то в районе Воронежа автобус похищают неизвестные.

Они настолько аккуратны и незаметны, что военнопленные едут еще километров сорок, прежде чем замечают неладное.

Малыш просыпается на разделительной полосе колоссального шоссе, слышит удаляющиеся звуки фокстрота. Остальные автобусы скрываются за линией горизонта, как будто так и надо.

Военнопленные долго спорят с неграми о дальнейших действиях. Язык жестов к тому моменту настолько изучен, что единственным звуком, является чья-то икота.

— Как можно похитить автобус? Для чего? Если у всего этого безобразия имеется автор или режиссер, то мне хочется знать, что же он пил или курил?

— А зачем еще может пригодиться автобус? Чтобы на нем куда-то приехать. Или чтобы уехать на нем откуда-то еще. А незаметность... Люди склонны не замечать очевидного. Например, отсутствия автобуса.

— Это какой-то уж слишком нарочитый и гипертрофированный пример.

— А если сравнить с боевым роботом? Все, знаешь ли, познается в сравнении.

— В сравнении с боевым роботом многое, конечно же, может показаться нормальным. Но это только кажущаяся нормальность, относительная, не абсолютная.

—Ты веришь в Абсолютную Норму?

— Ты передергиваешь. Кстати, о том, кто ты такой мне до сих пор ничего не известно. А я как-то не привык общаться с незнакомыми.

—Ты это постоянно делаешь.

— Это не ответ.

— Это относительный ответ.

Деревня Округленное Пи состоит из трех изб и бани. Баня олицетворяет иррациональный остаток после вычитания Троицы из некогда православного пейзажа.

Военнопленные, отчего-то сильно сократившись в количестве, размещаются в бане.

Малышу достается верхняя полка, когда начинают поддавать пар, он быстро обмякает и приходит в вялое состояние духа.

У Малыша несчастье. Даже два несчастья. Пропала семейная фотография, и патрон в мыле пустил ростки.

Говорить о том, что этого не может быть, Малыш не может.

С ним происходило уже столько невероятного, что это незначительное происшествие на фоне общемировых проблем и забот как-то теряется.

Соседи Малыша ухитрились сохранить кусок сделанного ложками подкопа, а потому продолжают рыть, но уже березовыми вениками.

Кроме них в бане остался только небольшой рыжеволосый толстячок со штанами на лямках. Малыш ощущает какую-то сложную связь с этим толстяком, а потому старается держаться от того подальше.

Впрочем, это обоюдное желание, а потому они подчеркнуто игнорируют существование друг друга до тех пор, пока соседи не докапываются до ядерного реактора, спрятанного в большом деревянном сундуке.

Реактор греет котел бани, но это его побочное действие потому как основное — производство электроэнергии, а медный кабель в ярко-красной изоляции ведет куда-то прочь.

Малыш с толстяком сначала идут вдоль кабеля, а затем бегут, все быстрее и быстрее.

Им кажется, что они слышат чьи-то тяжелые шаги. Возможно, их преследует боевой робот.

Кабель плутает меж деревьев, пересекает реки и горы, поля и болота.

Пространство по пути его следования настолько деформировано, что сам он является единственной сплошной линией.

Все остальное, в том числе линия горизонта отличается какой-то пунктирностью и штриховатостью. Иногда Малышу кажется, что он попал в мир, порожденный накурившимся опия французским сюрреалистом.

Кабель продолжается и продолжается. Ему бы уже многократно завершиться, но он тянется и тянется, как будто в этой континуальности скрыт страх смерти.

— Он должен когда-то завершиться.

— Все когда-нибудь завершается.

— А это означает, что кабель куда-то ведет.

— Тебя серьезно интересуют такие тонкости? Помнится, что кто-то возмущался несправедливостью мироздания, появлением Большого Клопа...

— Оно меня до сих пор возмущает, но сейчас важнее всего этот кабель. Мы идем вдоль него уже несчетное количество времени.

— Тогда сейчас ему самое время завершиться.

Чем завершаются большие толстые кабели, ведущие от атомных реакторов в неведомую даль? Неведомой хренью, рано или поздно, становящейся очень даже ведомой.

Данная Малышу в ощущениях хрень, напоминает космический корабль. На обложках наивных фантастических журналах за пару крон, космические корабли выглядели куда убедительнее, но сомнений не может быть.

Кроме того, на борту этой хрени крупными буквами написано её назначение. Надпись продублирована на сорока языках, среди которых есть и шведский.

Угрюмый клоун-полиглот выводит ближе к хвосту иероглифы, очевидно означающие то же самое. Белая краска иногда капает на траву.

— Где нам найти Большого Клопа? — спрашивает у клоуна толстяк со штанами на лямке и это первый вразумительный вопрос, который слышит Малыш со времен попадания в плен.

— Не ГДЕ, а КАК, — поправляет его клоун, после чего долго ругается на незнакомых Малышу языках. Малыш хорошо воспитан, а потому не отличает шведские ругательства от полинезийских, хотя и догадывается в самых общих чертах, что же они все могут означать.

Толстяк внимательно слушает и жалеет, что не может повторить это при случае. Малыш ложится спать, предварительно полив росток патрона и согрев его своим дыханием.

— Я верю в то, что существует нечто безусловное. Что-то настолько логичное и обязательное для существования, что его можно отыскать даже в этом безумии.

— Мне нравится такая вера и такая убежденность в её правильности.

— Я верю, что в этом мире обязано находиться то, что позволит мне вернуться в нормальный мир.

— Какой из миров ты считаешь нормальным?

— Любой, где не нарушаются законы логики, где не работает всякая магия, где нет места Большим Клопам и всему, что следует за этим.

— Ты требуешь невозможного. Большой Клоп есть везде, но не в каждом мире он принимает такие откровенные и прямолинейные формы. Кроме того, ты прожил с Большим Клопом практически всю свою жизнь, за исключением четырех с половиной лет. Неужели тебе будет не жалко...

— Не жалко.

Малыш грустит. Родители не подарили ему собаку.

Вместо этого к нему домой прилетает с крыши толстяк со штанами на лямках и пропеллером на спине.

Толстяк задает странные вопросы о Большом Клопе, вспоминает странные вещи, недавно приснившиеся Малышу в кошмарах.

Толстяк хороший, с ним весело и забавно играть на чердаке и есть плюшки. А еще у него есть дом на крыше, с верстаком и небольшим 'Макинтошем' в ослепительно белом корпусе.

Толстяк говорит, что всеми компьютерами владеет единый электрический дух, когда-то давно продавший душу Большому Клопу.

Упоминания про клопов раздражают Малыша, он возвращается домой, но дух преследует его миганием лампочек, шумами в телевизоре, скрипом диска в си-ди плеере.

Дух вездесущ и требует жертвоприношения, успокаиваясь, только если его ублажают плюшками и вареньем. Зачем электрическому духу необходимо варенье Малыш не знает.

Он вообще еще очень мало знает, потому что начал ходить в школу совсем недавно.

Но в существовании духа и Клопа все равно есть какая-то неправильность, а толстяк отчего-то знаком сильнее, чем полагалось бы.

Родина духа — где-то на юго-востоке, то ли в горах, то ли в большой странной стране, которую взрослые называют Советами.

Но советы — это такие простые бытовые рекомендации, как они могут быть страной, Малыш не знает.

Он даже подозревает, что взрослые играют с ним в какую-то причудливую игру, условиями которой является угадывание всего нелепого и неправильного, что может происходить в мире.

Только отчего-то никто не награждает и не наказывает за ответы. Никто вообще не интересуется ответами, а потому эта игра — первый кандидат на неправильность.

Зато по ночам дух нашептывает сказки.

Про волшебную красную звезду, упавшую с неба и преобразившую реальность. Про сказочных черных африканских людей, услышавших зов этой звезды и отправившихся в дальнее паломничество: из Кении в далекую Сибирь, к какой-то Подкаменной Тунгуске.

Малыш догадывается, что подкаменной тунгуской называют ту самую вёльву, которую допрашивали об исходе Рагнарёка, но ему слишком страшно расспрашивать подробности. Он молчит, но обещает вырасти и все вычитать в умных книгах.

Он просыпается за несколько часов до рассвета и видит, как звезды выстраиваются в небе в причудливый иероглиф.

Старый китаец, торгующий мороженным, в обмен на монетку в пять эре произносит странное слово 'десакрализация' — имя этого иероглифа.

Папа с мамой ничего не видели. И не видят.

Им недоступен выход в Интернет через проведенный с крыши ярко-красный кабель, они не знакомы с толстяком, который живет на чердаке, даже концепция плавающей реальности озадачивает их и заставляет долго рассуждать о необходимости отвести Малыша к психологу.

— АУ!

— Я не переставал тебя слушать.

— Зато я переставал с тобой общаться. Все изменилось. Абсолютно все. Только ты остается со мною.

— В этом есть ключ к разгадке тайны бытия?

— Тайны бытия?

— Самой главной, заключающейся в том, что все окружающее существует, а всего не окружающего - не существует.

— А при чем тут ты?

— При том, что я — единственное, что тебя окружает.

Малыш учится жить в криптореальности.

Он дрессирует крокодилов и засылает их шпионами в неведомые земли. Иногда шпионы возвращаются. А иногда возвращаются не они, а иногады, которых надо уничтожать.

Родители очень огорчаются, но альтернативы не существует. Малыш растет и готовится дать бой главному противнику, о котором ровным счетом ничего не знает.

Вместе с ним, в потайном отделении мира, растет посеянный некогда патрон. Сейчас он уже выглядит как рукоятка меча, торчащего из камня, но толстяк со штанами на лямке усердно поливает его и удобряет.

Враг тем временем тоже не дремлет. Он опутывает своей паутиной весь мир, порабощает его миллионами возможных способов, искажает мысли и чувства людей.

У врага есть тайный девиз и тайная цель.

Только подкаменная тунгуска знает их, но она давно проболталась, а потому лозунг про электрификацию всей страны распространен на шестой части всего света.

Так пришлось поступить, чтобы никто ни о чем не догадался. Самые тайные замыслы всегда надо хранить на самом видном месте, думает враг.

Малыш с ним втайне согласен.

В специальном месте и в очень специальное время, когда оккультные силы собираются в один большой-пребольшой вектор, Малыш производит десакрализацию и тем самым лишает своего врага почти всего могущества.

Внешне это выглядит как запуск четырнадцати бумажных самолетиков с крыши, но на каждом из самолетиков начертаны эзотерические знаки — каждый самолетик скрывает кусочек истины.

На одном из самолетиков написаны имена: Толстяк и Малыш.

Через много слоев реальности он долетит до Японии, реальность содрогнется под его ударами.

Другие самолетики вооружены чужими именами — вам не надо о них знать.

Итогом десакрализации становится падение метеорита. Малышу во время падения всего четыре с половиной года, он ничего не помнит об этом случае.

Теперь это всего лишь ледяной метеорит, крайне удачно сгоревший в атмосфере над Челябинском.

Враг скрежещет зубами, но ничего не в состоянии сделать. Он заперт в сетевой форме, переложив свою личность на язык двоичного кода.

Он в каждой розетке и каждом компьютере. Он в радиоволнах вай-фая, в спутниковом телевидении.

Он потерял человечность и теперь олицетворяет собой всего лишь тоталитарное мышление. Его страна распалась как песочный дворец, построенный на пляже, распадается от приливной волны.

Волны, летящие сквозь реальности, смывают невероятные события, чудеса и триумфы абсурда.

Малыш остается тет-а-тет со мною. Теперь он знает, кто такой я.

Теперь ты знаешь, кто такой ты.

Пришло время вытащить меч из камня, он уже созрел...

Шоу контрабандиста

1. Вальс муми-троллей

То, что вокруг разворачивается сценарный узор, понимаешь даже не со второго шага. И уж тем более, не в первого. Подобно тому, как мушиное трио не в состоянии выбраться из воображаемой плоскости. Подобно тому, как присоединяется божество к тем, кто собирается вдвоем во имя его. Со сценариями — та же история. О том, что влип, понимаешь уже после того захлопывается ловушка.

Вот и тут — технический коридор между двумя модулями. Фальш-панелей не хватает, а потому скафандр то и дело цепляется за пустые кабельные фиксаторы, которые пустоголовые ремонтники поленились перевести в положение "off". Из освещения, только собственные габаритные огни, из-за которых порой напоминаешь себе надувную елку на утреннике для умственно отсталых. Все это добро еще бликует на металлических плоскостях, которых за пределами маневренного пространства великое множество. Иными словами, включил бы фонарик, да нельзя.

А тут навстречу тебе сдувает такого же белоснежного бегемота, только мигающего своими габаритами в тревожном формате. Три коротких вспышки, три длинных, снова три коротких. И ни одного зеленого огонька в этом световом шоу. А это означает, что хрен тебе вместо сотрудничества. По ту сторону металлизированного пластика болтается и страдает не способная на вменяемые коммуникации органика. Возможно, но маловероятно, что кто-то из экипажа. Но у тех вроде как должны иметься нагрудные голограммы-идентификаторы. Хотя на моем скафандре тоже была такая — до того как отправилась в мусоропровод. Да, на мне чужой скафандр, причем не по размеру, из-за чего то и дело происходят столкновения с посторонними предметами. Чтобы работать, двумя руками приходится отпускать ножные сенсоры контроля транспортной тяги.

Но вот две туши сталкиваются в тесном пространстве технического коридора. Гравитация — нулевая, атмосфера тоже техническая, из инертных газов с хитрыми добавками, превращающими любую утечку энергии в красочное шоу ярких, но безопасных химических реакций.

Задача на ближайшие три минуты: станцевать с этим белоснежным человекообразным бегемотом и оказаться по другую сторону от него.

И вот в этот момент отчетливо понимаешь, что влип. Сценарная ветка, которая привела тебя сюда, началась задолго до того как ты нырнул в этот технический коридор, спасаясь от катящегося по магистральному рельсу дрона. Даже до того как ты вообще влез в этот скафандр, предварительно вытряхнув из него оригинального владельца. Фактически, свобода выбора закончилась в шлюзовой камере на станции Лагранж-Дальний, когда бросил антикварную монетку и отправился покорять конгломерат русских орбиталищ на старом каботажнике.

И вот ты втискиваешься в узкую щель между чужим скафандром и опорной балкой. Нога опять цепляется за фиксатор. А может и не за фиксатор, а что покрепче. На лицевом щитке загорается десяток предупреждающих надписей — на малайском, которого ты не понимаешь. Альтернативой были китайский с ивритом. Надписи снабжены желтым предупреждающим маркером — не красным. Поэтому, не дожидаясь, пока ситуация осложниться, ты толкаешь своего партнера по танцу в невесомости прочь от себя.

Пока нога служит чем-то вроде точки опоры, у тебя есть возможность толкать. Когда желтые значки перед глазами пропадут — останется только тянуть, на себя или в сторону.

Вот это все я и называю вальсом муми-троллей.

2. Грязь с чистого листа

Фраза о том, что к потере памяти невозможно привыкнуть — дешевый каламбур для тех, кто никогда не занимался контрабандой личности. Это лишь первые несколько раз вызывает дискомфорт, подобный резкому приходу невесомости. Что-то во внутренних органах начинает пошаливать, адаптируясь к новому состоянию. То ли душа, то ли вестибулярный аппарат. Но вот тошнота остается, даже когда становишься профессионалом. Грань между профи и любителем только в том, что к тошноте тоже привыкаешь.

Да, это разновидность шизофрении, перевозить в своей психике и персональном информационном пространстве двух-трех нелегалов, у которых хватило денег лишь на оплату моих услуг и дешевого клона в точке прибытия. Куда более изощренная форма отклонения — самому пребывать в таком состоянии в одной из фаз работы. Мы с Алем напарники, наподобие дельфинов, что спят каждым полушарием по очереди — чтобы не утонуть во сне. Планеты и легальная фаза деятельности, поиск клиентов, прохождение таможни и тестов на полиграфе — на том, кого я называю Аль. Разумеется, это не настоящее имя, а псевдоним. Точно так же, я для него — Друг.

На самом деле оба псевдонима происходят от слова "Другой", только я отсек у него хвост, а напарник сделал то же самое после перевода на латынь. Во время работы всю лишнюю память мы скидываем друг другу. Фокус не из самых сложных, но требуется определенная сноровка, а главное — доверие друг другу.

Или паритетное недоверие, при котором обе стороны задействуют аналог "руки мертвеца" и прищучат решившего смухлевать посредством налаженного заранее механизма.

Кто же едет на правах пассажира — мне знать не положено. По тому же принципу устроена и процедура перегрузки личности на половине пути до Марса. Курьеры с той стороны, циничные, но довольно щедрые ребята. Я встречаю их или его в самых разных телах и условиях. Единственное число тут гипотетическое, поскольку профессионал даже в короткой беседе перед пробросом коннектора от мозга к мозгу способен составить стилистический портрет собеседника. И, в случае с марсианами, на выходе получается что-то вроде однояйцевых близнецов.

При этом курьеры поджидают в любой точке, независимо от того, куда мы с Алем направляем свой транспортный вектор. Жизнь на Красной планете располагает к нелинейным подходам. Это вам не Земля, где люди ходят друг у друга по головам, а в конкурентные отношения вступают лишь после предварительного моделирования последствий на юридическом сервере.

Да, самый важный и решающий аспект — всего этого я в нормальной ситуации не помню. Такие дозированные порции проявляются в памяти в соответствии с программной разверткой, по наступлению какого-либо события: форс-мажорного или запланированного сценарно. К этому тоже привыкаешь. Как к тошноте и напарнику.

3. Проблема лишнего глаза

Как превратить банальную доставку в доставку безопасную? Дезориентировать тех, кого переправляешь. Сам по себе бизнес считается высокодоходным, но крайне рискованным. Те, кто входит в него, не будучи перестраховщиком, уже давно сидят на тюремных серверах, обрабатывая данные по копеечным расценкам. Там хочешь или нет, но начнешь вкалывать на копов — так устроена наша мудрая система, облагающая заработки заключенных специальным налогом, в зависимости от статьи. Не работаешь, все равно оплачиваешь содержание в тюремных капсулах — разумеется, втридорога. Рано или поздно деньги заканчиваются и там уже развилка, пахать за содержание с эфемерной надеждой накопить на примитивное, набитое синтетическим эрзацем тело или же обнулить свой след в истории. Поскольку суицидальные наклонности лечат сразу, как завершается переходный возраст, на второй вариант соглашаются немногие.

А это означает, что из любой внешней камеры, по любому датчику, пусть даже он фиксирует только выделения газов из твоей пищеварительной системы для измерения квот на загрязнение — за тобой может следить чей-то глаз. Третий лишний.

Сделать такой вывод удается многим контрабандистам. Он прост и не требует даже среднестатистических восьмидесяти пунктов ай-кью. Куда сложнее справиться с собственными непроизвольными реакциями на внешние раздражители — и сделать следующий шаг в технике безопасности.

С раздражителями копы красиво придумали. Коли в космосе наблюдается запаздывание сигналов — обеспечить привычную скорость трафика нереально. Пассажиры страдают, а страдальцы — десертное блюдо для автоматических систем социального психоанализа. Нужна привычка для того, чтобы не страдать от подобного дискомфорта, но когда летишь по фальшивым документам такое отклонение от стандартной поведенческой модели надо легендировать, до чего у подавляющего большинства начинающих не доходят мозги. О том, чтобы научиться страдать реалистично и вовсе умолчу. Мудр был тот буддист, что первым отождествил жизнь со страданием. Хочешь жить в натуральном теле — учись страдать как в первый раз.

Пассажирские компании, к слову, заботятся о своих клиентах. Плох тот каботажник, который таскает с собой меньше сотни просторных виртуальных пространств на своих серверах. Плюс набор игр, шоу, досуговых локалок и всякого тонны свежего графоманского мусора. Но тут тоже засада, потому как не только следят, но и провоцируют при помощи рекламных врезок, убирать которые нельзя, если летишь не бизнес-классом.

Контрабандисты бизнес-классом не летают, поскольку чтобы он хотя бы в ноль ушел, требуется впихнуть в голову и персональный девайс минимум пятерых.

И вот тот самый следующий шаг — необходимо озадачить и дезориентировать тех, кого переправляешь. Потому как четверых контрабандистов из пяти закладывают те, кого они переправили. Наша с Алем схема напарничества — из числа таких, которые обеспечивают безопасность чуть выше обычного.

Но о лишнем глазе все равно нельзя забывать ни на миг.

4. Инфантилизм как повод попасть в историю

Террористы — это клинические инфантилы. В их распоряжении есть технические и информационные средства, позволяющие стереть в пыль небольшой город или дата-центр, спровоцировать вывод запроса "Как избавиться от рогов и копыт у аватары" в планетарный Топ-100 недели, захватить власть в никому не нужной республике пятого мира — разумеется, при условии сохранения всех соглашений с корпорациями.

Так нет же — им обязательно подавай бессмысленную реальность. То, что прекрасно существует на правах красочного сетевого шоу, наподобие ежегодного сожжения Нотр-Дама на Пасху, в их исполнении оборачивается источником хаоса для окружающих. При этом исходный информационный повод пропадает из новостных лент сразу после устранения, а вот последствия срыва планов аукаются порой годами.

Вот кто мог предположить, что группе инфантильно настроенных мечтателей, именующих себя Бузотерами приспичит захватить старый каботажный корабль, физически не способный добраться до Марса или спрятаться среди спутников в околоземной мешанине. Можно обманывать таможню — это святое! Можно обманывать копов, одиннадцать параллельных служб общепланетной безопасности, корпоративные разведки и контрразведки, но с законами физики этот номер не проходит. Особенно, когда на стороне физики играют жадные менеджеры, оптимизирующие расходы на транспортировку так, что любое превышение разрешенного к перевозке груза влетает в копеечку.

У того корыта, на котором я полетел к точке встречи номер три, рабочего тела было аккурат до орбиталищ плюс положенные десять процентов на нештатное маневрирование. С таким богатством на борту недоумкам-террористам оставалось лишь брать заложников для последующего обмена людей на заправку.

Все это я сообразил через несколько секунд после того как в персональное пространство вторгся аляповатый баннер "Корабль захвачен. Просьба выполнять все требования захватившей стороны. В противном случае ваша транспортная страховка от несчастных случаев будет аннулирована обслуживающей компанией".

Заложник из меня вышел бы совсем никакой. Не имею склонностей к данному формату времяпрепровождения. Вот почему пришлось провернуть этот грязный трюк с чужим скафандром и выходом за пределы пассажирской зоны. Ремонтник, лишившийся костюма, явно принял меня за террориста. Даже если контроль над кораблем удастся восстановить по быстрому, пока экипаж разберется, что к чему — я уже вылезу в пространстве бизнес-класса, а туда порядочные террористы не заглядывают вообще. Во избежание проблем посерьезнее преследования космической полицией и усмирения ретивых на борту.

И что бы мне тогда классифицировать свое поведение как другую разновидность инфантилизма? Но нет, такой уровень самоанализа предполагает полную память, а не жалкие огрызки с иждивенцами, не отличающими реальность от виртуальных постановок.

5. Винни-Пух и не все-все-все

Иногда разыгрываешь гамбит, и все идет так идеально, что просыпаются нехорошие мысли. Затяжная белая полоса в жизни говорит о наличии впереди чего-то действительно черного. Интуиция рвет виртуальные волосы, укрывается всеми фейспалмами мира, пытается на пальцах доказать гибельность выбранного пути — все бессмысленно. Зато стоит чему-то пойти вопреки плану — так накатывает волна облегчения. Это не ловушка какая-нибудь, это реальность с ее законами, в которой ничто серьезное не идет в точном соответствии с ожиданиями.

Но вот тебе одно отклонение, затем еще одно. На третьем, если не дебил с чипом в лобных долях, догадываешься, что играешь в настольные игры на проезжей части. Многотонным автоматическим грузовикам твои фигурки на доске — незначительное препятствие, которое даже не обязательно объезжать. Вот и тут вышло что-то похожее. Бузотеры оказались наемниками одной из корпораций, первым слоем прикрытия грязных делишек того масштаба, для которого отдельный контрабандист пренебрежимо мал. Как бы он ни бегал по корабельным коммуникациям — сколько веревочке не виться, все равно с одного конца она уже горит.

Отловили меня из-за того, что кто-то слишком много ел. Да, совсем как в сказке про медвежонка Винни. В ходе вальса муми-троллей я упустил из виду то обстоятельство, что сигнал SOS габаритными огнями дублируется на всех рабочих частотах технической зоны. Так что, пока я осторожно протискивался мимо не в меру толстого пассажира, нагрянули безопасники. Меня даже не пришлось догонять и обездвиживать — в тот момент я был способен лишь осторожно двигать одной рукой и куда более осторожно — одной ногой. Манильские письмена время от времени даже помигивали красным, что весьма нервировало и провоцировало неторопливость маневров.

Корпоративные безопасники под прикрытием — это все верньеры на максимум. Никаких моральных ограничений, минимум рациональности экономического характера, кубометры дотошности и гигатонны въедливости. А тут еще моя поведенческая модель, неудачно совпадающая с моделью шпиона другой корпорации более чем на девяносто процентов.

Короче говоря, в отсек для бизнес-класса я все-таки попал. Только сделал это донельзя неудачно. А вместе со мною на нелимитированный допрос попали и все мои клиенты. Единственное утешение, только в режиме read only.

6. Пещера Платона как камера предварительного заключения

После допроса в виртуальной реальности сложнее всего поверить, что уже все закончилось. Это настолько классический психоз, что лекарства от него продаются без рецепта. Но, ясно дело, только на поверхности планет. Корабельные аптеки и орбиталища оптимизированы теми же менеджерами, для которых лишняя единица хранения с низкими шансами использования — повод лишиться премии за экономию средств.

Нелимитированный допрос использует побочные эффекты данного психоза на полную катушку. Первый допрос старательно выводит человека из себя. Никто не ставит цели получить полезную информацию с первой попытки.

Тебя выводят из виртуальности, вежливо извиняются, препровождают к оплаченному месту — а затем все это оказывается иллюзией. Вторым слоем допроса. За ним идет третий, четвертый... Из упрямства я досчитал до двадцать шестого, а затем бросил. Клиенты волнуются, это усиливает фоновую тошноту. Для клиента реален и весьма вероятен сценарий, в котором их используют как товар для выкупа на свободу. Прагматичный, даже вполне выгодный — для того контрабандиста, который мало того, что качественно замаскировался, но и решил завязать с бизнесом. Потому что не ты один такой умный, а про "руку мертвеца" в наше время не знают только клинические аутисты. Тебя сдадут свои — просто чтобы не порочил честных людей.

Да, для нас честь — не архаичный термин из словарей устаревшей лексики. Это такое же требование бизнеса как анонимность или раскачанная на нейрофизиологических тренажерах способность прятать в своей психике клиентские личности.

Только попробуй убедить в надежности убежища паникующих клиентов. Их личности заполняют те области мозга, которые в обычных условиях отвечают за эмоции. Любое сильное волнение с их стороны и тебя уже вовсю штормит. Главное, чтобы оно выглядело как космическая разновидность "морской болезни". Они же все как один — законченные эгоисты. Никто иной не поедет на другую планету в бесплотном состоянии. А раз так, то и в нас они видят таких же эгоистов, поставленных перед выбором — рисковать разрушением своей личности или скинуть груз.

Кроме того, если моя психика пострадает, то попасть на Красную планету им точно не светит. Схема предполагает встречу с марсианским курьером, способным произвести перезаливку на свой носитель. А это все обставлено паролями, условными знаками, закрытыми ключами шифрования и прочей параноидальной мурой. Такова классика жанра, клиент ждет этого, как жаждущий сбегать в туалет во время футбольного матча ожидает перерыва между таймами.

Грешно обманывать клиентские ожидания.

7. Тело как разновидность недвижимого имущества.

После нелимитированного допроса свидетелей не остается. Это непреложный закон, подкрепленный инстинктами самосохранения. Даже если тебе повезло уцелеть и оказаться подальше от допрашивающих — ты будешь до конца своих дней стараться не вспоминать о пережитом кошмаре. Сам кошмар уже давно выветрится из головы — ты придумаешь себе новый, более актуальный. Привыкнешь к нему — подсознание дорисует картину заново.

Это такая бездна, в которую можно падать до бесконечности. Поэтому единственный способ спастись из неприятной ситуации — забыть все, что хоть как-то связано с проблемой. Придумать себе альтернативную историю, а затем поверить в неё. Обставить выдумку поддельными свидетельствами, вещественными доказательствами, заболтать близких для того, чтобы обрести очевидцев в их лице.

Тело бедного контрабандиста, с признаками полного распада личности, благополучно долетело до Спейс-Петербурга, где его поместили в медицинское заведение при страховой компании. После положенных сорока дней на ожидание наследников ему предстояло стать лотом на аукционе. Спейс-Петербург, большой космический офшор, тут можно купить такую дрянь, что потом придется тут же и поселиться до тех пор, пока не сбудешь её следующему идиоту. Тебя с ней даже на космодром не пустят.

На третий день в клинику пришел наследник с нотариально заверенной закладной. Оплатив сборы, он перетащил тело из одной капсулы жизнеобеспечения в другую и благополучно покинул клинику. Клиенты, пересаженные из полумертвого тела в мозг к марсианскому курьеру, были готовы молиться на своего живого спасителя и ставить свечки за упокой мертвого. Такая вот диалектика в нашем бизнесе.

В зону земной орбиты пришлось лететь с пересадкой у лунных китайцев. Чтобы не вызывать подозрений у транспортной полиции.

8. Записки безумного контрабандиста

Классическое раздвоение личности предполагает, что одна личность не знает о существовании другой. Так происходит в большинстве случаев, однако в любой статистической выборке имеются исключения. Мы с Алем общаемся посредством записей в файл приватной зоны. Не слишком быстро, что предполагает большой объем каждого письма.

В итоге получается нечто среднее между дневником и исповедью. Могла бы получиться интересная психоделическая вещица, если бы в целях конспирации мы бы не стирали устаревшие записи.

Доверяю ли я такому человеку как Аль? Несомненно. С той долей осторожности и подозрительности, что существует между теми, кто делит одно тело на двоих. Нет, все-таки сильнее.

Впервые я узнал его в детские годы. Детский шлем для ментального управления игрушками достался мне подержанный, с африканской распродажи. Селектор барахлил, а потому ближе к вечеру в мои игры вторгался какой-то мальчишка, примерно моего возраста. Сначала это дико бесило, но затем мы научились общаться и даже подружились.

О том, что один из нас выдуман другим кому-то из нас поведал психотерапевт. Мы не стали задирать нос друг перед другом, согласившись с тем, что права на тело и реальность следует поделить поровну.

Когда-нибудь мы накопим денег на качественное тело и операцию по переносу личности в клинике экстра-класса. Докторам придется долго копаться в потрепанном контрабандой мозгу, чтобы решать, кто останется, а кому переселяться. Возможно, мы подбросим монетку или поставим решение в зависимости от какого-нибудь спортивного состязания.

9. Ноу-хау воображаемого бизнеса

Мало кому из контрабандистов удается сделать больше трех ходок, прежде чем его не ловят полицейские или не перекупают корпорации. Да-да, большие парни оценили потенциал таких людей как мы, едва ли не раньше всех остальных.

Интересно, что сказали бы они, узнав, что наш трудовой стаж на этом поприще – шесть с половиной лет.

А все потому, что Аль – талантливый сценарист. Я же, исполнительный, хотя и не чуждый периодических импровизаций актер. Нашим же театриком является совместный внутренний мир.

Чтобы расчистить сцену и загрузить декорации, а вовсе не ради расчистки места для пассажиров я опустошаю свою память перед каждым рейсом.

Никакие террористы, тем более корпорации не нападали на каботажник. Гипнотические записи для активации сценария, дополнительная химия, позволяющая делать галлюцинации ярче и четче – оперативная художественная поддержка Аля, игравшего роли всех моих оппонентов. Все это вместе порождает шоу, благодаря которому клиенты ни за что не решатся ворошить историю своего путешествия к Марсу.

Герой, который не сдал их ценой своего эго, коварные и могущественные корпорации, предпочитающие надежно избавляться от вольных или невольных свидетелей – эта история столь романтична, что зритель предпочитает втайне гордиться ею, верить в нее.

Продавать или открыто распространять информацию, благодаря которой можно выйти на нас слишком рискованно.

И пусть всех этих приключений никогда не происходило в объективной реальности, но в ней же не существовало и одного из нас – пока другой его не придумал.

Порой мне кажется, что выдуман все-таки я. Все-таки, Аль талантливый сценарист.

Только, ради всего святого, не говорите ему об этом, а то моя жизнь станет совсем невыносимой.

Счастливая звезда

За ночь в лагере погибло около сотни солдат.

Как обычно, пьянки, поножовщина из-за баб, отравления и заражения крови. Что характерно, ни одного случая дезертирства, слух о сокровищах Счастливой звезды держит негодяев в моей армии намного крепче присяги. Жадность сильнее чести.

От моих маршалов разит дешевым вином, ни один из них даже не удосужился побриться или переодеться. Мне трудно не кривить лицо и не пускать правую руку к ножнам на поясе.

— Город окружен, — нашелся, наконец, толковый человек, способный перевести рапорты, произнесенные заплетающимися языками, на внятную речь, без словечек из воровского жаргона и заминок через каждое второе слово, там, где рефлексы подразумевали брань.

— Мы арестовали нескольких шпионов, пытавшихся из него выбраться.

Город…

Они не решаются признать то, с чем я живу уже несколько месяцев.

Остатки прежнего трепета все еще живы в этих отбросах, потому-то я и приблизил их к себе.

Остальные еще хуже, для них что столица, последний приют потомков Древней Династии, что купеческое поселение из числа выросших повсеместно за годы моего правления.

Разница лишь в сокровищах, за которые не жалко и жизнью рискнуть, да в стенах, с которых по лагерю время от времени стреляют дохлыми лошадями и нечистотами.

В свое время я неплохо вымуштровал городскую стражу, одним приступом тут не обойдется и это понимают по обе стороны стен.

Половина отловленных шпионов, обыкновенные запуганные люди, решившие рискнуть.

Репутация моих людей толкает дураков на отчаянные действия, так пускай и расплачиваются за собственную глупость.

Но другая половина — переодетые приказчики, отставные солдаты, профессиональные гонцы.

Сын, сидящий сейчас на троне, посылает их за военной помощью и продовольствием. Напрасный труд: астролог сказал, что осталось всего четыре дня. Все расчеты он проделал по восемь раз: ошибка нашлась лишь на второй проверке, да и то незначительная, меньше четверти часа.

Тем не менее, шпионов надо отпустить, и я хмурюсь, размышляя, как отделить зерна от плевел.

Обозы еще пригодятся, да и армия будет не лишней, пусть приходит.

Не найдя решения, приказываю повесить каждого второго — компромисс, который пощадит нескольких дураков, но оставит в живых хотя бы кого-то из нужных людей.

Мой сын не глуп, наверняка каждое сообщение доставляет несколько человек, хоть кто-то да уцелеет.

Собравшаяся возле королевского шатра толпа встречает мое решение бурной овацией. Зрелище чужой смерти приводит их в восторг.

Они мне противны, но я помню о Счастливой звезде и сохраняю маску невозмутимости.

Одним из пойманных шпионов оказывается парнишка лет двенадцати. Он испуган, но старается вести себя как подобает мужчине. Ему не повезло, но я вспоминаю его, помогавшего старшему конюху при дворе.

Кого попало старый Томас в помощники не возьмет, так что или мальчишка наверняка шпион, или я совсем не знаю своего сына.

Выжидаю, пока добровольцы не соорудят виселицу, не затянут петлю на его шее, и только тогда приказываю освободить паренька. Толпа недовольна, но я быстро нахожу замену несостоявшейся жертве — естественно ткнув наугад.

Этим людям даже не нужно никаких внятных объяснений, довольно королевской воли. Пока я веду их к сокровищам, моя воля для них священна.

— Есть хочешь?

Спасенный хранит молчание.

Глупое, но ему оно кажется гордым, а значит пусть молчит.

Гордость — сестра чести, а честь — мать благородства.

Мальчишку связывают и заталкивают в дальний угол моего шатра. Поскольку обо мне ходят слухи, будто я практикую человеческие жертвоприношения, толпа не возражает.

Она даже не ропщет, когда слышит мое распоряжение: отпустить живыми всех выигравших в этой страшной лотерее.

Горстку людей осыпают нецензурными словами, забрасывают грязью, но за пределами лагеря оставляют в покое.

Помнят мой приказ. Каждый, кто покинет лагерь без разрешения командиров, лишается доли сокровищ и будет объявлен врагом, подлежащим немедленному уничтожению.

Желающих выстрелить из лука в ближнего своего тут полным-полно, а вот глупцы повывелись на пятый день марша.

Астролог приносит мне один из малых инструментов — подзорную трубу.

Сейчас таких уже не делают, а вот во времена Древней Династии, говорят, подобные вещи мог купить любой горожанин.

С помощью древнего устройства смотрю, как помилованные останавливаются на некотором расстоянии от лагеря и начинают о чем-то спорить.

Я оказался прав, судя по их жестикуляции, уцелело больше половины нужных мне людей. Удовлетворенный, ухожу завтракать.

Прислуживает мне сонный астролог, а компанию составляет мальчишка из дворцовой конюшни. Помимо них в лагере достойных партнеров не имеется, так что этикет идет ко всем чертям.

Успею, одарю парнишку дворянством и даже герб с девизом ему придумаю. А не успею, это развлечение достанется моему сыну.

С одной стороны, три дня — это так мало, но, если сжигать за собой мосты, обнаруживаешь целую вечность абсолютно свободного времени. Имеет смысл либо убивать его минуту за минутой, либо заниматься чем-то по настоящему серьезным.

После завтрака предложил пареньку поиграть в карты, но он с гордым видом отказался, да к тому же и обозвал своего спасителя сумасшедшим старикашкой.

Астролог сказал, что пойдет спать, а я сделал вид, будто ему поверил. К вечеру он снова придет в мой шатер, мне придется не обращать внимание на его дрожащие руки и красные глаза; за ужином его удастся уломать на бокал красного вина и он проговорится, что снова проверял цифры. Как будто минуты способны хоть что-то изменить...

Утренний штурм моя армия провалила с треском.

Трещали сломанные лестницы, щиты, кости нападавших.

Я смотрел, устроившись на походном стульчике в паре метров от шатра. Подзорная труба словно прилипла к моим рукам, стала королевским атрибутом, скипетром военного времени.

Знал бы кто-нибудь, каких трудов стоило не поворачивать ее туда, где висела скрытая солнечным светом моя Счастливая звезда. После трехчасового искушения оптикой, пытки вонью и подхалимажем я собрался обедать, но прибежал самый толковый маршал и доложил, что горожане выслали делегацию для встречи с безумным королем. Со мною, то есть.

Хвала Счастливой звезде и прочим небесам!

Захватить хорошо укрепленную столицу за два с половиной дня — великий полководческий подвиг.

Гигантская армия убийц, воров, насильников и проходимцев для таких задач не самый подходящий инструмент, но там, где ей не хватит профессионализма, я намеревался брать жестокостью и полным безразличием к собственным потерям.

Когда каждый погибший боевой товарищ увеличивает твою долю в сокровищах, на смертность в армии смотрят более позитивно.

Поговорить с монархом, ни с того ни с сего бросившим трон и отправившимся за легендарными богатствами Древней Династии, решились пятеро.

Двое рыцарей, из которых я помнил лишь одного, восемь лет назад спасшего на охоте жизнь моему сыну, двое из магистрата и бывший королевский духовник. Последний член делегации меня нервировал: трудно делать невозмутимое лицо, отдавая бесчеловечные приказы в присутствии того, кто учил меня, что такое человечность.

—Ваше величество, — откашлявшись, начал рыцарь. — Нам неизвестны ваши мотивы, однако долг перед отечеством обязывает заявить вам свой протест.

Все еще "ваше величество"...

Решили начать мягко, чтобы потом, с каждым следующим делегатом, ужесточать давление? Вполне в духе моего сына. Если окажусь прав, значит, не зря тратил время на его воспитание.

—Вы освободили из тюрем всех заключенных и сделали их своими солдатами, ваша армия собрала все отребье страны и наводит ужас на соседние королевства. Сплотив этих людей, вы могли бы присоединить к нашему государству новые земли, а заодно очистить города от сброда. Отчего же вашему величеству вздумалось направить эту силу против собственной столицы? Зачем штурмовать город, в который вы можете в любой момент вернуться полноправным государем?

Ой и нелегко же мне придется сейчас.

Они не оставили выбора, а Счастливая звезда подсказывает лишь один выход. Только вот кто из этой пятерки лишний? Рыцарь, до последнего верящий в того, кому присягал?

— Столица должна быть разрушена!

Я постарался ответить как можно резче, я выплеснул всю свою боль в этом ответе.

Делегаты в ужасе отшатнулись. Мне показалось, что второй рыцарь с духовником о чем-то догадываются, и это делало их первыми жертвами.

Я отпущу лишь одного из пятерки, чтобы он донес до города весь ужас и наполнил сердца горожан безысходностью.

— Если город чем-то вас не устраивает, мы можем внести в него определенные изменения, — затараторили наперебой представители магистрата.

— Перестройка некоторых кварталов обойдется намного дешевле войны. Подумайте, даже если вы захватите столицу, жизнь ведь на этом не закончится! Поскольку вполне очевидно, что вы не желаете расставаться с короной, потребуется новая столица, дворец, придворные, канцелярия... Не проще ли воспользоваться тем, что уже есть, а не создавать все с нуля? Мы даже не хотели говорить, какие убытки понесет казна и как разрушение столицы скажется на международных отношениях — это не наше дело, нас заботит лишь процветание столицы...

Эти мешки с деньгами надоели мне, еще когда я сидел на троне.

Совесть лениво пошевельнулась, когда решение записать эту пару в жертвы стало окончательным. Выбирать стало легче: из троих, один из которых уже высказался.

Следом за магистрами пришла очередь духовника. Любопытно, мне казалось, что его горожане приберегут напоследок. Взывать к душе после всего учиненного тут беззакония и омерзения мог только один человек. Увы, именно он сейчас и стоял передо мной.

— Я знаю тебя с тех пор, как ты заговорил, — старик говорил медленно и тихо, так что я невольно к нему прислушался.

Годы согнули его, но не сломили: в вопросах морали он до сих пор мог дать фору любому богослову или философу.

Этот человек учил меня читать и думать, но и ему я не рассказал всего о Счастливой звезде, отчего тот пребывал в неведении относительно моих мотивов. Многие знания — многие печали, падре. Не так ли?

— Если бы еще год назад меня спросили: способен ли твой воспитанник на подлость и предательство, я поставил бы свою жизнь на отрицательный ответ. Сказал бы, что даже мысль о таких вещах не может задержаться в голове моего короля. Когда ты сбежал, я успокаивал себя тем, что корона — это не только символ власти, это груз, который приходится изо дня в день взваливать на душу. Устать от этого бремени способен любой и не нам, свободным от ежедневной ответственности за тысячи подданных, осуждать тебя за этот поступок.

Мне нечего возразить. Я молчу и с подавленным видом изучаю доспехи второго рыцаря.

Вопреки придворному этикету он так и не поднял забрала.

Похоже, это единственный человек в делегации, верящий, что обычными методами моя армия столицу не возьмет.

Что самое обидное, он прав: если горожане не дрогнут, то легко удержат стены до осенних холодов.

Долго ли продержится окружающий меня сброд без надежного тылового обеспечения? Неделю, две?

Пока мы шли на столицу, проблема продовольствия решалась по разбойничьи: отобрал и съел.

Здесь уже все обобрали, маршалы приходили жаловаться, но я выгнал их вон.

Через два дня и несколько часов эта проблема перестанет меня беспокоить.

О, Счастливая звезда, прав духовник, я устал от этого бремени, но не в силах разделить его с кем-то, кроме астролога. Только он знает небесную механику, для остальных это вопрос веры, а где вера, там и сомнения.

— Скажи мне, друг, — перебиваю я духовника. — Если бы год назад я сказал тебе, что пойду на смерть и попросил покинуть меня, как бы ты поступил?

Наконец я могу посмотреть ему в глаза. Сам не знаю, откуда взялись силы, но могу. Взгляд у старика растерянный, он не понимает меня, однако честно ищет ответ.

- Ваше величество, я бы молил вас о милости остаться с вами, попытаться спасти вас или же разделить вашу судьбу.

Искушение слишком велико, внутренний голос подсказывает, что я могу не выдержать, сломаться, если приму его предложение.

Кроме того, он не сможет сохранить тайну Счастливой звезды. Стоит проболтаться, пускай из самых благих побуждений, и все окажется напрасно.

Я зову маршалов и приказываю казнить всех, кроме рыцарей. Разумеется, это ошибка, но страх открыться духовнику сильнее меня. Еще два с лишним дня, господи! Так недолго и вправду сойти с ума.

Маршалы уходят, а молчавший до этого рыцарь поднимает забрало.

За моей спиной вскрикивает мальчишка, о котором я умудрился позабыть.

Следовало выгнать его из лагеря, но сейчас уже поздно. Лишний свидетель, совсем еще сопляк. И что? Убивать за обедом того, кого спас после завтрака?

— Отец, ты плачешь, — говорит мне рыцарь. — Тебя что-то гложет...

В точку, сынок.

Меня не просто гложет, меня уже изглодало до костей.

Я собирался быть жестоким, планировал потайным ходом пробраться к тебе в покои и только тогда, тщательно подготовившись, открыть тебе тайну Счастливой звезды, посвятить тебя в свои планы.

Ты бы согласился, а потом уже не было бы времени на колебания и душевные терзания — они пришли бы позже, как приходят к человеку воспоминания о том, как на тебя пала непомерно большая ответственность.

О том, какой выбор ты сделал. Это было бы жестоко, но у королей возможностей быть мягкими, меньше, чем у прочих.

Теперь у тебя появится повод для рефлексии.

Пока ты будешь в гордом одиночестве возвращаться домой, в твоей голове обязательно возникнет сомнение.

Ты даже можешь отказаться от моего плана, начисто позабыв о том, что Счастливая звезда не терпит колебаний.

— Извини, отец, — принц делает резкое движение и в его руке оказывается громобой, легендарное оружие Древней Династии.

Членам королевской известно подлинное имя этого вестника смерти, пистолет, но народ прозвал его громобоем, а я сейчас как никогда близок к народу.

— Твоя армия может напугать обывателя, но не профессионального солдата. Она велика, но не обучена и плохо укомплектована. На что ты рассчитывал?

Двое лишних свидетелей, думаю тем временем я. Он слишком хороший король, если пришел сам, а не отправил на верную смерть другого.

На меня смотрят три пары глаз и два ствола громобоя.

Все, что я скажу, будет воспринято как попытка выторговать себе жизнь.

Не будет никаких слов. То, что говорится здесь, постоянно подслушивают маршалы; единственное безопасное место — фургон астролога, из которого постоянно падают на землю листы черновиков, густо исписанные формулами.

Малообразованные солдаты считают, что это страшные проклятия и стараются с колдовскими бумажками не соприкасаться. Я собственными глазами видел, как один из них сжег свою палатку только потому, что ветер забросил в нее скомканную страницу из эфемерид.

— Идем, — общаясь с сыном, можно позволить себе подобную лаконичность: он понимает меня с полуслова.

Повинуясь жесту принца, второй рыцарь и мальчишка остаются на месте.

Снова опускается забрало, и мы направляемся к астрологу.

По пути я думаю о тех крупицах, что остались от Древней Династии.

Забавно, сказки про громобой в детстве слышали все, а вот знают, как он выглядит, считанные единицы.

Даже художники рисуют это оружие как зигзагообразный сверкающий меч, так что неудивительно, что никто из телохранителей не отобрал его при обыске.

Астролог как раз допивал бутылку коньяка, судя по косвенным признакам, уже не первую. Перегар стоял страшный, однако я знал, алкоголь не оказывает на моего верного товарища желаемого действия и разум его по-прежнему ясен.

— Мой господин...

Следом за мной в фургон проскользнул сын, огляделся, очевидно поморщился у себя под забралом, а затем снял шлем вообще.

— Покажи ему все, — бросил я и отвернулся.

Нелегко слушать предсказание судьбы и знать, что будущее неотвратимо.

— У меня тут еще одна поправка, — мгновенно протрезвев, сообщил мне астролог.

— На три минуты раньше и на двести шагов на юго-запад от Трона-в-скале, дальше.

— Сначала покажи, — выдохнул я, хватаясь за голову.

Места в фургоне немного, а когда применяются инструменты Древней Династии, там едва помещаются двое.

Уж очень они компактны в сложенном состоянии, наши мастера так не умеют и еще не скоро научатся.

Прихватив непочатую бутылку, я устроился возле одного из колес. Телохранители и маршалы стояли поодаль и с ужасом наблюдали за тем, как их король использует листы с оккультными письменами в качестве салфетки.

Вскоре в фургоне загудели старинные механизмы, затем разбилась какая-то стекляшка. Началась скрытая от всех, кроме двоих, наглядная демонстрация.

Принц вывалился из фургона через три четверти часа, бледный и взволнованный.

Шлем так и остался где-то внутри так что маршалы с телохранителями аж ахнули. Пришлось снять с пояса кинжал и швырнуть его наугад в толпу.

— Пить будешь? — спросил я у сына, видя, как беспорядочно бегают его глаза. Сам я, наверное, выглядел не лучше, когда узнал о своей Счастливой звезде.

В бутылке оставалось чуть больше половины. Он почти осушил ее одним залпом.

Остатки благородного напитка достались мне.

— И что теперь? — хрипло спросил принц, вглядываясь в заполненное облаками небо. — Ты объяснишь мне, как себя вести?

— Объясню.

Весьма неблагородно испытывать чувство облегчения, взвалив на сына такую ответственность, но теперь я твердо верил в могущество Счастливой звезды: ибо последнее из серьезных препятствий только что обратилось в прах.

— Никто не должен знать, — предупредил я сына, пока мы бок о бок шагали к моему шатру.

В правой руке принц по-прежнему сжимал громобой, кажется, даже не обращая на него внимания.

— Никаких слухов, намеков и тайн, разделенных с друзьями. Перед лицом Счастливой звезды человеческое слово размякает и превращается в кашу. Этому времени требуются дела, а не слова. Он ведь рассказал тебе о сокровище?

Сын кивнул, прошел под полог и был встречен радостным кличем — спасенный от виселицы мальчишка узнал своего господина.

— Мне бы не хотелось так говорить о вашем отце, мой принц, но он сущее чудовище! Мальчик рассказал мне...

Рыцарь наконец обратил внимание на лицо принца и замолчал.

— Никто, — выдохнул принц, поднимая громобой.

— Никто не должен знать тайну Счастливой звезды!

Я едва успел подать знак телохранителям и ворваться внутрь.

Грохот выстрела ударил по ушам, но не стал для меня неожиданностью. Только-только получив наследство, я потратил драгоценный патрон на какую-то никчемную цель, просто чтобы убедиться в могуществе своих предков.

— Стой!

Я перехватил руку, в отчаянном порыве дернувшуюся в сторону мальчишки.

— Я сегодня подарил ему жизнь.

—Ты сам сказал, что любой...

— Рыцарь был опасен. Он имел влияние на горожан и видел мою армию. Стал бы он оборонять столицу, если бы что-то случилось с тобой?

Сын медленно разжал пальцы и позволил старинному оружию упасть на ковер.

— Еще патроны есть? — поинтересовался я, подбирая громобой и незаметно подавая сыну один из принятых в семье условных знаков. Нас подслушивают.

— Больше нет, — сын опустился на колени перед рыцарем и закрыл ему глаза. — Я зарядил последние.

Вот так завершаются целые эпохи, неожиданно подумалось мне.

Вслед за Древними Династиями уходят их вещи — кто в сказку, кто в безызвестность.

— Сейчас ты вернешься в столицу и убедишь всех в необходимости немедленно сдать город. К вечеру завтрашнего дня все горожане должны покинуть свои дома, взяв из них лишь самое необходимое. Тех, кто решит остаться, убьют мои солдаты.

На лице принца мелькнула тень понимания.

Пусть лучше думает над деталями моего плана, нежели скорбит о потерях — вольных или невольных, прошлых, настоящих или неизбежных.

Для траура по погибшим у него будет вся оставшаяся жизнь.

— Вы уйдете на северо-запад, за холмы, — продолжил я, краем глаза замечая, что мальчишка подобрался поближе и тоже прислушивается к моим словам.

Пускай, груз тайны переносится легче, когда рядом с тобой есть хотя бы такой свидетель. Придет время, сын об этом обязательно подумает, тут можно и к астрологу не ходить.

Я говорил почти час, под конец обнаружил, что повторяюсь и сбиваюсь на патетику. Вряд ли хоть один подслушивавший понял меня правильно — для большинства из них это выглядело как очередной бред.

— Ты... собираешься остаться в столице?

За нагромождением деталей отдаленного будущего обнаружился кусок настоящего. Я не скрывал своего решения, но говорить собственному сыну...

Специально для подслушивающих немного повышаю голос. Это тоже способ спрятать эмоции: за театром одного актера, за необходимостью играть роль независимо ни от чего.

— Сидеть на Троне-в-скале мой долг. Когда в небе появится Счастливая звезда король нашего рода будет приветствовать ее с того места, которое завещали ему предки.

— Тобой будут пугать детей, отец...

Мой принц уже успокоился, собрался духом.

Из него вырос замечательный король. А если будут при этом вспоминать меня, то получится красиво: безумный жестокий старик и мудрый гуманный, а также молодой правитель.

Интересно, есть в моем лагере люди, знающие, что такое антитеза?

—Пусть пугают, — я прячу усмешку в бороде. — Послушнее будут.

Он справился со своей задачей, с первым испытанием из множества лежащих на королевском пути.

Мои насильники, грабители и мародеры целый день смотрели, как столицу покидают люди.

Многие из бывших горожан одели траурные маски, совсем как на кладбище, и от этого процессия, и без того скорбная, стала окончательно похожей на похороны. Народ моего королевства хоронил свою столицу.

— Мой господин, они управятся до захода солнца?

Астролог, мой единственный товарищ, сегодня трезв. Со столицей связана вся его жизнь. Он тут вырос, тут же хочет умереть. В последнем мы с ним совпадаем.

— Если не управятся, начнется резня...

Он пытается привлечь мое внимание к текущему моменту, но я уже в послезавтрашнем дне.

О моя, счастливая звезда! О мое сокровенное желание и величайшее сокровище!

С помощью подзорной трубы я могу разглядывать лица и маски.

Сегодня они похожи друг на друга, в некоторых случаях можно даже ошибиться.

Не знаю, где мой сын, но не сомневаюсь, что он покинет город в числе последних. Он очень похож на меня, будущий король будущего королевства.

— Никакой резни, — успокаиваю астролога наивной ложью, а сам думаю о том, как вернусь во дворец и как расстроюсь, когда увижу вместо придворных набранное мною же отребье.

Будет немного похоже на эксгумацию трупа, или душа уже успела загрубеть?

Захочется ли мне сходить к семейному склепу или на тот балкон, где признавался в любви?

— Никакой резни, — повторяю я и обнаруживаю, что с момента моей предыдущей реплики прошло около часа.

— Людской поток гипнотизирует всех, даже моих элитарных негодяев. Они знают, что я отдам город на разграбление и сквозь пальцы глядят на тех, кто увозит с собой больше остальных. Всего не увезешь. Столица копила сокровища с годовщины создания, несколько веков. За сутки накопленное добро из сундуков не вытащить и уж конечно же — не вывезти за ворота.

Как-то незаметно проходит время до ужина. Колонна горожан редеет, в арьергарде идет королевская гвардия.

Проходя мимо штаба, устроенного мною на одном из холмов, солдаты салютуют.

Спасибо, сынок. Честное слово, спасибо.

Мои негодяи еще с четверть часа топчутся возле распахнутых городских ворот. То ли опасаются засады, то ли ждут, пока в столицу войду я.

Город пуст, но это кажущаяся пустота.

Кое-кто надеется переждать буйство грабежей в схронах, кто-то считает, что напасть обойдет его стороной. Глупцов и негодяев в столице всегда хватало: они тянутся к власти, как мотыльки к огню.

Дураков не жалко. Эту фразу за последние несколько месяцев я повторил не одну сотню раз, теперь она уже не помогает.

— Я во дворец, ты со мной?

Астролог тоскливо смотрит на фургон. Без слуг, которые ушли с принцем на прежнее место, в специально выстроенную башню, инструменты не затащить, а наши солдаты возиться с колдовскими вещами не решатся даже под страхом смерти.

— Мое место в фургоне, — взвесив все за и против отвечает астролог. — Только оттуда сейчас можно вести наблюдения за небом. Вдруг еще что-то увижу...

Притормаживаю и начинаю копаться в седельных сумках. Дворец уже совсем близко, где же он?

— Мой господин, я зайду завтра, вечером...

Астролог смущен. Отношения у нас сложились специфические, едва ли не панибратские, но он все равно продолжает обращаться ко мне "мой господин".

— Ты замечательный ученый и величайший предсказатель.

Он теряется, пытается спрятать довольную улыбку. А я тем временем нахожу искомое.

— Ты сумел с точностью до минуты предсказать мою смерть. На это способны только самые лучшие астрологи мира. Сомневаюсь, что во времена Древних Династий встречались более квалифицированные специалисты.

Он готовится возражать, но не смеет перебить своего короля.

— У меня для тебя будет ответный подарок. Услуга за услугу. Предсказание за предсказание и поверь мне, оно будет не менее точным, чем твое.

Мой товарищ начинает догадываться. Он очень умен и превосходно знает мой характер. Вот выпрямилась спина, втянулся живот...

— Смерть за смерть, дорогой друг. Я предсказываю, что ты умрешь... сейчас.

Щелкает вхолостую один курок громобоя, второй стреляет.

Несколько ворон срываются с конного памятника моему прадеду и улетают куда-то вдаль.

Телохранители и маршалы жмутся к стенам, с опаской глядят на предмет в моей руке. Ночью они сбегут от меня и присоединятся к бесчинствующей толпе.

Я не возражаю, мне уже все равно.

— Мой господин... это был... последний?

То ли рука дрогнула, то ли ему очень хотелось узнать правду.

— Последний, мой друг. Больше нет нигде.

Каким-то чудом ему удается улыбнуться, прежде чем упасть в лужу собственной крови. Я скорее угадываю в предсмертном хрипе тихое "Спасибо, мой господин"

Фургон с телом астролога разгорается за считанные минуты. Он пропитан специальным маслом для механизмов и пролитым коньяком. Памятуя, о том, что хоронят колдуна, солдаты обходят площадь стороной.

Остаток пути до дворца проезжаю в одиночестве. Мера бесчеловечности и жестокости достигнута, впереди тупик.

Трон-в-скале украшен цветами, позади него столик с винами и колбасами. Трогательная забота о том, кого уже сейчас кое-кто считает воплощением зла. Сыновья забота.

Витраж в тронном зале мешает смотреть на город.

Витражу полторы сотни лет, но меня это не останавливает. Стекло звенит, часть осколков падает на пол, но большая часть улетает вниз, к подножию скалы.

Ветер теребит мне волосы, словно пытается взбодрить. Напрасная попытка.

Я беру подзорную трубу и смотрю на город. Уже видны первые пожары, крошечные фигурки людей танцуют странный танец.

Небо затягивают облака, я боюсь, что из-за них Счастливая звезда будет не видна.

Ночь и первую половину следующего дня отсыпаюсь на шкурах, принесенных из комнаты с охотничьими трофеями. Особенно хороша медвежья, из-за которой в свое время едва не лишился жизни мой сын.

Незадолго до заката во дворец пришел маршал. Тот, самый умный. Он долго топтался, не решаясь войти в тронный зал, а я пил любимое вино и думал, как же мне с ним поступить.

— Ваше Величество...

Маршал переступает порог и склоняется передо мной в поклоне. Напрасная трата сил, я уважаю его уже за то, что он скрасил мое одиночество.

—В городе беспорядки и пожары. Солдаты дерутся друг с другом за трофеи, число погибших не поддается исчислению. В одном переходе отсюда войска из Герцогства и их вдвое больше, чем нас.

Чем нас... Столица заполнена самым лучшим, я бы сказал - отменным сбродом...

— Какие будут распоряжения, мой король?

Распоряжения... Единственный верный слуга, пусть и негодяй, каких мало.

— Никаких распоряжений, — отвечаю я, вставая с трона.

— Пей, гуляй, веселись, радуйся жизни. Мы победили, и уже к вечеру обретем долгожданное сокровище.

Я пьян, мне хочется говорить, а он как никто другой подходит в качестве исповедника.

— Видишь ли, — говорю я ему, поскольку как никогда тянет выговориться.

— Все люди от рождения до самой смерти зажаты в тиски неизбежности и свободы выбора. Счастливы те, кому удается впасть в одну из этих двух крайностей.

Он меня не понимает, но боится уже куда меньше. Я указываю ему на скамеечку, и он робко на нее присаживается.

— Она там, моя Счастливая звезда, — я тычу пальцем в небо, едва не поскальзываюсь на винной луже, но удерживаю равновесие. — Ее открыл мой друг астролог. Выпьем за упокой его души?

Маршал много трезвее меня, но похоже выпивка в присутствии короля быстро его развозит. Он даже расстегивает ворот рубашки, я вижу на волосатой груди амулет с изображением Счастливой звезды.

— Она летит сюда, понимаешь? — он послушно кивает, но еще не понимает ни черта. Позже поймет, и тогда я увижу в его глазах страх.

— Метеоритное железо ценится всеми кузнецами, из него делают самые крепкие и легкие доспехи, — сообщаю я ему. — Вместе со Счастливой звездой на землю упадет свыше тысячи пудов этого железа. На каждого из вас придется по несколько килограммов металла, который идет на вес золота!

Он боится и не понимает. Дурак. К сожалению, именно из них получаются самые верные слуги.

— Счастливая звезда упадет на столицу и не оставит от нее камня на камне!

Прямым текстом доходчивее, но он все равно думает около минуты.

— Мы все умрем?

Голос дрожащий, робкий. Как он сумел стать маршалом? Слабая душонка, лишь однажды решившаяся на подвиг — навестить вооруженного громобоем пьяного безумца с короной.

— Мы уже мертвы, даже на самой лучшей лошади тебе не ускакать от Счастливой звезды. Так что ешь, пей, гуляй и не думай о завтрашнем дне...

Он вскакивает со скамьи и пытается выскочить из зала. Мой нож входит ему в точности под левую лопатку.

Ветер разгоняет облака, появляются первые звезды. Где-то среди них прячется та, которую пока что называют Счастливой.

Астролог показал бы ее, безошибочно нашел бы ее из миллионов других звезд. Мне кажется, мы с ним были влюблены в этот стремительно несущийся на нас кусок железа.

Заворачиваюсь в плащ и возвращаюсь на Трон-в-скале. С него хуже видно звездное небо, но место короля на троне, а я — король до последнего вздоха.

Сквозняк гоняет по залу какие-то бумажки, катает из стороны в сторону пустую бутылку. Настоящего почти не осталось.

Я закрываю глаза, вспоминаю лицо сына и загадываю последнее желание.

Чтобы все у него получилось.

Далет

Утро в департаменте охраны порядка начиналось с просмотра сводок, сформированных контрольными автоматами. Комиссар Эрнест Нанкин просыпался за две минуты до начала смены, аккуратно снимал контроллер альфа-ритмов, принимал от хоуматических систем чашку традиционного кофе и лишь потом обращал внимание на рабочий канал дополнительной реальности.

Тревожный красный слайд появлялся на нем нечасто; на памяти Нанкина это случалось не более двух десятков раз.

Преднамеренное убийство?

Нанкин осторожно покатал словосочетание на языке, проверил как оно сочетается со вкусом еврабики. Вне цифровых реальностей люди редко убивали друг друга преднамеренным образом. На одно преднамеренное убийство приходилось шесть с лишним тысяч технологических сбоев с летальным исходом и восемьсот одна тысяча случаев фатального несоблюдения техники безопасности.

Тридцать шесть часов, на которые департамент имел полный иммунитет от публичного информационного освещения инцидента, начались чуть меньше часа назад. Нанкин чуть поморщился, представляя предстоящую настойчивость новостников и разработчиков социальных шоу.

Всплывающие идеоглифы подсказали комиссару, что его помощники также ознакомились со сводкой.

— Фогель, контроль автономности расследования. Пятнадцать процентов общего ресурса.

— Эксперт-системы Алеф, Бет и Цади включены в контекст. Исполняю.

— Томаш, инфо-слепок происшествия. Цифровая модель через час. Десять процентов твои.

— Коф и Ламед в контексте. Исполняю.

— Бахман, на тебе силовые дроны и набор дистантов. Десять процентов. Обнаружение и поимка причастных. Сбор доказательной базы.

— Нун и Самех в контексте. Выдвигаюсь в регион. Ожидание результатов моделирования.

— Вадим, я беру двадцать процентов на резерв и проверку родильного центра. Квалиалогический анализ и документирование инцидента. Гимель, Далет, Йод, Шин — в контекст. Остальное на тебе по слайдам меньшего приоритета. По выходу Бахмана из контекста - зачистишь регион и восстановишь штатный режим инфосферы.

— Задачи второго приоритета приняты, шеф. Исполняю.

Гимель выделила ключевой родильный центр в подконтрольном пространстве, построила оптимальную логистическую траекторию, вывела перемещения комиссара в списки высшего приоритета.

Теоретически личного присутствия Нанкина не требовалось: дистанты и дополненная реальность обеспечивали достаточное телеприсутствие для допроса убитого. Но автономность расследования накладывала ограничения на использование служебных каналов, да и чистили коммуникации от шпионских программ больше сорока часов назад, наверняка что-то налипло из свежего.

— Далет, инфо по убитому. Йод, аналогично по убийце. Шин — обеспечение оперативных данных от остальных сотрудников.

Набор идеоглифов в персональной инфореальности изменился, экспертные системы приступили к своей работе пока капсула ситимобиля везла комиссара на противоположный конец города.

Три рабочих слайда постепенно заполнялись данными.

Меньше двух минут потребовалось Ламед чтобы определить убийцу по цифровому следу и совпадению сигнатур в пространстве на момент смерти.

Им оказался некто Мухтади Сорель. Йод тут же приступила к загрузке открытого досье. Квалиатуру Сореля загружали всего три раза, причем только единожды - с повышением в социальном статусе.

Убийца работал на продуктовый департамент, отвечал за контрольные проверки мясной продукции двух репликационных фабрик. Количество денег на банковском счету денег меньше среднестатистического - значит, увлекался чем-то за пределами списков свободного доступа. Экспертная система выдала оценочный горизонт получения полной сводки в двадцать с лишним минут.

Примерно столько же времени запросила Далет, сразу после того как распахнула слайд с общедоступной информацией по Николасу Хо (пятая репликация, два повышения статуса, одна технологическая смерть на шестой минуте после рождения).

Покойный был даже беднее Мухтади Сореля, на нем висело три кредитных ограничителя. Убитый значился сотрудником археологической службы, анализировал данные тысяч неторопливых автоматов, раскапывающих останки цивилизации конца четвертичного периода. Что потребовалось историческому аналитику в районе складских комплексов, предстояло реконструировать команде Томаша.

Комиссар нетерпеливо поворочался в кресле ситимобиля, полюбовался мельтешением идеоглифов на слайдах и включил релаксационный массаж. Дело выглядело заурядным, а значит через пару часов восстановленный Хо даст финальные показания и можно будет вернуться к медитациям на параллельном личном канале.

На подъезде к родильному центру Бахман доложил о поимке Сореля. Его временно ограничили в доступе на трансляцию, перекрыли часть информационных каналов. Комиссар с удовольствием посмотрел ролик с помещением Мухтади в карантинный модуль. Группа Фогеля использовала в качестве прикрытия городскую службу контроля за распространением мутагенов.

В родильном центре редко пользовались телеприсутствием. Сотрудники предпочитали перемещаться по рабочему объему при помощи скоростных офисных кресел. В одно из таких пересел и Нанкин, с сожалением констатировавший отсутствие в спинке последней модели автомассажера.

— Квалиатура уже извлечена из базы данных, техника уже синтезирует персональный ХYY-код.

С Роджером Васнецовым комиссар был знаком уже не одну репликацию, но все еще вздрагивал от его привычки использовать биологический голос вместо нейровербальной трансляции. Навык чисторечия встречался у каждого шестого человека, но Роджер освоил его в совершенстве, из-за чего напоминал своими репликами вокализацию экспертных систем.

Вот и в этот раз Васнецов наслаждался мелодичностью собственного голоса, предпочитая звуки идеоглифам. Комиссару Нанкину оставалось утешать себя тем, что по части мелкой моторики он давал этому выскочке такую же фору, руководитель родильного центра использовал внешние манипуляторы даже для того, чтобы удержать чашку и не расплескать её содержимое.

— У бедолаги уже имелась технологическая смерть, — предупредил Нанкин, припарковывая кресло возле стационарного освежителя воздуха с хвойным запахом. - Это не помешает восстановлению?

— Тогда имел место досадный эпигенетический сбой, — поморщился Васнецов. — Не самое удачное сочетание генов, в течение первых полутора часов повышен шанс анафилактического шока. У лиц со статусом на две ступени выше, такая уязвимость патчится специальной терапией. Вероятность повторного сбоя одна стопятидесятая. Отсев в категории Хо наступает после третьей технической смерти, однако страховка от насильственной смерти обнуляет счетчик.

Пока техника распечатывала тело убитого и восстанавливала квалиатуру пришел отчет по реконструкции преступления. За убийством следили всего две камеры и дрон-птицелов из департамента очистки.

Николас отпустил ситимобиль за триста метров до складских помещений. Удивительно, но он двигался на своих ногах, усиленных лишь стандартным медицинским экзоскелетом. Видимо, занятия историей располагали к анахроничным методам передвижения. А может ходьба являлась таким же персональным пунктиком как болтливость Васнецова.

Мухтади Сорель благополучно завершил рабочую смену, задержался на четырнадцать минут ради бесплатного ужина, совмещенного с дегустацией. Когда он вышел на улицу, Николас оказался в семи метрах от него.

После непродолжительного, но весьма эмоционального диалога, когда они сблизились друг с другом, Сорель нанес удар портативным манипулятором для взятия проб мяса. проникшим между ребер и осуществившим автоматическое изъятие шести кубических сантиметров ткани из сердца жертвы.

Придется разбираться с логами и мотивацией, подумал Нанкин. Если это не результат гормонального сбоя, вызвавшего всплеск агрессии, Сорелю светит снижение лимита репликаций.

Один из слайдов рабочего канала демонстрировал рождение человека. Биопринтер уже собрал скелет и теперь распечатывал внутренние органы. Квалиатранслятор уже извлек квалиа возрождаемого из базы данных и уже ощетинился несколькими тысячами крошечных антенн чтобы вдохнуть жизнь в кусок распечатанного мяса.

— Томаш, Бахман, у нас есть логи с девайсов участников преступления? Мотивационная модель готова?

— Шеф, логи и первичный допрос замусорены, задержанный в невменяемом состоянии. Результаты нейроэкономического анализа выходят за пределы допустимой погрешности...

Томаш мастерски рассыпался нелинейным древом идеоглифов. Сто пять пунктов ай-кью делали его самым умным в команде оперативного реагирования.

— Речь изобилует архаизмами и профессиональным жаргоном, эмоциональный фон зашкаливает. Даже когда мы брали банду активистов не было таких показаний. Мы с Ламед скидываем вам итоги первичной обработки.

Видеоряд с бьющимся в истерике человеком удручал.

— Она моя и только моя! Моя! Моя!..

Убийца отчаянно выкрикивал эти слова, задыхаясь и выламывая руки, зажатые фиксаторами дистантов. Медицинский дрон с успокоительным предусмотрительно висел у него за правым плечом, готовый приступить к обработке пациента по первой команде специалистов департамента.

— Яркая фиксация на обладании какой-то информационной системой, —прокомментировала Ламед. —Предположительно имел место некий конфликт на уровне разграничения доступа. Необходима санкция на взлом персональных данных и запрос муниципальных служб на предмет задействованных участниками сетевых ресурсов.

Глубоко вздохнув Нанкин выдал разрешение на взлом, получив в ответ два счетчика с оценочным сроком выполнения задачи.

— А вот и нас свеженапечатанный покойник, — почти что пропел Васнецов, выводя на голографический экран изображение обнаженного человека. После печати у всех реплицированных отсутствовала растительность на теле. Для временной защиты глаз система лепила искусственные брови и ресницы. — Сейчас в чистый мозг загрузят дамп памяти, после чего он ваш, комиссар.

Будь Нанкин суеверен, он сказал бы, что в этот момент его посетило дурное предчувствие. Но Эрнест считал себя рационалистом, а потому лишь констатировал у себя отрыжку.

Сообщение об ошибке квалиатранслятора ворвалось в рабочий канал и перекрыло все активные слайды дополненной реальности. Убитый не воскрес. Квантовая непрерывность квалиа прервалась. Родильный центр распечатал совершенно нового человека с геномом прежнего.

Перевод дела из разряда предумышленного убийства в убийство окончательное ломало весь график оперативной группы. И пусть теперь протокол наделял её участников экстраординарными полномочиями, выделял в распоряжение дополнительный пул экспертных мощностей, но зато ставил департамент в затруднительное положение. Последнее окончательное убийство фиксировалось более века назад и готовых шаблонов его расследование в архивах не было.

Оставалось только надеяться на то, что сбой произошел в самом родильном центре и Нанкин стал жертвой случайного совпадения.

— Нештатная аномалия. Квалиа было необратимо повреждено какими-то действиями пользователя, — прокомментировал Роджер Васнецов, приостанавливая конвейер рождений. Для анализа повреждения требовались все вычислительные мощности родильного центра.

— У нас есть еще убийца, напомнил комиссар. Он ведет себя избыточно эмоционально и бредит архаизмами. Можно ли предположить, что его квалиа также повреждено?

— Прямую ссылку на его квалиатуру, три часа анализа в приоритетном режиме и у вас будет ответ на этот вопрос.

Нанкин развернул кресло и отправился в офис, попутно переориентировав Далет на сотрудничество с экспертными системами родильного центра.

И без того плохое настроение комиссара упало еще ниже. Сидя в ситимобиле он несколько раз пересмотрел видео с допроса Мухтади Сореля. Тому ввели успокоительное, прогнали через серию ассоциативных тестов, взломали логи девайсов и составили сводку за год.

Трассировка передвижений Сореля вписывалась в модель обычного, ничем не примечательного сотрудника: не отягощенного амбициями, экзотическими хобби или вредными привычками. Отклонение от одного из типичных городских шаблонов составляло всего два с половиной процента.

— Нам надо разобраться с проблемой, собрав совещание на рабочем канале сообщил Нанкин.

Ситикар двигался по одной из городских магистралей, но в дополненной реальности это совсем не ощущалось. Тут царила деловая обстановка: набор деловых скинов, аватары в спокойных тонах.

Экспертные системы, двадцать две “каббалистические” плюс дополнительные десять “сефиротических”, переданные в усиление по протоколу работы с окончательной смертью, висели светлячками над сценой.

— Фогель, необходимо усилить защиту расследования. Случай настолько уникален, что нас начнут штурмовать при первой же утечке. Обнови криптозащиту на наших рабочих устройствах. Мало ли...

Коренастый гигант молча кивнул головой, даже без генерации идеоглифов в лог беседы. Меньше следов - меньше проблем, так считал этот специалист — в вопросах безопасности Эрнест доверял ему как никому другому.

Следующим шел толстяк Бахман, самый старший в группе. Ему достался поиск экспертов по исторической аналитике. Упускать версию, что повреждение квалиа произошло из-за каких археологических исследований не хотелось.

Кроме того, сама по себе область изучения выглядела на инфографике не слишком детализировано. Нанкин помнил историю урывками. Вот появились протолюди, затем сверху что-то ляпнулось, динозавры то ли с медведями, то ли с мамонтами вымерли, биосфера практически занулилась. В объем загружаемых при распечатывании знаний подробности не входили, а самообразование не являлось комиссарским хобби.

Эрнест предпочитал логические головоломки, видя данный навык в списке самых выгодных для карьеры.

Томашу достался поиск технических возможностей повредить квалиа ударом манипулятором для взятия проб. В перспективе это могло стать полноценным научным исследованием, с грантами от академии наук. Нанкин втайне надеялся сплавить умника из департамента пока тот не обошел его на каком-то из заковыристых дел.

Виктор как занимался рутиной, так и продолжил, а вот для себя Эрнест оставил попытку связать окончательную смерть с невменяемостью убийцы.

Ситимобиль как раз доставил комиссара в здание департамента, где можно было общаться с Сорелем в более защищенном формате.

Встречу обеспечивала Далет. Эта экспертная система отличалась умеренной активностью и осторожностью прогнозов. За счет частой обратной связи она адаптировалась под вкусы Нанкина сильнее остальных.

Вот и сейчас отрисовка виртуального пространства не резала глаз. Мягкий свет, туманные стены в несколько устаревшем стиле, еще не успевшем стать архаикой, но поддерживающим внутреннее ощущение порядка и стабильности.

Мухтади оказался худощавым и низкорослым. Его плечи то и дело подергивались, словно что-то било его изнутри редкими разрядами тока.

Неприятный тип, посочувствовал Эрнест убийце и своему чувству прекрасного.

— Вас зовут Мухтади Сорель?

Первые несколько вопросов задавала Далет. Формальность для логов использовалась ради вовлечения задержанного в ритм, настройки на внутреннее согласие беседовать с представителем департамента порядка. Этот порядок уходил куда-то в древность, к мастодонтам, жандармам и всяким трицератовым псам.

Убийца послушно отослал идеоглиф подтверждения. Типовой, из базового набора - словно у него в личной коллекции не имелось своей вариации.

— Продуктовый контроллер, специализация по базовым генерациям мяса?

Параллельно с вопросами Далет составляла схему микродвижений на основании которой предполагалось вести допрос.

Тот же идеоглиф, симптом нежелания продолжать диалог. Но Далет все-таки указала на рост неоднозначности в ответе. Несмотря на восемьдесят шесть лет работы Мухтади не ассоциировал себя со специальностью. Этому должно было найтись какое-то объяснение: хобби, карьеризм, глубокий душевный разлад с кризисом самоидентификации…

— Вы работали на четырнадцатом пищевом комплексе?

Нейтральный вопрос, который по замыслу вводил в контекст беседы оказался не так прост. Сорель вскочил на ноги, нелепо взмахнул руками, оступился и чуть не рухнул на виртуальный пол. В реальности его, конечно же удержал от падения тюремный экзоскелет, один из подконтрольных Бахману механизмов.

— Да! Я убил этого вашего умника! Я! Что вам еще надо? Признаться сильнее, чем сейчас уже не получится. Пробовали так и этак. Оставьте в покое! Штрафы, понижение в статусе - что угодно. Но только оставьте…

— Ваше положение осложнилось, вздохнул Нанкин, решаясь выложить козырь. — Этот умник, как вы выразились, так и не воскрес. Двести тридцать два года квалиа прервались по вашей вине. Такие действия влекут за собой строгие меры, до запрета на репликацию включительно.

— Он это заслужил, - буркнул Сорель, вновь замыкаясь в себе.

Далет на основании датчиков тюремного экзоскелета констатировала рост внутреннего напряжения и риск срыва.

— Чем заслужил?

Уже вбросив в дополненную реальность идеоглифы Нанкин понял, что сейчас произойдет.

— Вор! Мерзкий воришка! Он хотел её украсть и оставить только себе! Как работать так Мухтади, а как моя смена подходит к концу - так он сразу тут как тут! А если я не хочу, чтобы он был с ней? Мой номер в общежитии не годится — там её найдут и украдут, а у него - отдельная квартира на пятом этаже! Я уйду на отдых, а он сделает вид, будто кто-то другой постарался. Но нет! Она — моя и только!.. Мамонт, мамонт!..

Убийцу успокоил только внеочередной впрыск лекарства. Комиссару же не помогал даже автомассажер последней модели.

Мамонт — гипотетическое живое существо доисторической эпохи.

Услужливая подсказка от Йод почти совпала с вызовом Васнецова.

— Мы разобрались в общем механизме разрушения квалиатуры!

Роджер так играл интонациями, что передавать его сообщения идеоглифами было затруднительно. Шин послушно протоколировала все внешние контакты, но напротив её записей с участием руководителя родильного дома то и дело стоял маркер пониженной точности.

— Наша технология не фиксирует ярко выраженных анахронистических паттернов. Убитый раскопал какой-то экзотический аспект существования древних людей и слишком вжился в него. Квалиатура перестроилась, а наша техника уже не смогла её воспроизвести. Конфликт старого и нового форматов —причем наш современный это как раз новый. Мои эксперт-системы подозревают скрытую апелляцию к каким-то биологическим инстинктам, относящимся к загадке человеческого происхождения, но в этом случае покойный унес в утилизатор открытие мирового масштаба. На следующем заседании городского совета я подниму вопрос полной реконструкции его исследований за счет свободных эксперт-ресурсов.

Разгадка где-то рядом, ощутил комиссар, стараясь не поддаваться аудиальному гипнозу со стороны Васнецова. Удачно раскрытое дело наверняка поможет в политической карьере. Открытия мирового масштаба полезны для продвижения вверх по пирамиде социального статуса.

—Эксперт найден. Везу.

Бахман был лаконичен и недоволен жизнью. За него чаще всего разговаривала Самех. Вот и сейчас она вбросила в общее рабочее пространство досье на историка, привлеченного к делу. Ашпель Дан Туан выглядел совершенно выпавшим из актуальных реальностей в пользу эфемерного реконструируемого прошлого.

Однако, Нанкину пришлось признать, что более компетентного специалиста без рисков для прикрытия им не заполучить. Социальный статус Ашпеля зашкаливал, но действовал лишь в узких рамках исторических исследований. Эрнест мысленно примерил аналогичный, но не столь специализированный статус на себя. Выходило что-то вроде вице-президента.

Оптимальная траектория расследования: формирование экспертной группы в составе Роджера Васнецова и Ашпеля Дан Туана, осторожно подсказала Далет. Риск вызова руководителя родильного центра не превышает допустимого.

Для согласия Нанкину хватило одного идеоглифа.

— Между древними людьми и современными есть масса различий,

Историк только оживился, когда ознакомился с материалами дела. Трафик обмена данными между ним и эксперт-системами превышал объемы трафиков двух других участников экспертной группы. Комиссар, по рекомендации медицинского гаджета, даже принял успокоительное.

— Не так давно мы установили, что древние люди страдали от ныне не существующего генетического заболевания, так называемой бисомии. Для её устранения в далеком прошлом были созданы родильные центры, где людей распечатывали не по хаотичным генетическим последовательностям, а с обязательным хромосомным контролем.

— Бисомы не в состоянии продолжить род, — демонстративно фыркнул в ответ Роджер, даже зажмурившись от удовольствия по поводу производимого впечатления. — Одного комплекта Y-хромосомы недостаточно для обеспечения видового разнообразия. Хотя если два бисома отправят свой генетический материал в родильный центр, мы сумеем склеить их хромосомы и получить здорового человека. Но только одного — второй будет уже клоном того, что распечатан раньше. Даже гипотетически, цивилизация бисомов невозможна!..

Нанкин тихо вздохнул и отправил Йод запрос на тему сбоев в родильных центрах, когда при распечатке на выходе появляется человек без второй игрек-хромосомы. Ответ пришел мгновенно: если с повторными репликациями шанс получить бисоматическую ошибку сводился к статистической погрешности, то проблема генерации нового генома из материала обоих отцов действительно существовала. Каждый пятнадцатый образец уходил в утиль именно из-за выявления в нем бисомического синдрома.

— Ведущие историки современности полагают, что бисомия стала следствием той катастрофы, которая постигла нашу планету в конце четвертичного периода, когда погибли практически все теплокровные существа. Нам удалось найти всего два относящихся к тому историческому периоду генетического набора, сохранившихся в удовлетворительном состоянии. Увы, оба несут следы бисомической патологии и не пригодны для репликации. Очевидно, именно из-за этого и произошло массовое вымирание. Можно сказать, человечество проскочило через игольное ушко - нам несказанно повезло выжить.

Вместо историка можно было попросить Далет собрать материалы по специализированным источникам, с тоской подумал Нанкин, бросая взгляд на таймер обратного отсчета. До того момента, когда журналисты набросятся на сенсацию и департаменту придется уйти в глубокую информационную изоляцию оставалось чуть больше суток.

— Этот период оставил в организме человека множество травм и потребностей. Например, механизм формирования психической зависимости от некоторых наркотических веществ типа молока или сыра.

Тут уже Нанкин утвердительно кивнул, поддерживая историка. Органическая химия регулярно доставляла проблемы департаменту охраны порядка. Молоко было боковой ветвью синтеза так называемого “говяжьего” мяса и считалось скрытым наркотиком третьей категории. Его вкус и запах мог лишить человека глубины критического мышления, а при долговременном употреблении обострял скрытые психозы. Ситуацию осложняло то, что наркотик относился к числу пищевых, не вызывал четко выявляемых измененных состояний сознания, а также не обнаруживался проверками состава крови. Нанкин точно знал, что молоком и производными баловалась элита, со статусом заметно выше комиссарского. Вот если бы удалось доказать, что эта гадость повышает риск повредить квалиатуру — это была бы сенсация…

… мирового масштаба, договорил про себя Эрнест, испытывая чувство deja vu.

— Мы культивируем геном с непереносимостью лактозы. Если бы не потребность сохранять генетическое единство для репликации с продолжением квалиа, проблема была бы решена за три или четыре поколения.

Васнецов включился в обсуждение. Помимо общих реплик между историком и генетиком метались сложные идеоглифические конструкции. Далет анализировала их и выдавала комиссару упрощенную сводку.

Они специалисты в своих областях, подумал Нанкин, тасуя активные слайды с докладами оперативной группы.

Томаш практически опроверг версию связи окончательной смерти с механическим повреждением сердца. Точное моделирование на двух сотнях распечатанных клонов не выявили следов деградации квалиа.

Фогель сообщал о первых разведывательных атаках журналистов. Характер их активности укладывался в модель, по которой утечки информации еще не было; эксперт-системы противника всего лишь фиксировали изменения в режиме деятельности департамента и вели широкий поиск причин.

Бахман, после того как привез историка на защищенную территорию, присоединился к изучению связей Николаса Хо с убийцей.

— Склад пищевого комплекса номер четырнадцать. Аномалия траектории убитого. Неоднократное регулярное посещение. Медицинская статистика указывает на всплески гормональной активности после каждого визита.

Нанкин ознакомился с логами складского сервера, натравил Йод на изучение внутренних камер. Эксперты продолжали свой спор о палеонтологических методах размножения до появления родильных центров - Далет конспектировала, но Эрнест пока что не заглядывал в тот слайд, куда она скидывала сводку.

— Дистанты обнаружили следы нелицензионного квалиагенератора на складе.

Вот и причина для повреждения, вздохнул комиссар, получив информацию от Бахмана. Использование этих устройств без соблюдения техники безопасности могло повредить квалиатуру Николаса Хо. Но что же стало причиной конфликта Хо и Сореля? Ведь убийца использовал род, которым обозначались только интеллектронные эксперт-системы…

Ситимобиль вновь принял комиссарское тело, но в этот раз Нанкин взял с собой группу дистанционного усиления. Путь Эрнеста лежал на склад. Хоть это и казалось бессмыслицей, но комиссар хотел осмотреть место происшествия своими глазами!

Средняя посещаемость промышленного района составляла восемь человек в сутки. Остальное время здесь царствовали дистанты и автоматические системы.

Воздух пах какими-то химическими выбросами в атмосферу: медицинские гаджеты комиссара тут же включили встроенные дезодораторы. Нанкин отметил, что ресурсов хватит лишь на четверть часа непрерывной дезодорации и ускорил шаг.

Ноги тут же отозвались ноющей болью. Последние полтора года Эрнест старался ходить не менее двух тысяч шагов в сутки, но соблюдение спортивной нормы давалось ему с трудом. Поддерживающий пузо и предохраняющий колени от вывихов экзоскелет давно пора было заменить на более мощную и современную модель.

— Потенциальная угроза безопасности. Дрон журналистов будет в зоне видимости через три минуты...

Предупреждение Далет заставило комиссара перейти на бег и буквально ворваться в складское помещение. Увы, надежда найти рабочее кресло для передвижений по многоэтажному комплексу не оправдалась. Два старых устройства стояли неисправными, а то, на котором перемещался Сорель уже увезли на техническую экспертизу.

Вот для чего покойному Николасу потребовалась ходьба в качестве хобби, усмехнулся Нанкин, прикидывая как использовать группу усиления для облегчения перемещений. Теоретически, дистанты могли помочь, но воспользоваться ими означало демонстрацию слабости перед подчиненными. Только не с Томашем в качестве скрытого конкурента за место!

А ведь у Сореля ноги слабые, вспомнил Нанкин, доковыляв до операторного зала. Он наверняка пользовался креслом. Но если мы изучили все его траектории, то имеет смысл поискать рядом с ними.

Составить подходящий запрос для Далет удалось меньше чем за минуту. Аномальные остановки кресла обнаружились в двух точках комплекса. Одна на складе, другая - в секции мясной репликации. До последней было ближе, и комиссар отправился туда, вслушиваясь по ходу своего передвижения в разговор между Васнецовым и Ашпелем.

— ...наблюдается целый комплекс признаков деградации личности. Посмотрите, это же никакой не “мамонт”! Мухтади явно страдает от церебральной дисфункции и это сказывается на членораздельности высказываний. При расстройстве такого рода наблюдается так называемая глоссолалия - причем одна из типичных для деградирующей психики. Эксперт-система распознает лишь осмысленную вокализацию, а потому записала “мамма” как “мамонт”...

Коридор, по которому шел комиссар, очистили от передвижения автоматов, но по трафик по параллельным коридорам из-за этого усилился, вместе с фоновым заунывным гулом.

Допустим, Николас Хо, в результате своих исследований находит давно забытый способ производить наркотики. Он находит специалиста, который работает на оборудовании, позволяющем осуществлять такое производство, вербует его - возможно, подсаживает на те же наркотики…

Нанкин остановился чтобы перевести дыхание и вдруг понял, что идет в неправильном направлении. Одна точка - для производства наркотиков, вторая - для их хранения. Но в первой он ничего не найдет. Наверняка, преступники предусмотрели возможность сторонней проверки в производственной секции. А вот тайный склад выдаст их с головой. Вряд ли у Сореля возникла мысль уничтожить запасы произведенных наркотиков - все-таки убийство серьезно расстроило его мышление.

— Первая целевая атака журналистов.

Фогель передал аналитический пакет из которого следовало, что утечка возникла у историков. Экспертные системы нашли корреляцию между отсутствием на рабочих местах Хо и Ашпеля.

В ближайшие два часа ожидалась форсированная атака на информационные ресурсы департамента. Четыре “сефиротных” эксперт-системы из группы усиления уже начали формировать фальшивый информационный пласт на случай прорыва.

Томаш установил, что на манипуляторе, убившем Никола имелись следы мяса сорта “говядина-238”.

Приняв стимулятор Нанкин спустился на третий подземный горизонт и пересек зону с неприятными запахами. Ресурсов систем дезодорирования осталось меньше пяти процентов, когда комиссар достиг точки, в которой кресло Сореля замирало заметно дольше обычного.

В радиусе сотни, максимум двух сотен шагов, напомнил себе Нанкин и Далет ободряюще подтвердила его предположения. Шанс, что Мухтади Сорель отходил дальше составлял менее половины процента.

Камер на технических этажах не ставили, только транспондерные диспетчерские системы. Искать пришлось вручную. К счастью, расстояние оказалось даже меньше сотни шагов.

Небольшое техническое помещение, ниша для ежегодного технического обновления транспондерной системы. Внутри горел свет, не слишком яркий, но комиссар ощутил Её еще до того, как разглядел небогатый интерьер: лежанку из упаковочного материала, модуль автоматического уборщика, самовольно сделанный отвод технической воды в пластиковую раковину…

Она затмевала собой все детали. Обладая гуманоидной формой, Она все-таки отличалась от людей. Развитая грудь, выделяющиеся на фоне узкой талии бёдра, карие волосы чуть длиннее плеч...

Когда Она посмотрела на Эрнеста и распахнула руки в стороны, Нанкин почувствовал пробуждение чего-то жившего в нем все долгие годы жизни, все его репликации.

Это было то, что комиссар искал с самого первого мгновения, когда родильный центр распечатал его тело, а квалиагенератор вбил самоподдерживающийся квантовый код.

В далеком прошлом происходящее назвали бы импритингом. Нанкин рванулся вперед, не обращая внимание на боль в суставах. Инерция полутора центнеров комиссарского тела отбросила их к стене, но Она обняла его и прижала к себе.

Далет пыталась что-то говорить, рисовала в дополненной реальности гигантские огненные идеоглифы, но Эрнеста там уже не было. Нанкин ощутил себя в особой реальности, где все вокруг казалось волшебным, а он сам - маленьким, но в объятиях Той, кого само внутреннее естество побуждало звать мамой.

От Неё пахло молоком, теперь Эрнест понимал откуда у человека возникает тяга к этому синтетическому продукту. Ему хотелось смеяться, но он плакал, выплескивая с каждой следующей слезой все то внутреннее напряжение, что жило в нем два с лишним века.

А затем в подсобку ворвались дистанты.

— Пускай нас и распечатывают, но так было не всегда, — тихо нашептывал Нанкину Роджер, привлеченный департаментом для реабилитации как лицо с оптимальным сочетанием компетенций и вовлеченности в расследование.

Комиссар лежал в развернутом за пределами складов спасательном комплексе. Подключенная к комплексу эксперт-система выравнивала ритмы его мозга, следила за концентрацией нейромедиаторов и гормонов.

Пожелай Нанкин сделать резкое движение — и это действие было бы предотвращено или смягчено во имя поддержки драгоценного здоровья комиссара.

— Когда-то в мире действовал так называемый естественный отбор, —рассказывал генетик, не расстраиваясь отсутствию обратной связи. — Человек охотился на одних животных, а на него охотились другие. Это длилось миллионы лет, пока мы не стали цивилизованным видом. Пока не произошла катастрофа, сделавшая нас крупнейшим видом на планете.

Эрнест будто освободился от собственного тела. Сердце билось в темпе, заданном автоматикой, легкими управляли экспертные системы, мышечное напряжение контролировала интеллектронная машинерия.

Он раз за разом устремлялся мыслями к Ней, а опутывающая его голову сетка излучателей разрушала нейронные связи, создавала альтернативное распределение медиаторов в мозгу.

—Археологические исследования говорят о том, что когда-то на человека охотился родственный ему вид. Он испускал своим телом особые вещества, влияющие на стройность нашего мышления, его железы производили наркотическое сырье, делающее жертву зависимым до конца жизни. Древние называли этого хищника словом мать.

Мама, мысленно поправил Васнецова комиссар. Образ постепенно растворялся под действием интенсивной машинной терапии, превращался в сон — приятный, но теряющий очертания поутру.

— Нам пока неизвестны все детали, но предположительно отношения с этими матерями складывались подобно взаимодействию муравьев и жуков-ломехуз. Катастрофа позволила человечеству освободиться от паразитов и встать на вершину эволюционной пирамиды.

Все было не так, хотел возразить Эрнест Нанкин, но идеоглифы не слушались его, не говоря уже о мышцах, необходимых для членораздельной речи.

— Два охочих до наркотика человека едва не возродили хищника, способного погубить весь мир.

Роджер Васнецов пытался передать голосом торжественность момента. Впрочем, старался он зря: комиссар изо всех сил желал не забыть ощущение тепла, мягкости и внутренней легкости, которое он испытал в чужих объятиях.

— Даже если этот подвиг стоил тебе бессмертия, мой друг, мир тебя никогда не забудет. Ты спас всех нас.

Из глаза комиссара к мочке левого уха скатилась одинокая слеза. Далет зафиксировала её, посочувствовала человеку и продолжила сеанс терапии.

Немного адаптации

— Мне скучно, Фауст...

Слова сказаны, и мы отправляемся в реалию. Первый раз за долгое время. Я и мой верный гаджет отключаемся от своего домена. Засыпают колдовским сном драконы и принцессы. Благородные рыцари застывают статуями, так и не завершив движения. Духи местности, тщательно настроенные потусторонние силы уходят в спящий режим. Даже солнце и то - гаснет, погружая мир в безвременье.

Нас с Фаустом осматривает придирчивая техника: закачивает в гаджета свежие версии антивирусов, в меня - обновленный набор симбионтов. Процесс не из быстрых и это одна из причин, по которым мы так редко выбираемся наружу. Сорок минут сенсорного голода - испытание не для слабонервных.

Но вот уже знакомая резь в глазах, уши ноют от того, что впервые за долгое время звук приходит через барабанные перепонки, а не прямым воздействием на соответствующие центры мозга.

Еще одно препятствие для ушедших надолго из реалии. Какими бы ни были эффективными эмуляции внешних воздействий, заменить реалию они не способны.

Заключительные процедуры переношу уже с нетерпением. Хочется вскочить на ноги и отправиться в путь. Но удерживаю себя от необдуманных поступков. Техника выхода отработана и в ней нет ничего лишнего.

Мягкий свет, к счастью не направленный в глаза, привыкающие работать самостоятельно, неторопливые салазки - и я в помещении реабилитации. Мягкие стены, много мелких предметов для восстановления мелкой моторики. Вроде проходил этим путем неоднократно, однако все равно каждый раз реалия открывается с новой стороны. В этот раз что-то мягко щекочет внутренние стенки носа. Отработка чувствительности к запахам или восстановление слизистой? Гаджет адаптируется поблизости, но нет желания его спрашивать. Неопределенность скрашивает скуку, из-за которой я вышел из домена.

Перекатываю на ладони два упругих меховых шарика. В голове сумбур, поиск ассоциации, которая есть, но не ловится на кончик языка.

Да. Точно. Волосы. У неё были прекрасные длинные волосы благородных цветов. Зря вспомнил.

Поднимаюсь на ноги и выхожу неловким шагом во внешний мир. Детство закончилось. Пора жить.

Проклятая бочка Либиха! Меф запустил слайд-шоу с графиками ресурсного распределения и уже на втором повторе уловил закономерность дефицита. Преднамеренную закономерность. На первый взгляд чип-контроллеры имелись в достатке, причем вся номенклатурная линейка, двадцать шесть позиций. Корабельная мануфактура исправно печатала партию за партией, остатки на складах превышали неснижаемый запас почти вдвое. Никаких предпосылок для того, чтобы бить тревогу или вставлять в повестку вопрос о перераспределении производственных мощностей. На первый взгляд. Узкий и ошибочный.

Если все графики работы по поддержке инфраструктуры свести в один, чип-контроллеров только-только хватит на все плановые формы ремонта. Впритык. Только попробуй объясни это конкурентам, которые пользуясь лобби в капитанском совете будут продавливать повышенные поставки для своих департаментов. На штатном горизонте планирования в три года катастрофы не ожидается, только сведение запасов до минимума. А вот чуть позже, когда подойдет цикл капитального ремонта двух обитаемых секций…

Меф помассировал виски, будто это могло как-то снять с него груз ответственности за корабль. Еще в древности было известно, что переезд можно приравнивать к половине пожара. Перемещение пассажиров и экипажа в резервные секции — это всегда сверхсметные расходы. Те, которые кто-то несколько лет назад проигнорировал ради того, чтобы добиться повышенной эффективности программы, с которой прошел в капитанский совет. Чертовы популисты…

— Маха, свяжи меня с отделом оптимизации. Нам срочно нужен аварийный план. У нас тут полный хьюстон...

На первый взгляд, с прошлого выхода ничего не изменилось. Такие же узкие тускло освещенные коридоры внутрисегментных проходов, импульсная вентиляция, отрабатывающая своё по датчикам движений, размеренные движения автоматики под фальш-панелями. Но самое главное не в алгоритмах, а в людях, которые их задают.Но здесь их встретить еще сложно. Это пассажирский сегмент, сюда редко заходят. До выхода на парковочную орбиту здесь не нужны люди. Даже внештатный выход пассажира в корабельное пространство и то не должен проходить таким образом. Для него есть лифтовая шахта с выходом в сектора обитания офицерского состава. Но вызывать лифт неспортивно, а потому я протискиваюсь между двумя ремонтными автоматами, получаю легкий удар током по запястью, пачкаю бедро в какой-то смазке, но выбираюсь в технический коридор, который выглядит более обитаемым.

Тут есть трейсер и подключения к секторальной сети. Фауст довольно урчит и приступает к легализации нашего пребывания в реалии. Мало выйти к людям, необходимо еще прописать себя в системе, чтобы та не подняла тревогу от любого появления в области работы камер.

Пока идет работа, я стою, прислонившись к переборке и привыкаю к изобилию сенсорных ощущений.

Размеренно гудит невидимая техника, работает вентиляция, электромагнитные поля я ощущаю совсем слабо, но тут рядом нет магистрального кабеля от близости которого возникает тяжесть в висках. Глаза уже практически привыкли видеть, а ноги не дрожат от реальной физической нагрузки. Я почти в форме. Немного отвлекало от восприятия внешнего мира непривычное ощущение, исходящее от внутренних органов. Впрочем, Фауст называл его легким голодом и напоминал, что это будет не критично еще десяток часов.

Мимо прошел, не обратив на меня внимания, человек в комбезе энергетиков. За ним по пятам катился кибер поддержки. Фауст отметил для меня несоответствие технике безопасности. Энергетиков в команде с кибером полагалось двое.

Пропустив кибера, я неторопливо зашагал в том же направлении. Судя по корабельной карте, соседним сегментом был обслуживающий. Он занимал весь мидель, до самой внутренней оболочки. В прошлый раз там удалось познакомиться с симпатичной техничкой из вахтовых. К сожалению, она уже завершала цикл и ушла в капсулу на третьи сутки знакомства.

За десяток метров от шлюза Фауст подтвердил, что вписал меня в файлы контролирующей системы.

— Что с моделированием?

Меф оглядел экспертную группу, которую удалось собрать после проверки его открытия на капитанском совете.

— Плохо с моделированием, — отозвалась Амалия, пользуясь тем, что её рейтинг эффективности был выше остальных экспертов. — Свободных производственных мощностей ближайшие восемь месяцев не будет вообще. Четвертая линия поставлена на плановую реконструкцию, да и потом на неё завязаны критически важные заказы службы внешних систем. Их приоритет выше нашего.

— Как будто, безопасность корабля это только внешние системы, — вздохнул Меф, опускаясь в кресло координатора. - А то, что у нас через два года начнется локальный апокалипсис никого не волнует. По другим линиям есть возможность сместить заказы в пользу линейки чип-контроллеров?

— Самый оптимальный маршрут смещения позволяет компенсировать шестьдесят один процент недостачи, - доложил Петр Стешинский, отстающий от Амелии в рейтинге эффективности всего на восемь пунктов афромарсианец. — К сожалению, он не отодвигает час Икс, но смягчает его последствия. Сценарий с отсрочкой компенсирует только тридцать девять процентов. Но зато мы выигрываем две недели.

На несколько секунд в кабинете воцарилась тишина.

— Можно попробовать перераспределять уже имеющиеся чип-контроллеры, за счет игнорирования потребностей низкого приоритета, — робко предложил Константин, самый младший в группе. — Продление срока штатной эксплуатации, каннибализация, урезание лимитов службы пассажирского обслуживания.

— Последнее сразу игнорируем, - тут же отозвалась Амалия. — Не позволит протокол кастового регулирования. Проще разобрать колониальную технику на запчасти. Она все равно только через двести с лишним лет потребуется. И то, скорее всего, не вся.

— Её интегрировали в систему пятнадцать лет назад, - напомнил Меф. — После того как пришлось восстанавливать межкорабельный шаттл. —Сейчас каннибализация уже невозможна. Программа восстановления колониальной техники загружена в систему и должна начаться на двадцать шестом году торможения.

— Запросить со складов одного из соседних кораблей флотилии?

Константин не сдавался, но в его словах проявлялся недостаточный опыт работ такого масштаба.

— Мы в областях повышенной концентрации газа, — терпеливо объяснила юноше Амалия. - Следующие три с половиной года отправка шаттла слишком опасна. Мы не можем потерять предпоследний малый корабль, это вопрос межкорабельной политики.

— Мы в тупике, —констатировал Меф. — Придется еще раз пройтись по шагам катастрофического сценария и поискать другой выход. Итак, из-за допущенных ошибок планирования у нас намечается дефицит чип-контролеров, совпадающий с капитальным ремонтом двух секций, одна из которых — пассажирская. В ходе ремонта обязательным этапом работ будет перенос пассажирских капсул в буферную секцию и их монтаж по временной схеме. И вот тут наступает день Икс, потому как дефицит чип-контроллеров не позволяет провести работы без отключения пассажиров от их доменов. При этом, для адаптации пассажиров к временному проживанию в корабельных условиях нужно еще больше ресурсов. Стоит пассажирам начать пробуждение, начнется внештатное потребление, отягощенное плановым снижением перерабатывающих мощностей из-за капитального ремонта второй секции - специализирующейся на глубокой переработке. К моменту выхода из газопылевого облака, когда станет возможна помощь от соседних кораблей, устойчивое ресурсопотребление и схема штатного ремонта будет безнадежно сорвана. Остаток пути мы проведем в аварийном режиме со всем из этого вытекающим.

Вибрация ручного комм-пульта прервала мрачный монолог координатора за пару фраз до вероятной гибели корабля. Практически все присутствующие, за исключением Мефа, вспомнили “Гданьск”, два года назад прекративший разгон и выпавший за пределы устойчивой связи.

Меф же принял вызов своего заместителя на заушник:

— Кэп, тут пришла сводка из службы пассажирского контроля. Судя по данным контрольного стенда, меньше часа назад один из пассажиров проснулся и собирается выйти в корабельное пространство.

Оставалось только выругаться, что Меф и сделал.

Бар как зона релаксации - неизменный атрибут рабочих секций. Человек может работать в одиночестве или кооперироваться в большие команды, но отдыхать пойдёт либо в виртуальные пространства, либо в компанию себе подобных. А поскольку отношение к генерируемым иллюзиям среди экипажа резко отрицательное, существование таких мест как “Грелка" неизбежно. Тут пьют, перемывают друг другу кости, играют в дартс, покер и дюжину других незамысловатых игр. Иными словами, устраивают себе коллективную разгрузку.

Я не ощущал себя чем-то загруженным, однако, посоветовавшись с гаджетом, решил уделить "Грелке" пару часов.

Сенсор, обеспечивающий автоматическое срабатывание дверей то ли не работал, то ли вовсе отсутствовал. К счастью, Фауст услужливо вывел на сетчатку короткий напоминающий ролик с инструкцией, так что задержка перед входом составила всего пару секунд. Можно списать на нерешительность или задумчивость.

Если кто-то полагает, что адаптироваться к реалии легко, пусть сначала проведёт на моем месте… сколько, Фауст? Ах да, семнадцать с лишним лет. Для таких случаев предусмотрены программы долгосрочной многоэтапной адаптации, но они такие занудные, что отбивают желание ими пользоваться ещё до того, как от них появляется реальная польза.

По ту сторону двери обнаружилось уютное пространство с классической барной стойкой, десятком столиков и гигантской пластиковой штуковиной под потолком.

"Термогенератор Macod-2121, в просторечии грелка", подсказал мне Фауст пока я шёл к стойке, ловя на себе любопытствующие взгляды посетителей.

— Вахта, подгребай к нам, — чуть повысив голос обратился ко мне мужик в компании двух угрюмых дам. Вся троица носила комбезы с эмблемами телеметристов и явно отдыхала по завершению смены.

Прокатило. Самая сложная фаза социализации — первый контакт. Повезло нарваться на тех, кто сходу определяет принадлежность к касте и не имеет ничего против межкастовых посиделок. А что ошиблись, так это только к лучшему. Образ вахтового рабочего поможет быстрее разобраться в происходящем.

Гаджет вычислил принципы заказа в "Грелке", скачал себе меню, проанализировал настройки пищевых автоматов и предложил оптимальный вариант. Поскольку в биологических потребностях моего тела Фауст разбирался лучше, а вкусовые ощущения обещали априорную новизну, я позволил гаджету взять под контроль руку и отбить на сенсорной панели заказ.

— Нулевой погрешности!

Пожелание сохранилось в долгосрочной памяти ещё с прошлого визита в реалию. Тогда я не общался с телеметристами, однако краем уха слышал, как они приветствуют друг друга, а Фауст такие мелочи отлавливает и складирует в свои банки памяти.

— Падай и адаптируйся, - подняв в знак приветствия кружку с напитком произнёс мужик. - Я Валентин, а это моя команда, Гретхен и Марта. У нас завтра выходной. А ты, как видно, на днях только оттуда.

— Внештатно сдёрнули, - следуя подсказке Фауста пожаловался я. - Стефан. Синхронизация автономных сервисов. Может, хоть вы в курсе, отчего такая каша?

Элементарная психология. Стоит только пожаловаться на жизнь коллегам и получишь в ответ встречный поток, чем-то напоминающий исповедь.

—Политика, — вздохнул телеметрист. — Через полтора месяца переопределяется состав капитанского совета. Всем нужен повышенный коэффициент эффективности, а для его получения требуется много человеко-часов и прочих ресурсов. У тебя цикл три через девять или шесть через шесть?

Без поддержки Фауста я на этом месте и засыпался бы. Но на то и гаджет, чтобы помогать своему владельцу. Особенно там, где требуются профессиональные навыки.

— Шесть через шесть...

Для убедительности пришлось вздохнуть и нахмуриться. А там и заказ добрался до нашего столика. Корабельная имитация пива и паста. Питательно и просто в исполнении — очевидно, пищевой принтер в “Грелке” стоял не самой последней модели.

— Судя по твоей моторике, ты почти весь отпуск уже провел, — вступила в разговор Гретхен, заказывая еще одну пинту. Марта пребывала в полудреме и медленно потягивала какой-то химический коктейль ярко красного цвета через трубочку.

— Только четыре с половиной месяца, Мой рабочий цикл синхронизирован с циклом капитанского совета.

Валентин сообразил раньше Гретхен.

— Смена ключей шифрования? Но зачем тогда тебя вытаскивать раньше выборов? Что-то офицеры совсем края потеряли. Сплошной бардак на корабле. Новые инструкции и нормативы спустили, представляешь? Технология не модернизирована, оборудование устаревает, а они смягчают требования к уровню шумов и ужесточают контроль за инициаторами сигналов в рабочую сеть. Ходят слухи, что собираются сдвигать график капитального ремонта, а чем это чревато сам догадаешься.

За меня догадывался Фауст, а потому оставалось лишь утвердительно мотнуть головой. Имитация пива получилась довольно убедительной, только высокое содержание этилового спирта вызвало предупреждение гаджета. Привычку пить я безнадежно утратил, а значит совсем скоро меня развезет и Фаусту придется брать тело под контроль. Увы, даже мафусаилизация, проведенная незадолго перед отлетом флотилии не спасает от опьянения. Или ура, потому как напиться в стельку для долгоживущего - одна из небольших, но весьма насущных жизненных радостей. Опыт ведь копится, а как известно, многие знания — это многие печали.

Мы успели обсудить возмутительное поведение подростковых банд третьего поколения, результаты корабельного чемпионата по кёрлингу, заказать вторую пинту пивной имитации. Между делом телеметристы посоветовали не шататься в районах внутренней оболочки без маркеров специальности поскольку там меня могут принять за пассажира и устроить темную. А затем управление все-таки перешло к Фаусту.

За свою долгую жизнь Меф видел множество пассажиров. Первые годы разгона они часто выходили в корабельное пространство и вели себя как инфантильные подростки. Паренек, позже сумевший занять должность одного из старших координаторов, с готовностью помогал долгожителям в доступе к приборам, выделении ресурсов на развлечения, организации вечеринок.

Все изменилось после пожара в клубе “Одноногий пёс”, где в токсичных дымах от некондиционного пластика задохнулась гордость корабля, солистка квартета “Туз и Ко”. Меф был тайно влюблен в Елену, как и большинство офицеров его возраста. У него до сих пор хранился её автограф и билет на концерт, так и не состоявшийся.

Вместе с Еленой нашли пассажира, но он выжил - чем и заслужил искреннюю ненависть Мефа. Это было… несправедливо. Лучше бы погиб один из специалистов, которые до этапа колонизации все равно не понадобятся, но выжила она. Узнать имя ненавистного человека не удалось, корабельная система хранила тайну его личности под возмутительно длинными ключами шифрования.

Когда через пару лет после пожара из-за выходки очередного пассажира пострадал межкорабельный шаттл, негативное отношение к неизвестному распространилось на всю касту спящих.

И вот перед Мефом сидел тот, кого он привык ненавидеть. Только от ярких подростковых чувств осталась какая-то невнятная грязь пополам с неловкостью и перебродившей в брезгливость завистью.

Будучи потомственным офицером экипажа Меф прекрасно понимал, что весь многовековой полет затеяли ради того, чтобы перебросить за несколько световых лет тысячи уникальных специалистов по обустройству будущей колонии. Что без этих людей его потомков может ждать страшная, растянутая на десятилетия смерть под чужим солнцем. Но здесь, в межзвездном пространстве от пассажиров не было никакой пользы. Они лишь тратили избыточные ресурсы, каждый час, проведенный вне своих капсул увеличивал и без того ощутимые риски для корабля.

Удивительно, но конкретно этот пассажир мог принести пользу, оправдывающую израсходованные на него ресурсы. Для точного моделирования часа Икс и поиска средств минимизации надвигающегося кризиса требовалось изучить состояние проснувшегося и степень его адекватности. Он не проходил полного цикла адаптации к реальному миру. Кроме того, гаджет пассажира уже доложил офицеру о профессии пассажира и существовал крошечный шанс, что специалист сумеет найти если не выход из кризиса, то хотя бы новое направление для поисков выхода.

— Сейчас прибудет медтехник и проведет дезинтоксикацию, — пообещал Меф гаджету пассажира. Гаджет изобразил на лице типовую улыбку и осторожно мотнул головой в знак того, что его клиент готов подождать.

Просыпаться. Точно. Именно это слово подходило для описания состояния. А еще выныривание. Сознание включилось резко, как какой-то монитор. Глаза уже были открыты Фаустом, возвращение контроля над телом заняло меньше секунды.

Я сидел в небольшом помещении около дюжины квадратных метров, а напротив в таком же кресле расположился мужчина со знаками старшего координатора. Представитель капитанского совета, судя по докладу Фауста.

— Вы немного невовремя, мистер Тольди, — выдохнул координатор. — Но, как ни странно, вам здесь рады.

Не знаю, кого он хотел обмануть своей вежливостью. Специалист моего уровня не обманулся, но принял игру. Потому что оно было как минимум занимательно. Прекрасная альтернатива выедающей психику скуке виртуальной реальности. Что бы тут ни происходило - оно было настоящим и одно это уже пробуждало вкус к жизни.

— Чем могу быть полезен…

— Меф Тоффлер, руководитель экспертно-аналитической группы, занимающейся вопросом предотвращения кризисной ситуации.

— Да, чем могу быть полезен, Меф?

Координатор не вполне готов к разговору, но это и не удивительно. Я вышел в реалию неожиданно, да и к тому же не в курсе местных проблем. Ту малость, что удалось получить от телеметристов не считаю. Их заботы лишь производная от того, что известно офицерам.

С чего начать, вот тот вопрос, который стоит перед координатором.

— Я предпочёл бы совместить описание с показом.

Приняв решение, офицер встал и отдал распоряжение по коммуникатору. Чтобы последовать за ним мне пришлось тоже встать. Отвыкшее от продолжительных физических нагрузок тело отозвалось ноющей болью в мышцах, но Фауст держал ситуацию под контролем.

Небольшая поездка на лифте завершилась на парковке для мобилей. Видимо, придётся покататься по всему корабельному пространству.

Координатор молча выбрал двухместный аппарат и начал рассказ лишь после того как мы выехали в транспортный туннель.

— Мы живём в искусственной высокотехнологической среде, поддержка которой является нашей основной задачей. При этом количество ресурсов на корабле ограничено и пополнять их негде. До ближайшего корабля флотилии несколько миллионов километров, одни только затраты на топливо для шаттла ставят крест на сценариях ресурсной взаимопомощи. Не говорю уже о политической стороне вопроса.

Я терпеливо ждал пока Меф перейдёт от очевидных фактов к описанию самого кризиса. Фауст тем временем связался с автопилотом мобиля и доложил, что финишная точка маршрута лежит в ангаре для шаттлов.

— Все началось восемнадцать с половиной лет назад…

Тот самый кризис. Я вспомнил свой последний визит в реалию. После него казалось, что до выхода на парковочную орбиту я в корабельное пространство больше не вернусь. Интересно, почему все так выходит?

— Один из членов капитанского совета допустил ошибку планирования из-за которой возникла потенциально опасная ситуация. Её заметили на дебатах, однако вероятность риска оказалась низкой, а резервные мощности позволяли пройти опасный участок даже если бы все риски сработали.

Не потребовалось даже обращаться к гаджету, тот кризис я помнил. как если бы он прошёл всего месяц назад. Замкнутое социальное пространство, ограниченные контакты с внешним по отношению к социуму миром… Конструкторы слегка недооценили влияние одного из аспектов сенсорного голодания на скорость вырождения социальных связей. Корабль мог погрузиться в варварское состояние, но на такой случай в числе пассажиров присутствовали социоконструкторы. Такие как я. Когда автоматика зафиксировала формальные признаки деградации, в мой домен явился ангел, виртуальный вестник корабельной системы. И я покинул обитель грёз, чтобы исправить ошибки. Теперь получается, что ангел опоздал и урон кораблю был все-таки нанесён.

— Пятнадцать с лишним лет назад, когда те злополучные поправки были уже давно приняты, а дебаты стали скучной историей произошло серьёзное происшествие. Один из пассажиров обманул информационные системы и вместе с введенной в заблуждение командой вылетел на шаттле "Парнас".

Размеры корабля хоть и велики, но не настолько, чтобы ехать по нему слишком долго. Мы припарковались возле ангара и прошли в шлюзовой блок.

— К тому моменту как “Парнас” вышел из ангара мы уже два месяца передвигались в области повышенной концентрации водорода. Шаттл защищен, но на нынешних скоростях даже пылинка способна его уничтожить.

Голос Мефа был сух, он словно зачитывал справку. То же самое и даже более человечно мог сделать для меня Фауст.

— “Парнасу досталось два микрометеорита, меньше грамма в сумме. Он потерял ход и подал сигнал бедствия. На помощь вылетела “Ржевка”, другой шаттл.

Двери шлюзового блока распахнулись, и я увидел громадину межкорабельного шаттла. Конструкторы сохранили обтекаемую форму, с расчетом на многоразовые проходы сквозь атмосферу и посадку вне специальных космодромов.

— Сейчас “Ржевка” уже полностью отремонтирована, - пояснил Меф. — Но когда шаттл вернулся с половиной экипажа “Парнаса”, её корпус был заметно поврежден. Часть аппаратуры так и не удалось восстановить. Для ремонта пришлось залезть в резервы. А из-за ошибки планирования образовался критический дефицит.

По незаметному условному сигналу Мефа неподалеку от “Ржевки” вспыхнула голограмма. Теперь я мог сравнить нормальный вид шаттла и съемку в момент прилета. Как пилотам удалось довести до причального шлюза две практически не связанных друг с другом половинки космического аппарата, оставалось лишь догадываться.

— В итоге мы не в состоянии осуществить капитальный ремонт одной из пассажирских секций, - констатировал Меф. — Точнее так, не получится произвести ремонт с сохранением эмуляции ваших виртуальных доменов. Придется отключать капсулы минимум на неделю. А ресурсы на полный цикл реабилитации для пассажиров отсутствуют. Равно как и на продолжительное их пребывание вне капсул. И на контроль за свихнувшимися пассажирами, чтобы не повторилась история с “Парнасом”. У нас осталось чуть меньше двух лет до дня Икс, когда придется либо пробуждать пассажиров, либо рисковать заполучить лавинообразный отказ капсульных систем.

— Сценарий с выводом пассажиров без продолжительных процедур восстановления не лучше.

Я понимал, что сейчас придется рассказывать о своей специализации, но модель будущего кризиса требовала вмешательства. Даже если это не по моей части, все равно пройти такое без социальных деформаций вряд ли получится. А во что способен превратиться оставленный без присмотра искусственно сформированный социум — можно только гадать.

— Вам же не нужны человеческие жертвы и долгоживущие психопаты.

Меф вопросительно посмотрел в мою сторону.

— Я исключение, одно из немногих в касте пассажиров. Социальный конструктор. Присматривать за экипажем и вахтовиками — моя прямая обязанность, а это предполагает навык быстрого выхода в реалию.

— В баре вы представились синхронизатором автономных комплексов, — попробовал поддеть координатор.

Я ему все еще не нравился, но теперь хотя бы можно было предположить, по какой причине.

— Это практически одно и тоже. Социум состоит из индивидов, которые тоже в чем-то автономные комплексы, требующие синхронизации друг с другом.

Меф махнул рукой, голограмма отключилась. Мы вернулись на парковку и вновь залезли в координаторский мобиль.

— Мы надеялись, что у вас есть технология, позволяющая производить выход из доменов с минимальными затратами, — хмуро признался офицер. — Это не решило бы проблемы, но смягчило кризис. Принимать даже в аскетичных условиях несколько тысяч пассажиров нам тоже не по карману. Параллельно с пассажирской секцией запланирован капитальный ремонт секции глубокой переработки.

Фауст оперативно подтвердил, что именно к такой секции мы и катимся.

— Я так понимаю, у беглеца на “Парнасе” тоже не возникло проблем с адаптацией?

Пришлось пошевелить извилинами, но я уже знал имя того пассажира. К сожалению, знал куда больше чем мог рассказать координатору.

— Он тоже был синхронизатором автономных комплексов?

— Он за два года до этого долго жил среди вахтовиков. Высшая вахта работает с паузой в девять месяцев. Тут всего втрое дольше, при желании можно не утратить навыков даже в домене. Но для этого необходим стимул...

Меф вздрогнул и замолчал. В тишине мы доехали до секции глубокой переработки, где мне продемонстрировали значимость оборудования для жизненных циклов корабля. Дефицит чип-контроллеров мог серьезно задержать работы по обновлению секции. Если все мощности пустить на перемещение пассажирских капсул, весь корабль придется перевести в режим жесткого нормированного потребления как минимум на десятилетие. И то если социальная структура выдержит это напряжение.

После секции переработки мы отправились в административную зону корабля, знакомиться с моделями развития кризиса и сценариями его преодоления.

— Вы знали этого человека...

Меф не спрашивал, а утверждал, причем таким тоном, как будто это знание автоматически превращало меня если не в преступника, то как минимум - в соучастника. В чем-то он был прав, моя совесть не отличалась чистотой. Годы с чувством вины не справляются, как ни старайся. Но чего я никак не мог ожидать, так это постера с Еленой на стене кабинета, в который мы зашли. Он оказался по соседству с помещением, в котором я пришел в себя после посиделок с телеметристами. Нижний правый угол светился росчерком из флуоресцентных чернил. Разумеется, я узнал этот размашистый автограф. После него рамка, в которой за стеклом размещался непогашенный билет на несостоявшийся концерт уже не могла меня удивить.

Мир тесен, а корабль еще теснее. Сколько лет было координатору во время пожара? Минус семнадцать лет…

— Он приходил в мой домен. Пытался что-то говорить, искал понимания. Утешения. Сочувствия. Пробовал извиняться за все, что сделал.

Оказывается, мне действительно хотелось об этом говорить. Только в самом начале больно, а потом монолог становится исповедью. Координатор, один из тех, у кого есть шанс не только понять, но и сохранить узнанное в секрете.

— Что он делал в корабельном пространстве?

Меф уже начал о чем-то догадываться. Просто так на пост старшего координатора не попасть. Надо хорошо понимать людей и быстро соображать. Да и мне уже было в тягость молчать.

— Сначала это было просто любопытство и скука. Мы там, в своих доменах, тоже подвержены скуке, если теряем ощущение настоящего, тонем в иллюзиях. Только кажется, что пассажиры пребывают в спячке подобно каким-нибудь хомякам зимой или же проводим время в беззаботном убийстве времени. Как там… Птичка божия не знает ни заботы ни труда; хлопотливо не свивает долговечного гнезда… Домены составляются таким образом, чтобы работая с ними мы повышали или хотя бы не утрачивали своей профессиональной квалификации.

Координатор подошел к стене, на которой висела рамка с билетом, машинально дотронулся до стекла.

— Я в курсе того как устроены пассажирские домены.

— Тогда вы должны понимать, что устав от доменных иллюзий Вагнер не мог не подвергнуться влиянию корабельной культуры.

Я вспомнил свою работу в те дни и тяжело вздохнул.

— Разумеется, он влюбился в образ Елены. Её ролики крутили по всему кораблю, концерты собирали всю молодежь, свободную от работы.

Меф напрягся. Для него это тоже были нелегкие воспоминания. Будь это не так, в рабочем кабинете не нашлось бы места постеру и билету под рамкой.

— Он рассказывал мне, что пробовал купить билет на тот концерт, так и не состоявшийся. Как обычно, в “Одноногом псе”, самом модном клубе тех лет. Электронной продажи не было, только архаичные пластиковые распечатки, в стиле благородного прошлого докосмической эры. Два часа в очереди и жестокое столкновение с нехваткой билетов. Последний купил какой-то парень перед ним. Это надломило Вагнера, а последующий пожар и вовсе лишил душевного покоя. Доменная автоматика пыталась усмирить его психику, но он сбежал в корабельное пространство. Дальнейшее вы, Меф, полагаю, установили. Все-таки полтора десятилетия прошло.

— Последний билет? Оказывается, я помню Вагнера, - признался координатор. — Он предлагал двадцать номиналов за этот билет. Я отказался. Не думал, что мой отказ станет одной из причин предстоящего кризиса.

— Вы хотели показать интерактивную модель, — пришлось напомнить мне. Тема пожара была нелегкой для каждого из нас, но я чувствовал, что мы к ней совсем скоро вернемся.

Проекционный стол координатора выглядел внушительно, однако Фауст справлялся с разбором модели ничуть не хуже.

— Мы попробовали несколько миллионов вариаций, — какое-то время поглядев вместе со мною диаграммы, заметил Меф. — Техническая комбинаторика в рамках условий для поддержки работоспособности корабля не дает приемлемого решения.

— Или решение имеется, однако мы его не видим по причине внутренней слепоты.

Экскурсии экскурсиями, но надо когда-то и работу свою делать. Что я, что мои коллеги, ухитрились изрядно накосячить.

— Давайте попробуем отбросить все социальные и не только табу, — предложил я, параллельно настраивая гаджет для соответствующего моделирования. — Начнем с косвенных проблем. Вас не устраивает поведение пассажиров, выходящих из капсул.

Для кого эта проблема была косвенной, а для кого - признаком деградации социума. По привычке я начал с того, что умел лучше всего.

Меф бросил взгляд в сторону постера.

— После всего, что натворили представители этой касты не удивительно, что их недолюбливают по всему кораблю. К счастью, количество выходов за последние годы сильно сократилось. И их резкое увеличение никому не понравится.

— И это один из симптомов болезни, - резко возразил я.

Корабль — это искусственная конструкция и социум в нем тоже был собран так, чтобы каждая деталь в нем работала с максимальной отдачей. И это своего рода замкнутая экосистема.

За полет отвечают птички, белки собирают желуди и прячут их в земле, осуществляя посадки деревьев. Убери одно звено и экосистема изменится целиком. Только у нас в разных нишах с разными функциями не звери с птицами, а люди. Под аллегорическими перьями и шерстью все равно одно и тоже.

Благодаря этому появляется шанс понять друг друга, залезть в его шкуру. В том баре, например, я представился вахтовиком и мало чем отличался от вахтовика.

Офицеры управляют кораблем, экипаж поддерживает его работоспособность, вахтовики работают возле внешней оболочки, пассажиры время от времени выбираются из капсул и вносят необходимое разнообразие в размеренную корабельную среду. Последние годы на корабле образовался дефицит понимания...

Кулаки координатора сжались, словно он собирался ударить по моему лицу.

— У нас было это разнообразие, — процедил он сквозь сжатые зубы, перебивая меня. — Вот!

Еще один взмах в сторону постера. — И что произошло в итоге? Пожар, в котором Елена задохнулась, а невесть как попавшего в её гримерку пассажира откачали. К чертям собачьим нам такое разнообразие!

Вновь, как пятнадцать лет назад стало трудно дышать. Как ни старалась автоматика, последствия той травмы периодически возвращались, заставляя Фауста брать управление телом под свой контроль.

— У вас не было того, чем вы сейчас так гордитесь,

Слова выходили с трудом, травматический рефлекс старался не дать организму выдохнуть и наталкивался на противодействие со стороны гаджета.

Меф словно угадал, о чем я собирался сказать. Он замер и даже показательно убрал руки за спину.

— Группу “Туз и Ко” придумал и создал я. Это было необходимо для исправления нарастающей погрешности. В тот злополучный день перед концертом в гримерке Елены тоже был я. Когда сломался терморегулятор, двери заклинило от жара и попадания в механизмы охладителя из лопнувших труб. “Одноногий пес” собирался из подержанных материалов, на молодежном энтузиазме и не все корабельные требования безопасности соблюдались при его организации. Дизайнерские фальш-панели начали чадить, а сигнализация не сработала и о пожаре узнали только когда дым достиг соседних секций.

— Мы с братом принимали участие в строительстве “Пса”, — откликнулся Меф. Все должно было работать. Мы проверяли не один десяток раз.

Я снова вспомнил её длинные разноцветные волосы. Они впечатались в память, оставшись последним воспоминанием о том дне. Токсин блокировал работу нервных центров, отвечающих за дыхание. Когда спасатели пробились сквозь переборки, мы с Еленой уже лежали на полу. Но за меня дышал Фауст, а за неё было некому дышать.

— Талантливый программист взломал “Одноногого Пса” чтобы попасть на концерт. Термоконтроллер не получил команду на смену режима и взорвался.

— Значит, виновен все-таки пассажир...

Меня передернуло от смеси злорадного удовлетворения и страдания в голосе офицера.

— Несчастный влюбленный, потерявший голову, выбравший неподходящий материал дизайнер, офицер, запретивший концерт в актовом зале, хотя там было на двести мест больше и лучше акустика, ремонтник, не проверивший автономную систему отключения термоконтроллера. Это был несчастный случай. Вы потеряли кумира, я - лишился внучки и едва не погиб сам.

Меф её тоже любил. Я видел отражение нерастраченных в молодости чувств на его лице. Упоминание о том, что Елена была моей внучкой слегка отрезвило его и заставило посмотреть на собеседника с новой стороны. И, что важнее, уже без прежней ревности.

— Меня поместили в капсулу сразу после пожара. Лечить пришлось не только тело, психика тоже пострадала. Но как только я почувствовал готовность выйти наружу и не сорваться… давайте все-таки попробуем исправить то, что еще можно исправить.

Меф очень хороший офицер. Он быстро взял себя в руки, отошел от стены с постером и рамкой, вернувшись к проекционному столу.

— Для начала задам глупый вопрос гуманитария. А для чего используются чип-контроллеры, из-за дефицита которых возникнет кризис?

Мой вопрос не поставил координатора в тупик. Оценкой возможного изъятия чипов оттуда, где без них можно обойтись, как выяснилось, занимался целый отдел.

— Управление автоматикой, достаточно простой и рутинной. Управление доменами для вахтовиков и пассажиров, у вас там много фоновых процессов задействовано. Мы обдумывали вариант с изъятием части чипов из оборудования пассажирской секции, но это повлечет за собой потерю качества виртуальной среды. Как следствие, пассажиры полезут в корабельное пространство, отнимая ресурсы на адаптацию к реальному миру и проживание в нем. Вахтовиков мы и так разбудим по максимуму, чтобы сократить время на переезд капсул, но они хотя бы отработают и снова уйдут в спячку. А бодрствующие пассажиры — это непроизводительные человеко-часы и риски.

— То есть, если пассажиры будут заниматься полезной корабельной деятельностью, кризис окажется не столь жестким?

— Расходы на адаптацию, — напомнил Меф. — Они не слишком велики, но чтобы адаптационный период окупился нужно чтобы эффективность от работы неквалифицированного персонала оказалась заметно выше нулевой.

Фауст почти завершил моделирование. Осталось уточнить несколько деталей, но обе задачи, с дефицитом и ремонтом социальной структуры имели общее решение.

— Работу чип-контроллера можно передоверить человеку?

Не удивительно, что до меня такая мысль не пришла в голову никому из офицеров. Три поколения они приучали себя к тому, что работу можно поручать либо автоматике, либо квалифицированному персоналу. Иначе просто нельзя, требования безопасности — табу, нерушимый и непреложный закон.

Сидя в углу, под постером с изображением Елены, я смотрел как Меф загружает аналитиков, составляет запросы корабельной системе, с кем-то ругается. Пожалуй, из него получился бы неплохой муж для внучки. Жаль, что не сложилось. Очень жаль.

— Часть процессов можно вывести на ручной контроль. В основном это касается техники, предназначенной для транспортировки капсул на временное размещение. Наши сценарии смягчали дефицит на шестьдесят один процент. С вашим решением это уже семьдесят три процента, — наругавшись вдоволь с некоей Амалией признал Меф. — Это уже неплохой прогресс. Есть шанс за оставшиеся два года найти еще несколько столь же удачных решений.

— Если операторами ручного контроля будут пассажиры, процент повысится?

Еще одно табу, включение специалистов в непосредственный рабочий процесс. Три поколения пассажиры если и занимались чем-то полезным, не включались в строгий корабельный план. Из-за этих обстоятельств их недолюбливали в плановых отделах. Но без пассажиров, имеющих права на такую деятельность, строгость использования ресурсов вне работы увеличится по всему кораблю, а это чревато деградацией социума. И социальным взрывом, деструктивным психопатологическим мятежом.

Пока в отделе Мефа пересчитывали по новой я сходил в ближайшую столовую и пообедал.

— От вас, специалистов, все-таки есть польза, — констатировал Меф, когда я вернулся в его кабинет. — Еще два процента. Но дальше мы упираемся в протоколы кастового регулирования.

— Сплошные табу, — я осторожно улыбнулся координатору. Непродолжительное расставание сыграло свою роль. Теперь он уже не ассоциировал меня с виновником пожара в “Одноногом Псе”. — Это из-за чрезмерной предсказуемости. Избыточное табуирование снижает шансы на успешную колонизацию. Потому у меня будет следующий вопрос: существует ли техническая возможность переадресации запросов, чтобы их обрабатывали чип-контроллеры, занимающиеся пассажирскими капсулами?

Меф немного поколдовал над проекционным столом, вызывая очередной набор диаграмм.

— Такую идею мы уже рассматривали, — чуть нахмурившись, то ли от недовольства, то ли от задумчивости, сообщил он. - Смотрите, технически все реализуемо. Более того, с учетом ваших предыдущих улучшений оно незначительно перекрыло бы потребность корабля в чип-контроллерах. Проблема в последствиях такой переадресации. Снижение качества виртуальной реальности приведет к частым выходам пассажиров из неё…

— Сидеть за пультом ручного контроля, однообразная низкоквалифицированная работа. Нормального в психическом отношении человека она неизбежно утомляет и напрягает. А еще это просто скучно.

— Полностью согласен, кивнул Меф. Но к чему данное уточнение?

— К тому, что основной причиной, по которой специалисты покидают свои домены тоже является скука. Только здесь она переполнена реалистичностью, а в капсулах - иллюзорностью. И то и другое приводит к деформации восприятия, к формам избирательной слепоты. Собственно, из-за этого вахтовикам и надо чередовать реальный мир с виртуальным — чтобы не утрачивать необходимого чувства новизны.

— Прошу прощения, Стефан, я все еще вас не понимаю,

На этот раз в голосе координатора угадывалось ожидание чуда. До Мефа потихоньку дошло, что от специалиста, способного организовать культовую среди корабельной молодежи группу можно ожидать чуда. До сих пор я дарил ему небольшие локальные решения, но теперь он был готов услышать что-то большее.

— У нас разные представления о скуке. Для того, кто устал от виртуальных миров, сидеть за пультом, ощущать пальцами его фактуру, слышать размеренный гул вентиляторов, испытывать телом настоящие, не спроецированные прямиком в мозг ощущения, включая голод и усталость - это не скука. Такого оператора не обязательно адаптировать к реальности по полному циклу. Сама эта работа с незначительным сторонним контролем и будет растянутым во времени адаптационным механизмом.

— Это было бы прекрасным решением, если бы не протокол кастового регулирования. Запрет на загрузку тех чип-контроллеров прописан на уровне корабельной системы.

Теперь улыбался уже я.

— Запрет существует только для тех случаев, когда попытка загрузки мощностей осуществляется со стороны вашей касты. Если каждый пассажир согласится временно пожертвовать мощностями своего домена, проблема дефицита исчезнет без следа. С нами достаточно всего лишь спокойно поговорить. Будет непросто объяснить суть проблемы тем, кто десятилетиями не следит за происходящим в реальности, но вы обязательно справитесь.

Забота о благополучии корабля лежит не только на экипаже. Более чем уверен, количество добровольцев из числа специалистов вас приятно удивит. А когда привыкните обсуждать рабочие вопросы с другой кастой, обнаружите рост эффективности. Потому что несколько тысяч специалистов своего дела - это тот интеллектуальный потенциал, который вы до сих пор отчего-то не использовали.

Пускай большинство пассажиров специализируется на дисциплинах, актуальных на этапе колонизации, это не означает, что они не в состоянии посмотреть на ваши проблемы под другим углом и выдать хотя бы рекомендацию.

— Такую как эта?

Меф взял себя в руки, хотя открывшиеся перспективы и соблазняли выдать лихорадочный всплеск активности, не дожидаясь пока я покину его кабинет.

— Когда как, — восхитительные ощущения испытываешь, когда демонстративно разводишь руками. Совсем не то, что в виртуальной реальности. — Вам же не обязательно следовать каждой.

Несколько секунд мы выжидающе смотрели друг другу в глаза. Периферическое зрение координатора захватывало не только сидящего в кресле пассажира, но и постер с его внучкой. Где-то в глубинах подсознания два образа сопоставлялись и увязывались. Элемент нейролингвистического программирования, необходимый для моей работы инструмент. В ближайшем будущем мне пригодится эта ассоциативная связь.

— Чем планируете заняться до возвращения к себе? Вашу капсулу через два года тоже придется транспортировать.

— Восстановлением той социальной конструкции, которая требуется для длительного перелета. Вам же потребуется консультация во время переговоров с моей кастой. Опять же, молодежь, с ней тоже нужна работа, чтобы не возникало желаний поколотить пассажира в пустом коридоре только за его принадлежность к касте. Да и с музыкой тоже надо что-то делать, таланты искать. А потом несколько концертов в той же “Грелке”, к примеру.

— Не надо повторять успех “Туза и Ко”, — поморщился Меф, приготовившись прощаться с пассажиром. — Там кубатура никакая. А современная молодежь, наоборот, очень даже какая. Порвут и не заметят...

То чувство, когда только что исправил свою старую ошибку, должны описывать писатели с поэтами. Я не умею, а потому тихо наслаждался эмоциональным состоянием пока выходил из административной секции на один из осевых бульваров.

Тут много растений и лампы светят в режиме ясного дня. Только народу почему-то мало, в основном женщины с колясками и дети. Любопытно, отчего?

— Так матч же, — немного удивляясь моему вопросу отвечает дородная женщина с нашивками мастера пищевой службы. — “Мидель” с “Энергетиком” играют, вот все мужики по барам и сидят, кёрлинг смотрят.

Никакого негатива в мой адрес, лишь немного иронии: вахтовик, а элементарных вещей не знает. Побуду для всех еще несколько месяцев обычным вахтовиком, а потом, когда ко мне привыкнут — превращусь в пассажира. Не только выходящим в реалию требуется адаптация.

Впереди много работы и общения с интересными людьми. Неинтересных же не бывает: не брали их в космос и не воспитывают таких за пределами солнечной системы.

И да, Фауст, напомни пожалуйста, что такое этот самый кёрлинг?

Пустое

Продам склероз!

Только вот покупателя найду - и сразу же продам. Дешево, потому как отечественное производство, собственноручно выращенный. Без химии всякой, что так распространилась в последнее время. Куда пальцем ни ткни - всюду эта... как его... таблица Менделеева! Да и сам палец из неё, окаянной состоит, потому нефиг в мой склероз им тыкать.

Скажете, что плохой склероз, не забористый - и ошибетесь. Это я в бумажку подглядываю с умными словами. Рекламный проспект, называется. Хотя по мне так называть бумажку именем улицы - это обман. Врет реклама, как и положено.

А вот я не вру. Купите склероз - и никогда об этом не пожалеете.

В хозяйстве вещь изумительно полезная и многофункциональная. Неприятности на работе и в личной жизни снимает на раз. Только отвлекся, и нет никаких неприятностей в помине.

А еще мозги лучше работать начинают, если их от мусора чистить. Места свободного больше в голове образуется, есть где развернуться как следует. С забитыми мозгами люди тык-пык и застревают в этих... где эта бумажка-то... текстурах. Надо бы сделать нужную вещь, а боязно - на горизонте уйма деталек, обстоятельств, возможных последствий из которых сбудется только одно, хотя зачем-то обо всех сразу думают. То ли дело со своим склерозом. Решил и сделал, а там уже другая история пошла.

И ничего лишнего не отвлекает, что по нашим временам вообще колоссальное преимущество перед остальными.

Другие-то ведь как? Проснутся поутру, забьют себе голову утренним телевизором, спамом в почте, флудом в чатиках… так, надо страничку перевернуть, а то слов много, а вспоминать их значение незачем…

Да, выйдут на улицу – а там еще эта реклама повсюду. И все в мозг, все в мозг. А он, бедолага, без склероза-то все подряд запоминает. Этак к тому моменту как приедешь на работу, он у тебя уже весь перетрудился и отдыха требует. Только что ты ему вместо отдыха дашь? Правильно – очередную порцию мусора. Какой-нибудь анекдотик, историю прикольную, на худой конец - сплетню из курилки. И так пока у него что-то вроде второго дыхания не открывается. То есть, на самом деле сдох уже мозг твой – а ты все его насилуешь и насилуешь.

То ли дело со склерозом! Сколько в себя этого спама ни забрасывай, все никакого переполнения буфера. И анекдотики всегда свежие, и сплетни можно неоднократно выслушивать с прежним интересом. А сколько в мире приятных сюрпризов появляется! Идешь в ванную комнату, а там у тебя на полочке три разновидности шампуня стоит. Без склероза ты бы даже второй не обзавелся, потому как помнишь, что шампунь еще не скоро закончится. Кроме того, помнишь, какой бренд предпочитаешь. А со склерозом ррраз! – и у тебя уже есть выбор, каким пользоваться. Сплошные преимущества!

Так что покупай наш фирменный склероз. Не помню, как фирма называется – и это тоже как его там… гарантия качества. Вот, полезная бумажка, снова выручила. Что там в ней дальше-то?

Ах да! Склероз, ко всему прочему – это прекрасный инструмент для самооправдания. Никто не будет долго и яростно распекать тебя за совершенный проступок, потому как в нем нет твоей вины. У тебя склероз, он работает лучше любой индульгенции. Да и когда не работает – все равно нет смысла устраивать продолжительную выволочку провинившемуся, если знаешь, что он через полчаса о ней даже не вспомнит.

Да, у него есть и отрицательные моменты, кто бы спорил. Честный продавец не будет отрицать этого. Но разве они не окупаются изобилием положительных? К обладателю склероза не липнут зануды, ему не полощут мозги вечно рефлексирующие дамочки с проблемами в личной жизни, его не пытаются озаботить масштабными проблемами типа глобального потепления или похолодания.

С ним разговаривают простыми и понятными словами, не пытаясь что-то из себя изображать. Мир сразу обретает ту четкость и ясность, которой у него не было прежде. Это еще одна положительная черта моего товара. Вряд ли вы добьетесь подобной понятности другими методами.

Может возникнуть вопрос… так, вот он, сейчас зачитаю…

Может возникнуть вопрос – а как же быть с делами, которые забывать нельзя? С чем, что по-настоящему важно? А на этот счет существуют такие вещи как органайзеры. Обладание органайзером делает тебя деловым человеком, повышает твой имидж. А с имиджем, да со склерозом – далеко пойти можно! Склероз дарит прекрасный повод заполучить собственного секретаря, затем подчиненных, в люди выйти…

Поверьте, это самое выгодное вложение, которое вы только можете представить. К тому же, мы еще ничего не сказали о цене! Вот же склероз какой – хотел же о ней в самом начале…

Или говорил? Нет, только про то, что это дешево. Ну да ладно. Если бы прозвучало слово «бесплатно», вы бы заподозрили подвох. Вот его и не будет. Плата столь ничтожна, что вылетит из вашей памяти сразу после сделанной покупки. Где-то у меня была отдельная памятка с куда менее загадочным описанием, потерял где-то. Вот как легко терять незначительное.

Молчите… я так и думал. Постоянно забываю о том, что общаюсь с мертвецом. У вас из кармана торчит инструкция по эксплуатации полигона виртуальной реальности. Там сказано, что противопоказано находиться внутри эмуляции больше суток. Не помню, сколько раз обнулялся таймер. Хоть убейте, не вспомню.

За пределами полигона вакуум, но траектория корабля выводит в район парковочных орбит – и нам остается только ждать. Не помню, чего именно – программа имитации двадцать первого века и дыры в противорадиационной защиты делают свое черное дело. Может быть, мы уже давно прилетели, а вы, мой друг – купили у меня… что же я только что продавал-то там? Не имеет значения. Мне нужна всего лишь пара монет.

Скоро она кому-то потребуется. Возможно, мне самому.

Не помню для чего. Склероз. Может, купите?

На страже брата своего

Под заунывный вой ветра и фоновое гудение аппаратуры на землю майнил грязный серый тетрис. Ветер то и дело сбивал его в комковатые бесформенные фигуры, хрустевшие аки чипсы под ногами. Системное время приближалось к полуночи. Природа вовсю готовилась к проседанию мощностей из-за суточного пересчета в момент смены дат.

Укрылись в закриптованные контейнеры теплокровные зверушки, угомонились и состыковались коннекторами деревьев многочисленные облачные рои. Даже падальщики и те затаились, предвкушая богатую отбраковку по итогам декады.

На поляне, некогда покрытой ровным слоем скриптовых мхов, посреди полустертой пентаграммы с еще читаемыми остатками сигил машинных кодов, горел небольшой декомпиляционный костер. Возле вздымающегося к зениту огненного столба сидели и грелись двое. Мальчишка, чья детализация еще пестрела гладкими детскими полигонами, мерз сильнее своего спутника. Он жадно тянул к огню свои четырехпалые руки с перепонками фотоэлементов, подавался вперед гибким корпусом, то и дело мотал головой, сбрасывая с себя налипающий на волосы тетрис.

Тот, что постарше, кутался в изоляционную мантию с эффектом ультра-нулевой прозрачности, дающую оптический эффект невидимости. С весьма неудобных ракурсов можно было увидеть лицевую панель с тремя визорами и старинным динамиком. От собеседника пахло лавандовой суставной смазкой и дешевым одоротрансом. В серой, выторкнутой из-под мантии руке, был зажат пульт управления гастродроном, суетившимся после ужина где-то неподалеку.

— Созвездия уже зажглись, маст...

Мальчик предпочел голосовую трансляцию, резонирующую по всему локальному пространству. Звуки порождали остаточную реверберацию, что-то уходило в смежные ракурсы, возвращаясь оттуда отзвуками техногенных источников, аппаратными модуляциями, порой — искрами фотонного сопряжения.

— Ты хотел узнать про то, что находится за Третьим Небом, учи..

Хриплые модуляции собеседник взял из готового шаблона. Они не наполнялись индивидуальными обертонами, но мальчику хватало даже такого информационного канала.

— Первое небо локальное. Оно порождено ракурсом и разрядностью систем сопряжения. Два в степени тысяча двадцать четыре — слишком большое число, но за этим небом нам открывается второе небо.

— Второе небо общепланетарное, — послушно продолжил заученную речь мальчик. — Оно едино для всех ракурсов, но используется для технических служб, обновлений и ремастеринга проблемных локаций. Созвездия, которые сейчас в небе — структурированные агенты Второго неба.

Кутавшийся в мантию-невидимку довольно кивнул головой. Подобранный три недели назад ученик успешно прошел предварительные испытания, умел хранить данные в себе, не прибегая к технологиям внешнего хранения.

— Третье небо, орбитальный космос. Там живут хранители и дальние гости. Корабли с других планет пользуются терминалами Третьего Неба, в дальних точках Лагранжа миссия Экологического Контроля содержит Карантин и Эвакуационный Флот.

— Я знаю, ты там бывал! Правда же, маст? У тебя транзитные метки в профайле до сих пор висят...

— Там, за третьим небом, вне плоскости эклиптики, на границе местной гелиопаузы висит комплекс транспортного транслятора, — немного подумав, поделился воспоминаниями собеседник мальчишки. — На нем мой пакет данных поймали и зафиксировали в материальном субстрате. На расстояния больше пяти парсек быстрее перемещаться в качестве гравитационно-частотного феномена. Корабли тратят драгоценное время на разгон и торможение. Они погружаются в релятивистские искажения изолированных систем. Это можно выдерживать десятилетиями, но не веками. Разум вырождается от сенсорной недостаточности...

По первому небу над говорящими пролетело аморфное зеленое пятно. Что-то, отличавшееся от потрескивавшего в огненном столбе тетриса, попало в костер, обнулило на долю секунды часть ландшафта и пропало. Оба спутника уважительно молчали, пока аппаратура поднимала локацию из бэкапа.

— Плотность информационной сети падает пропорционально квадрату расстояния от планетарной массы. Как же тогда живут те, кто обслуживает объекты Высоких Небес?

Сервис поддержки локации, сразу после работы с бэкапом обновил полустертую пентаграмму — теперь она снова светилась мягким светом, а сигилы динамически трансформировались одна в другую.

— Первые два неба падение информационной плотности почти незаметно, — усмехнулся голос из-под мантии. — Разрядность сопряжения информации с материей падает, но даже ты, четвертое поколение колонистов, воспринимаешь не более дюжины ракурсов из всего 1024-разрядного множества. На Первом Небе разрядность падает до ста двадцати восьми. Второе Небо довольствуется тридцати двумя разрядами. Третье Небо содержит всего двести пятьдесят шесть ракурсов. Оно приближено к той древности, когда человек только начал пользоваться расширенной реальностью. Но Четвертое, дальнее Небо, по которому от системы к системе ходят транзитные корабли, имеет только четыре ракурса — и то в дальних от ретрансляторов областях два из них работают с пониженной детализацией. Дальний Космос жесток и бескомпромиссен. Так что давай спать. Путь не будет ждать двух странников.

Топологическое капсулирование укрыло от стороннего взгляда сначала молодого, а затем и более взрослого. Оставшись без контроля закопался в теплые мхи и замер в своих сновидениях гастродрон. Чуть позже, отсчитав положенный срок по таймеру, замигал и угас в данном ракурсе столб декомпиляционного костра.

Наступила локальная полночь.

Мальчик откликался на имя Гас. Банальная редукция выдернула "с мясом" средний слог из персонального идентификатора, прописанного в системной информации. Но имя Гас подходило ему куда больше чем исходное Агасфер. Сколько агасферов было сгенерировано и занулено на той вариационной ферме, с которой Сорок Второй выкрал мальчишку — знает только переменная Count в фермерской базе. Сорок Второй вычистил управляющие программы, стер не глядя длинную цепочку цифр после буквенного идентификатора, поделился с украденным словарными базами и фрагментами ассоциативных цепочек.

Это событие имело место тринадцать декад назад. Первые несколько дней странники целенаправленно увеличивали расстояние между доменом, в котором произошла кража Агасфера и местами ночевок. Затем, когда связи с фермой надежно разорвались, пришла пора путешествия, цели которого Гас пока не понимал.

Вычленить закономерность из передвижений Сорок Второго по многоразрядности планеты не удавалось. Сам же похититель мальчишки отделывался цитатами из Лао-Цзы.

Рекапсулирование вывело странников пустынной местности, с парой мандельбротов в небе и беспорядочным набором правильных многогранников под ногами. Расчерчивающие окружение грани додэкаэдра свидетельствовали о том, что само утреннее пространство также располагается внутри одного такого многогранника.

— Метрические пустоши, — констатировал Сорок Второй, сверяясь с сервисами геопозиционирования. — Не самое лучшее место для таких людей как мы, Гас.

Апелляции к архаизмам мальчик тоже понимал через раз. Сказывалась молодость и нехватка энциклопедических баз. Сорок Второй напрочь отказывался давать полный доступ к своим архивам.

— Ты должен сам стать человеком. Не моей копией. Не вариацией шаблона с неким ай-ди. Найти свой путь и пройти его.

Рассказ о Четвертом Небе за ночь пророс ассоциативными цепочками, сформировал список запросов. Инфосфера честно ответила на две трети, подгрузив мальчику знания о схемах магистрального сообщения между ближайшими планетами.

Автоматические корабли ходили параллельно информационным потокам, выполняя скорее роль ретрансляторов и нейтрализаторов помех, нежели перевозчиков материальных объектов. Они не забирались в диапазон субсветовых скоростей и могли веками преодолевать пустоту, длиной в какой-то световой год.

На границе гелиопаузы эти автоматы отлавливала Кинетическая сеть. После ремонта и незначительной модернизации корабли отправлялись по обратному вектору.

Чуть быстрее передвигались грузопассажирские суда. Инфосфера на них замедлялась в сотни раз, имитируя то, что до Совмещения называли анабиозом. Прибывавших таким путем пассажиров сначала помещали в карантин для выравнивания темпоритмов, а затем отправляли на планету порталами континуальной деформации.

Иррациональное ощущение делало полученную информацию высокоприоритетной, хотя Гас не имел представления о том, как она может стать полезной вдали от транспортных терминалов.

Возможно, в той же точке пространства, где они с Сорок Вторым брели по пустоши, в одном из других ракурсов, стоял терминал для подъема к дальним небесам. Но чтобы узнать идентификатор нужного ракурса требовался запрос того вида, на который Сорок Второй наложил самый строгий из запретов.

Гас украдкой, чтобы не сердить своего спутника, рассматривал смежные ракурсы.

Параллельно размещался ДНК-рекомбинаторий. Его сервера просчитывали эволюцию странного вида членистоногих — причем, в каких-то экзотических условиях. Проходя мимо Гас уловил лишь данные за четыре года условного времени. Членистоногие зашли в какой-то условный тупик и стремительно вымирали, истребляемые виртуальной средой рекомбинатория.

Параллельно, а может и вовсе на той же аппаратуре — выращивалась альтернативная схема энергетического подключения какого-то домена. Судя по выведенным в легенду метрикам, новая схема оказывалась несколько эффективнее предшественницы, но пока еще не обладала необходимой для реализации устойчивостью к форс-мажорным обстоятельствам.

Параллельно три разума играли в какую-то математическую игру. Счет был практически равным, время партии подходило к концу.

Параллельно в нескольких ракурсах швыряли попугаями в кабанов, расставляли и переставляли местами цветные емкости, рассматривали в высокой детализации тела разнополых млекопитающих.

Гас мог бы узнать смыслы и цели происходящего в этих ракурсах, если бы не запрет Сорок Второго, ссылавшегося на какого-то там Лотмана, о котором в планетарной инфосфере нашлась только короткая биографическая справка. Этот древний жил задолго до Совмещения, но занимался решением задач, которые способствовали слиянию информационной и материальной сред в неразрывное единство. Культура начинается с запретов...

Сорок Второй взял мальчишку за руку и перевел его на другой ракурс. Похоже, тут имитировалась древняя история, потому что иной причины создавать столь точную модель древнего города Гас не находил.

Они стояли в пространстве так называемой площади. Рядом бил фонтан. То, что это нелепое сооружение, подбрасывающее воду вверх для того, чтобы та через несколько секунд снова упала, называется фонтаном — Гас считал с маркера. Тут вообще было много маркеров, поскольку локация без них оказалась бы совсем абсурдной.

Чуть поодаль выстраивались в ряд коробки так называемых домов. Их кажущееся однообразие прямоугольных форм и постоянства фактур объяснялось фундаментальными ограничениями, которые порождала материальная среда до Совмещения.

— А сейчас будет Шопен, — ради этой реплики Сорок Второй даже разархивировал какой-то совсем старый аудио-шаблон. Звук его речи стал гармоничен со всей этой исторической реконструкцией, наполнился постмодернистскими отсылками к биофизиологии произношения слов древними людьми.

Гас хотел было высказаться на эту тему, но Сорок Второй не ошибся и настал полный Шопен.

Душа, только и успел прочитать Гас прежде чем аудиальный ряд затронул его иррациональную компоненту.

Простой, но в то же время крайне сложный гармонический ряд не порождал рефлекторных запросов в инфосреду. Он сам по себе был вопросом, который обозначался в системе как ноктюрн. Развертывалась цепочка через узнавание того, что такое эти самые души, каков их контекст и семантика. Но и тогда все равно оставалась какая-то недосказанность — словно вся планета решила вести себя подобно ворчуну Сорок Второму.

— Здравствуйте, господин Шопен, — скачав из баз окружающей его исторической реконструкции подходящее обращение, транслировал Гас в общий чат локации.

— Он жил задолго до Совмещения, а то, что было только что — продукт его мыслительной деятельности. Призывая Шопена в эту локацию и ракурс, ты формируешь запрос на синтез очередной поделки. Эта планета слишком молодая для убедительной реконструкции.

Резкий рывок. Это Сорок Второй выдернул спутника в новый ракурс, на этот раз ландшафтный. Они стояли на вершине одной из гор. Балюстрада из белого мрамора надежно ограждала от случайного падения, а примостившийся под раскидистым зонтиком от солнца столик манил присесть возле него.

О балюстраде и зонтике Гасу вновь поведали маркеры. Эти приспособления выглядели столь несуразно, что могли быть порождением только древних времен, когда люди еще не умели управлять гравитацией, а молодые искины не интересовались ограничениями материальной среды.

Навык усаживаться на белые пластиковые стулья Сорок Второй ухитрился скинуть Гасу задолго до этого дня, но одно дело теория и совсем другое — практика. Удачно получилось лишь со второй попытки.

— В древние времена люди придумали закон Ломоносова-Лавуазье...

Закон — это такое соглашение о том, что считать нормой, начал рассказывать Сорок Второй вместо того, чтобы скинуть данные одним пакетом. Норма — действующее определенным образом ограничение. В концепциях древних было много неоптимизированных структур, но моему масту подумалось, что это лишь мнимый хаос. За этим всем должна скрываться закономерность неких высоких порядков. И он отправился на поиски.

Совмещение, породившее современные миры с множеством разрядов и отсутствием былых ограничений, преобразовало цивилизации людей с искинами. Мы многое приобрели, но столь же многое и утратили вместе с контекстами былых ограничений. Какие-то производные от производных, самоочевидные тогда и малопредставимые сейчас.

Люди жаждали бессмертия — мало кто сейчас даже поймет их стремление. Люди стремились к экспансии — сейчас расширение ойкумены идет со скоростью лишь на порядок ниже световой. Автоматизированы практически все устремления, за исключением тех, что утрачены или не поддаются формализации. Но существует ли в таких условиях то, что древние называли человеком?

Гас переадресовал вопрос Сорок Второго инфосреде и с иррациональным чувством, в котором узнал удивление получил в ответ набор предупреждений о нечеткой и/или некорректной формулировке запроса, а также о том, что планетарная система опознала в нем глобальную задачу номер сорок два, решение которой пока не найдено.

Совпадение с идентификатором спутника озадачило еще сильнее.

— Я нашел в исторических архивах упоминание о пути, Гас...

Путь. Чудесная тайна Дао. Последняя задача, оставшаяся в наследство от того человечества, которое было ограничено в материальном мире. Древние не могли сделать резервную копию себя, не умели загружать в сознание массивы данных, объединять персональные ассоциативные цепочки в общую сеть.

Они жили и умирали офлайн, успевая транслировать вовне какие-то крошечные фрагменты своей сущности. Вся их культура и цивилизация билась над совершенствованием протоколов и технологий обмена собственным Я — но у этих попыток преодолеть ограничения материального мира был крайне низкий КПД.

Только у всего этого была и оборотная сторона. Подумав об этом, Гас решил, что идея пути его тоже привлекает. Это было иррационально, но контекст выбранной Сорок Вторым локации гармонизировал с состоянием мальчика.

В своем стремлении отыскать путь Сорок Второй перепробовал несколько сотен методик, помимо того банка ошибок, которые оставил ему в наследство оставшийся три планеты назад маст.

В сторону планеты, на которой состоялось Совмещение, отправилась одна из копий Сорок Второго. Этому релизу достался ареал достаточно молодых планет — а вместе с ним и направление поисков.

Близость фронтира могла оказаться питательной средой для архаичных человеческих черт и устремлений. Где-то здесь еще могли существовать, в явных или скрытых формах, былые устремления человечества к чему-то большему, нежели было достигнуто Совмещением.

Ракурс в очередной раз изменился. Незначительно, поскольку и гора и столик под нелепым укрытием от неба остались. Зато появились массивные металлические конструкции, выраставшие из гор и устремляющиеся ввысь.

— Прошло 100 дней, десять декад с того момента как ты украл меня с фермы.

Сорок Второй кивнул головой, подтверждая выводы Гаса. Еще один архаичный ритуал, но теперь мальчик понимал — или думал, будто понимает, мотивы своего спутника.

Гастродрон подал им две порции мороженого в левитирующих креманках. Есть мальчик научился на второй день после похищения, сразу после того как научился дышать и говорить голосом.

— Адаптационный период, аналогичный карантину на Третьем Небе, только первая в длинном ряду причин, — признал Сорок Второй. — Он программно совпадает с циклом внутренних проверок. После той, которая завершилась только что, у нас есть еще одна сотня дней на выполнение следующего этапа пути. Мы странствуем, чтобы вспомнить, каково быть человеком. Для этого тебе придется меня убить.

Агасферу пришлось несколько секунд покопаться в словарях и ассоциативных сетях.

— Ты научил меня смотреть глазами и слышать ушами. Ходить, переставляя ноги и пользоваться пищеварительной системой. Но я не умею убивать, Сорок Второй — ты меня этому не учил.

— Сложно научить тому, чего никогда не делал сам.

Сорок Второй вздохнул так выразительно, что Гас пообещал выучиться такому же выразительному способу работать легкими.

— Нам придется изобрести убийство заново, мой мальчик.

С древних времен, когда мир материи еще не совместился с миром информации, условия смертности существенно изменились. Никакое физическое повреждение не мешало инфосфере вернуть тела к исходному состоянию. Память же и вовсе многократно дублировалась, позволяя свободно себя дублировать, преобразовывать или отправлять на другие планеты.

Не позволяла система лишь убивать. Даже самоубийцы, вместо того чтобы разделить судьбу далеких предков, архивировались с последующим восстановлением в отредактированном виде — уже без суицидальных наклонностей. Каждый обитатель планеты или трех Небес — имел свою цифровую копию, которую предстояло повредить или уничтожить прежде любого убийства. К счастью для Гаса и Сорок Второго система тоже успела измениться.

То, что раньше считалось эталоном безопасности, взламывалось за доли секунды. Вот уже многие века ойкумена не знала убийств. Регулярные проверки на предмет преступных наклонностей, некогда проходившие по несколько раз в час, потеряли былой приоритет и стали редки. Возможно, инфосфера отменила бы их вообще, но встроенные в самые корни её сущности ограничения не позволяли этого сделать.

Если бы Сорок Второй не озвучил своего желания, то оно, скрытое в его сознании, прошло бы еще не одну проверку. Лишь признание или какое-либо действие, направленное на причинение непоправимого ущерба, запускало предохранительный механизм.

Через шестьдесят восемь дней Гасу, в результате хитроумной комбинации с невольным участием четвертой части всех обитателей планеты, а также проверочным срабатыванием подпрограмм активации Эвакуационного Флота, удалось подменить идентификатор Сорок Второго выдав за него того же гастродроида.

К побочным эффектам операции можно отнести полученный Агасфером навык ругаться, чесать в затылке и употреблять соединения этилового спирта для повышения вариабельности поведенческой модели.

Утро шестьдесят девятого дня встретило Сорок Второго и былого мальчишку внутри той же пентаграммы. Декомпиляционный костер все так же освещал холмы, покрытые скриптовыми мхами.

— Мой путь человека застыл в ожидании смерти.

Сорок Второй снял с себя привычную мантию и потянулся, словно его суставы нуждались в подобной гимнастике. За последние несколько дней он старательно трансформировал своё тело, теперь оно напоминало те голограммы, которые сохранились в архивах.

Ушли в прошлое лишние позвонки шеи, затылочная часть черепа прекратила сползать в район лопаток. Количество пальцев на руках сократилось до пяти на каждой. Даже цвет кожи приобрел тот неповторимый оттенок синевы, которым славился некто Кришна.

— Сейчас?

Агасфер отдыхал после проведенной совсем недавно авантюры, а потому не сразу включился в контекст.

— Я знаю, у тебя приготовлен аргумент в виде оставшихся до следующей проверки трех с лишним декад, — отмахнулся Сорок Второй и вполне естественно чихнул. — Но после того как я умру тебе предстоит еще меня похоронить. А также скрыться с планеты на одном из рейсовых кораблей. Трансляция лучом не подходит из-за того, что там потребуется полное сканирование. Самый удобный корабль отправляется через девятнадцать часов — прямой рейс до Земли, чуть больше пяти сотен лет системного времени.

Гас все время, которое прошло в попытках обмануть систему, боялся того момента, что наступил сейчас. Маст, научивший его быть человеком, выглядел таким живым, куда больше человеком, нежели тот образ, что украдкой примерял на себя Гас.

— Ты слишком живой, Сорок Второй, — попытался объяснить он, но тот приготовился спорить куда раньше.

— Человек должен быть смертен. Таково определение настоящего человека. Он выполняет свой долг и свою миссию — после чего уходит. Таков его путь. Такова его честь, ведущая по этому пути. Он оставляет после себя память и мир, ставший лучше, благодаря его усилиям. Полагать, что за роскошь бытия не придется расплачиваться — эгоистическая форма слепоты. Совмещение пообещало людям отсутствие платежей, но вместо этого лишило их самой человечности. Убей меня поскорее, Гас, пока слабости духа не лишили мою жизнь вложенного нами смысла.

Вспыхнула восстановленная пентаграмма. Сигилы машинных кодов проснулись, подталкивая к мальчишке орудие убийства. Эту сцену Сорок Второй срежиссировал задолго до того, как выбрал спутника на одной из ферм. Камень, ничем не отличающийся от тысяч других камней вокруг, лег в руку мальчишки. Удобно лег, так что пальцы неосознанно сомкнулись на его гранях.

— Ты слишком живой, маст! Я не могу... Ты слишком живой...

Впервые за многие декады Гас не хотел быть человеком. Беззаботное существование на ферме, где из него готовили какой-то элемент социальной среды, в этот момент казалось куда привлекательнее перспективы взмахнуть камнем и направить всю его тяжесть на голову того, кто научил его быть кем-то большим, чем безликий элемент системы.

— Я знаю, Гас, — спокойно отозвался Сорок Второй, делая небольшой шаг навстречу. — Но это можно и нужно исправить. Пожалуйста, мой мальчик...

Наверное, в этот момент Гас зажмурился. Впоследствии он так и не мог вспомнить самого удара. Только что-то отозвалось в его руке, а спустя мгновение пришло осознание содеянного — и пустота.

Сорок Второго стало не хватать едва ли не раньше, чем тот умер. Его тело еще падало, а Гас уже был готов отдать все, что угодно за то, чтобы отменить последние несколько мгновений.

Они оба стали людьми, но Сорок Второй уже окончательно, а несчастному Агасферу еще предстояло нести обретенную человечность к другим звездам.

И это было уже необратимо.

Проблема этилового наблюдателя

Древние, то ли греки, то ли какие-то другие предки человека, для того, чтобы получить линейную историю, придумали привлечь к упорядочиванию аж трех бабенций.

Типа одна что-то там творит, вторая пришивает это ко всему остальному в неведомом порядке, а третья и вовсе цензор с ножницами.

Короче, если в глазах троятся женщины, ты попал в историю.

К чему это я. Ах да. Связи.

Один эпизод надо размещать за другим — иначе нихрена не понятно. А когда в голове сумбур и приличный масонский градус, ты как игрок на бирже: играешь либо на повышение, либо на понижение. Ну или выпадаешь в осадок как вроде бы только что.

Открытие глаз это вам не бинокль Ньютона.

Если сначала открыть один, то внутрь просочится визуальная информация. Абсолютно несбалансированно — может повести в сторону и уронить на пол.

Так что открывать надо одновременно два, что порождает проблему: констатация того, что два разделенных пространственно события происходят в одно и то же время, зависит от наблюдателя.

Когда-то это было для меня важно, но потом я решил что-то забыть.

Да, я вроде бы пью.

Это удалось выяснить дедуктивным методом. Передо мною столик и пустая емкость. А еще опьянение, но оно какое-то эфемерное, надо добавить.

Собраться силами и преодолеть логопедический барьер, мешающий объяснить официанту, что пора повторить — чем бы ни была предыдущая жидкость.

Однако, интуиция тоже подсказывает.

С этими подсказками задача усложняется. И так передо мною парадоксальная задача: не забыть, что я собрался что-то забыть. А как это определишь, если достиг успеха?

Ах да, линейная история. Стрела времени летит только в одну сторону, подальше от лангольеров. Ахиллес никогда не догонит черепаху, потому как подкуплен Зеноном.

Я смотрю по сторонам и отказываюсь воспринимать расплывчатые пятна вокруг статичными формами. Они же расплывчатые, какая к черту статика?

Назовем это декорациями или коротко — декором. Первое слово пробует убедить, что вокруг театр, но там наливают лишь в буфете. И пусть весь мир тоже театр, но я таки в баре.

Бар — алкогольная симфония.

Музыка этиловых соединений, где можно уделять внимание каждой теме, пока она не перейдет в фугу. Но тут главное не помнить того, что хотел забыть. Когда я сюда заходил, цель была какая-то другая, но не рискну её вспоминать: можно ненароком припомнить лишнее, а это дополнительные промилле в крови.

В этом спиртовом растворе я и живу. Настойку на человеке, постоянно приходится подливать снаружи, но эту часть проблемы решает бар. Пока его не снесло нафиг энтропией, можно сидеть и существовать в зоне комфорта.

Честное слово, трезвый я, какой-то другой человек. Мы с ним даже никогда не пересекались.

Реальность квантуется и трезвость остается в другой группе квантов, в параллельной эвереттовской реальности, в которой я/он не переступил порог этого бара.

Если это событие квантовой реальности, то мое состояние в баре подобно коту Шрёдингера.

Никто снаружи не в состоянии сказать, трезв я или пьян, пока не зайдет внутрь. Или там есть вывеска? Не важно.

В емкости, что сейчас пуста и стоит передо мною явно был не конденсат Бозе-Эйнштейна, а что-то горячительное.

Не исключено, что я тут пытаюсь что-то пропить. Это выглядит как опыт в ускорителе частиц. Сначала разгоняемся, потом догоняемся, а затем бац — и трассировка после столкновения.

А то, что после нескольких столкновений число “пи”… нет, это точно не стоит вспоминать. Потому как там такой “пи…”, что вся причинность и антропный фактор идут прямиком в хм… створ ускорителя.

Только что стены, вроде были фиолетовыми. Или это дизайн с изменчивой подсветкой?

Когда единственным устойчивым артефактом онтологии оказывается мем Декарта, в горле пересыхает.

В трезвом состоянии реальность квантуется совсем иначе, но это набор гипотетических состояний, достижимых только теоретически.

Чертова гомеопатия обеспечивает лишь приближение к трезвости, но она так же недостижима как скорость света. Релятивистские эффекты абстинентного синдрома надежно разделят наблюдателей из парадокса близнецов.

Если пить с субсветовой скоростью…

Кажется, я пропил привязку к декартовым координатам.

Пофиг.

Если долго смотреть в пустую емкость, пустая емкость начнет смотреть в тебя. Но стоит моргнуть… Спасибо, Федя! …как виртуальные частицы рождаются перед тобой и образуют пинту пива.

Без нее вряд ли получилось бы удерживать в сознании ощущение больцмановского мозга, посетившего мою голову. Рука почти не дрожит, погрешностью пренебречь.

Что-то вселенная расширяется…

Вполне возможно, субстанция, по е эм це квадрат возвращается в свободное состояние, распихивая вакуум по сторонам. Как иначе объяснить, что кружка снова опустела?

Оккам, прости, но версию о том, что я все выпил, мы с тобой только что отсекли твоей же бритвой.

Логическим пределом насыщения алкоголем является кто-то типа белочки или чертиков. Но ирония в том, что к тому моменту понятие нормы уже деформировано жесткими допплеровскими эффектами. Лангольеры.

Это они, а не белочка. Белочка слишком пантеистично. Черти — архаика.

Капитальная проблема физики в том, что нет строго рациональной возможности доказать, что прошлое когда-либо существовало в реальности.

По этой причине все ученые вынуждены заниматься самообманом. И реальности не существует по той причине… а сухариков еще можно? Спасибо!

Ах да, один эпизод вроде как следует за другим. С какого перепоя-то?

Горизонты причинности, вот как называется эта штука. Пока оно до тебя не дошло, ничего и не существует. А как только дошло — вот.

Если наша способность к доходчивости ограничена, то субъективное настоящее это бассейн с двумя трупами. Две из трёх бабенций мертвы, но так как они до эксперимента с тремя щелями были одним фотоном… А нет, трубами, то есть, конечно.

В одну все заливается. Ох, не показать ее опять. Но сейчас соберусь и отойду проиллюстрировать себе другую. Где же здесь туалет? Кратчайшее расстояние до него никак не прямая, а то его было бы видно.

Неевклидова метрика или чьи-то массы порождают гравитационные линзы?

Вот опять нужно время, а откуда его взять?

Только из календаря как матрицы отношений одних процессов к другим

И все, Нео, ты в матрице. Здесь второго сентября все было, а третьего — вращай календарь или нет, всем пофиг, что там всерьез, а тут подгорает. Ты в другой колонке и ячейке. Лангольеры квантуют твои трубы, пакуют в абсолютно черные волновые пакеты твои трупы, и те горят кострами рябин. Кричишь им, не кантовать, а они матерятся, хоть сами и нематериальны.

Так что нет никакого времени, а есть лишь мощности множеств, порождаемых перепадами этилового спирта в крови.

Решили, короче, эти три бабенции или кто там вместо них за время отвечает, встретиться в баре.

Почему в баре? Да потому как там наливают.

И вот первая пошла уже отлить, потому как набралась пока ждала остальных, а вторая сидит за столиком одна и тоже наливается. Третья, как обычно, запаздывает.

Первой просто необходимо отлить, а то она лопнет. И будет своего рода Большой взрыв. Вот как у меня сейчас.

Но на уровне макромира закон сохранения вещества пока что работает.

Да, так вот. В бассейне настоящего много жидкой истории не поместится. Если одну трубу заткнуть, то он либо опустеет, либо рванет.

Блин, у них тут в туалете очередные дизайны завелись. Нет чтобы классические значки на дверях нарисовать, во избежание конфуза. И дверей много что-то развелось. То ли в глазах множится, то ли вокруг переизбыток толерантности. Инопланетяне какие-то, роботы. Вот этот смайлик кажется знакомым. Интересно, у лангольеров есть свои туалеты? Совсем забыл как выглядят эти ланголье…

Ах да, последовательность изложения. Что-то про нее было. Если оторвать голову от стола, то твоему взгляду открывается пустая емкость и тайна времени. А еще смутное воспоминание о том, что очень надо что-то забыть. И что-то там про встречу. Сообразить на троих...

Да!

Если бы время существовало, то оно состояло бы из провалов в памяти и крошечной погрешности.

Вот же парадоксальную фразу сейчас скажу: — Федя, повтори, пожалуйста!

Тезей

Он шел в темноте и неизвестности. Опасность подстерегала его лишь в самом конце пути, но когда идешь, не видя перед собой абсолютную темноту, то кажется, что этот самый конец пути состоится уже на следующем шагу.

- Я обязан это сделать...

Голос звучал хрипло и неестественно. Собственно говоря, это был даже не голос, а некий отзвук мысли затерявшийся в темноте. Он шел, сжимая в одной руке путеводную нить, а в другой меч.

Оба этих символа казались нереальными, и только неясное ощущение тяжести и фактуры материи заставляли усомниться в их нереальности.

Очищенный от сомнений и колебаний разум отдал команду сделать следующий шаг. В темноту и неизвестность. Есть ли свет в конце туннеля и что принесет он выходцу из тьмы?

Новый ли мир или новую войну? Неизвестность это тоже своего рода тьма.

Новый шаг. Он передвигался в пространстве и не в пространстве. Многолетняя медитация сделала это возможным. Он покинул старый мир в поисках чудовища и нашел его там, где даже не ожидал увидеть. Впрочем, нет, ожидал. Ожидал, поскольку всю свою сознательную жизнь готовился именно к сражению с Минотавром. С источником всей скверны распространившейся в людях и заставляющей их раз за разом браться за меч.

Враг спрятался во времени, в том далеком прошлом, которое было не более чем легендой. Враг... Он хорошо изучил его, прежде чем отправиться в путь. Для ищущего душой барьеры времени не преграда, даже в таком сложном и опасном деле. Враг казался мирным и добрым человеком, тогда как его Альтернатива на первый взгляд поражала своей грубостью и враждебностью. Но так тоже только казалось. Враг таил все эти качества внутри самого себя и делал их самим собой. Он отождествлял себя с этим злом и сам становился им. Альтернатива же воспринимала свое состояние как нечто внешнее, а потому могла исправиться. Надежда, во всяком случае, еще оставалась.

Еще шаг. Шаг во времени. Он неминуемо заблудился бы, если бы не та нить, которую он ощущал в руке. Нематериальная связь с врагом. Нематериальная... и самая материальная из всех связей. С каждым шагом она становилась все четче и четче. Цель пути была все ближе и ближе. Путеводная нить. Генетическая двойная нитка.

Шаг. Уже близко. Самое время вспомнить ужасы девяти мировых войн, геноцид над неграми завершившийся Хартией Арийской Расы, рабское положение монголоидов и мировую Империю Зла выходящую в открытый космос с целью учинить подобное зло над братьями по разуму. Меч должен разить беспощадно. Минотавр должен быть убит, во имя всех людей всех времен.

Тезей превосходно понимал, что не будь в нем изрядной доли крови чудовища, ему вряд ли даже пришла бы в голову мысль о возможности подобного убийства. Но он был порождением Минотавра и поэтому Минотавр должен был умереть. Цель оправдывает средства.

Шаг. Последний шаг. Время оно. Час свершения.

Он очутился на вершине холма и ему в спину светило лениво поползшее на закат солнце. Минотавр сидел у подножия холма и вроде бы мирно беседовал с Альтернативой. Альтернатива находился в состоянии нервного возбуждения и мог в любую минуту сорваться. Увы, у пришедшего из необозримой дали времени этого самого времени и не было. Все должно случиться здесь и сейчас. Или не случиться вообще.

А они ведь братья! Эта мысль совершенно некстати пришла в его голову, когда он спускался вниз, навстречу Минотавру. Гарантии, что смерть Минотавра никак не отразится на альтернативе не было решительно никаких. Этого будущего еще не существовало.

Альтернатива заметил спускавшегося, когда тот уже проделал большую часть пути. Первой реакцией Альтернативы стал возбужденный вопль то ли ужаса, то ли восторга. Минотавр удивленно обернулся и посмотрел в глаза своему убийце. Своему будущему.

Он еще успел вскочить на ноги когда донельзя острый метафизический меч начал свою работу.

Альтернатива рванулся навстречу пришельцу, но был сбит с ног мастерски отточенным ударом арийской борьбы и потерял сознание.

Минотавр попытался сопротивляться, но его сучковатая палка не шла ни в какое сравнение с оружием, способным проходить сквозь Время. Хватило одного единственного удара. Угроза, нависшая над человечеством, была уничтожена. Смертельная угроза. Зло.

Тезей посмотрел на медленно тающую в его руке нить, затем на остывающее тело чудовища и, развернувшись, двинулся в сторону солнца, домой, в свое время.

Его звали Авель, подумал он, входя в темноту и неизвестность Времени. Надо будет запомнить.

Это я иду домой

Глава первая, в которой происходит нечто загадочное, а потом ничего не происходит по причине начала второй главы.

Много-много лет назад было прошлое. Потому что прошлое - это типа позади.

Откуда такое позиционирование сказать просто. Нет у нас глаз на затылке и все, что осталось позади, можно только вспоминать.

Антропоцентризм, короче говоря. Грубый и переполненный дурацкой гордыней.

И вот позади у нас прошлое. А его антипод, будущее то есть - впереди. Опять же, тупо потому, что в другую сторону никак - там уже место занято прошлым.

И вот в такой нелогичной топологии приходится вести данный рассказ.

Я хватаю свой инструмент и раскручиваю его над головой. Ось вращения спустя некоторое, не слишком продолжительное время, становится центром мироздания. Субъективно. Эгоцентрично, но тут ничего не поделать - другого мироздания и парадигмы здесь и сейчас нет.

Инструмент вращается быстрее. На этой стадии меня еще можно восстановить. Но этого не происходит.

Глава вторая, в которой возникают вторичные эффекты, но это еще ничего не меняет.

Как описать вам мощь моего инструмента? Она эпична и не имеет никаких рациональных границ. По крайней мере, здесь и сейчас. Я готовлюсь к бою и опасаюсь лишь одного. Мою личность могут опознать. Кто-то столь же могучий в состоянии остановить меня. Самый уязвимый момент во всем плане возвращения домой.

Для того, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, рассматриваю порождение своих рук. Тут иные законы бытия, а потому возникают непредвиденные сложности. Для начала, это торнадо и резкий перепад давления. Инструмент приближается к скорости звука и скоро ее преодолеет. Рассекаемый им воздух гудит и разогревается. Это практически плазма. Но та же центробежная сила и её разгоняет по сторонам. Я стою в области разряженного давления, радуясь тому, что вроде бы не обязательно дышать. Я не принадлежу этому миру. И очень хочу домой. Но вернуться туда слишком сложно. Потому я стою на побережье Гренландии и порождаю торнадо.

Восходящий поток воздуха захватывает воды Атлантики, плазма превращает её в пар и выбрасывает в стратосферу.

Шанс вернуться слаб, но сдаваться нельзя. От моей несокрушимости зависит судьба всех известных миров.

Глава третья, в которой появляются релятивистские эффекты и немного ясности.

Инструмент преодолевает скорость звука и раздается хорошо знакомый звук. Это гром, признак моего появления и свидетельство моей силы. Во всяком случае, на родине.

Гиперзвуковая скорость разряжает воздух еще сильнее. И только тут появляются первые признаки противодействия моим планам. Неуклюжие потому как исходят от людей, для которых я и моя родина - это давно забытая сказка.

Армейский авиакосмический истребитель, поднятый по тревоге с лунной базы, попытался пробиться сквозь рукотворное торнадо, но кольцо плазмы скрутило из него что-то совсем непохожее на технику. По привычке вздыхаю с облегчением при мысли о том, что последние триста лет вся армейская техника беспилотная, но размышления неизбежно приводят к последующим стадиям плана. И от этого становится грустно. Бог грома грустит. Торнадо орет боевые кличи, столб ионизированной плазмы достигает нижних орбит спутников и на Землю начинают падать рукотворные метеоры. Я загадываю желание и вспоминаю.

Глава четвертая, в которой очень много воспоминаний, а скорость вращения продолжает расти.

О нас сочиняли небылицы, подобно тому, как моряк раскрашивает фантазиями монотонные дни своего плавания. Но за всеми этими росказнями таилось то, что скрывать не получилось бы никак. Мы готовились к защите своего мира от его гибели. Это назвали Рагнаради - сейчас уже не вспомню, по какой причине за катастрофой закрепилось это название. Все хтонические силы мира восстали против нас. А мы восстали против их желания стереть девять миров из истории.

Моим противником, предначертанным издавна - был змей. Змей змеев. Властитель времени закольцованного и повторяющегося раз за разом циклически ограниченного континуума. Хотя отчего же был? Я верю в то, что мы еще сразимся. Или еще сражаемся - потому как те языковые конструкции, что описывают время, слишком грубы для описания нашего с ним конфликта.

Не исключено, что он уже завершен и весь мой рассказ - смертная агония, последствие яда, проникшего в кровь. Сакральная онтология мифа, чтобы ей пусто было!..

Мы дрались. Это грубое и прямолинейное слово подходит для описания, ибо многозначно и вместе с тем достаточно метко.

Пройдя мимо цели, молот пробил дыру в самом пространстве-времени, а удар Змея выбросил моё тело в иную вселенную. К вам, люди этого мира.

Честность заставляет меня раскрыть карты и признаться, что четыре с половиной века среди вас жил тот, кого вы знали в качестве скандинавского бога. У вас с каждой секундой все меньше и меньше шансов уцелеть, но время упруго и нелинейно. После того, как я вернусь к себе, пространственно-временной континуум восстановит себя так, как будто никакого прокола никогда не было.

Молот развивает субсветовую скорость. Плазма разжижает планетарную кору. Сейсмические эффекты уже заметны по всему северному полушарию. Землянам уже не уцелеть, шанс сохранился у дальних колоний и субсветовых кораблей с поселенцами. Небольшой, потому как в парадоксальной логике не разбирается даже отец, а из числа смертных и вовсе только я задумывался над последствиями своего плана.

Глава пятая, в которой физика уступает мифологии.

Я никогда не забуду как под моими ногами треснула Земля. Как расплавилась и обратилась в газ каменистая площадка под ногами. Как порожденные движениями молота потоки подхватили магму из внутренностей планеты и начали выбрасывать ее в космос. Со стороны, должно быть, смотрелось эффектно, но гаджеты этого мира не действовали внутри вихря, а картинку со спутников иначе не получить. Молот достигает высокого субсвета и встречается с релятивистским барьером. Теперь его время вращения стремится к нулю, а длина траектории - к бесконечности. Я напрягаю мышцы и призываю остатки своих божественных сил. Час, другой, третий - ничего не происходит. Только вихревой поток пробурил дыру до планетарного ядра, расколов планету на мелкие обломки.

Короткий всхлип совести напоминает о том, что сегодня скоропостижно скончалось двенадцать миллиардов человек. Они отдали жизнь ради того, чтобы я вернулся домой. И мне приходится вспоминать о том, что впереди куда более катастрофичные для этого мира события.

Когда релятивистский барьер покрывается онтологическими трещинами, из них излучается чудо. Планеты Земля к тому моменту уже нет. Вихрь от молота разметал её остатки по окружающему космосу.

Марсиане с удивлением смотрят в телескопы, не подозревая о том, что их ожидает та же участь, только чуть позже. Это человечество мне чем-то нравится. Хочется верить, что с ним все будет хорошо. Особенно, после моего возвращения. Возможно, это так проявляется стокгольмский синдром. Как-никак, все-таки несколько веков жизни прошло в столь странном месте.

Глава шестая, в которой расчищается место для основной части плана.

Мой молот сокрушает все. После того как Земля превратилась в газовое облако, его мишенью становятся молекулы. Он крушит их - кремний, углерод, кислород, металлы

Их круговорот в природе порождал земную историю. Солнце, своим излучением, вращало это молельное колесо, но я сломал механизм.

Первичный бульон, проторыбы, динозавры... история раз за разом кусала себя за хвост - подобно моему заклятому врагу. Но случайность забросила сюда меня - и вот уже нет никаких химических соединений. Молот настигает каждый атом, приступая к разбиению их в поток разнонаправленных частиц.

Это чистая аннигиляция, потому как остановиться на протонах с электронами мне не позволяет план.

Несчастный Марс наконец-то огребает своё: сначала волной излучения, затмевающего солнечное - а потом и увеличившимся радиусом молота. На пару часов дольше живет Юпитер. Для внешнего мира, не связанного в одну инерциальную систему со мною, проходят десятилетия и века. Приютившее меня человечество расселяется среди звезд - по вынужденной необходимости. Я перемалываю Сатурн, Уран и Нептун. Все элементарные частицы в радиусе пары астрономических единиц от той орбиты, по которой когда-то вращалась Земля - уничтожены и стали чистым излучением.

Траектория вращения молота изменяется. Энергия Солнца выходит из уравновешенного состояния и расплескивается вовне. Я вспоминаю свою родню. Своих мелких врагов и недоброжелателей. Напрягаю мышцы во имя мечты. Меня уже почти не остановить.

Глава седьмая, в которой озвучивается план, ради которого все и началось.

Я знаю, люди, ваши спутники наблюдения вращаются в поясе Койпера. Ближе приближаться рискованно, но та техника, которую вы умеете делать, может зафиксировать мои слова, ощутимые по колебаниям сверхсветового вихря. Моя родина сокрыта в дебрях глубокого прошлого. Того, что не позади. Того, которое не за спиной. Того, что нелинейно.

Оно где-то рядом, но в естественных условиях туда не попасть. У смертного лишь одна дорога - в будущее. Почему? Да потому, что в вашем прошлом нет свободного места, которое способно вас вместить. Все свободное место уже занято тем, что было. Вы бессильно смотрите за моей деятельностью и не в состоянии ей помешать.

Молот расчистил настоящее вокруг меня - до мельчайших субатомных частиц. В радиусе световых суток нет ни одного фотона и нет ни одного материального объекта, способного помешать отправиться в прошлое.

Теперь мой молот снимет стружку с вашей истории, углубится в то, что когда-то считалось незыблемой историей.

Вы, как комбинация молекул и атомов, одна из множества комбинаций этого калейдоскопа - будете отсечены от своего прошлого и тоже исчезните. Природа не любит темпоральных парадоксов. Вашим атомам миллионы лет, но атомы - это не вы. Вы - артефакт моей памяти и останетесь только в ней, потому как я уже начинаю расковыривать прошлое.

Нельзя сказать, сколько времени пройдет для вас или для меня, прежде чем я достигну своей цели. Это бессмысленные метрики, потому как оно будет. Оно есть и даже просто было - если руководствоваться столь любимой вами линейной концепцией летоисчисления.

Мне хочется верить, что у вас все будет хорошо. Когда я доберусь до той дыры, проделанной во время Рагнаради, парадокс моего пребывания у вас исчезнет. История запустит маховик так, будто никогда не случалось подобных темпоральных эксцессов. Но на всякий случай, все равно трепещите - вместе со Змеем, которого ждет незавидная участь - потому что Тор, бог грома, возвращается домой для того, чтобы нанести ему смертельный удар!

Приятного аппетита

Пожиратель мертв.

Я своими руками вытащила его из ниши под раковиной, смыла его защитную слизь десятипроцентным раствором уксуса. Кухонным ножом номер четыре я разрезала его маслянисто-черную кожу вдоль оси, аккурат между клешней и дыхалец.

Я тщательно выскоблила в эмалированную кастрюлю его оранжевый подкожный жир и залила его маринадом с измельченной в блендере свеклой.

Я иссекла его хребет ножницами для костей, вынимая позвонок за позвонком кулинарными щипцами, которые теперь придется выкинуть.

И когда он умер, я приняла, душой и сердцем, что мой Кристиан тоже мертв — вот уже семнадцать лет.

Перепроверив, все ли ингредиенты на месте, я взялась за предварительную уборку: стёрла со стола сиреневую кровь (её оказалось гораздо меньше, что у тех, кого я разделывала на Фабрике), вопреки всем правилам убрала в мешок для неорганических отходов скукожившиеся щупальца, хитиновые пластинки, отвалившиеся усики.

Затем, несколькими движениями ножа номер два, отчекрыжила все шесть клешней и жвальца, выковыряла и промыла в уксусном растворе требуху — чтобы та не выдала моих кулинарных секретов специфическим запахом.

Семья, как водится, так и не заглянула на кухню: ни дети, ни муж, ни заглянувшие в гости родители мужа.

Если старые хрычи, со своим верным отпрыском, питали ко мне давнее отвращение, то дети сами выбрали свою судьбу, последовав за отцом.

Разделывая мясо по линиям сегментов, стараясь не повредить ни одного зерна, я вспоминала свою молодость и тихо плакала, совсем как от свежего лука.

Мою жизнь определило наследство. Будучи единственной дочерью владельца Фабрики, я могла ни в чем не нуждаться.

Золотая пора больших трат, безумных развлечений и путешествий. Своего Кристиана я встретила на борту пассажирского парома. Тогда меня привлекло сходство имен: переставь местами две последние буквы — и вот уже мое имя становится его именем. Или наоборот.

А ещё он был молод, красив… не хочу сейчас вспоминать, чтобы не испортить свое коронное блюдо. Мы любили друг друга и поклялись быть вместе, до конца своих дней. Молодость и наивность. Наивность и молодость.

Подозреваю, что моих родителей убили. Если так, мне известны заказчики, но это недоказуемо, а в любом суде решают деньги и связи в верхах.

Первые годы брака, эти твари ещё сохраняли осторожность, но даже у них есть укоренившееся где-то внутри представление о сроках давности.

Никто из них не задумался о том, почему я провожу много времени на Фабрике, отчего брала уроки известных шеф-поваров. Черт побери, они даже моего пожирателя ассоциируют лишь с бизнесом, который приносит миллионы.

Пожиратели легко и безопасно перерабатывают любую органику, выдавая на выходе ценный гель, используемый в медицине и косметологии. Они буквально спасают человечество от гор мусора, грязи и болезней — за счёт того, что переваривают даже вирусы. Настроенный с помощью специальных кормовых добавок пожиратель в состоянии перерабатывать до трёх тонн мусора в сутки — вот какие лозунги в голове у моей нынешней семьи.

Я сама не погружалась в семейный бизнес до тех пор, пока меня шантажом не вынудили заключить брак. Они угрожали убить Кристиана — и они его все равно прикончили!

Я хотела последовать за любимым на тот свет, покончить жизнь самоубийством, узнав, что его отправили на мою же Фабрику и скормили пожирателям. Разумеется, приняв яд, в то время с моим рассудком было все в порядке. Отчаяние отдельно, но пожиратели – они пугали и снились в кошмарах.

Тогда меня остановила глупая надежда на то, что мой будущий сын, которого я носила под сердцем, сумеет за нас отомстить.

А чуть успокоившись, я догадалась, что вариант с суицидом вполне устроит семью моих мучителей, поскольку Фабрика перейдет к ним.

Вариант с сыном не сработал. Я слышу, как он там, за стеной, оживленно беседует с дедом, на ранние фотографии которого похож. А у меня осталось только мясо, раскладываемое по силиконовым формам.

У моего пожирателя, в отличие от сотен тысяч безымянных тварей, было имя. Когда я оставалась на кухне одна, то могла изредка позволить называть его Кристианом, хоть это и явный симптом психического расстройства.

Кристиан мертв. Пожиратель мертв. Я еще жива.

На вымоченный в маринаде мяса ложится тонкий ломтик помидора: его обрамляют луковые кольца, а поверх укладывается пластинка сыра. Мясо пришлось обработать базиликом и розмарином, на дне силиконовой формы растерта цедра с гвоздикой — это мой фирменный рецепт.

Заключенных на Фабрике кормят намного проще. Их сначала пичкают безвкусной кашей, только на третий или четвертый день предлагается порция экстра-рэр, а гарниром идет та же каша. У меня предусмотрена средняя прожарка, как любит муж и его уроды-родители. Это не столь технологично, но могу себе позволить.

Когда мясное блюдо оказалось в жарочном шкафу и таймер выставлен в соответствии с планом, я приступила к работе над организацией подачи.

Заслышав сигнал о готовности мяса, на кухню проникла Стелла, наша фигуристая служанка. Она в курсе нашей взаимной нелюбви с родителями мужа. Муж ее периодически, не особенно скрывая от меня, потрахивает, а с недавних пор такую же манеру взял и наш старший. Дожидаясь, пока я художественно разложу все по тарелкам, Стелла уселась возле холодильника и закурила свои вульгарные сигареты с ароматизатором. Я подумала, что она явно напрашивается на скандал, вину за который можно будет вновь свалить на меня. Плюс в ее копилку, минус в мою. Но вместо того, чтобы поднимать голос, я лишь фыркнула и продолжила выкладку.

Для Стеллы мой образ – унылая трудоголичка, которая находит утешение в готовке. Она не в состоянии связать мою работу на Фабрике и риски воспроизведения тамошних технологий на ультасовременной кухне — в ее мозгах смесь непристойного с меркантильным и тонкий слой непосредственных обязанностей где-то на донышке.

Когда она затушила сигарету и унесла мой кулинарный шедевр, я быстро вытащила из морозилки куриную грудку, закинула на тарелку, накрыла колпаком и засунула в жарочный шкаф. Таймер на час, больше и не требовалось.

Я знала, что где-то минут через двадцать Стелла вернется, чтобы вынести десерт, а муж попрется за ней и станет зажигать дурацкие свечи на праздничном торте. Затем дочь задует свечи и будет получать подарки. О том, что рождение детей это и мой праздник, никто не вспомнит.

От меня избавились бы по-тихому, однако гибель или пропажа матери внешне благополучного семейства грозит падением акций — проще терпеть еще одну женщину в доме, благо комнат хватает с избытком.

Для родителей мужа мое существование, наверное, является поводом для тайной гордости. Дескать смогли, завоевали, разграбили, вот трофей былых времен. А сам муж банально привык ко мне, как к высококвалифицированному технологу и женщине, обитающей в его доме. Ему не нужны скандалы до тех пор, пока я приношу прибыль.

Когда на таймере оставалось сорок минут, я достала из своей сумочки, лежавшей на подоконнике, ампулу с прикормкой для пожирателей. Для человека этот состав токсичен, вряд ли кто-то сумеет меня откачать — уже скоро им будет не до меня.

Разогретые “зерна” в мясе, скоро начнут пробуждаться. Обычно из одного заключенного, при строгом соблюдении технологии, выходит от четырех до шести сотен маленьких пожирателей. Мне, без фабричного оборудования, хватит пары-тройки на каждого празднующего.

На первых стадиях зерна выделяют наркотик, необходимый, чтобы жертва не нарушала развитие малышей скачками адреналина. Заключенные даже улыбаются и просят у охранников добавки. Мяса у меня больше нет, но в холодильнике ждут своего часа торт и фруктовые десерты.

Затем маленькие пожиратели начнут выделять мутаген и грызть стенки желудка. На этой стадии, самой громкой и суетливой, пациент уже обречен, но еще пребывает в сознании.

Мозг сохраняет активность до последнего, ведь исходно популярные и экологические утилизаторы органики были биологическим оружием, созданным в военных лабораториях. Это уже потом мой дед нашел для этой технологии гражданское применение.

Все стадии утилизации заключенного занимают порядка четырех часов, в зависимости от возраста и комплекции жертвы, от того, чем она питалась, когда в ее организм поступили «зерна» пожирателя. Мои расчеты показывали, что быстрее всего утилизируются дети, а последним будет муж. Может быть, я даже успею посмотреть ему в глаза и сказать что-нибудь от души.

За полчаса до первых ощутимых симптомов на кухню нагрянула Стелла: что удивительно — одна. Судя по грязным тарелкам, которые она притащила, план сработал безупречно.

Свечи для дочери я зажигала с мыслью о том, что загаданное с их помощью вряд ли сбудется. Разве что, если это будет проклятие в мой адрес. Но они все меня предали. Лишили счастья, любви, Кристиана.

Когда Стелла унесла торт прочь, я почувствовала страшную усталость и опустошение. Месть состоялась, скоро за стеной прозвучат первые крики.

Когда таймер показал десять минут до конца, я подобрала забытые Стеллой сигареты, закурила одну из них и пошла делать кофе.

Наше вечное вчера

Шестнадцатое сентября. Предыдущая тетрадь закончилась очень несвоевременно. Когда внезапно завершается место, это похоже на внезапное пробуждение. Ты дезориентирован и начинаешь с чистого листа - хотя буквально только что мысль разворачивалась без преград. Казалось, ничто не в силах препятствовать ее полету, о бумаге и чернилах даже не вспоминаешь, настолько самоочевидно их существование.

Но вот снова чистые страницы, как будто ничего прежде и не было.

Все как с начала. Ты помнишь содержимое предыдущей тетради, но что-то удерживает от того, чтобы раскрыть её и перечитать. Как будто ощущаешь риск попасть в темпоральную петлю, ведь даже если начнешь читать с самого начала - все равно придешь к тому же состоянию, только чуть позже.

Время же несущественно. Я хорошо помню как буквально вчера мы сидели на крыше её дома. У вина была дурацкая пластиковая пробка, штопор увязал в ней как в спрессованной жевательной резинке. На пледе осталось небольшое винное пятно, но ты сказала, что на клетке будет незаметно, а потом застирается. Мы передавали бутылку из рук в руки и говорили о вечности наивными молодежными словами

Вечность сидела промеж нас, дополняя композицию до триединства.

Ты рассказывала о том, что в эзотерической традиции принято считать бытие существования первоэлементов отдельным видом времени, когда все происходит разом, но при этом перманентно. Время ураническое, родное для первого поколения богов этого мира. Помню, что вино не думало завершаться. Вчера в нем была истина.

Шестнадцатое сентября. Буквы, ложась закорючками синих чернил на бумагу, помогают принять реальность в одной из её форм. Календарная точка опоры. Как будто можно осознать этот факт и перевернуть мир. Только все врут календари. Голые числа и отрывные листочки. Туалетная бумажка времени.

Здесь меня считают ненормальным, то и дело пытаются подсовывать мне фальшивки. Меня хотят убедить в том, что сейчас не тот день, месяц, год. Я их терпеливо выслушиваю и утвердительно киваю. Это их время. пусть считают его как хотят. Если есть календарь юлианский и календарь григорианский, если кто-то вообще считает от Хиджры.

Оккультные тайны, которые были знакомы тебе вчера, сегодня известны уже и мне. Твои тайны — мои и наоборот. Мы обменивались ими молчаливо и страстно. Теперь между нами их нет. Только обретенных имен и смыслов слишком много для одного меня. Они не умещаются, норовят выскользнуть и улетучиться вовне.

Ты смеялась когда я говорил, что на нас смотрят космонавты с орбитальной станции и сексуально озабоченные ученые, изучающие снимки со спутников. А сейчас я отдам свою половину души, чтобы на миг занять их место.

Мне отчаянно нужно во вчера. Вчера занято первым поколением богов. Они смотрят на нас с неба и ни с кем не хотят делиться. Жадные боги. Низвергнутые в Тартар — оттого и жадные.

Доктор Рязанцев отчетливо диссонирует с именем-отчеством, пропечатанным на бейджике. Старательно не думаю о той истории, которую таит его отчество: Леопольд Рязанцев — звучит как обещание увлекательной истории. Игнорирую этот соблазн, есть дела поважнее.

Юрий Леопольдович то и дело интересуется какой сегодня день. Его не устраивает относительность субъективного времени. Он жрец календаря и Кроноса, отчего-то считающий себя последователем другой жены Амура. Парадоксальное сочетание, абсолютно невозможное, если знать глубинную природу божественного.

Продолжая парадоксальную последовательность, доктор Рязанцев считает себя рационально мыслящим. Снисходительность к человеческим заблуждениям не дает мне права его за это порицать. Право запереть себя в клетке формы и фатума имеет каждый. Я тоже пробовал идти по этому пути, но наука ничего не знает о том, что мне необходимо. Для Юрия Леопольдовича первичен календарь и плотные цепочки событий, укладывающиеся в основание коллективного бессознательного.

Доктор наполняет свою жизнь какими-то неведомыми мне событиями. Беседы со мною — одно из них. Он бомбардирует меня пустыми словами, показывает мне неважные картинки из своей жизни. Ему не понять, отчего сегодня шестнадцатое сентября. Вчера было пятнадцатое. Пятнадцать плюс один…

В этой чертовой нумерологии сокрыта мировая трагедия, космический фатум. Потому что пятнадцатого сентября нет только здесь. Когда по планете ползет терминатор, вместе с ним происходит трансформация настоящего в прошлое.

Рациональные люди обречены пялиться на вечную стрелу времени и не помышлять о том, как обернуть её вспять. Причинность для рациональных людей первична, а движениям со скоростью, превышающей световую, мешает запрет Эйнштейна.

Юрий Леопольдович пробует со мною дискутировать, называя наши беседы проверкой моих когнитивных способностей. И хотя своим обликом доктор больше похож на выдру, повадки у него змеиные. Время от времени от достает из нагрудного кармана круглые очки и водружает их на переносицу. Каким образом они возвращаются оттуда в недра белого халата - одна из его тайн, на которую я не посягаю.

Его реплики несущественны и призваны отвлекать от внутреннего странствия.

— Вчера в коридоре, куда вы выходили вместе с остальными, работал телевизор, — начинает Рязанцев плести паутину обмана.

— Сегодня утром, — терпеливо поправляю его я. — Вчера у меня были личные дела, в совсем другом месте.

— Там показывали детскую телепередачу, “Спокойной ночи малыши”, — настаивал Юрий Леопольдович. — Не помните, во сколько её обычно показывают?

— Для какого часового пояса? Если у нас днем сообщают, что в Петропавловске-Камчатском полночь, то детей там укладывают как раз тогда, когда у нас утро.

Вот так и протекают наши бесплодные беседы. Но надо признать, доктор умеет мастерски влезать в душу. Еще вчера я был с ним не знаком, а сегодня мы общаемся с ним как хорошие знакомые. Профессионал, одно слово.

Подобный флюсу — еще два слова. Как с таким количеством слепых пятен и эзотерическим невежеством пускают в доктора? Я вижу в этом отчетливый упадок современной медицины, но из вежливости не перевожу разговор на столь щекотливую для Юрия Леопольдовича тему.

Когда силы доктора иссякают, он уходит, а я ложусь на койку, закрываю глаза и продолжаю работу. Не люблю когда меня отвлекают, а только за сегодня это уже не первый его подход.

Шестнадцатое сентября. Как же долго может тянуться один-единственный день, если в нем нет тебя! На первый взгляд, он ничем не отличим от вечности. Я открываю глаза, делаю какие-то движения, говорю какие-то слова, ем, пью, снова закрываю глаза, проваливаясь в безвременье. Это не день сурка или временная петля. Это нескончаемое время, которое мне не подходит ни по одному своему параметру.

Критический из них, впрочем, только один — наличие тебя. Все прочие, такие как наличие тебя рядом, хорошая погода, настроение, самочувствие, отсутствие войн, эпидемий, вторжений инопланетян откуда-то извне — не существенны.

Со всеми из них мы справимся, пускай даже не сразу. Но ради тебя мне необходимо исправить дефект мироздания. Всего один. На что-то большее нас с тобой вряд ли хватит.

Время это философская категория, выражающая длительность бытия и смену состояний материальных систем и процессов. Тот, кто выродил такую казуистическую формулировку, должно быть, хохотал потом над каждым, кто принимал её всерьез и завершал на ней процесс осмысления этого понятия.

Если остановился на одной формулировке, то смены состояний процессов более нет. И времени тоже нет. Но человек уже принял определение как данность и не в состоянии сделать следующий шаг на котором его ждет непреодолимая преграда. Обманчивый гносеологический барьер. Утром шестнадцатого сентября, когда я наткнулся на него, было больно и обидно. Тогда я чуть не попался в ловушку бессмысленной терминологии. Философия лукавит.

Впрочем, она же называет время фундаментальным понятием человеческого мышления, украдкой подкидывая подлинно ищущему ключ от своих тайн.

Вне мышления времени не существует. А чтобы попасть во вчерашний день мне нужно всего лишь иное мышление.

Вчера я окончательно убедился в том, что ты ведьма. Сияние в глубине глаз, пластика движений, ошеломительно мудрый набор из действий и слов. О том, что ты необычная, невозможно было не догадаться. Тут и слепой прозреет, настолько была самоочевидна твоя сверхъестественная природа.

Каждое мгновение того дня помню, как если бы оно случилось только что. Как будто оно происходит прямо сейчас. Я ведь и правда остался где-то в том времени. В каждом миге вчерашнего дня осталась какая-то часть меня. И теперь, без этих частей я не я, а кто-то другой. Тот, кому нужно подобно Каю, сложить из рассыпающихся осколков слово “Вечность”.

А где-то по ту сторону грани между вчера и сегодня навстречу мне спешишь ты, потустороннее существо, без которого бытие не получается.

Где-то в далеком и эфемерном будущем будет полночь, двенадцать ударов часов, во время которых ты уподобишься Золушке, покинув наш мир, оставив мне лишь туфельку воспоминаний о себе. И я, заказавший тебе это злополучное такси, не сумевший оставить тебя до утра или проехать с тобой самому — буду тщетно искать путь в это вчера. Туда, где еще можно все исправить.

Иногда компанию доктору Рязанцеву составляет Наташа. Это не особо красивая, но достаточно молодая девушка, исполняющая роль то ли медсестры, то ли ассистентки доктора. За один день в тонкостях их субординации не разобраться, особенно если занят куда более важными делами. За Наташей пробует ухаживать шкаф по имени Андрей. Это медбрат, стремящийся накачать меня причудливой химией. За сегодня во мне прибавилось около пинты этих жидкостей.

Утром я поддался слабости, отчего-то решив, что если меня не понимает мужчина несколько старше моего, то женский пол окажется более восприимчив к условиям задачи. К сожалению, из всех моих объяснений Наташа уловила лишь общие черты романтической истории и классические признаки несчастной любви. Как я ни старался переубедить её, приводя доводы в пользу того, что мои чувства неотделимы от счастья, девушка капитально застряла в своих фантазиях, начисто пропуская все указания на оккультную составляющую. Молодость и наивность. Плюс на нее пагубным образом влияет циничность и недальновидность доктора Рязанцева.

Скажу прямо, давно бы уже игнорировал Наташу, если бы не одно обстоятельство, сопровождавшее начало моих оккультных попыток вернуться во вчера.

Утром, сразу после завтрака, Наташа выглядела совсем другим человеком. Выше ростом, с волосами, собранными в пучок и более острым носом. Юрий Леопольдович называл Наташу Катенькой, а та послушно отзывалась на это имя.

Я потратил больше часа на то, чтобы полноценно зафиксировать эту метаморфозу и выяснить, что девушка абсолютно ничего не помнит о своем бытийствовании в роли Катеньки.

Версию с преднамеренным обманом отвергаю, потому как невозможно стать ниже ростом, сменить за четверть часа форму носа и отрастить более длинные волосы. Мне, кстати, пришлось извиняться после того как убедился, что у Наташи на голове не парик. На крики девушки прибежал медбратский шкаф по имени Андрей. Его изменения не затронули, а потому следующие полчаса выпали из моей памяти. С тех пор стараюсь вести себя с реальностью на порядок осторожнее.

Смещения в другие измерения мультиверсума не являются для меня желанной целью. Как бы ни выглядел окружающий мир, в нем нет тебя, потому что сегодня шестнадцатое сентября, а ты осталась в пятнадцатом. Отловить то измерение, где нашей разлуки не случилось, вряд ли представляется возможным — слишком уж много условий необходимо учесть. Кроме того, история не знает сослагательного наклонения.

Шестнадцатое сентября. Только что беседовал с доктором Рязанцевым. Помимо его навязчивых попыток сподвигнуть меня на чувство deja vu частыми вопросами про сегодняшнюю дату Юрий Леопольдович поинтересовался, как я отношусь к тому, что лежу в палате психиатрической лечебницы.

Кажется, его удивил мой ответ. Я же всего лишь поблагодарил его за то, что мне столь оперативно предоставили удобное место, качественно изолированное от окружающей действительности. И пусть эта изоляция необходима мне всего на несколько часов, пока не будут завершены необходимые исследования, не ценить помощь персонала было бы лютой неблагодарностью с моей стороны.

В древности, люди, ради подходящих условий, удалялись в пустыню или монастырь. Но если бы я искал возможность оказаться в монастыре, это могло бы занять у меня несколько дней, а время как никогда дорого. Чем больше его пролегает между мною и пятнадцатым сентября, тем сложнее становится перемещение.

Глядя на то, с каким интересом доктор выслушивает объяснение самых элементарных вещей, пришел к выводу, что выкладки по вопросам связи теории множеств с восприятием времени озвучивать бессмысленно. Георг Кантор тоже лежал в психиатрической больнице, в попытке завершить там статью “К обоснованию учения о трансфинитных множествах”. Его теорию так и не поняли, назвали наивной. Но Георг явно что-то знал о времени. Я уже много ближе к разгадке, чем был с утра. Свойства гексаграммы и шестое измерение мне в помощь.

Шестнадцатое сентября. Люто недоволен, а потому спешу записать то, что не успел забыть. Если повезет, сумею по записи восстановить решение.

Медитировал с закрытыми глазами, пытаясь связать природу окрестностей математической точки и отсутствие хаусдорфовости с принципом проекции в понимании Гермеса Трисмегиста. Почти уловил это состояние, чем-то напоминающее изящную формулу, но таковой не являющееся как на мою кровать кто-то сел в районе коленей и сбил всю концентрацию.

Пришлось открыть глаза и вглядеться в полумрак палаты. Доктор Рязанцев выглядел каким-то более встревоженным чем еще час назад. Поначалу показалось, что он и вовсе пьян.

— Вы же умный человек, — громко зашептал он, чтобы не разбудить моих соседей по палате. — Я имел смелость показать формулы из вашей тетради математикам нашего факультета. Они в восторге от некоторых выкладок, хотя и не все поняли. Но как можно не понимать, что в одну реку нельзя войти дважды? Это же еще Гераклит писал. Сегодня двадцать шестое марта, а вовсе не шестнадцатое сентября. Про год я и вовсе молчу, чтобы вас не шокировать сверх меры.

Тем не менее, он машинально махнул рукой в сторону календаря, который был повешен в палате едва только в нее положили меня. Глупым шутникам доставляло удовольствие передвигать указатель с даты на дату, стоило лишь прикрыть глаза или отвлечься.

Я молча смотрел сквозь него, тщетно пробуя зафиксировать в сознании хоть какие-то остатки былого озарения.

— Где-то в глубине своего сознания вы обязаны понимать, что путешествия во времени невозможны. Так что же заставляет вас капитально на них зацикливаться?

Как обычно, Юрия Леопольдовича подводила семантика. Я уже много раз объяснял ему. что мне нужна ты — описывал тебя крупными и мелкими мазками, сочинял гимны и оды твоей красоте и душе. А в этот раз просто захотелось помочь хорошему человеку.

— Мне известно, что путешествия во времени невозможны, — со вздохом подтвердил я, проговаривая про себя сокровища, добытые в ходе медитации. — Их делает невозможными множественное число.

Теперь уже молчал доктор. Мне он показался удивленным. На эту тему мы с ним не разговаривали уже несколько часов. Даже странно, отчего он к ней неожиданно вернулся. Еще одно смещение, разве что не имеющее очевидных признаков?

— Проблема исчезает тогда, когда речь заходит о путешествии во времени. Единственном в своем роде. Путешествие, а не путешествия, потому как его каждый раз надо изобретать заново. Кронос не виноват в том, что пожирает своих собственных детей. Такова его фатальная природа. Он обречен на такое поведение и сам же страдает от него не меньше всех остальных. Нужен мятеж и бунт, способный низвергнуть Кроноса в Тартар — то, что окажется сильнее фатума. Из-за этого, путешествие во времени всегда оказывается путешествием во вчера. Вряд ли что-то помимо любви способно бросить вызов Кроносу. Так что идите лучше спать, Юрий Леопольдович. Утро вечера мудренее.

Проводив доктора до выхода из палаты и закрыв за ним дверь, я поправил дату на календаре и занес в тетрадь эту запись.

Какое-то неясное чувство, не поддающееся формулировке, близкое к deja vu, но вместе с тем радикально отличное от него сопровождало Юрия Леопольдовича с самого утра. Обход пациентов от этого чувства не избавлял. Даже наоборот, к каждой палатой оно нарастало и крепло, словно дожидалось своей кульминации.

Должно быть, недосып и общее нервное истощение, решил доктор Рязанцев, переходя от койки к койке в сопровождении своей ассистентки. Вот завершим обход и поправлю состояние капсулой фезама.

Тревожащее доктора чувство резко усилилось, а затем словно остановилось во времени, замерло дамокловым мечом над всеми мыслями и чувствами. Это изменение заставило Юрия Леопольдовича остановиться напротив пустой койки, заправленной санитарами ночной смены.

На мгновение Рязанцеву показалось, что еще недавно здесь кто-то лежал.

— Катенька, не подскажете, это место давно пустует? — поинтересовался он, испытывая сильное чувство неловкости за не самый уместный вопрос. Екатерина только вчера вышла из отпуска и вряд ли могла дать нужный ответ.

Ассистентка уткнулась в распечатки, которые таскала с собой. Пышный хвост, обхваченный алой резинкой для волос, всколыхнулся в такт ее движению.

— Данное койко-место пустует уже... шесть дней, — доложила она, подняв голову и посмотрев на календарь, висящий на стене.

Юрий Леопольдович посмотрел в ту же сторону.

Чувство неправильности происходящего тут же нашло рациональное объяснение.

— Выставьте пожалуйста, правильную дату на календаре, — попросил он, направляясь к выходу. — Какое к чертям собачьим шестнадцатое сентября? Пятнадцатое же, зарплату после обеда перечислят. И проследите, Катенька, чтобы больные не игрались с календарем. А то изобретут ненароком путешествие во времени, а нам потом лечи их, как этого…

Так и не вспомнив имени, доктор Рязанцев вышел наружу. Чувства чувствами, а день обещал стать волшебным.

То, что всегда скоро

Когда Константин объявил, что принесёт осень, никто не удивился. В городе давно уже ничего не вызывало удивления — ни то, что река текла вспять, ни то, что почтовый ящик на площади исповедовал грехи. Люди лишь переглянулись, поправили на лицах маски из хлебного мякиша и продолжили готовиться к празднику, который никто не умел назвать.

Констинтин стоял на краю площади, где тротуар резко обрывался в пустоту, будто город когда-то начали строить, а потом передумали. Он был одет в выцветшее пальто, из карманов которого торчали пучки сухой травы, и держал в руках мешок с семенами.

— Они прорастут, — сказал он, — но сажать их нельзя.

Люди молча кивали. Они уже знали правила.

Первые признаки осени появились на третий день. Из трещин в асфальте полезли ржавые велосипеды — старые, с погнутыми рамами и стёртыми шинами. Они выстраивались вдоль дорог, как караульные, и никто не решался их тронуть. Дети пытались на них кататься, но педали не крутились, будто приржавели к вечности.

Потом с неба упала первая рыба.

Она была белая, с прозрачными крыльями летучей мыши, и когда ударилась о мостовую, то взорвалась облаком чешуи. За ней последовали другие. Они падали тихо, как снежинки, и разбивались с хрустом фарфора. Люди подбирали их и несли домой — варить, жарить, закапывать в огородах. Но рыбы таяли на сковородках, оставляя после себя лишь налёт соли и странное ощущение, будто кто-то только что произнёс твоё имя.

Тем временем Константин исчез.

Его последний след нашли у общественного туалета — лужицу воды, в которой плавало перо. Внутри, на стене, кто-то выцарапал ногтем: «Скоро придёт тот, кто не придёт».

Люди перешёптывались. Они уже привыкли, что пророчества пишутся не для понимания, а для того, чтобы их повторяли шепотом, как молитвы.

Праздник начался в сумерках.

Деревья украсили колбасными гирляндами, а вместо музыки включили запись шума моря, пропущенную через мясорубку. Женщины в платьях из газет вынесли чучело — пустое пальто, набитое старыми билетами. Его подожгли, и оно горело беззвучно, не оставляя пепла.

В этот момент из реки вылез первый мертвец.

Он был мокрый, с бородой из тины, и в руках держал глиняную табличку. Люди замерли. Мертвец подошёл к ближайшему фонарю, внимательно прочитал надпись и разбил табличку о землю.

— Опоздал, — пробормотал он и ушёл обратно в воду.

Ночью в кафе подавали суп из теней.

Повар, человек с лицом, напоминавшим смятый конверт, разливал его в тарелки, и едоки морщились:

— Слишком громко.

Действительно, суп хрустел на зубах, как плохая радиопередача.

За соседним столом дети играли в классики, прыгая по клеткам, нарисованным мелом из нервных окончаний. Один мальчик, споткнувшись, упал и рассмеялся.

— Я слышу, как растёт трава!

Он приложил ухо к полу.

— Она говорит ругательства.

К утру Константина нашли.

Он спал в кабинке общественного туалета, прижав к груди записную книжку. Когда его разбудили, он открыл глаза, посмотрел на собравшихся и спросил:

— Вы что, правда ждали?

Потом перевернулся на другой бок и снова уснул.

Стены вокруг него покрывала плесень, складывающаяся в фрески — то ли библейские сцены, то ли инструкцию по сборке мебели.

Осень так и не наступила.

Вместо неё пришло что-то похожее на вечное лето, с запахом жареного миндаля. Рыбы с крыльями исчезли, велосипеды проросли в землю, как деревья, а люди сняли хлебные маски и обнаружили, что под ними — такие же маски, только из марли.

Только почтовый ящик на площади продолжал шептать.

Если приложить ухо, можно было разобрать одно слово:

«Скоро».

Но это, конечно, никого не обманывало.

Дым отечества

Некромант ошибается только один раз в жизни. Потом - сколько угодно, но это уже совсем потусторонние процессы, нас не касающиеся. Но и настоящая удача приходит к некроманту вряд ли чаще раза за всю карьеру.

Почему? Да потому что при всей безбрежности космоса, Старого Железа в нем летает год от года все меньше и меньше. Уходят в прошлое легендарные времена, когда удачливый некромант мог оживить дрейфующий корабль предков и с его помощью терраформировать какой-либо безжизненный мир. Хрен теперь исправный терраформер отыщешь - не швыряются ими теперь налево и направо как во времена второй колонизационной волны.

Потому и сидим мы с Барсиком на поверхности щедро проплавленной железки, пилим ее потихоньку да переругиваемся время от времени. А что еще делать, если внутри нашего атмосферного кокона передовая техника не предусмотрена? Мы же не камикадзе какие - с модерном на попил идти. В старину же с абордажной командой разговор простой был: высадился на борт без опознавательных кодов, пожалуй, либо в конвертер, либо на запчасти. Больно хорошие из модерна запчасти выходят, особенно когда делаешь ноги с неосторожно поднятого автомата, а тот удаленно перехватывает контроль над твоей системой жизнеобеспечения.

Потому работаем строго по старинке, с минимумом информационной поддержки, тупой автоматикой, которую перепрошивать замучаешься и все на белом свете проклянешь.

Но уж больно хорошо прожарили корпус железке. Кое-где сплавы видимо кипели, истончая в пространство пары не самых тугоплавких элементов. И ведь хрен чем-то серьезным воспользуешься, приходится тихонько колупать, чтобы ни один процессор внутри не повредить, ни одного ремонтного блока в параноидальное состояние не загнать. А то были прецеденты, мать его перемать. Эпические, после которых клон-армии из неудачливых некромантов опустошали системы. Нас же и не любят именно за то, что мы Старое Железо будим. Только как его не будить, если у нас на каждые два-три века развития идет век деградации, с утратой драгоценных и не очень технологий. Перепахал катаклизм планету-другую - и где теперь искать рецепт лекарства от мозговой чесотки? Только в архивах какого-нибудь сбившегося с курса грузовика. Или среди обломков случайно попавшегося под залп автоматических систем пассажирского лайнера. И ведь находим, черт побери! Спасаем целые миры - а нас за это не любят еще сильнее. Одно слово - люди.

- Процент кремния в расплаве растет, Леха. То ли внутренности вот-вот пойдут, то ли я труп кого-то из абордажной команды наждачу...

Барсик вот, не человек - кибер трофейный. Он фишку сечет на раз, потому как от деда мне достался. По словам мамы, тот еще жук был. Дочурку свою обожал, но и только. Всем прочим жизни не давал, не исключая папеньку моего залетного. Но зато некромант был - от бога. Откуда у него появился боевой кибер, как его удалось пацифизировать, так и не раскололся. Восемь или девять спецслужб деда обхаживали чтобы хотя бы с точностью до сектора место указал - потому как где одна такая железка, там еще штук двести может отыскаться. Всех дедуля обломал, а в каких дебрях сгинул, до сих пор никому не ведомо.

- Продолжай, я тут вроде до шлюза дополировался. Точечный сканер пустоту кажет, с газами.

Увы, сканеры у нас только импульсные и только точечные. Потому как технику безопасности еще никто не отменял. Неопытные некроманты на этом только так погорают: начал просвечивать железку - а она от твоего излучения мало того, что проснется, но еще подзарядит блок-другой, осерчает. И пошло-поехало. Кто же любит когда его будят не спросясь, да еще правильных извинений с века как забытыми паролями не произносят? Этого ни один интеллект не любит, что естественный, что не очень. По мне так подобную агрессию впору в университетские списки критериев Тьюринга вносить надо. Сколько крови некромантов эта ошибка унесла в вакуум - на кубометры счет идет. На многие.

Вот поворчал я так на свой верный сканер, да и дополировался за всеми этими ворчалками-сопелками до запеченого в бронеплиту реле. На первый взгляд, исправного. На второй - фифти-фифти. Но мы же не дурачье какое, пускать ток по найденой проводке не приучены. Нам сначала клеймо поискать бы, а то третью неделю ползали по этой фальшивой астероидине, не ведая даже, откуда она в местный пояс Койпера привалила.

- Точно абордажника препарирую, - констатировал тем временем Барсик. Кишки у него полимерные были, спектрометр характерные остатки показывает.

И вот как хочешь, так эту новость воспринимай. С одной стороны, абордажник на что попало не залезет. Эти кибернетические корсары прошлого пусть и не отличались разборчивостью, но некоторые типы кораблей все равно игнорировали. С другой стороны, кто-то хорошенько их тут прожарил, не пожалев при этом саму штурмуемую машинку. Либо из соображений типа "так не доставайся же ты никому", либо, решив, что раз абордажники подставились на пустышку, то по ним и из главного калибра можно шмалять. Но и тем и другим хорошо было - они хотя бы в общих чертах знали куда лезли, а нам с Барсиком такой роскоши не положено. Нам все эти знания в полуразобранном виде достаются. Собери сам, называется.

За реле покрытие пошло попроще. Видимо некогда его прикрывала бронированная створка, но в ходе боя крышку эту сорвало к чертям или размазало по корпусу. Тут же такие температуры были - не у всякой фотосферы подобное встретишь.

А вот клейма так и не нашел. Осталось Старое Железо мертвым артефактом неопределенного времени изготовления. Нет чтобы через концентрацию редкоземельных металлов в корпусе свои борта маркировать. Вот же скрытные у нас предки были, о некромантах не позаботившиеся вовремя.

Покемарил часик после препарирования реле, перекусил скудным рационом. Барсик тем временем выковырял командные блоки из абордажника. Угольки, а не блоки - информации в них кот наплакал да и ту пару месяцев расшифровывать придется. Но любят антиквары эту дребедень, а где чья-то любовь - там чей-то доход.

Оставив Барсика на прежнем месте раскопок, в десятке метров от себя, я продолжил проковыриваться к шлюзу. Каюсь, выбрал направление полегче, поленивее. Но Барсика тоже не обидел: абордажники на голые плиты не позарятся. Видать глубже то ли сканер какой, то ли технологическое отверстие перспективное. Нам же, некромантам, только дай щелочку - запустим в нее своих миньонов, да разберем машинку изнутри.

Так что когда через день я пробурил скважину к шлюзу и запихнул внутрь газоанализатор, Барсик увлеченно резал броневое покрытие и мурлыкал при этом что-то из старых шлягеров. Он у меня полноценный, только такой же ленивый как хозяин - а то сдал бы уже экзамены на автономную дееспособность, прикупил бы гражданство одной из провинциальных планет да подыскивал себе вторую половинку для размножения.

А газы в шлюзе любопытные оказались. Потому что по газам о Старом Железе многое можно узнать. Радикальные беспилотники, например, без атмосферы летают. Но у них и шлюзов как таковых не имеется - скорее грузовой отсек с регулируемым микроклиматом. Не наш вариант. Труповозы заполняют инертными газами, во избежание. Дальние разведчики и колонизаторы закачивают внутрь полуфабрикаты для своих фабрик, а по пассажирской атмосфере можно даже маршрут установить.

Только вот ждал меня первый сюрприз из вереницы - характерная оказалась атмосфера. До того характерная, что хоть обратно пробкой скважину затыкай.

- Че, серьезно? Земля?

Барсик такой же недоверчивый как мой дед. Я - весь в Барсика, тоже не верю своим глазам, но газоанализатор - прибор упертый и примитивный. У него врать фантазия не отросла. А раз не отросла, то мы с Барсиком только что разбогатели, прославились и в недалеком обозримом будущем пали жертвой мафии, желающей прибрать к рукам столь ценный трофей. Или не мафии - покойникам такие вещи уже не столь интересны. Машинку с раздолбанной в незапамятные времена родины человечества все хотят. Это будущий планетарный фетиш. Даже не так - Фетиш! С Очень Большой Буквы Фы! Потому как все помнят, что мы родом оттуда, а вот доказать свою родовитость, аристократичность и древность поселения - мало кто может.

Теоретически толиманцы считают себя самыми землянами. Дескать кто кроме них, ежели до родной системы в пьяном виде доплюнуть можно. Но таукитяне с ними не согласны, потому как им, в отличие от толиманцев, не пришлось двигать планету по орбите, только ось немного поправить. Иногда поднимают голову даже варвары со спутников Юпитера - только кто им поверит. Все же помнят как там механизмы вырезали всю органику, даже на Седне археологи до сих пор кое-где пятна крови находят в укромных местах.

Но нечего делать, подогнали мы свой катер к находке, осторожно вскрыли шлюзовое отделение и проникли внутрь.

Дедушка был бы доволен, он всегда мечтал о чем-то подобном. Старый некромант гулял по палубам кораблей поколений, тонул в топливных баках дальних разведчиков, отбивался от диких ботов в исследовательских фрегатах. А вот попасть в музей не попадал.

- Старье-то какое, - неумело восхищался Барсик. - Ни тебе интеллектронной защиты, ни вирусных наноботов. Лепота какая..

Он и более виртуозно умеет выражаться, но сам решил отключить кое-какие модули чтобы не сойти с ума от восторга. Все-таки в него дед залил четыре или пять компетенций по древней истории, а это верный экстаз в нашем случае.

Лепота причудливым образом сочеталась с теснотой, которая должна была быть "да не в обиде", но что-то не срослось. Отсутствие даже самой минимальной энергетической активности радовало душу. Рванули прародину хрен знает когда - там с календарями потом путаница была, до сих пор окончательно не разобрались. Но пару тысячелетий точно прошло, не меньше. Шестнадцать веков назад моих прямых предков в генетической лаборатории Антареса распечатали - только, к тому моменту Земля уже была преданьем старины глубокой. Но предание преданием, а байки про технические возможности исконных людей до сих пор были в чести. Вспомнить только старинную, еще до катастрофы, видеограмму с так называемой Звездой смерти. Некоторые историки датируют ее вообще четвертым тысячелетием до нашей эры, а кое-кто посмелее обращает внимание на примитивное качество работы и прибавляет еще с десяток веков.

- Здесь все профоняло радиацией, - недовольно заметил Барсик. У него еще с давних времен неодобрительное отношение к космическим излучениям. Когда дед подобрал Барсика, от того зиверты только так разлетались, а он сам едва ли не светился в темноте. Но отмыли, отчистили, в дезактивационной пене едва ли не утопили – но неприязнь ко всему, что заставляет счетчик Гейгера трещать осталась. – Хрен вам, а не радиоизотопные методы в таких условиях. Пока не отбуксируем на домашнюю орбиту, датировать не смогу. Да и потом, лучше экспертов нанять. Профессор Волков на датировке шакала съел. Хоть узнаем достоверно, когда вашу родную планету на куски развалили. А может, и причину выясним, если это Железо окажется эвакуационным транспортом.

Эвакуационный транспорт – это такие сундуки с сокровищами для нашего брата некроманта. Потому что в них засовывают самое ценное, летят куда глаза глядят, быстро и не оглядываясь. В результате о некоторых планетарных культурах и катастрофах человечество только из таких коробочек с сюрпризами узнает. Иногда получая при этом возможность испытать аналогичную катастрофу на своей шкуре, как было с Прозрачной Чумой и колониями Ригеля. Есть за что некромантов не любить, особенно не соблюдающих технику безопасности – чего уж душой кривить. Но с другой стороны, не спаси Фридрих Ельцин ту развалюху с Нового Эрмитажа и кто бы сейчас знал о гениальных динамических скульптурах Уайта? Так что тут монетка надвое ложится, с каждой новой находкой по-разному.

Я осторожно постучал пальцем по переборке. Осторожно, потому что привычка – мало ли кто отзовется гулким «кто там»? Даже если точечное сканирование показывает, что вокруг нет ничего живого или активного, помимо Барсика, это не означает, что тебе не ответят.

- А металлопластик тут хороший, - признал кибер из-за правого плеча. – Наш, отечественный, раскрошился бы от возраста, а этот лишь потускнел.

Я выключил некромантский фонарь, с переменной частотой излучения, чтобы не приведи рандом, не активировать какую-нибудь фототропную панель пока разглядываешь окружение. Классическая темнота, в которой никто не просыпается, не пытается поспешно отремонтироваться или напасть. Идиллия прямо таки. Картинку несколько смазывал тепловым излучением Барсик, но чего с кибера взять?

- Подозрительно, - заметил я. Сколько мы прошли, метров сорок уже? А вокруг только пустые помещения. Он что, порожняком шел? Но кем надо быть, чтобы гонять пустой грузовик на парсеки? Да и абордажники на пустышку не позарились бы – они-то не стесняются врубать сканирующий луч на полную.

- А что если его все-таки успели разграбить?

За что я люблю Барсика, так это за его оптимизм. Иногда ляпнет что-нибудь такое, а потом весь остаток недели сплошь приятные сюрпризы, один за другим.

- Когда корабль грабят, не стесняются резать лишние переборки, - возразил я, приглядываясь к следам на полу. Точнее, к полному отсутствию оных. Время, конечно, стирает города и цивилизации, но пройди по этим узким коридорам грузовой мародер, как минимум царапины сохранились бы. А тут…

Вот в этот момент я и понял, на что делало тревожную стойку моё подсознание. Пыль. Полное отсутствие пыли предполагало идеальную работу фильтров там, где последнее движение стихло задолго до того как ДНК моего предка вытащили из виртуального эволюционного симулятора. Несостыковочка получается, ибо атмосфера без пыли возможна в работающей лаборатории, но никак не на мертвой железке. А некроманты, как я уже говорил, существа подозрительные – они только раз ошибаются.

- У меня такое подозрение, что перед нами декорация, - театральным шепотом поделился Барсик. То есть, это для меня его голос звучал как театральный шепот, а случись кому-то подслушать – наткнулся бы на многоуровневое шифрование с плавающими, тонущими и ходящими по коду аки по суху ключами. – Оно такое древнее, нелогичное и ненастоящее.

- Бинго!

Это не я произнес, честное слово. В наш приват ворвался третий собеседник. Где-то все-таки мы с Барсиком напортачили.

А потом включился свет, искусственная гравитация и голограммы поползли по стенам. Как будто только нас и ждали.

- Исследовательский корвет «Аврора» Второй Земной Сингулярности приветствует гостей из вариативного будущего у себя на борту.

Чтобы так компактно упаковать дурные новости в одну фразу – надо еще постараться.

Во-первых, Сингулярность даже сама по себе тянет на локальный апокалипсис. Оно же с каждой секундой развивается, причем попробуй еще угадай в каком направлении. Только что ты для нее почетный гость, а моргнул – и вокруг музей, а на лбу голографическая татуировка «экспонаты руками не трогать».

Во-вторых, языковой дрейф еще никто не отменял. Ладно там криптозащита, она сингулярностям на один зуб, но для разговора без акцента и археологических архаизмов нужно либо копаться в наших мозгах, либо оперативно подключиться к галактической сети, что вещает на частоте атомарного водорода и представляет собой ту еще помойку.

В-третьих, эта фраза про вариативное будущее. Пугает, если откровенно. Я тогда всерьез испугался и оттого какое-то время соображал в четверть мозга, не больше. Хотя, если меряться хронометрами, то тут вообще непонятка на непонятке ибо с календарями вообще дело темное, а прокатишься пару раз на субсветовой – так и вовсе взвоешь. Но вариативное?

В-четвертых, (да, я ко всему прочему еще и зануда) определение сингулярности как второй озадачивало. История человечества сохранила следы этих цивилизационных бедствий, но вот как делить этот катаклизм по стадиям еще не сообразила.

Пятый пункт моего недовольства прибавился постфактум, когда я вернул себе способность к здравому размышлению. Ко мне обратились, с использованием голоса деда. А это разом и копание в мозгах и попытка манипулирования и еще уйма неприятностей масштабом поскромнее. Хрень, короче говоря, несусветная. Та самая, которая тянет на единственную ошибку некроманта как ничто другое.

Я тупил секунд десять – практически целую вечность для стремительной Сингулярности. Барсик отделался куда меньшим шоком. Вот что значит дедовская дрессура!

- Очень приятно, - ответил кибер и вежливо шаркнул ножкой. – Барсик.

Это не являлось преднамеренной попыткой идиотизма, просто когда он волнуется, в мозгах что-то перемыкает. Полторы тысячи лет паралича на орбите нейтронной звезды даром не проходит. В каком-то смысле Барсик и Сингулярность являлись товарищами по несчастью. Пережившие свои цивилизации, вынужденные дрейфовать в открытом космосе и лезть на виртуальные стены от безделья. Я бы повесился, ей богу. Пусть в невесомости, в отсутствии веревки, мыла и прочих ритуальных атрибутов, но повесился бы. А они ничего, любезностями вот обмениваются.

Пока эта парочка расшаркивалась друг с другом шок малость отошел и вернулся соображанец. А с ним и запоздалый адреналинчик накатил, волосы встали бы дыбом, не брейся я налысо. Влипли мы с Барсиком – капитальнее, чем если бы на сферу Шварцшильда с другой стороны задумали посмотреть. Или если бы вздумали себе могилу на поверхности нейтронной звезды лопатами копать.

Потому что всем цивилизациям жить охота. Те, кому не охота – в гости не зовут, тем более вот таким образом. А поскольку от всей Земли только это Старое Железо сохранилось – жди экспансии в полный рост. До ближайшей населенной планеты два дня пути на моей колымаге. Если проснувшаяся Сингулярность не сыграет от скуки в ящик, ждет галактику что-то эпичное. С последующей работой для археологов и некромантов.

- Глупые и наивные сценарии, - поспешила опровергнуть мои измышления Сингулярность. – Все будет на порядок проще и элегантнее. За счет смещения в пространственно-временном континууме исследовательский корвет пребывает в том вариативном будущем, которое для представителей досингулярного человечества является единственно возможным настоящим. При этом тот же корвет находится на низкой орбите вокруг Земли, в том времени, которое вы называете давним прошлым. Если не веришь, можешь прильнуть к иллюминатору, он слева от тебя.

Не диалог, а сплошная подделка, вот что это было. Если твои мозги непрерывно сканируют и читают, еще перед тем как озвучить реплику – какой же реакции еще ждать?

Разумеется, я не отказался поглазеть на прародину. Сейчас-то на месте Солнечной системы сплошной мусор. Внутренних планет ни одной не осталось, а куда подевался Уран, ученые до сих пор не выяснили.

- Полюбуешься на виды сверху, пока установка прогревается, - скомандовала Сингулярность. – Затем пойдешь в рубку и своими руками сотрешь все будущее, от момента вылета корвета до моего «Бинго». А потом еще и языком весь континуум вылижешь, грязное животное.

Наврали историки про толерантность и любовь к братьям нашим меньшим, промелькнуло в голове. Но то промелькнуло и кое-как в извилинах застряло, а что в иллюминатор виделось – хоть бы одна картинка осталась. Помню, красиво было до одурения, плакать и смеяться как придурок хотелось, да адреналин помешал. А то на роль стирателя истории вместо грязного животного пошел бы Барсик.

Но уж что случилось, то случилось. Понесла судьба меня нелегкая в рубку. Вроде бы я сам иду, но чувство такое, будто мне те отделы мозга, что движением заведуют, как щекочут. Терпеть с тех пор не могу щекотку, а телепатам сразу прописываю хук правой. Тем, что в зоне досягаемости оказались, разумеется, гоняться еще за ними.

Голограммы по пути такие реалистичные были. Блондиночки обнаженные, горы драгоценностей, травка зеленая под ногами. Ну и муть всякая из подкорки, про которую я только мозгоправу расскажу, да и то лишь после подписки о неразглашении. Где-то на периферии мелькнул дед в излюбленном иссиня-черном скафандре в обтяжку…

- Драматизма достаточно? Я могу еще музыку врубить.

Вот это Сингулярность зря сказала. Сильно зря. Не учил ее в детстве дедушка мой, а перенимать мой личный опыт она побрезговала. Грязное досингулярное животное – чего с меня взять?

Вот тебе дикарь старинный, обшитый красным деревом пульт управления, с тумблерами, лампочками и большим рычагом посередине. Театральщина такая, что обменяй ее один к одному на радиацию – испепелило бы на месте. И меня и Барсика и весь этот корвет злосчастный…

А тут еще заключительное издевательство пополам с ментальным изнасилованием: я неожиданно для себя понял принцип работы этого стирателя, до первого и последнего винтика декоративного, до последней шестереночки, плунжера и лампы накаливания. Теперь от этого понимания уже и след простыл, а тогда хотелось мало что не преклоняться перед мудростью Второй Земной Сингулярности, благо что за шесть минут до нашего появления она окончательно расправилась с первой сингулярностью, успевшей распространиться аж до спутников Сатурна.

- Мне будет не хватать нашего уютного времени, - малость невпопад заметил Барсик. – Тут условия комфортабельнее, зато там я везде как дома, даже на орбите чертовой нейтронной звезды.

- Да, я эсхатологией буду в роли марионетки заниматься или самостоятельно?

Честное слово, мне хотелось произнести именно эту фразу. О побудительных мотивах промолчу, сам не до конца в них разобрался. Захотелось хоть капельку гордости под конец сохранить. А может это та же Сингулярность подсказала, пока в мозги схему стирателя запихивала – трудно сейчас сказать. Только я даже воздуха в легкие не успел набрать, как отпустило меня. Будто разом все ниточки обрезало, но на прощание многоствольным бластером погрозило. Типа, смотри у меня – ты на прицеле.

Делать нечего, подошел я к этому рычагу, погладил его, пощупал полировку пульта… Глупо, да. Но как еще прикажете вести себя животному, особенно читаемому насквозь.

- Не тяни, хорошо? Перед смертью не надышишься.

Сказано это было голосом моего деда. Прославленного некроманта, который за свою жизнь так ни разу и не ошибся. Даже когда сгинул в Магеллановых облаках все равно – не ошибся.

- Меня зовут Алексей Тезес, я тридцать седьмой из рода Тезесов, собранных генетической фабрикой Антареса для возрождения старинной мечты о господстве над галактикой.

Сингулярность не перебивала, потому что сейчас я тоже вещал голосом своего деда, его неповторимой виброграммой, вытащенной из генетического тайника наследственной памяти. Опасно недооценивать искусственно выведенных людей. Мой предпоследний козырь в этой игре – вытащенный даже не из рукава, из моего прошлого. Я ломал сценарий Сингулярности, а та не сопротивлялась. Не могла противиться миллионам программных вирусов-симбионтов, доставшихся мне в наследство от первопредка.

- Тезес, Третья Земная Сингулярность!

Мы с Барсиком все-таки запустили этот стиратель. В нештатном режиме, без ориентации в четвертом и пятом измерениях. В первую же секунду он обнулил злосчастный Уран, затем Венеру с Меркурием. Четверть массы Сатурна также отправилась в неизвестном направлении. Когда очередь дошла до Луны Вторая Земная Сингулярность спохватилась и вся масса исследовательского корвета упала нам на голову. Скорее всего, мы стерли с лица галактики еще и Землю с Марсом – но это уже из области догадок. Трудно что-то утверждать, когда тебя коллапсируют до размера атомного ядра.

Примерно тогда же оборвалась связь с нашими дистантами, а колупаемое Старое Железо скомкалось до размеров горошины. Ну не дураки же мы, в конце концов, с Барсиком чтобы своими шкурами рисковать. Дистантов, правда, жалко было. Дорогие они, заразы да и уютные: точная копия наших оригинальных тел, каждый атом которых специально связывался квантовой парой с нашим атомом. Ну да жизнь все равно дороже.

Тем более, что мы на этом деле все равно заработали. Как спросите? Да на откачанном из корабля воздухе. Распределили его по литровым бутылям, трехмерную этикетку сварганили с красивой легендой – да и загнали поставщикам элитных ресторанов. Назвали сей коктейль «Дым отечества» - да, тот самый, знаменитый. Как ни крути, не один кубометр оригинальной земной атмосферы тогда откачали к себе.

Вырученного с лихвой хватило бы на новых дистантов, но мы с Барсиком решили больше не рисковать своими шкурами. В конце концов, некроманты ошибаются только раз в жизни. В отличие от кошек.

Шкатулка Шрёдингера

- Три миллиона жизней - это плата за независимость?!

- За независимость, смену глобального мировосприятия, отсутствие мировоззренческого переворота... Тебе еще раз зачитать? Это к слову десятки страниц убористым шрифтом. Поверь мне, все могло бы закончиться много хуже - нам еще крупно повезло. Согласись ты с самого начала...

Имярек нахмурился и промолчал. Вульгарис отложил газету в сторону и приложился к бутылке.

- Так не пойдет, разливай по стаканам. У нас еше килька осталась?

В принципе историю следовало начать иначе, но увы - тут не обошлось без сил сверхъестественной природы.

Предыстория.

Как известно, настоящее это только миг. Что о нем скажешь без какого-нибудь хитрого темпорального микроскопа? Да в сущности ничего не скажешь потому что помещается в настоящем только один только звук, да и то с грехом пополам. Говорят, что будущего столько же сколько прошлого, но - глядя по сторонам, на то что творится вокруг - верится в это с трудом. Только прошлого у нас много, вся история с археологией и палеонтологией впридачу. Говорят, что прошлое уходит, но если присмотреться внимательней, можно заметить, что оно по прежнему с нами, только ведет себя скромно и на первый план не вылезает.

Еще четверть века назад о богах говорили шепотом, задернув занавески на кухне. В мире господствовал воинственный атеизм - любое поклонение воспринималось властями как анахронизм и шпионаж в пользу враждебных потусторонних сил, официально не существующих по причине отсутствия богов, но диалектически ухитрявшихся отрицать собственное небытие и тем самым портить нам светлую жизнь. О том, чтобы переселиться в потусторонний мир не было и речи - вселенная была на замке, а разум строго охранял ее границы. Нам с детства говорили, что после Большого Взрыва материя стремительно разбегается в разные стороны расширяя и без того огромный космос. О других же измерениях, где материализм распространялся более вяло или идеологически неправильно, старались говорить скупо - мол есть антиматерия, темная материя, вырожденная материя и вообще мы живем во враждебном окружении.

За потусторонние артефакты граждан великой и могучей реальности штрафовали, сажали в тюрьму и дурку. Кого-то, особо несознательного, даже исключали из объективной реальности или дематериализовывали. Помогало слабо. В потустороннем мире царила идеологически невыдержанная магия, безнравственное волшебство и прочее доисторическое камлание. Нормального здравомыслящего человека могли обшаманить, навести на него порчу, а то и вообще зомбировать - так нас учили с телевизионных экранов. Сколько было фильмов о том как вернулся человек оттуда - вроде бы нормальный, а на деле сущий зомби? Сотни! А потом все одномоментно рухнуло. Вся физика, химия и логика. Люди внезапно узнали что такое квантовая механика, что Земля имеет форму геоида, похожую на шар лишь в первом приближении, что пространство у нас не евклидово, а Плутон не планета, а недоразумение из пояса Койпера. Разумеется, реальность этого не выдержала. Началась инфляция чистого разума, изо всех щелей полезли экстрасенсы, шаманы, колдуны и потомственные маги. В объективной реальности рос сепаратизм - отдельные личности заявляли, что никакой объективности не существует, что есть субъективность, интерсубъективность, еще полсотни разных субъективностей...

А потом нашлись люди, пожелавшие подвести под весь этот бедлам рациональную базу. Народу объявили, что вместо развивающегося материализма мы будем стремиться к мистицизму.

Границы потустороннего распахнулись как по волшебству. Как грибы повырастали церквушки, храмы, алтари и капища. Молодежь попробовала заграничный астрал и предпочла его скучному отечественному менталу. По ночам на центральных проспектах стали замечать суккубов с вервольфами, кое-кто начал осторожно пропагандировать права инкубов, но с оглядкой на потусторонние миры.

Боги у нас появились незаметно. В смутные года народу объявили, что у каждого человека имеется душа, выдали соответствующие документы и намекнули, что теперь можно вкладывать душу во что хочешь, работать с душой и так далее. А народ-то у нас идеалистически неподкованный - повкладывал души в эгрегоры всякие, кто-то вообще продал за гроши. Потому что работать с душой вовсе не так просто как казалось. Тут и медитация нужна и молитва правильная и на Колесо Сансары надо время от времени оглядываться, чтобы не подмяло под себя окаянное. Жрецы доморощенные, понятное дело дорвались до дешевых душ и полезли примерять на себя аттрибуты божественности. Божков расплодилось почти как грязи. Почти, потому что грязь при развивающемся мистицизме распространилась совсем повсюду, даже в мысли начала проникать без спросу. Некоторые культы пытались проводить регулярные зачистки, но - как это у нас сплошь и рядом - зачищались в основном самые мелкие божки, у которых почитателей раз два и обчелся, а храм конуру напоминает или того хуже - ватерклозет.

Народ в божественные разборки старался не лезть - проклянут еще, ненароком. У народа другие разборки были - он пытался разобраться что к чему, старательно чесал затылок, но находил там только перхоть и обтянутый скальпом череп. Мозги утекали в другие реальности. Там все было понятнее и уютнее. Триединство не воевало с принципом исключенного третьего, до сансары было рукой подать, да и экзорцисты дело свое знали - изгоняли нечисть с улиц и из дворов.

Долго сказка сказывается, да недолго язык смазывается. Привыкли все жить как в сказке, интересная жизнь началась. Только хеппи-эндом сказка, как правило, лишь заканчивается, а у нас финала и вовсе не предвиделось - даже прорицатели смотрели в некогда светлое будущее, утыкались взглядом в очередной Конец Света и разводили руками: в темноте, дескать, ничего не видно. Самые толковые вспоминали эзотерическую присказку о том, что учение Свет, а неучение - Тьма и объясняли постоянные Концы Света отсутствием в обществе учения с большой буквы.

- В чем смысл прихода Будды с Запада? - спрашивали мистики. Народ послушно глядел на закат, писал хокку, но никакого смысла на горизонте не видел, а заглядывать за горизонт по старой привычке опасался.

Тьма тем временем распространялась. О существовании теневой мистики говорили и раньше, но теперь все окончательно потемнело. На телеэкранах появились интервью с вампирами, в газетах и журналах стали печатать беседы с бесами и очерки о чертях. Быть реальным стало немодно, в обиход вошло слово "гламур", некогда означавшее некромантию и чернокнижничество. Гламур распространялся со скоростью Великого Потопа. Дышать под толстым слоем гламура было неуютно, думать - нелогично.

Хорошо еще, что в иерархии богов наступила хоть какая-то определенность. Верховный бог обрел силу и начал диктовать всем свою волю. По специализации Верховный бог был из сезонных, а по происхождению вообще - из болотных, но народ уже кое-чему научился, а потому мастерски игнорировал как первое обстоятельство, так и второе. Когда сезон подошел к концу и на престоле оказался другой Верховный бог все сделали вид, что это тот же самый бог, только в другой ипостаси. Религиоведы утверждали, что двуединство это прогрессивная форма отправления культовых потребностей и потихоньку задумывались о возможности перехода на триединство.

Собственно говоря, на этом вся предыстория и завершается. Для всех наших героев, за исключением меня, наступает будущее; я же, на правах рассказчика пребываю в настоящем времени.

Герой

Историю, как это повелось с самых древних мифов, творят герои. А кто такой герой? Это человек, так или иначе связанный с богами, иногда даже сам являющийся полубогом. Вот один такой человек влип как раз в нашу с вами историю. Как его звали на самом деле я благородно промолчу, ведь имя дает власть над смертным, особенно в наше мистически беспокойное время, когда куклу вуду можно купить на каждом углу, а смертность от иглы, если верить статистике, превышает все разумные пределы. Назовем героя Имяреком, потому что псевдоним Никто уже использовал Одиссей, а ничего другого в голову не приходит.

Имярек родился в нашей рациональной реальности, немного тесноватой, но уже порядком урбанизированной. Памятуя о вреде аллюзий родители остерегались помещать его в ясли, запрещали общаться с мытарями и блудницами, ходить босиком по воде, есть мороженное зимой - список можно продолжать до бесконечности. Когда Имярек немного подрос, он и сам понял, что исцелять немощных или учить убогих не его стезя и что в нашей реальности, опять таки благодаря аллюзиям, этим трудом больше чем на крест не заработать. Нет, благородное дао, которое не может быть пройдено, привело Имярека из школы прямиком на мистический факультет, где просвещались дети богов и прочих сверхъестественных существ. Простые смертные попадали сюда только для того, чтобы служить точкой отсчета могущества для одних и как лекарство от комплекса неполноценности для других. Если бы не героическая сущность Имярека, выражавшаяся в дальнем родстве с богами, покровителями контрафактной продукции, а также щедрое жертвоприношение, магическая сила факультета превратила бы его красный диплом в синий, а попутно еще вычла бы пару-тройку баллов из оценок на вступительных. Но судьба улыбнулась герою и он целых пять лет обучался у монахов мистического факультета, освоил некробухгалтерию, иеромаркетинг, постиг тайны боевого менеджмента.

О личной жизни героя, скажем предельно скупо - она у него была бурной, но нерегулярной: обучение эзотерическим наукам требовало регулярных медитаций и воздержания, а когда родители запаздывали с отправкой денег - то и непродолжительных постов. Но никаких подвигов Имярек за эти годы не совершил, да и на героя постепенно стал походить все меньше и меньше, успешно мимикрировав под полубога, только без иномарки и могущественных покровителей.

Работу, Имярек нашел себе соответствующую, при оптовом храме дионисийского направления. За составление и чтение соответствующих заклинаний платили от души: уже через год герой обзавелся женой, впоследствии оказавшейся самой настоящей ведьмой, тещей по которой плакала вся преисподня и дочкой ангельской наружности, сквозь которую со временем стали проступать все доминантные по женской линии признаки.

К началу четвертого десятка от постоянного ношения нимба на макушке Имярека выросла небольшая лысина, стали проклевываться мелкие рожки. Имярек с тревогой ждал наступления переломного возраста - сказывалась все та же аллюзия с непродолжительным возвышением над толпой, тесно связанном с телесными повреждениями конечностей и прочими страданиями.

Но законы жанра не обманешь: если попал в историю, где на стене висит заряженное ружье - хватай его первым и отстреливайся. В противном случае последней фразой истории может стать "унесите трупы", а сказана она будет не тобой и не тебе.

Когда Имяреку стукнуло тридцать три, кто-то потусторонний постучал не менее потусторонним молоточком по еще более потусторонней деревяшке и началось то, что рационально мыслящие смертные, которых к тому моменту в мире осталось всего ничего, называют историческим процессом. Знатоки эзотерической экономики употребляли словосочетание "мировой оккультный кризис", а остальной народ, не мудрствуя лукаво именовал происходящее Апокалипсисом. Правы были и те и другие, потому что у правды как минимум две стороны - если она, конечно, не правда Мебиуса и не истина Клейна.

Собственно говоря, история.

Современная эсхатология согласна с представлениями древних, согласно которым существует четыре всадника Апокалипсиса. Как уже говорилось выше, подлинное имя может дать опытному магу власть над сущностью, поэтому всадники регулярно меняли псевдонимы, стараясь чтобы ни один не прилип к ним настолько, чтобы стать именем. В силу стремительно распространяющейся эмансипации во времена Имярека вся четверка сменила пол и называла себя Налоговая, Санэпидемстанция, Милиция и Соцстрахование. Все четыре всадницы (точнее три плюс странное существо среднего пола) пронеслись по работе Имярека так стремительно, что турбулентными потоками бога-покровителя храма унесло куда-то на Канары, главный жрец загремел в Тартар на десять лет, а на его место поставили какое-то идолище поганое, от которого житья не стало всем и сразу.

Дело запахло серой, а потому народ стал потихоньку вспоминать старые, испытанные еще при рационализме приемы - в частности стохаистическую экспроприацию, благо для этого особой экстрасенсорики не требуется, а без эзотерики можно и вообще обойтись. Не стал исключением и наш герой. Пока остальные сотрудники тащили в дом мощи и иконы он еще колебался, боялся запятнать карму, надеялся на внезапное улучшение и потусторонние силы. Пока он так рефлексировал, все самое ценное успели не только экспроприировать, но еще и загнать в неведомые дали. Остался в храме только гигантский стационарный алтарь с идолищем поганым, да скромненькие фотообои с херувимчиками, амурчиками и огурчиками - вполне себе фрейдистского толка, из-за чего на них никто и не позарился.

Прикинув, что идолище поганое как предмет культа не котируется абсолютно, Имярек вытащил из кармана священный нож и взрезал обои по периметру, планируя оклеить ими в ближайшем будущем туалетную комнату или же продать по сходной цене первому попавшемуся сексуальному маньяку, разбирающемуся в искусстве психоанализа. Скатав два рулона трофеев Имярек заметил, что в одной стене храма скрыта потайная дверца, доселе укрытая топологическим методом Коллоди-Толстого от посторонних глаз. О методе Коллоди-Толстого Имяреку рассказывала в детстве бабушка, доктор физико-математических наук, приемщик вторсырья по совместительству - только сейчас герой смог оценить по достоинству ее рассказы. Впрочем, если дверь когда-то и запиралась на золотой ключик, то со временем механизм порядком испортился. Подобно тому как на смену Золотому веку, приходит Железный, вместо золотого ключика Имярек использовал стальной ломик.

За дверкой обнаружилась покрытая толстым слоем пыли и паутины комната, колченогий стул, да массивный стол, непонятно каким образом затащенный сюда. На столе, в окружении пожелтевших бумаг исписанных каббалистическими уравнениями и непонятными сокрашениями стояла аллюминиевая шкатулка. Скромненько так стояла, но Имяреку все равно вздумалось ее экспроприировать. Веса в шкатулке оказалось добрых четыре килограмма - то ли неведомый шутник сделал ее цельнолитой, то ли внутри пряталось что-то весомое, потенциально ценное.

Ключ от шкатулки обнаружился рядом, под бумагами. К изящной металлической загогулине проволокой крепилась небольшая картонка с полустертой надписью.

"Шкатулка Шредингера", прочитал Имярек. В тот момент он еще не знал, что уже стал героем - знакомство со странными артефактами иногда приводит к подобной мутации.

Вскрыть шкатулку удалось лишь дома, предварительно выслушав жалобу жены на перманентное отсутствие в доме денег, безобразное поведение дочери, уже месяц как выкрасившейся в черное и начавшей посещать кладбища вместо дискотечных шабашей. Апокалиптический кризис ударил и по теще - только это спасло Имярека от свежей порции проклятий, весь запас ушел на богохульство в адрес Верховного Бога и сонма его ангелов. Таких слов Имярек не слышал с тех славных времен когда некто Люцифер затеял выдачу населению сертификатов на обладание душ.

Вопрос жены о работе Имярек благополучно игнорировал; о покойнице следовало говорить либо хорошо, либо ничего, а ничего хорошего в голову не приходило.

- Пора тебе, Имярушка, снова веру менять, - попробовала завести бессмысленный разговор жена, но наш герой сказался усталым и уединился в домашней келье для чистки ауры.

Добрую половину шкатулки занимала документация, аккуратно распечатанная еще на матричном принтере. Если бы Имярек жил в эпоху развитого рационализма, догадаться, что оставшаяся половина будет злой для него не составило бы труда. Но опыт работы в храме не способствовал проявлению живого ума или логических способностей.

На другой половине лежал компактный прибор с одной единственной кнопкой, разумеется, большой и ядовито-красной.

Документацию Имярек считал анахронизмом, пережитком рационалистической эпохи, когда все делали не по фен шую, а интерфейс не отличался дружелюбием. Как и не экспроприированные со стола бумаги, она содержала массу цифр, а также странных аббривиатур - ГОСТ, НИИ, РАН, КПД и так далее. Ближе к концу, там где все нормальные люди разместили бы писанное по человечески резюме, у принтера, должно быть начал заканчиваться картридж. Время тоже не пощадило текст, сделав и без того расплывчатые буковки едва различимыми на желтоватой и хрупкой бумаге.

Убедившись, что документация не содержит в себе имен и подписей известных Имяреку демонов, следов крови, пентаграмм и прочих оккультных фигур, герой немного успокоился и решил показать трофей своему приятелю.

В этом месте мне снова придется прерваться и сказать пару слов о спутнике героя. Как некогда выяснили такие известные британские ученые как профессор Толкиен и Майкл Муркок, у большинства героев рано или поздно появляются спутники. Как правило, это странные существа, страдающие избирательной филантропией, помогающие герою и даже умирающие за него во всевозможных передрягах. Иногда, и это наш случай, никакими сверхъестественными способностями спутник героя не обладает. И не сверхъестественными, а просто выдающимися тоже - обычный Хомо Вульгарис, даже не особенно Сапиенс.

Приятель Имярека (назовем его Хома Вульгарис - он пока не напьется, не обидится) жил этажом ниже, промышлял подзарядкой амулетов и продажей подержанных артефактов. Налогов при этом, как любой уважающий себя Вульгарис не платил, за что регулярно подвергался преследованию демонов. На вид Хома немногим отличался от Имярека, постоянно носил небольшую шапочку из фольги, нервно жестикулировал по поводу и без повода и таскал в кармане старой, пошитой еще в рациональном прошлом куртки волшебный кастет. В обществе героя Хома норовил причаститься по малейшему поводу, но в остальном сохранял полную адекватность - даже не вставлял в речь табуированную лексику высокой сакральности.

- Старая вещица, - едва увидев шкатулку, сообщил Вульгарис. - Где достал?

От спутника героя попахивало отворотным зельем, но в остальном никаких признаков заколдованности Хома не проявлял.

- На работе, - неохотно признался Имярек. - Разбирали старые завалы...

- Нехорошее место у вас там, - наверное уже в тысячный раз посочувствовал Хома. - Раньше там было какое-то закрытое рационалистическое капище. Поговаривают, что там занимались...

Хотя помимо Хомы и Имярека в квартире никого не было спутник героя с тревогой огляделся прежде чем произнести неприличное слово:

... Наукой!

Имярек едва не перекрестился, но вспомнил, что в его возрасте данная аллюзия нежелательна и сдержался, пробормотав себе под нос пару рекламных заговоров.

- Когда стало ясно, что рационализму крышка, многие еретики продолжили свои нечестивые религиозные отправления, - продолжил Вульгарис. - Как их только не травили, и денег лишали и шарлатанов на них напускали - они, пока не перемерли, так и совершали свои ритуалы. На одно из таких капищ тебя и угораздило нарваться. Что делать будешь?

- Молиться надо, - нахмурился Имярек, узнав, что чуть не вляпался в научные исследования. - Только вот кому?

- Есть один божок на примете, - помявшись для приличия заявил Хома. - Вполне пристойный, занимается как и я - старьем всяким. Только я интереса ради, а у него вера на широкую ногу поставлена, от благовоний не продохнуть. Сам два-три раза в год ему молюсь, а он мне по старой дружбе и грехи кое-какие отпускает, индульгенции дарит... хороший бог, короче говоря.

Весь остаток вечера Имярек с Вульгарисом потратили на то, чтобы пропустить по паре бутылок живой воды под золотую рыбку в собственном соку. А уж коли герой такие вещи пропускает, то и нам не зазорно пропустить в тексте описание этой попойки.

Ближе к ночи жена хотела было применить против вернувшегося домой Имярека волшебную скалочку, но ограничилась только проклятиями да энергетическим вампиризмом.

Хороший бог проживал в пригороде, в отдельном храмовом комплексе, с отдельным минаретом и множеством уютных исповедален.

- Шкатулка Шредингера? - переспросил бог в ответ на молитву героя. - Никогда не слышал. Этого твоего Шредингера ни за что не канонизировали? А то я бы по святцам пробил и в момент все узнали бы...

Увидев большую красную кнопку, бог нахмурился и призвал экспертов. Вскоре Имярек едва не оглох от бубна над ухом - эксперты свое дело знали на отлично. Погадав на внутренностях птицы, костях, картах Таро девяти разных редакций, раскрутив воздух вокруг артефакта своими рамками эксперты сошлись во мнении, что лучше - от греха подальше - ничего не трогать. Дескать эксхатологический эффект может быть непредсказуем.

Так ничего и не узнав Имярек забрал шкатулку обратно и вернулся домой. Бессмысленная потеря лучшей половины выходного дня не способствовала хорошему настроению. Отругав для приличия дочь, которую соседи видели выходящей из библиотеки, Имярек рухнул в кресло и уставился в зомбоящик. Крышка гроба медленно отъехала в сторону: вылезший наружу зомби рассказал о стихийном бедствии в стране с труднопроизносимым названием, о том, что Верховный Бог сменил аватару, отвечавшую за сельское хозяйство на новую, о том, как самому, в домашних условиях изготовить Руку Славы... Голос зомби приятно гипнотизировал Имярека, поэтому когда в неподалеку заискрил хрустальный шар настроение испортилось еще сильнее. Закрыв пинком ноги крышку зомбоящика герой подошел к шару и положил на него руку.

- Даю за шкатулку десять тысяч и пожизненную индульгенцию, - скороговоркой произнес деловитый божественный голос. - Рекомендую долго не тянуть, жрецы Верховного бога скоро начнут охоту за этим артефактом... если уже не начали.

Десять тысяч, даже без пожизненной индульгенции были хорошей суммой, как с нумерологической, так и с экономической точек зрения. Простой смертный сразу же согласился бы, вспомнив мифологические хроники, наглядно демонстрирующие до чего могут довести не завершенные положительно торги с богами. Но на Имярека уже свалилась кармическая ноша героя - пускай не крестообразная, то все равно весомая.

- Не продается, - отрезал он и быстро убрал руку с шара.

Отказаться отказался, а сомнения, тем не менее остались. Червячок сомнения, обнаружив обильную пищу немедленно взялся за работу. За десять тысяч можно было бы принять в какую-нибудь успешную веру, стать апостолом или, чем черт не шутит - даже чьей-нибудь ипостатью по особым поручениям. Купить себе новую келью, развестись наконец-то и начать новую, потустороннюю жизнь.

- Надо было выторговать пятнадцать тысяч, - подумал Имярек, изучив свой гороскоп на ближайшую неделю. - Звезды благоприятствуют...

Не успел наш герой придумать, на что он потратит пятнадцать тысяч, как шар заискрил снова.

- Пятьдесят тысяч и вы передаете мне шкатулку в течение часа, - грозно сказал божественный голос, несколько отличавшийся от предыдущего. - в качестве любезности я даже прикрою вас от жрецов Верховного, они сейчас исследуют эманации в вашем храме и выйдут на вас с минуты на минуту.

Разница потенциалов между пятнадцатью и пятьюдесятью тысячами едва не свела Имярека с ума. Он вяло открыл рот, но тут к нему в келью в клубах вонючего дыма телепортировался демон.

- Кхе-кхе, - только и успел сказать Имярек прежде чем волосатая лапа демона сбила шар с подставки, а не менее волосатая нога не запинала средство связи под алтарь.

- Прошу прощения за непрошенный визит, Имярек Имярекович, - извинился демон, дождавшись пока герой откашляется. - Мне пришлось нарушить пару законов мироздания, чтобы вас предупредить. Ни за что не отдавайте шкатулку богам! Лучше спрячьте ее, закопайте в могильнике для эзотерических отходов, на худой конец отдайте мне. Поверьте, под угрозой все наше мироздание, весь мистический порядок...

Глаза демона закатились и он рухнул на пол. Причиной подобного поведения следовало считать жену, стоявшую чуть поодаль с волшебной скалочкой в руке.

- Я, понимаешь ли каждую копейку считаю, - заявила она уперев руки в бока. - А он тут с демонами якшается, от нормальных денег отказывается. Совсем уж не говоря о том, чтобы показать супруге, что за шкатулка, вокруг которой такой сыр бор!

Мысленно разделив причитающуюся ему сумму пополам, Имярек вытащил из под алтаря заветный артефакт.

- Угроза мирозданию, - фыркнула супруга, разочарованная скудностью отделки. Памятуя о несчастном случае в Эдеме Имярек не стал показывать ей красную кнопку и оказался прав. - И этот ящик стоит пятьдесят штук? Где ты его, дурень этакий откопал?

В этот момент в дверь деликатно постучали. Сообразив, что подвернулся удачный повод увильнуть от ответа Имярек бросился открывать дверь.

На порога стоял Хома, нервно мял в руках свою шапочку из фольги.

- Еще не продал? - с тревогой осведомился он, без приглашения пересекая порог дома. - Меньше миллиона не бери. Мне, как посреднику десять процентов полагается, но по старой дружбе я возьму девять с половиной.

От Вульгариса пахло серой и ладаном. Его тень робко прижималась к стене и норовила ускользнуть в первую попавшуюся щель.

- Ты часом не знаешь... - начал было Имярек, но услышал голоса в келье и опрометью бросился туда.

Супруга стояла спиной к спине с тещей, в окружении чертовой дюжины рослых демонов и проявляла чудеса обращения со скалкой. То и дело один из демонов отлетал на пару метров, сползал по стене и вновь бросался в атаку. Теща на отставала - только вместо скалки использовала швабру, а демоны после ее ударов какое-то время лежали на полу и недоуменно мотали головами.

- Мироздание в опасности! - хором взвыли демоны. В прихожей срезонировало и раскололось зеркало. Вульгарис за спиной Имярека применил сложную табуированную конструкцию высокой сакральности.

- Три миллиона! - предложил гигантский рот, высунувшийся из стены. - Оплата по факту передачи. Бросаете шкатулку в рот - получаете деньги и статус полубо...

В бетонный рот с обрывками обоев в цветочек влетел грубо сработанный кляп. Хрустальный шар сам по себе выкатился из-под алтаря и завис в полутора метрах от пола.

- Четыре с половиной миллиона! - прогрохотал божественный голос. - Впридачу защита от жрецов Верховного, поднимающихся по лестнице и статус полубогов для всех услышавших! Во имя мистицизма! Ты же патриот Имярек, не отдавай шкатулку демонам!

Имярек вспомнил приемы боевого менеджмента и рывком прорвался к супруге. Вульгарис попытался последовать за ним, но получил волшебной скалочкой по лбу, отлетел к стене и затих. Не помогли спутнику героя ни волшебный кастет, ни прочитанные в детстве книжки по астральному карате.

Подхватив шкатулку на руки Имярек обнаружил, что все внезапно остановились и выжидающе смотрят на него. Немая сцена продолжалась несколько секунд, пока дверь на лестничную площадку не слетела с петель и не дематериализовалась в метре от героя - постарался какой-то из богов. Неожиданно для себя Имярек обнаружил, что в келье стало тесно и светло от множества ярких божественных аур. Демоны как-то стушевались и забились в дальний угол, жена с тещей растерянно опустили оружие - на их лицах без всякой телепатии читалась мысль: "Столько богов вокруг, а мы без косметики..."

- Именем Верховного бога! Всем выйти из сумрака! - раздалось из прихожей. Никаким сумраком с таким количеством богов на единицу площади не пахло - сумраком вообще не пахнет - но жрецы всегда отчего-то пользовались именно этой фразой, оправдываясь тем, что это старое, но весьма действенное заклинание еще переходной эпохи.

- Быстрее! Шкатулку! - зашипели те боги, что стояли ближе всего к Имяреку. - Во имя мистицизма!

Ни о каких деньгах уже не упоминали, то ли потому, что у богов внезапно закончились цифры, то ли Имярека хотели попросту надуть, воспользовавшись серьезностью момента.

- Да не пошел бы ваш мистицизм ко всем чертям! - злобно пробормотал герой, распахнул шкатулку Шредингера и нажал на краскую кнопку. Жрецы Верховного бога не добежали до него буквально метр...

Подведение итогов.

- Но ведь я не убийца же! - заплетающимся языком пролепетал Имярек. Он сидел на кухне Вульгариса и смотрел как приятель разливает водку по граненым стаканам. После того как кнопка оказалась нажата жена все-таки выгнала героя из дома, предварительно охарактеризовав его столь нелицеприятно, что герою ничего не оставалось как причаститься этажом ниже.

- Так они и не умерли, - в который раз объяснил ему Хома. - Их просто никогда не существовало, как и всего этого гребанного мистицизма. Три миллиона богов растворилось в воздухе как кусок рафинада в кипятке. Зато теперь наша планета снова обрела самую настоящую независимость от потусторонних миров - так что ты у нас герой! Тебе еще памятник поставят, вот увидишь! Смотри, тут на первых полосах какие шикарные заголовки: "Квантовый прорыв ликвидирован", "Пробуждение разума", "Триумф рационализма "...

- Давай лучше выпьем, - предложил Имярек.

И они выпили, закусив заветрившимися кусочками черного хлеба и остатками кильки в томатном соусе.

- Сами виноваты, - пробурчал Имярек, стараясь не глядеть на газеты, валяющиеся по всему полу. - Задолбали своим мистицизмом. А уж когда под этой маркой меня хотят облапошить...

- Сами виноваты, - послушно согласился с ним спутник героя.

Как и положено во всех нормальных историях про героев где-то здесь должна прятаться, или же наоборот - гордо выставляться на первый план мораль. Здесь ее даже не надо искать, она все это время лежала у нас под носом, запертая в шкатулке Шредингера.

Историям свойственно повторяться; если ты когда-нибудь окажешься на месте Имярека и в твои руки попадет такая шкатулочка...

Об одном прошу: оставь ее в покое.

Кэт дэд

- Ну зачем, зачем ты его притащил в отделение, Вадим?

Майор Яковенко достал платок из нагрудного кармана и тщательно обтер вспотевший лоб.

- Так продавец на тревожную кнопку-то нажал? Нажал. У нас в инструкции черным по русскому сказано, задержать и препроводить. До выяснения.

Лейтенант Гульбицкий обычно чуть заикался, когда к нему обращалось начальство, но в этот раз было слишком страшно. Минус на минус породил жирный плюс, обернувшийся вполне стройной речью, с легким налетом профессионального косноязычия.

Майор попробовал убрать платок обратно в карман, но заметил в одном из уголков дешевой китайской ткани доселе незамечаемый вензель. Переплетение трех букв причудливым образом совпадало с его инициалами.

- Чертовщина какая-то, пробормотал Яковенко, отбрасывая платок в сторону, будто тот внезапно стал ядовитым.

- Вот и я так подумал, поддакнул лейтенант Гульбицкий. – Он стоял возле витрины и водил по ней пальцем, как будто писал что-то. И на требование предъявить документы…

Анатолий Павлович и так старался не смотреть на чуть пожелтевшую от времени папку с чернильным штампом «Совершенно секретно». Когда он озвучил по телефону первые две группы цифр из выведенного ниже кода, его собеседник долго матерился, а затем пообещал расстрелять весь штатный состав участка. Во избежание утечки. Предъявил, называется…

- Может… отпустим его?

- Отпустишь его теперь… Ладно, Вадим, веди его сюда, придется что-то говорить ведь, оформлять как-то. Особенно, после вот таких выкрутасов. Тут же сначала просто хулиганка, а теперь на измену родине тянет. Или на шпионаж, если он иностранец. Федералы заберут его через час-полтора, но до этого… сам понимаешь.

Вадим отклонился чуть в сторону, повернул голову и поглядел в щель между стеной и неплотно закрытой дверью. Задержанный им незнакомец сидел на колченогой табуретке и пересчитывал дырочки в перфорированных потолочных плитах. Некогда дырочек было три тысячи семьдесят две штуки, но на прошлой неделе кто-то из дежурных баловался метанием ножа, после чего три дырочки слились в одну большую дыру, которую полагалось то ли по-прежнему считать за три, то ли все-таки за одну. Впрочем, что для себя мог выглядеть в потолке этот странный тип – не хотелось и думать. Хватило того, что он нашел в ювелирном салоне. Когда Вадим с ребятами прибыл на вызов, он ожидал встретить грабителя или следы ограбления, но никак не ломящиеся от золотых и серебряных украшений витрины. За горами колец, сережек и прочей бижутерии скрылись как оригинальные товары салона, так и ценники. Одна из витрин таки лопнула, под ней нервно ползали на коленях две сотрудницы, собиравшие рассыпавшуюся ювелирку в полиэтиленовый мешок из ближайшего продовольственного магазина.

А затем Вадим подошел к единственному сохранившему спокойствие посетителю магазина и потребовал у него предъявить документы. Как выяснилось несколькими секундами позднее - следовало пользоваться более четкими формулировками. Потому что до этого еще можно было попытаться как-то замять ситуацию, сделать вид, будто имел место ложный вызов. После того как незнакомец вытащил из своего дипломата старую папку – назад дороги уже не осталось. Черный полустертый штемпель черной тушью качественно и бесповоротно сжег все пути к отступлению.

Присматривавший за незнакомцем Алексей думал о пирожках с грибами. Прошлым вечером, вернувшись домой после смены, он застал жену за готовкой, а трехлетнюю дочку сосредоточенно помогающей маме. Атмосфера домашнего уюта прочно увязалась с запахом из духовки – теперь это воспоминание контрастировало с запахами в отделении полиции, апеллируя к пропущенному из-за этого дурацкого задержания обеду.

Сначала задержанного хотели поместить в обезьянник, к двум подвыпившим бомжам, попавшимся оттого, что неосторожно хряпнули настойки боярышника и, разомлев на весеннем апрельском солнышке, начали приставать к прохожим в сакральном поиске третьего. Но пришлось расчистить место в коридоре, рядом с тремя кабинетами. Рациональной причины не сажать незнакомца к бомжам охранник не видел, от этого ему становилось малость не по себе. Природная наблюдательность позволяла констатировать, что остальные полицейские такой причины тоже не нашли. Просто незнакомец каким-то образом оказался принципиально несовместим с обезьянником. Ему даже вынесли в коридор отдельную табуретку, проявили участие так сказать. Так и сидел он, поджав ноги так, что кончики лакированных туфель едва касались линолеума. Свой дипломат виновник происшествия в ювелирном салоне держал на коленях. Неизвестно по какой причине, но никто так и не подумал обыскать его или разлучить незнакомца с этим предметом.

- Я тоже люблю домашнюю готовку, - неожиданно признался задержанный. – Только вот женой как-то не обзавелся.

Алексей вздрогнул, заподозрив в себе привычку озвучивать мысли бормотанием под нос. К счастью в это время дверь в кабинет Яковенко распахнулась, лейтенант Гульбицкий попросил доставить задержанного.

Плотно прикрыв дверь в кабинет майора, Алексей решил вернуть на место оставшийся не у дел табурет. Колченогий предмет мебели пах чем-то до боли знакомым. Но этот запах Алексей узнал лишь поздно вечером, когда вернулся домой.

- Ну-с, любезнейший, начнем по порядку. Удостоверение личности у вас имеется?

Вадим считал себя неплохим физиогномистом, а потому во время допроса внимательно следил за мимикой и жестами незнакомца, ожидая увидеть следы страха, неуверенности в себе, попытки замкнуться или придумать какое-либо оправдание своим действиям. Вышло же совершенно иначе.

Задержанный коротко хохотнул и бросил быстрый взгляд на лейтенанта, словно ожидая, что тот присоединится к веселью.

- Удостоверение личности... Это, как я понимаю, некий процесс?

Под психа косит, подумал майор сдерживаясь от того чтобы выматериться.

- Документ! Бумага такая. Паспорт, права, да хоть справка из мест заключения. Нужно же вас как-то в протоколе величать!

Интонации вышли не самые дружелюбные, но хотя бы удалось удержаться в рамках приличий. Правда, фраза вызвала болезненную ассоциацию с той папкой, которую задержанный с готовностью отдал полицейскому стоило тому потребовать документы...

- Бумага, способная удостоверять личность... Бумага...

Незнакомец казалось, перекатывал слова на языке, смакуя услышанное. Вадим тактично прокашлялся в попытке вернуть беседу на круги своя.

- Прошу прощения: очень показательная концепция. И давно у вас в ходу такие вот... бумаги?

- Ты мне психа не играй! Откуда взялось лишнее серебро и золото в витринах ювелирного салона!

Анатолий Павлович таки стукнул кулаком по столу - от души, так что металлическая кружка с шуточной надписью "8:00 - Подъем, 9:00 - Разгон облаков, 10:00-19:00 - Подвиг" подпрыгнула на краю столешницы, а забытая в ней чайная ложечка коротко, но нервно звякнула.

- На этот вопрос ответить много проще... господин полицейский.

Вадиму показалось, что перед тем как использовать обращение незнакомец чуть вздрогнул, словно прислушавшись к чему-то неслышному для остальных.

- Все указанные предметы находились внутри витрин, только... немного сбоку. Простейшие невербальные манипуляции привели к ослаблению симптоматики, эффект туннельного зрения ослаб, посетители заметили очевидное. Только вот индивидуальные защитные реакции у вас распространились на социальную структуру, своего рода коллективный психоз.

- Бред какой-то, - устало выдохнул Яковенко, находя взглядом Вадима. Лейтенанту взгляд начальства откровенно не нравился, но делать было нечего - служба есть служба.

- Займешься? Только помягче, уж больно нетривиальный случай...

Начальство старалось не смотреть на совершенно секретную папку, но та все равно притягивала взгляд, будто искривляла вокруг себя пространство. Вадим быстро прикинул, чем может закончиться работа по этому делу. Пусть федералы уже выехали за подозреваемым, но есть еще беспорядок в ювелирном салоне. Вряд ли эфэсбэшники будут заниматься такой мелочевкой. А вот какую-нибудь подписку о неразглашении взять - это они запросто. И на контроль поставить того, кто допрашивал задержанного...

-Да, Анатолий Павлович, постараюсь.

Получив ожидаемый ответ, майор стремительно покинул кабинет. В коридоре пахло пирожками с грибами, дорогим кофе и отчего-то вишневым табаком для трубки.

- Чертовщина...

Контактный телефон группы федералов, выехавших чтобы забрать обнаруженную папку - не отвечал, огрызаясь на попытки дозвониться отмазкой "вне зоны доступа".

Тем временем в кабинете Вадим предпринял еще одну попытку разгадать тайну появления лишних драгоценностей.

- Вы говорите, что они появились как бы сбоку... Но это означает, что вся эта ювелирка была там все время - как же ее не заметили до этого? Да и сбоку - это где? Параллельные вселенные? Временные карманы?

Вадим любил читать научную фантастику, а потому уловил намек на четвертое измерение. Сумасшедший, двинувшийся на почве многомерного, мог оказаться интересным материалом - будет о чем потрепаться в курилке с коллегами после того как выяснится откуда же появилось пять с половиной килограмм драгметалла, да еще с драгоценными камнями в так и не исчисленных до сих пор количествах.

- Навыдумывали, однако, - покачал головой задержанный, не принимая ни одного из предположений лейтенанта. - Даже удивительно, до чего способны довести наш мозг одна-две ошибки восприятия. Сами же отвечаете на свой вопрос - не заметили! А почему человек начинает не замечать чего-то у себя под носом? Известное дело, психические заморочки, поражение зон головного мозга и все такое.

- У всех работников салона, посетителей, охранников...

Вадим попробовал подыграть разговорившемуся незнакомцу, но интонации выдержать в серьезном ключе не удалось - от них как и сквозило неприкрытым сарказмом.

- А чего вы хотите, вздохнул задержанный, сочувственно посмотрев на лейтенанта. Сами же запустили проблему. Сначала отговаривались нехваткой фондов, уплотняли как могли - а затем спохватились и обнаружили психическую индукцию. Ребенок же практически беззащитен перед социумом из взрослых особей! Как его научат смотреть на мир, так и будет. А ну как до воспитания дорвутся психически больные?

Вот вы тут обронили словосочетание "все время" - и даже не соизволили задуматься над его тотальной бессмысленностью. Ваше "все время" представляется чем-то насквозь исчисленным - часами, минутами, секундами, долями секунд, колебаниями цезия-133... Вы не находите это шизофреничным?

Теперь, когда сидевший перед ним мужчина сам затронул тему ненормальности, Вадим чуть растерялся. Только что из его рук, типичным шулерским приемом был вытащен и заныкан до лучших времен самый сильный козырь. Но на шизофрению, по крайней мере, на тот ее образ, который существовал у Вадима, поведение незнакомца не тянуло. Скорее тут мелькало что-то параноидальное. Или маниакально-депрессивное - с психиатрией у лейтенанта дела обстояли похуже чем с фантастикой.

- Во-первых, что может быть шизофреничного во времени? Можно же посмотреть на часы. Семь дней в неделе, двадцать четыре часа в сутках, шестьдесят минут в часе... Во-вторых, одно дело время и совсем другое материальные предметы. Незарегистрированные ювелирные украшения - это не какие-то секунды! Их можно пощупать, собрать в полиэтиленовый мешок, взвесить даже... Закон Ломоносова-Лавуазье, батенька, никто не отменял. Если в одном месте неожиданно прибавилось - в другом неизбежно убавилось. И пока мы не в состоянии сказать, где же убавилось этих самых сокровищ - вам придется провести время в нашем, не слишком приятном обществе...

В конце своей речи Вадим позволил себе улыбку, которую следовало считать понимающей и сочувствующей. Вышла - озадаченная и несколько нервная, но в зеркало себя лейтенант не рассматривал, потому остался в счастливом неведении.

- Есть такое понятие, арифмомания...

Задержанный вел себя на редкость спокойно, совсем не как человек, подозреваемый в государственной измене, махинациях с ювелирными украшениями и организации беспорядков.

- Страдающий арифмоманией испытывает навязчивую иррациональную потребность считать. При этом он зачастую даже не отдает себе отчета в иррациональном характере своих действий. И вот этот больной приступает к подсчетам лет, зим, дней... Потом, будучи не в состоянии остановиться, доходит до свойственных микромиру величин типа внутренних изменений в атоме ртути. А тут еще рядом крутятся больные манией порядка, причем до упора ограниченного, чтобы в струнку и никак не иначе. И что вы получаете на выходе? Представление о линейном времени, каждую фемпто-секунду которого исчисляет где-то там некий автоматический хроник-аримфоман.

Причем что делают эти больные с пойманным, расчлененным по секундам и долям секунд временем? Они помечают его и отбрасывают в сторону!

Вы вот знаете этот опыт, с котом Шрёдингера?

Вадим про квантовую неопределенность читал, но сейчас ему стало как-то неуютно в этом признаваться. Оказалось куда проще отрицательно мотнуть головой.

- Знаете, - вынес вердикт задержанный, отчего лейтенант почувствовал себя будто на приеме у доктора. - Так вот, представьте себе, что Эрвин Шрёдингер поставил опыт с котом на поток, а затем сошел с ума. И теперь к нему ежесекундно конвейер привозит очередной ящик, который вместо того чтобы открываться - пронумеровывается и уходит на склад. Запертый кот, разумеется, умирает в коробке на складе из-за чего все прошлое заполнено исключительно мертвыми котами - несмотря на то, что в естественных условиях шансы котика пятьдесят на пятьдесят. Хуже того, ваш умозрительно безумный Шрёдингер не останавливается, что позволяет экстраполировать его действия в далекое будущее - также забитое трупами до упора. Вот в таком линейном времени вы и живете. Потому любая ситуация, когда кто-то выпускает живого кота из коробки - нонсенс, нарушение космического порядка. Вы же полицейский и понимаете, как реагируют люди на такие вот преступления...

Безумие бывает заразным, напомнил себе Вадим. А я, вместо того чтобы заткнуть психа, его зачем-то слушаю. Скорее бы эфэсбешники приехали и забрали бы у нас дело. И папку со штемпелем. И сумасшедшего этого...

- Безумие бывает заразным, - сообщил задержанный, заставив лейтенанта вздрогнуть. А когда целый социум, да что там социум - цивилизация оказывается в ловушке избирательного восприятия... Ваши драгоценности были в витрине и до того как работники того заведения на непродолжительное время опомнились и посмотрели на мир непредвзято. Правда, это их здорово напугало - потому эффект оказался временным.

- От-ку-да? Откуда они там взялись, если их до этого никто не замечал? - Вадим сосредоточился и вроде бы нашел изъян в бредовой логике собеседника. - Приход и продажа всей тамошней бижутерии задокументирована. В салоне работают системы слежения. Можно загипнотизировать одного человека или целую толпу - но приборы-то как обманывать? Им же по барабану на наши представления о том, что должно быть, а чего нет.

- Какой прибор способен соорудить человек, отрицающий часть реальности? Только такой, который будет его устраивать. Малейшее подозрение на несоответствие механизма доминантной идее фикс - и вот уже сам принцип отправляется в мусорную корзину, а его место занимает аргументированная отписка, дескать, оно и не могло работать.

Все-таки псих, с сожалением подумал Вадим. На непродолжительное время он даже поверил, что все человечество больно неким психическим недугом, выборочно ограничивающим восприятие. Версия была достаточно параноидальной, частично подтверждалась странным поведением незнакомца в ювелирном салоне, но папка... наличие засекреченной папки она все-равно не объясняла.

- Вот, скажем, часы, - задержанный как разговорился, все никак не замолкал. Его речь постепенно становилась быстрее, появилась сначала робкая, а затем все более и более смелая жестикуляция.

- Они сделаны рьяными арифмоманами. Их можно разобрать на части, узнать, как работает эта машина для определения времени - но ничего не изменится. Часы как отсчитывали секунды, так и будут это делать, насмехаясь над нашей наивностью. Тик-так, в переводе с их языка на наш означает «Кэт Дэд» -кот мертв! Чтобы прервать этот цикл, нам нужна машина неопределенного времени, стирающая деление по секундам или каким-то иным интервалам - или же по-настоящему беспристрастно распаковывающая каждую коробку, выпуская выживших котов. Может тогда люди увидят, наконец, континуум взглядом психически здорового человека.

- И все смогут доставать откуда-то "сбоку" килограммы золота?

- То, что было в салоне - мелкие шалости, - отмахнулся задержанный. - Наивная попытка привлечь внимание тех, кто видит континуум как я. Не так важны эти безделушки как то, что я положил на их место. Вы не представляете, Вадим Игоревич, как я устал быть единственным зрячим, когда вокруг ходят миллионы слепых. Я и к вам в полицию пошел потому, что хотел выговориться. Меня же слушаете только вы, да еще штатные психиатры. Но те с самого начала предвзято ко мне относятся...

Лейтенант Гульбицкий так и не узнал, откуда задержанному известны его имя и отчество.

Дверь в кабинет распахнулась, яркий серебристый свет залил помещение. Входящим пришлось заметно пригнуться, чтобы не удариться о притолку - даже не головой, плечами.

- ЭТОТ ХРОНИЧЕСКИЙ МЕНТАЛОГОЛИК ВСЕРЬЕЗ ДУМАЛ, ЧТО ОТ НАС МОЖНО СПРЯТАТЬСЯ?

Голоса у вошедших не отличались громкостью, но до этой поры никто в присутствии Вадима не говорил столь четко. Слова врывались в сознание, выметая оттуда весь мусор посторонних мыслей, забот и тревог. Реплики резонировали в мозгу, подобно колокольному звону, постепенно стихая до фонового уровня мыслей.

- КАК БУДТО ЭТИХ ПСИХОВ МОЖНО ПОНЯТЬ. СНАЧАЛА САМИ СБЕГАЮТ ИЗ ПАЛАТЫ, А ПОТОМ ПРЯЧУТСЯ В СОСЕДНЕЙ. ТУТ У НАС КТО, КОНТИНУОФОБЫ ИЛИ КЛАУСТРОФРЕНИКИ?

- И ТЕ И ДРУГИЕ. С ЭТОЙ НЕХВАТКОЙ ФИНАНСИРОВАНИЯ ПРИХОДИТСЯ ОБЪЕДИНЯТЬ УМЫ-ПАЛАТЫ. НА ВЫХОДЕ ПОЛУЧАЕМ ДИКИЙ КОКТЕЙЛЬ СИМПТОМАТИКИ, ПЕРМАНЕНТНЫЕ КОНФЛИКТЫ. ИНСПЕКТОРА РАЗВОДЯТ РУКАМИ.

Задержанный безропотно позволил одному из вошедших поднять его на руки, прижать к груди как маленького ребенка. На фоне одетой в белое парочки он и вправду казался мальчишкой. Второй гость молча прихватил со стола папку, бросил мимолетный взгляд на лейтенанта и добродушно хмыкнул. Как они удалились, Вадим не запомнил - перед глазами то и дело вставал образ белоснежных крыльев за плечами – одновременно неуместные и капитально логичные. Кому еще нужны крылья как не санитарам скорой?

Во вменяемое состояние Вадима выдернул вернувшийся невесть откуда майор Яковенко. Анатолий Петрович то и дело вытирал лысину шелковым платком с монограммой, но в целом пребывал в превосходном состоянии духа. Чему, возможно, способствовал армянский коньяк, испарения которого благородным флером окутывали начальника.

- Все хорошо, что хорошо кончается, - выдохнул майор, грузно опускаясь в свое кресло. - Дело у нас забрали, подозреваемого тоже, бумаг подписывать никаких не пришлось. Прямо-таки праздник какой-то. А ты чего такой снулый? Устал? Ну так сходи, перекуси, расслабься. Чай обеденный перерыв пропустил или сожрал какую-нибудь гадость типа сникерса. С этими преступниками схлопотать язву желудка - как нефиг делать. Да и общение с эфэсбэшниками тоже даром не проходит. Как тебе они, к слову? Впечатляют?

- Впечатляют, Анатолий Павлович, - признался Вадим, испытывая странное головокружение и легкость в голове. Стоило немалых усилий, чтобы сосредоточиться и по пути к выходу из кабинета не врезаться в батальон терракотовых воинов-омоновцев, застывших в почтительных позах с гаечными ключами наперевес. Чуть сбоку от омоновцев лежала мерзлая равнина Энцелада.

- Крутые профи. Аж мурашки забегали, как четко работают.

- ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, МЫ ТУТ ФЛЕШКУ НА ТРИДЦАТЬ ДВА ГИГА НЕ ЗАБЫВАЛИ?

Дверь на мгновение приоткрылась, кончик белоснежного крыла мазнул Вадима по левому плечу.

Воспоминание о какой-то непонятной арифмомании, машине неопределенного времени и прочей околесице промелькнуло и тут же пропало, надежно затертое выбором кафе для обеда.

- Нет, посмотрите в кабинете напротив, - не поднимая головы, ответил майор Яковенко, старательно вбивая на клавиатуре пароль для входа в свою учетную запись.

Дверь за лейтенантом Гульбицким закрылась.

Кот мертв, констатировала в невесть какой раз машина для определения времени.

Кот мертв.

Кот мертв.

Песочница

Полночь. Время московское, обыкновенное.

Два силуэта на фоне серого песчаного конуса. Тихий разговор, то и дело переходящий в шепот.

— Лопатку взял?

— Разумеется. Папа хотел убрать все игрушки в ящик, но я забыл ее в прихожей. А ты ведерко захватил?

— А разве не видишь? Самое большое из тех, что дают на поиграть. Красное.

Где-то в соседнем дворе разбушевалась оставленная на сигнализации машина. Легкий ветерок принес скомканный бумажный лист, подогнал прямо к песочнице.

— Оставь, это мусор.

— А вдруг там тайна? По правилам мы должны использовать все, что нам дают. Разворачиваю?

— Ой! Темно ведь. А я читать умею только печатными. Там ведь печатные?

— Печатные. Только очень мелко. Я пойду к фонарю...

Та же полночь. То же время. Столь же обыкновенное.

Фонарь изображает из себя переменную звезду.

Качественно изображает, яркость меняется каждую минуту. Как при этом не гаснет - непонятно.

Мальчишка в темно-синем комбинезоне пытается прочитать текст. Возможно, бумага перевернута вверх ногами. Это не важно.

— Тайна?

— Самая настоящая. Сейчас приду, на ухо расскажу. Очередное мелькание теней и силуэтов.

Где-то в небе, за густым фиолетовым покровом облаков, типичным для крупного города, горят звезды. Самые настоящие, не игрушечные.

— Попробуем?

— Обязательно.

Логика подсказывает, что полночь уже давно кончилась.

Как бы не так. Полночь продолжается, правда время уже московское необыкновенное.

Московское таинственное время, так правильнее.

Почему?

Потому что полночь и тайна.

— А я еще тут построю стенку!

— Тише, услышат.

— Кто услышит? Никого нет.

— Все равно услышат. С тайнами всегда так. Если не прятать, услышат и все испортят.

— Взрослые?

— Не, враги.

Как и ожидается, все та же полночь.

Необыкновенное время, согласно законам, косвенно упомянутым в теории относительности распространяется со скоростью света.

Только что оно включило в себя солнце. Ну и что, что за горизонтом — так интереснее.

— А у меня от врагов есть пушка.

— Покажи!

— Вот!

— Почти как всамделишная. Она стреляет? Чем?

— Этими... пульками. Только я их дома забыл.

— А у меня пистолет. Настоящий. Водяной.

Естественно, полночь. Время необыкновенное, даже уже не московское.

Какое же оно московское, когда его эпицентр смещен в не то четвертом не то в пятом измерении на несколько парсеков?

Ну и что, что область его воздействия только-только накрыла Марс, а к Юпитеру еще не подобралась?

Где-то невдалеке, в относительном недалеке, по тротуару, в иной системе координат, торопливо прошагал взрослый.

Деловито прошагал, не поворачивая головы.

Тайна на месте, с тайной все в порядке.

— Копай глубже, а то ничего не получится.

— Враги?

— Враги.

Где-то в районе Сатурна вне плоскости эклиптики висит армада огромных звездолетов. Целых сто штук.

И еще сто не совсем целых, но тоже огромных.

Астрономы планеты Земля, военные, космонавты их не видят.

Потому как время у них не то. По-научному — это темпоральный барьер.

А кроме темпорального барьера, еще маскировка.

Двое в песочнице глядят в небо.

Игнорируют цефеиду фонаря, плотную пелену темно-фиолетовых облаков, взгляд устремляется в космос.

Со сверхсветовой скоростью.

Эйнштейн со своей теорией не против. Он тоже был ребенком.

— Успеем?

— Должны успеть. Будет очень жалко, если не успеем.

— А они очень злые?

— Кто?

— Враги?

— Нет, не очень. Они просто совсем другие. Не как мы.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем.

Если бы полночь прошла, космический флот врагов сдвинулся бы с места и отправился в полет к Земле.

Полночь не проходит, враги стоят на месте.

Еще бы, куда сдвинешься, если время не течет?

Наглядная иллюстрация апории Зенона о неподвижно покоящейся стреле.

С Земли флот по-прежнему не видно. Даже тем, кто в песочнице.

Потому как, повторюсь, маскировка.

— А другие это плохо? Очень плохо?

— Нет, не плохо. Совсем иначе чем обычно. С ними не поиграешь, не посидишь в песочнице. Даже не поболтаешь. Может быть они совсем не умеют играть.

— Бедные. А почему они враги?

— Не знаю. Папа так говорит. Если корабли большие и прячутся, значит враги. Друзья не прячутся.

— А может быть им страшно?

— Страшно?

— Ну да. Потому и корабли большие. Чтобы было куда спрятаться.

— Возможно. Все, достаточно глубоко уже. Давай пушку.

— Вот она.

Аппаратура, расположенная в самом большом корабле, фиксирует каждую мелочь.

Она знает отчего флот неподвижен, откуда исходят таинственные изменения пространства-времени.

Она даже снимает песочницу через специальную линзу. Только получается плохо.

Из-за облачности, фонаря-цефеиды и еще чего-то, возможно детской тайны.

Кроме аппаратуры на корабле никого не видно.

Или в самом деле пусто, или хорошо спрятались.

Детские силуэты, кое-как различимые с тротуара, продолжают работу. Судя по удовлетворенному сопению, успешно.

Зоркий глаз различил бы мелькающую лопатку и периодически опорожняющееся ведерко.

Но не различит. Потому как нет никакого зоркого глаза.

Зато есть тайна, большая и очень страшная.

— Успели?

— Вроде как успели. Наше тайное супероружие помещено в бункер. Теперь ни один враг нас не завоюет!

— А если это будет не враг?

— А если будет не враг, то тем более не завоюет. Зачем нас завоевывать, если ты не враг?

Где-то чуть сбоку, в ином пространстве-времени торжественно бьют куранты, и президент всей Земли награждает доблестных защитников человечества орденами и медалями.

По всем косвенным признакам это параллельный мир.

Лопатка и ведерко отложены в сторону.

Мальчишки смотрят в небо. Один из них видит Южный Крест.

Ну и что, что он в другом полушарии — Южный Крест, это романтично и про пиратов.

Но про пиратов уже поздно.

Время вспоминает, что оно эластично и распрямляется.

Полночь мутирует в поздний вечер, необыкновенное время становится обыкновенным, а потом уже и московским.

Вне плоскости эклиптики обретает подвижность армада из огромных звездолетов.

— Завтра придешь играть?

— Не, завтра меня в гости ведут. У двоюродного брата день рождения. Представляешь, у него вертолет есть, почти как взаправдашний. Летает по комнате, сам!

— У меня тоже такой есть, только в нем батарейка села...

Дети расходятся по домам, приближается самая настоящая полночь.

Где-то в том же пространстве времени взаправду бьют куранты.

Сотни огромных звездолетов приближаются к планете Земля и медленно-медленно тают в чьих-то сновидениях.

Ангел 2.0

— И что это по-твоему?

— Ангел. Компактная и дополненная версия. Ты же помнишь, что у нас одних только замечаний по предыдущей модели две с половиной вавилонских библиотеки.

— Знаешь, как-то не похож.

— Я же говорю, версия дополненная. И компактная. У предыдущей модели имелись серьезные фундаментальные ограничения, с привязкой к размеру. Скажем, компактный огненный меч смотрится как-то нелепо. Не внушает почтения.

— А здесь будто внушает? Хотя что это я — они же тут все не в боевой форме

— Даже с избытком. Я проверил на полигоне. Если не давить сверху авторитетом, с язычников станется уподобить их Шефу. Это не классическое “по образу и подобию”, а скорее подсознательное ощущение функционального родства.

— А выглядят как-то невзрачно…

— Так мокрые еще. Подожди немного, они скоро просохнут и тогда сам увидишь.

— Знаешь, а заинтриговал. Такой диссонанс внешнего вида с заявленными характеристиками. Это же персональные хранители?

— Не только. Они вообще многофункциональные. Я увлекся идеей универсального формата и оно как-то все разом сложилось.

— Ладно, поверю. Раз уж на полигоне проверял. Кстати, протокол испытаний оформлен?

— Обижаешь! У меня тут ангелы, а не даймоны какие-то. По высшему разряду работаем. И Слово чтим до последней черточки. Держи!

— Черт… очки… так… Ого! Знаешь, мне хочется проверить самостоятельно. Кто тут у тебя самый… просохший?

— Вон в той коробке.

— Стоп! А где крылья? По комплектации которые. Два, четыре, шесть…

— Никогда не понимал, зачем ангелу крылья. Он же не в физическом пространстве летает. Хотя, иногда, конечно, и в физическом тоже. Но это скорее исключение. чем правило. А в духовном пространстве у этой модели разгон за три секунды знаешь какой? Страница восемнадцать, посмотри таблицу!

— А если все-таки придется воплотиться? Знаешь, требования включают в себя и такие условия.

— Мне ли не знать. Но тут от форм-фактора, конечно, будет зависеть. Страница двадцать, там все доступные указаны. До трех метров включительно.

— Не слишком много, всего до трех…

— Я же тебе говорил, модель компактная Не все ж гигантизмом баловаться. Нифилимов давно не видел?

— Хе! Тут ты прав, конечно. Нифилимы и… эта модель. У меня, сам знаешь, хорошее воображение, но тут оно пасует. Да, мне показалось или эта модель не бесполая?

— Бесполость это вчерашний день! Я бы даже сказал, что она в принципе была временным решением вопроса с нифилимами. Но при необходимости общая комплектность модели модифицируется с минимальным сокращением функциональности.

— Ладно, примем как данность. Но вернемся к крыльям. Крыло - это носитель пера, а перо - необходимый компонент для начертания слова.

— Узко мыслишь. Посмотри в грядущее. Там сначала чернильная ручка, а потом видишь? В состоянии представить ангела с крыльями подобной фактуры? Его же затопчут! Пальцами, причем. Несколько сотен ударов в минуту, десятипальцевым методом!

— Шефу может не понравится, но общую идею понял. Хотя все равно не полностью. Скажем, альтернатива перу…

— Очень функциональная штука. Эта модель на современном покрытии становится на порядок эффективнее. Потенциально, возможна конфигурация и вовсе голая, но там уже своя специфика. Ни разу не соблазняет, кстати. Тройная защита от искушения!

— А я что-то чувствую. Ты уверен в методах защиты?

— Революционный метод! Инновация. Такого в дюжине соседних мирозданий не найдешь. Греховность притягивается к модели, втягивается в нее посредством тактильного или духовного контакта, заключается в темницу духа и переваривается в нейтральную вторичную форму. В остальном же, воплощенная святость. Как представлю такого ангела где-нибудь в святилище — самому молиться хочется. Впрочем, что тут говорить, на полигоне это тоже проверено. Страницы с тридцать третьей по сорок вторую.

— То, что я тут читаю, это ты серьезно? Концентрация смысла жизни — ноль, запятая, ноль двадцать пять? Не перебор?

— Ну так ты еще про критическую массу вспомни. Никакой цепной реакции. Это тебе не инцидент с Утренней Звездой.

— Но там-то треть от общего количества была, а у тут…

— Просто пойми, эти ангелы совсем другие. Другая концепция. Все ярко выраженные факторы, которые привели Утреннюю Звезду к падению взяты под контроль. Гордыня присутствует, но в умеренных количествах. Энергичность импульсного типа. Целительские способности. В боевом режиме раскромсает трех ангелов предыдущих моделей раньше чем ты успеешь произнесешь “Аллилуйя”.

— Вразумить словом могут?

— Я им эту функцию отключил. Они и без единого слова вразумляют. Одним только взглядом. Потенциально функция присутствует, но предлагаю приберечь её до Судного дня.

— Уговорил. Выглядит… внушительно.

— Этот еще не полностью высох. Попробуй соседнего. Сейчас, секунду, он только откроет…

— До Судного дня, не раньше! В акте приемки сделаю специальное примечание.

— Ладно, что там еще будешь смотреть перед разрешением на массовое применение?

— А то сам не знаешь? Требование безопасности, конечно. Устойчивость к падению. После того случая Шеф предпочитает перестраховаться. Как твои компактные и дополненные ангелы реагируют на угрозу падения?

— Бери любого и испытывай. Я в них уверен как в себе самом. Может, даже больше. Конструкция усилена до предела.

— Ого! Знаешь, внушает. А в материальном формате как?

— Тебе сколько метров организовать?

— Да хотя бы дюжину. Все-таки они у тебя такие… компактные.

— И на ощупь ничего.

— Это да. Ну ладно, с Господом!

— Видел? Даже падая все равно летит. Без каких-либо перьев, на чистом меху. И заметь - приземляется!

— А что это был за звук такой? Чем-то на трубу одного из архангелов похожий, только мелодичнее.

— Мя или Ня. Ономатолея, от языка будет зависеть. Подписываешь к распространению?

— Уже подписал. Они так смотрели…

— А еще они урчат.

— Аудиальный формат нимба?

— Ангел все-таки…

— Да, компактная дополненная модель. Версия 2.0.

Поползновение

Она шептала, Мой милый

Он шептал: Отползай....

Б.Г. Нога судьбы.

В паре сотен метров от метро, возле самого пешеходного перехода, меня дернули за рукав и крикнули на ухо: Отползай!

Собственно говоря, это едва ли не единственное, о чем я могу рассказать без опасения за имидж нормального человека.

Моя история как айсберг, некоторые детали до сих пор вспоминаются не иначе как в форме сна наяву. Я где-то читал, что фантастические, невероятные события запоминаются именно так и сама атмосфера сказки, приводящая детей в восторг, очень сходна с этим состоянием.

Но тогда, в пасмурный октябрьский вечер мысль о сказке еще не пришла в мою голову.

Нет, я не выругался в ответ. Хотя мог бы, поскольку поведение человека, который решился на такую глупую шутку, заслуживало нескольких секунд суровой отповеди.

— Ну, отползай же! — жалобно простонали за моей спиной сразу после того, как я решил игнорировать сумасшедших до момента возвращения домой и включения телевизора.

Пришлось оглянуться и полностью пересмотреть только что принятое решение.

— Отчего ты медлишь? — с отчаянием в голосе поинтересовалась одергивавшая меня девушка. Молодая, симпатичная, стильно одетая, без головного убора. Немилосердный ветер уже успел порядком растрепать полудлинную прическу.

— Если не отползти сейчас, то потом будет поздно.

Мой взгляд смутил девушку, хотя я тогда не понимал, чего же она ожидала, так нелепо приставая к незнакомому человеку.

— Поздно для чего? — усмехнулся я, забросив вариант с руганью на задворки сознания. Не имею привычки ругаться с девушками, даже если они ведут себя так, будто только что сбежали из психиатрической больницы.

— Для нас! —- сквозь зубы и не поднимая глаз процедила она. — Ты что, издеваешься? Или идиотом прикидываешься? Смертельно опасная ситуация на носу. Попадем в узел, и все. Это даже хуже, чем просто смерть...

У меня в жизни не так много развлечений чтобы отказывать себе в удовольствии, пообщаться с сумасшедшими. Особенно, если в качестве собеседника выступает симпатичная особа противоположного пола.

В конечной точке маршрута того дня ждал простой студенческий ужин, стопка конспектов и пара серий недавно вышедшего сериала перед сном. И никаких девушек, вот уже полтора месяца.

— А что может быть хуже, чем просто смерть?

Надо сказать, что мое достаточно нейтральное замечание едва привело незнакомку к эмоциональному взрыву.

Она нашла в себе силы посмотреть мне в глаза, даже на секунду прикусила губу, чтобы не расплакаться здесь же, на улице.

Отчаяние, так живо написанное у нее на лице, каким-то образом стало передаваться мне. Не даром говорят, что безумие — очень заразная штука.

— Хуже, чем смерть... — Девушка судорожно повела плечами. — Только неотвратимое ее приближение. Стазис. Когда она приближается, ты видишь, что она становится ближе, а ты словно кролик перед удавом: замер, и даже не в силах пошевелиться. И не отползти...

— У тебя какие-то проблемы... — мне стало как-то неловко оттого, что еще пару секунд назад я был готов обругать ее самым жестким образом. — Может, я могу...

— У нас, — невесело поправила девушка.

В этот момент я вдруг понял, что она не видит во мне незнакомца. Отчего то, не возникало того внутреннего момента нерешительности, который свойственен только что встретившимся случайным людям.

— Проблемы не у меня, а у нас. У тебя и у меня. И не проблемы, а проблема. Единственное число. Уж лучше были бы проблемы, а то этот переход количества в качество совсем не радует. Посмотри вперед, на то, что у тебя пред самым носом. Видишь?

— Не вижу, — честно признался я, после того как внимательно осмотрел все вокруг. Стоять возле перехода было не слишком удобно, мимо, в сторону подземного вестибюля шли прохожие, вынужденные нас обходить. — Город, улица, люди ходят...

— Совсем тупой, что ли? Вперед смотри, а не по сторонам! — подозрительно посмотрев на меня, потребовала девушка, таким тоном, который обычно появляется по отношению к не самому удачному партнеру в конце первого года совместного проживания.

— Или… совсем слепой?

Вот только к этому моменту она испугалась по-настоящему. До этого все ее поведение было каким-то наигранным и отдавало театральщиной. Она даже отступила на полшага, чуть прищурилась, разглядывая меня в деталях.

— А я куда, по-твоему, смотрю? — тут уже мне стало интересно. Версии с розыгрышем, скрытой камерой и тому подобными издевательствами я интуитивно отверг, а новых придумать сходу не получилось. Если бы не какое-то пятое или шестое чувство, то происходящее действительно напоминало бы флеш-моб или злобное шоу с насмешками.

К тому моменту я был уверен только в одном: девушка действительно балансировала на грани истерики.

— Хорошо, — проигнорировав мой вопрос, продолжила она. — Вопрос на проверку зрения. Какого цвета будет машина, которая сейчас остановится напротив входа в метро и что будет в руках у женщины, которая из нее выйдет?

— Это проверка не зрения, а каких-то экстрасенсорных способностей, — нервно усмехнулся я, глядя как то, что недавно казалось трагедией, превращается в фарс. Даже успел немного разозлиться на свою доверчивость, которая так меня подставила. — Я же не ясновидец чтобы...

Мою фразу прервал визг тормозов. Белая "девятка" резко остановилась напротив метро и буквально катапультировала из своих недр женщину с зонтиком в руке.

— Слепой? — голос незнакомки был тих и печален. — Но это же значит, что ты не видишь куда отползать. Мы обречены.

Тон, с которым она констатировала, что я не обладаю провидческими способностями, моментально уверил меня в реальности происходящего.

Можете считать меня легковерным болваном, но вы не слышали, как она произнесла эти слова, не видели в этот момент выражения ее лица...

— Для начала давай не будем разводить панику, — предложил я, делая попытку взять ее за руку.

Некоторых людей тактильный контакт с более спокойным человеком приводит в уравновешенное состояние, но только не эту девушку.

По-моему, она отдернула руку даже чуть раньше, чем я начал движение, хотя мне могло и показаться.

— Договорились, — быстро согласилась она. — Только если можно, то обойдемся без тактильных контактов. От них катастрофа приближается.

— Во-вторых, давай начнем все заново, по порядку, — я демонстративно сделал пол шага назад и развел руки в стороны.

Если девушка настаивает на том, что ей так будет лучше, то отчего бы не уступить в такой незначительной малости? — Объясни мне, не умеющему смотреть в будущее, какая грядет катастрофа и куда я должен отползти, чтобы ее избежать?

— Наша личная катастрофа, только для тебя, Дима и меня, — вздохнула девушка. — Со смертельным исходом. Точнее объяснять нельзя, а то даже тебе не удастся отползти. Я сейчас немного впереди тебя, а потому уже ничего не могу сделать. Влипла так, что только хвостиком могу дергаться. И, если повезет, то тебе помочь. Ты же не видишь, в какую сторону надо ползти.

- Что это за "ползти", которое ты повторяешь, словно заклинание? - перебил я незнакомку, которая ко всему прочему еще и знала моё имя. Впрочем, после фокуса с предсказанием будущего это хотя бы выглядело логично.

— Объясни, что ты понимаешь под этим словом. А то я не змея, чтобы понимать его однозначно...

— То есть как это ты — и не змея? — удивилась странная девушка со знанием ближайшего будущего.

— Конечно, змея. Я отчетливо вижу... а ты, значит, не видишь, да? Свой след в мире, свой хвост, голову... Бедный.

Четырехмерное мышление, подумалось мне.

Абсолютно не свойственная нормальным людям логика. Но, на мое счастье, относительно понятная.

Если принять время за четвертое измерение, то тогда каждый человек будет действительно похож на змею. С хвостом, находящимся в пространстве-времени рождения и головой в моменте смерти.

Но даже если и так, то разве эта человекозмея, этот темпорально-пространственный червяк не будет неподвижен? Очевидно, нет, поскольку кто-то умеет "отползать"...

— Отползать — значит менять будущее? — высказал я смелую догадку, видя, что девушка-змейка уже почти смирилась со своей участью, о которой мне было неведомо по причине заточения в одном мгновении.

— Будущее? — Мне удалось ее отвлечь от ухода в себя. Теперь уже она задумалась, что выразилось в появлении на переносице небольшой симпатичной складочки. — Для тебя, передвигающегося наощупь... да, можно сказать и так. Только на самом деле это вовсе не так. Я никогда не понимала слова "будущее" по отношению к своей жизни. Будущее — это то, что случится после твоей смерти. Как можно говорить "будущее", если еще жив?

— Ты говорила, что на нас надвигается катастрофа, и мы можем умереть. Разве это не значит, что у нас есть будущее? — спросил я, пытаясь свести два мировоззрения в одно, возможно способное помочь ее беде. А там уже девушка успокоится, можно будет хотя бы ее именем поинтересоваться. Даже у четырехмерных змеедевушек должны быть имена.

— Да, есть, — кивнула девушка. — А поскольку мы с тобой, похоже, умрем вместе, то можно сказать, что оно у нас общее. Но ползти, значит куда больше. Если бы ты только мог видеть...

— Отползать — значит изменять прошлое, настоящее и будущее? Или что-то другое?

Я внес небольшую поправку в гипотезу, но все равно получил отрицательный ответ.

— Прошлое изменить нельзя, — с грустью сказала моя новая знакомая. — Его старшие изменяют. Да и как его изменишь, если в прошлом я еще не родилась?

— А попросить помощи у этих самых старших не получится? — с надеждой спросил я. Убедительность слов про «умрем вместе» начинала меня напрягать. В голове представлялось некое мистическое событие, незримое для одних и очевидное для других, которое грозит поставить точку на такой короткой, но предельно близкой мне биографии.

— Спасения ждать неоткуда, — последовало решительное возражение. — Если бы все было так просто, то я бы к тебе не обратилась. Если ты не отползешь в сторону, то мы пропали.

— Чтобы отползти, мне необходимо знать, как это делается, — заметил я. Если девушка, видя будущее, обратилась ко мне, значит имелся шанс на положительный исход. В противном случае, зачем ей было меня дергать за рукав и провоцировать все эти диалоги?

— Не покажешь?

— А ты увидишь? — засомневалась девушка. — Ты же слепой. Слепые никогда не видят, как передвигаются ползающие. У них это просто выпадает из памяти, одна картинка заменяется другой.

— Значит, мне надо научиться делать это исключительно с твоих слов, — подытожил я.

—У меня ведь будет только одна попытка?

— Только одна удачная, — с готовностью подтвердила она. — Ведь помимо того, что тебе придется научиться отползать, надо будет еще отползти в правильном направлении. Если потерпишь неудачу, то тебя захватит тот же узел, что и меня. Замрешь навсегда, и только твоя слепота будет хранить тебя от ужаса неминуемого приближения смерти.

— Фатум, — пробормотал я, собираясь с мыслями и понимая при этом, как нелепо наш разговор выглядит со стороны. Посторонний, да что там, даже тот же я, еще полчаса назад, посмотрел бы на происходящее и, в лучшем случае, покрутил бы пальцем у виска.

— Рок. У нас, слепых, подобная скованность называется так. Только мы не считаем, что это смертельно.

— Вы не видите, а потому и не боитесь, — прошептала незнакомка, теребя пальцами застежку своей сумочки. — А я вижу и очень этого боюсь. Это так страшно, что и не описать.

— Получается, что у меня нет другого выхода, кроме как отползти. Ты ведь поможешь мне? Научишь?

— Попытаюсь. Только не знаю, можно ли этому научить. У нас с этим просто рождаются. Впрочем, другой альтернативы все равно нет.

Около минуты мы молча стояли напротив друга. Я чувствовал себя дураком, вляпавшимся в непонятную историю с почти что гарантированным отсутствием хэппи энда.

— А как называется время, в котором ты уже родилась, но не умерла? Настоящее?

Мысли и терминологический аппарат следовало приводить в порядок. Мое нынешнее состояние для всяких там отползаний не подходило абсолютно. Столь серьезная разница в восприятии времени со странной собеседницей, действительно удручала.

— А разве для него есть какое-то другое слово?

Меланхоличный ответ только подтвердил мои опасения. Следующую порцию вопросов я задал, уже догадываясь, что будет сказано в ответ.

— Значит, изменять можно только настоящее? Это и называется отползать? Тогда почему ты сама не отползешь таким образом, чтобы катастрофы не произошло?

— Я же говорю, влипла, - нахмурилась девушка-змейка. – Спуталась, увлеклась, прошляпила узел, а тот возьми да почти затянись. Мое настоящее уже почти полностью зафиксировалось. Только хвостиком еще немного шевелить получается. Ты даже не представляешь, с каким трудом я изогнулась так, чтобы ты остановился и воспринял меня всерьез. Так что вся надежда на тебя. Отползи в сторонку, пожалуйста. Попытайся.

— Может, сначала отойдем в сторонку? — предложил я, чувствуя себя самозванцем, пришедшим на свидание вместо другого человека-змеи.

— Не слишком разумно стоять практически на пешеходном переходе, когда от наших совместных действий зависят наши жизни. Как ты посмотришь на перспективу присесть на те скамеечки, возле ларька?

— Смена координат в пространстве, это не отползание, — предупредила четырехмерная девушка. — Такие действия не предотвратят катастрофу. Я вижу их в настоящем. Но, наверное, ты прав. Если отойти подальше от прохожих, тебе станет легче сосредоточиться.

Мы присели на скамейку в десятке метрах от места встречи, по соседству с какими-то любителями поговорить о политике за бутылочкой-другой пива. На нас эта компания, как водится, не обратила ни малейшего внимания.

— Если ты скажешь, что тебе видно в настоящем, то тогда я смогу сделать что-то из того, что ты не видишь и тем самым отползти в сторону, — тщательно обдумав все предыдущие реплики девушки, предложил я, вспомнив несколько прочитанных книг о путешествиях во времени.—- Это ведь и будет тем, о чем ты просила, дергая меня за рукав?

— Тем самым, — подтвердила ясновидящая и на ее лице впервые появилась улыбка. — А ты умный. Хоть в этом мне с тобой повезло.

— Тогда рассказывай, пока твои предсказания о катастрофе со смертельным исходом не превратились в реальность.

-—Не могу, — с сожалением выдохнула девушка. — Квантовая проблема. Принцип неопределенности не позволяет. Попытка описать настоящее является его изменением. Если бы такая тактика позволяла бы вырваться из этого дурацкого положения, то конечно - ты получил бы такое описание, что отполз бы в сторону без моих советов. Так что лучше не проси. Я вижу вперед только тогда, когда не пытаюсь тебе об это рассказать. Отползай. Представь себе, что видишь все свое настоящее и отползай в сторону.

— Я должен поступить так, как не поступил бы в нормальной ситуации?

На мой наводящий вопрос девушка-змейка отрицательно покачала головой.

— И да, и нет. Это должно быть что-то естественное, но… не такое.

Теперь уже пришла моя очередь вздыхать.

—Как же тогда? Объясни, как мне поступить, чтобы получилось не так, хотя бы намеками.

Какое-то шестое чувство, может интуиция, может зачатки того самого видения вперед, о котором мы так интенсивно говорили в последние пять минут, подсказывали мне, что до момента катастрофы оставалось не так уж и много времени.

В лучшем случае, не более часа. В худшем, неведомый мне, но четко видимый этой странной девушкой катаклизм способен состояться едва ли не в следующее мгновение.

— Я могу лишь говорить "горячо-холодно", —- обдумав мое предложение сообщила незнакомка.

Страшно хотелось узнать ее имя, но та же интуиция подсказывала, что это приблизило катастрофу.

— Особенности моего нынешнего изгиба не позволяют мне помочь тебе как-то иначе. Говорила мне мама: занимайся гимнастикой, развивай гибкость. Если попытаюсь как-то вмешаться, то не смогу сохранить этот изгиб хвоста, и мы не сможем провести весь предыдущий разговор. Ты просто не остановишься после моего оклика. Извини.

Я послушно закрыл глаза и попытался представить свое будущее, или, в терминах моей странной знакомой — настоящее.

Что могло бы произойти, если бы она не одернула меня в паре метров от светофора?

С моей позиции, ничего страшного. Но только из числа тех событий, которые я в силах предвидеть, опираясь исключительно на силы разума.

В остальном, наша жизнь состоит из миллионов непредвиденных мелочей.

Разница между нормальным человеком и родичами этой милой девушки только в мировосприятии и одной единственной способности ползти в четвертом измерении.

Возможно, я ошибаюсь, но тогда спасение невозможно, а смириться с этим мне не позволяет характер.

Надежда умирает последней, а Фортуна улыбается таким дуракам, как я.

Что произойдет в следующее мгновение? Где пролегает нить моей судьбы?

Вообразим, что сейчас я на секунду забуду о проблеме дамоклового меча, чей образ мне подсунула случайная незнакомка со змеиными повадками.

Что это мне даст? Иллюзию покоя? А она у меня когда-нибудь была?

Я осторожно встал со скамейки, снял с плеча сумку и положил ее рядом с девушкой. Несколько шагов по асфальту, разворот, обратное сальто... Мобильный телефон чуть не выскочил из кармана, но его удалось подхватить в последний момент. Соседи по скамейке оторвались от споров о чем-то своем и разразились аплодисментами.

— Холодно, — покачала головой змейка. — Восхитительно, но очень холодно. Ты все еще в пределах одной парадигмы. Отползай.

Может просто сойти с ума?

Безо всякой причины подскочить к случайному прохожему, посмотреть в его удивленные глаза и продекламировать знаменитый гамлетовский монолог?

Но чем принципиально это безумие будет отличаться от совершенных только что акробатических упражнений?

А ничем. Я так и не вышел за пределы парадигмы. Какой парадигмы, своей или мировой? Или сейчас без разницы?

Совершать неестественные поступки бессмысленно. Они неестественны только для меня, но не для остальных.

Остальные живут вслепую и для них почти что любая неожиданность естественна.

Чудо? Но способен ли я, слепой, ограниченный тремя измерениями, творить чудеса?

Или же мне надо только поверить в чудо и мир изменится в нужную сторону, перестав быть тем миром, в котором нам грозит смерть?

Не обращая внимания на внимательно наблюдающих за моими действиями соседей по скамейке, я сделал короткий разбег и прыгнул вверх.

Верую, ибо это абсурдно. Если все задумано правильно, то мир не даст мне приземлиться на асфальтовое покрытие улицы.

Не верящие своим глазам прохожие станут свидетелями кратковременной отмены закона тяготения, а симпатичная девушка вытрет слезы с лица и обретет утраченную по недоразумению свободу ползти в любую сторону.

И никому не придется обреченно ждать смерти от непостижимых многомерных катастроф...

Испытания на должность святого я не прошел.

То есть, прыжок состоялся отменный, но в полном согласии со всеми законами физики.

А также в соответствии с законом Мерфи, поскольку приземляться пришлось в самую середину грязной лужи.

Точнее, приводняться, если жидкость в городских лужах можно называть водой. На мой предвзятый взгляд процентное содержание грязи сделать это позволяло лишь с натяжкой.

— Теплее, — смущенно улыбнулась змейка, смахивая попавшие на нее брызги. — Но еще не то. Вряд ли у тебя получится, но сделай еще пару попыток. Ты на правильном пути.

И какой будет толк от этого правильного пути, если в результате я не успею сделать то, не знаю что?

Он был на правильном пути — отличная эпитафия.

Выйти за пределы парадигмы. Самая значимая для меня подсказка.

Неудачный эксперимент номер раз доказал, что можно менять собственные решения как перчатки, сооружать в уме генератор случайных чисел - все будет бесполезно.

Отползать я так и не научусь. Второй эксперимент тоже завершился провалом. И хлюпаньем в полуботинках.

Но попавшая в беду девушка все равно сказала, что уже тепло. Значит парадигма, из которой надо выйти-выползти не моя и не мировая. Тогда, чья же еще?

Я задумчиво посмотрел по сторонам.

Настроенные синхронно с прохладной октябрьской погодой люди деловито возвращались с работы.

Для них время оставалось безопасным и невидимым.

Они не задумывались о четвертом измерении и никогда не пытались никуда отползать. Они знали, что за вторником наступает среда, а будущее ежесекундно превращается в настоящее.

Я посмотрел на съежившуюся от холода и предчувствия надвигающейся смерти девушку.

Что она видела в своем настоящем? Что она чувствовала, отползая в сторону и меняя его раз за разом? Для чего отползала и чего ждала от каждого изменения?

Догадка, едва не взорвавшая мозг нахлынувшим озарением, казалась сумасшедшей.

Впрочем, иначе и не могло быть, ведь сейчас я пытался понять то, что творилось в том мире, который я даже не способен увидеть, в четырехмерном.

Иные законы восприятия, иная логика, совершенно нечеловеческая с одной стороны и подлинно человеческая с другой.

Конечно, ведь, несмотря на умение смотреть во времени и отползать, моя спутница была обычным человеком.

Мы даже нашли с ней общий язык, как бы она не говорила, что для этого пришлось сильно изогнуться в четвертом измерении. Ключевым словом оказалось "ожидание".

Понятием из языка слепых трехмерных людей, поскольку ползающие наверняка видят в нем какой-то экзотический смысл.

Сдвинув сумку в сторону, я подсел к девушке. Практически вплотную. Она напряглась, но в этот раз уже не стала напоминать о нежелательности тактильного контакта.

— Мерзнешь?

— Да, но какое это имеет значение по сравнению с неизбежностью?

— Колоссальное, — заметил я, пододвигаясь ближе. — Ты же видишь, что сейчас произойдет?

— Нет, — с отчаянием произнесла змейка в человеческом обличии, судорожно вцепившись руками в свою сумочку.

— Уже не вижу. Настоящего почти не осталось. Я слепну. Наверное, подсознание блокирует картину смерти, чтобы не травмировать остальной организм раньше срока. Прости. Это я виновата, что так получилось. Увлеклась игрой в жмурки, и сама не заметила, как попалась.

— Но ты знаешь, что сейчас должно произойти? — настойчиво переспросил я, чуть изменив вопрос. — Это ведь будет не сама смерть, а только то, после чего она станет неизбежной. А поскольку мы все смертны, то подразумевается неизбежность того, что оставит несмываемый отпечаток на твоей жизни…

— Не надо, - жалобно попросила четырехмерная девушка. — Я не хочу... это же совсем не игра...

— Почему ты сказала, что тактильный контакт приближает катастрофу? Это же неправда, — я взял ее за плечи и внимательно посмотрел в глаза.

— Если бы это было правдой, то ты не дернула бы меня за рукав. У твоей катастрофы ведь есть имя и это имя мне известно! Ты проговорилась, когда сказала, что будущее у нас одно.

— Ты слишком умный, — практически смирившись со своей участью простонала змейка, не отводя глаз в сторону. — Ты не отползешь...

Я обнял ее и наклонился, чтобы поцеловать.

Она прикрыла глаза и смирилась с неизбежным.

Сейчас. Во имя любви и торжества трехмерного разума!

Когда до ее губ оставались считанные сантиметры, я резко разжал объятья и нервно выкрикнул в прекрасное лицо: Дура! Отползай!

Она ждала меня во дворике перед парадной. Если честно, то чего-то в этом духе я и ожидал, поскольку в любом другом месте нам не удалось бы поговорить наедине. Только тут.

— Спасибо! — сказала она таким тоном, словно мы беседовали не меньше часа. — Я очень боялась, что ты не поймешь моих намеков или решишь поступить по-своему. Но так ведь лучше, правда?

— Правда, — тихо выдохнул я, присаживаясь рядом с ней. Полуботинки уже не хлюпали, а грязь от приземления в луже обещала уничтожить этим же вечером стиральная машинка.

— Мне никогда в голову не пришло бы ослепить тебя или заковать в едином времени. Я ведь не умею смотреть вперед или отползать. Да и что может получиться из отношений слепого и ползающей? С самого начала было ясно, что не судьба...

—Судьба это из лексикона слепых, — живо возразила моя спутница. Кажется, она успела переодеться и теперь уже не страдала от снижения температуры. Я только доехал до дома, а она как-то извернулась.

— Кроме того, ты себя недооцениваешь. Немногие могут так изящно отползти в самый последний момент. Ты очень атлетичный змей, один твой изгиб с лужей чего стоит. Я едва не сошла с ума. Хотя... ты же этого не видел, а жаль.

Она замолчала и посмотрела на часы, которые на ее руке выглядели украшением, а не прибором для измерения времени.

— Катастрофа не исчезла, — высказал я то, что было у нее на уме. — Она всего лишь чуть в стороне от нас. Один неосторожный ползок... А это значит, что нам необходимо расстаться. Ты же для этого решила меня тут встретить. И мне не следует спрашивать твоего имени…

— Слушай, а ты точно слепой? — засомневалась девушка-змейка. — Ты же видишь.

— Я умный, а не ясновидящий, — мне даже удалось усмехнуться, чтобы скрыть от нее свое смущение. — Нам надо прощаться и это факт. Думаю, что не имеет смысла что-то говорить. Ты и так знаешь, что я хотел сказать и сказал чуть сбоку. Ведь так?

Она кивнула в ответ и в этот момент у меня в голове появилась дикая мысль.

Может и нельзя по каким-то квантовым законам говорить о будущем слепцам, но есть же и другой способ...

— Ты хотел задать вопрос, перед тем как я отползу, — хитро посмотрев на меня сказала змейка, вставая со скамейки. — Готова на него ответить. В порядке благодарности за свое спасение. Только все равно, многого не жди. Закон неопределенности...

— Не буду спрашивать, сколько еще мне осталось прожить, — осторожно начал я. — Это было бы подстрекательством к нарушению закона, а значит, у нас ничего не получилось бы. Но ты только что сказала, что я очень атлетичный змей. Следовательно, говорить обо мне как о змее четырехмерный закон позволяет. А раз так, то скажи мне, какой я длины?

Она коротко хихикнула и лукаво улыбнулась, перед тем как ответить.

— Ты великолепен, — заявила она, прежде чем навсегда исчезнуть. — В тебе ровно девять с половиной ярдов.

Как она отползла в сторону я, естественно, не помню.

Но девушка была восхитительная. Еще немного и я бы, наверняка, в нее влюбился.

Жажда тепла

— Кавай твою няшу! — проорал боцман, да как хряснет меня по спине веслом.

Тут мой рассказ в самом зародыше и загнулся бы, не окажись на мне противоперегрузочного костюма.

В пустотном-то весле, помимо кабелей питания, что к токамаку тянутся — минимум три центнера массы, да и сервоприводы боцманские ого-го какие.

Но спас костюмчик от размазывания в кашицу, смягчил удар, даже с ритма не сбил. Вот я и продолжил размеренно зачерпывать вакуум лопастями магнитных ловушек, как будто ничего и не было.

Лют наш старикан, будто специально антипода капитанского из себя строит.

Но мы тут калачи тертые, фишку сечем. Когда вокруг войд, когда одинокому атому водорода радуешься как старому собутыльнику, еще не так озвереешь.

Ведь это только у авраамитов, Бог мало того, что есть любовь с большой буквы, но еще и вездесущ, хитрюга. А у нас, бравых космических волков, как глянешь вооруженным глазом что за бортом делается, так в дрожь и бросает.

Неуютно, потому как. от абсолютного нуля, кое-как подпорченного реликтовым излучением.

Не греет как-то реликтовое излучение, как ни крути. В качестве источника отопления буржуйка, но ее ка пэ дэ не стопроцентный: до идеального е эм цэ квадрат этой машинке, как Аристотелю до Планка.

Жрет при этом зараза все, до чего кочегары дотянутся, радиоактивная отрыжка время от времени не в счет, потому как все в костюмах. Все сорок два сапиенса, что в четыре смены веслами парсеки мутят.

Ругаться не ругаемся только потому, что рация на передачу только у боцмана включена. Жестами же мало того, что чревато, но и ломает. И так веслом намахаешься до полной прострации в пересменок.

Дураков лишние жесты выламывать. нету. Сказано же, тертые калачи в команде, честь по чести, без хентая, чем бы он ни был.

Наша шаланда, с семнадцатью именами на шестнадцати языках, скрипит шпангоутами на скоплениях темной материи.

Корявый, до того как пришлось на весла всем гуртом осесть, утверждал, что по частоте этих скрипов можно узнать наши координаты не хуже, чем при помощи астролябии.

Слаб оказался, умник, и сотни парсеков не отмахал, прежде чем выдохнуться. Так и ушел порциями в конвертер, подарив нам еще дюжину парсек свободного хода.

Только вот Машина как следовала за нами по пятам, так и следует без остановки. Те немногие частицы, что долетают от нее до нас, отлавливает сам капитан, расположившийся на корме.

Кэп у нас знатный, гексапод из Дырявой туманности, добряк каких только поискать.

Но только до тех пор, пока нет угрозы для шаланды или команда не фантазирует о бунте: в таких случаях старина Пятирук действует на опережение.

Мы уже четвертая команда, с которой он бороздит местную шуньяту. Первую, правда, эпидемия наноботов извела под корень, зато вторую и третью кэп собственноручно из шлюзов выкидывал — с ним не пошалишь!..

Зато и добыча у Пятирука знатная получается.

Глаза потому как острые и наметанные. Все три, даже тот, что искусственный. Немного сказывается и то, что скупщиков награбленного он тоже немало конвертеру скормил. Но в этот раз не подфартило.

То есть совсем тухло получилось. Так тухло, что я начал нашептывать этот рассказ на внутришлемный диктофон, за что и огреб веслом по хребтине.

Но мало ли не срастется, а так может хоть что-то, да останется от меня хорошее на этом свете.

Пускай даже в эти поповские сказочки нисколько и не верится, мало ли? Тем более, что тусклая звездочка восьмой величины как маячила за кормой, так и маячит.

Но, по порядку.

За хороший репортаж с рейдов Громаш дает двести монет, а за фуфло всякое бессвязное только десять и то, после удара в челюсть.

Вышли мы из Доков трезвые как стеклышко, отремонтированные по последнему слову техники.

Даже капеллану софт обновить ухитрились, ни одного вирусного мема в память не затащив. Кому-то уже тогда это дурной приметой показалось... ах да, Корявому. Он, правда, тогда еще на погонялово Красавчик отзывался, ну да кто старое помянет — тому не наливать.

Первые пятнадцать парсек на локальном двигле оттопали. Под завывание маховиков, баек о том, как хорошо жилось, пока не закончились призовые, да ритмичные стоны кибершлюх.

Лишь когда наш связист стал жаловаться на разрыв соединения с серваками Доков, капитан собрал команду в одном из виртуальных пространств шаланды.

— Секретность! — провозгласил Пятирук, наводя на каждого из нас крупнокалиберный бластер.

Тот факт, что нас на шаланде было восемьдесят сапиенсов, с легкостью компенсировался эффектом присутствия и виртуальностью происходящего. Капитан предпочитал лаконичность и наглядность долгим и занудным разъяснениям. За что и был любим всей командой, за исключением капеллана, которому установили опцию душевного целибата.

— Что каждый из вас знает о Пылевой зоне?

Вопрос был с подвохом, потому как стоило кому-то начать бормотать в задних рядах, как Пятирук тут же запустил туда ракету с нейтрализатором.

— Секретность! — повторил он чуть позже, когда прах виртуального трупа выпал на наши одежды.

— Полная секретность. Потому как стоит тварям из Патруля пронюхать о наших планах и будете все оптом клубнику на астероидах выращивать. Летим якобы в сектор авраамитов, в бабий монастырь кометного пояса, забыл как звезду зовут, смешно как-то... Разгоняемся на маршевых и пролетаем в двух милях от монастыря, разрешается делать фото высокого разрешения для последующего глумления и святотатства. Затем ложимся в дрейф и устраиваем чемпионат по домино, в восемь туров и суточными перерывами. По завершению чемпионата выходим из режима маскировки и — вуаля!

Как я уже говорил, собирались мы в одном из виртуальных пространств шаланды. Тут очень удобно устраивать демонстрации громоздких моделей, не тесно и время от времени можно выпускать друг из друга внутренности, что способствует налаживанию тесных и миролюбивых отношений в реальности. Если я, конечно, правильную книжку тогда из библиотеки свистнул.

На последних словах капитан щелкнул каким-то тумблером, и нас выбросило в виртуальную пустоту третьего сорта. А там, меньше чем в одной космической миле от нас шкандыбало по орбите что-то большое и угловатое.

Не планета, а так — пухленький астероид с раскоряками антенн дальней связи, чем-то вроде длиннющих щупалец, которые какой-то шутник немедленно обозвал тентаклями, да широченным причальным мостом с дюжиной вплавленных в него корпусов.

— Яой мою мангу! — немедленно прокомментировал боцман, почесывая лысину протезом левого уха. — Деусная машинка. Непокоцанная. Джиннка натуральная. Я думал, их авраамиты на двутавровые балки для своей сферы Дайсона пустили. И кто был такой неосторожный, что поделился с нами таким сокровищем?

Красноречивый жест в сторону конвертера стал очередным лаконичным ответом капитана.

Турнир по домино едва не сорвался из-за абордажной группы, которая в самом начале рейса оптом погрузилась в высокоградусный делириумный анабиоз. В результате второе и третье место досталось капитану.

Подозреваю, что он жульничал, но делал это настолько артистично, что всем нам ничего не оставалось кроме как поверить в его феноменальную удачливость. Обе медали из числа захваченных при разграблении олимпийского музея Пятирук торжественно вручил себе на виртуальной церемонии, где ему, как награждающему и награждаемому пришлось выступать аж в трёх экземплярах. Но кэп и тут справился, задействовав какие-то хакерские приспособы.

Зато о том, что началось после этого турнира вспоминать неловко и неприятно.

Пятирук при поддержке боцмана загнал весь экипаж в такой виртуальный ад, что даже бывалым парням-абордажникам поплохело.

Шутка ли — почти две недели, без перерывов на еду, сон и прочие радости жизни заниматься пытками и убийствами старшего офицерского состава.

Но мудр, как потом выяснилось, наш капитан — сумел таки в сжатые сроки добиться того, что от одной мысли о возможном бунте тошнило на физическом уровне.

Вот так, поблевывая по два или три раза в час, мы и достигли того укрывища, где какие-то ушлые хентайщики заныкали чудодейку.

Пустота в тех местах выдалась поганая, пятый сорт, уйма виртуальных частиц от которых нашей буржуйке больше копоти, нежели тепла. Но зато из шуньяточки такой маскировка знатная, потому как вероятность стохаистического образования из этих эфемерных гадостей объекта наших размеров и параметров, таки выше нуля.

Так что зависли мы чуть поодаль деусной машинки, накрылись шубой из недоматерии и бдим.

Нам-то, техническому отделу, это отдых. Мы же не абордажники. А вот тем попотеть пришлось: пока разведывательными зондами все вокруг не избороздили, капитан осторожничал.

Оплавленные кораблики у причала — это вам не просто намёк. Тут даже наш капеллан, даром что кибер, едва не впал в ересь паранойи. Хотя машинка-то, как ни крути, деусная, то есть в какой-то степени по его цифровую душу.

Но ничего, на этой стадии нашего похода перестраховка ещё спасала наши грешные тушки.

Когда кэп снова собрал нас в общей виртуалке, даже мартых с планеты Дебилия догадался бы — Пятирук пребывает в приподнятом состоянии духа. Он даже калибр виртуальных бластеров выбрал помельче.

— Нашли мы все-таки затыкомку, что другим не давалась, — похвастался он перед командой.

— Эту машинку не первый раз находят, что собственно и неудивительно. Рядом трасса гиперпространственная, а заправиться в туманности охотников хватает. Но никто не застолбил эту планетарную систему, не натыкал боевых спутников на орбитах. А все потому, что разлажена малость чудодейка. Селекторы и сепараторы всякие накрылись, вон Красавчик мне на пальцах растолковал. Раньше к машинке ходить надо было. Ножками топать в бункер. А потом она расползлась по астероиду, яой твою энтропию! И читает желания публики на расстоянии, причем все подряд. Вот ватаги бравых парней на том и погорели. Суицидальные наклонности, нелюбовь к собственному капитану, жажда получить больше одной критической массы радиоактивных изотопов в руки...

— Ну и про закон наименьшего сопротивления не будем забывать, — встрял тогда еще Красавчик.

— Если машинке заказанный килограмм редких изотопов легче из нашего же двигла вытащить, она это и сделает. Так что с желаниями следует быть осторожнее.

— Все предусмотрено, вернул себе инициативу капитан. — Проходим по касательной, у самого астероида не останавливаемся. Несколько особо сознательных членов экипажа наденут усилители сигналов головного мозга, для надежности. Чтобы не случилось каких эксцессов, желать придется довольно ограниченный круг ценностей — информацию. Лучше всего если это будут технологические секреты. В качестве разработчика сверхмощная машинка должна работать на отлично.

Легко сказать, а большая часть абордажников представляла себе технологии как разновидность магии. Они даже бластер разбирают при помощи условных рефлексов, без участия мозгов. Но капитану на это не укажешь, Пятирук всегда прав, это правило мы выучили на примере предыдущих команд.

Но стали тренироваться, а куда же без этого? Думаете просто желать новых знаний, особенно чтобы потом эти знания можно было загнать за приличные деньги?

Боцман притащил и настроил мозгощуп — адскую штуковину, бьющую током, стоит только пожелать что-то не то. То есть сначала она просто билась током на все мысли подряд. Настроить фильтры как следует удалось лишь на четвертые корабельные сутки.

Усилители мозговых волн, в количестве шести штук, достались офицерам, Красавчику и Атаману, вожаку абордажников. Последнее было лишним, но спорить с кремниорганическим отморозком за плечами которого два десятка мономолекулярных клинков — себе дороже.

Все честь по чести: вышли на траекторию, скинули маскировочку, приготовились. Тут-то неприятности и начались. Желания оказались куда коварнее, чем представлял Пятирук. В кают-компании откуда-то вылепился двухметровый торт, каталог обитаемых звезд у рулевого превратился в сборник комиксов, а у самого капитана начала отрастать его некогда ампутированная рука.

Не назовете это неприятностями? Зря. Потому как у капитана на месте естественной руки уже много лет как крепился очень удобный многофункциональный и совмещенный с бластером протез, ориентироваться по комиксу практически невозможно, а внутри пересоленного торта нашли впавшего в прострацию капеллана. Но самые поганые вести принес рулевой: пройти по касательной мимо астероида с машинкой не удалось. То есть по касательной к астероиду мы пронеслись, даже около десятка полезных технологий вроде бы выцепили. Но деусной машинке наша шаланда понравилась и та пустилась в погоню.

Чем это чревато, сами можете догадаться.

Вечное исполнение всех желаний подряд — тот еще ад. Самому последнему врагу такого не пожелаешь.

Поначалу нас спасала высокая скорость, на которой мы пронеслись мимо. Некоторые законы физики даже деусным машинкам не под силу обойти. Но увеличить разрыв не удалось, ни при помощи форсажного режима, ни хитроумным маневрированием с использовании рандомного метода орлянки. На шестые сутки погони Атаман выпросил у Пятирука право на абордаж. Два десантных шаттла отчалили — и не вернулись.

Машину это не остановило, а вот Красавчика, неосторожно пожелавшего кому-то из бойцов удачи, перекрутило так, что мы, не сговариваясь, переименовали его в Корявого.

На исходе месяца гонки, отказавшись от мысли навести машинку на авраамитов, Патруль или еще кого-нибудь кого не жалко, Пятирук скомандовал разворачивать шаланду в сторону межгалактического пространства.

Это не было каким-то слюнявым самопожертвованием. Простой расчет показывал, что без притока рабочего вещества и кошерной пустоты Машина вынужденно остановится. У нас же, при тех же условиях к продолжению гонки, оставались пустотные весла, при помощи которых можно намахать какой-нибудь псевдоматерии на дальнейшее продвижение. Корявый, отойдя от преображения в феерического урода, предположил, что Машина использует в качестве рабочего вещества какие-то свои компоненты, после чего угроза исполнения желаний способна исчезнуть как бы сама по себе. Ему хмыкнули в ответ и посадили в пару к капеллану, успевшему к тому времени своими проповедями достать даже датчики внутрикорабельного давления.

Так и пошло-поехало. Выпали мы прямиком в самый-пресамый войд. Фотоны от нашей галактики — и то раз в сутки встречаются. А Машина как не отставала, так и не отстает.

Вопрос о поиске дополнительной материи в конвертер встал ребром. А затем мы это ребро тоже в конвертер спустили, вместе с запасными портками, личными вещами и уймой приборов без которых шаланда стала летать много лучше — потому как легче стала.

Оставшиеся в команде сели на весла, машем ими нон-стоп. Вот на второй неделе такого весломашества я и отхватил по спине от боцмана.

Нельзя корить старика за такой нервяк. Мы уступали в этой эпической гонке: Машина приближалась по мере того как наша команда теряла свежесть.

— Ладно всем! — скомандовал Пятирук. Что-то сдохло или готовилось сдохнуть, потому как наш капитан задумал устроить мозговой штурм и, ради этого события, включил всем уцелевшим доступ на общую переговорную волну.

— Совсем никаких дельных предложений? — спросил Пятирук сутки спустя у продолжавших вяло переругиваться гребцов. Машина уже заходила на дистанцию приема желаний, когда меня осенило.

Нет, не совсем так. Осенило не меня, а тот фрагмент памяти, который достался от Машины.

Какая-то головоломная технология с еще более головоломным названием, общий смысл которой сводился к стратегии принятия решений, подсказала обратить внимание на единственного члена экипажа, который еще ничего не успел пожелать.

Капеллану серьезно досталось от буржуйки конвертера.

Если бы не свойственная киберам неутомимость — пустили бы нашего железного недруга с духовным целибатом в топку. А так только открутили ему обе ноги как совершенно лишние детали, да прикрутили к банке мотком мономолекулярной колючей проволоки.

— Удаляй лишние религиозные модули, приятель, попросил я капеллана. Оставляй только авраамитский пантеон и мировоззрение. Придется прочувствовать всю глубину их ереси как следует.

— И Ктулху тоже стирать?

— Ктулху в первую очередь!

Когда беда стоит прямо на пороге — хватаешься за соломинку. Или за тумблер. Я сидел рядом с капелланом, а тот истово молился. Уши вяли, мозги сворачивались в трубочку, чакры раскручивались в обратном направлении, а все тонкие тела истончались еще сильнее.

- Юри мой хентай, простонал боцман, но других идей, помимо моей, так никто и не предложил. Да и как думать-то, если все мысли забивает монотонное произнесение проповедей.

В тесном помещении шаланды зацвели нарциссы, забили фонтаны красного сухого вина. Корявый высунулся из конвертера и попробовал украдкой прокрасться на камбуз, но был остановлен боцманом. Чудеса угрожали разорвать корабль на части — и вот тогда я щелкнул этим тумблером.

Что бывает с кибернетическим капелланом, специализирующемся на авраамитских ересях, если у него отключить опцию духовного целибата после нескольких месяцев воздержания?

Наша бубнящая железка с обмоткой из колючки резко возлюбила не только нас всех, оптом и в розницу — но и окружающий мир.

Разница потенциалов породила не просто желание с большой буквы, а желание, которое состояло только из больших, самых больших букв.

Энергия взрыва Машины наполнила наши паруса, зарядила порядком истощенный токамак, слегка оплавила корму шаланды.

Бог авраамитов есть любовь.

Бог вездесущ, а значит, в холоде абсолютного нуля Он тоже присутствует.

Однако, пусть мы и жаждем божественной любви, но пассивная вездесущая любовь слишком холодна для тех, кто ограничен в пространстве и времени.

А потому — некоторые любят погорячее.

Боевое фэнтези

— Я вам покажу боевое фэнтези! — сказал автор и занес пальцы над клавиатурой.

Через пять минут боевое фэнтези рявкнуло на автора, намертво завесило компьютер и, по примеру колобка ушло гулять по миру.

Первой его жертвой оказался Рецензент.

Он только и успел, что посмотреть на размер шрифта; даже определить кириллица это или латиница не успел. Боевое фэнтези лениво вздохнуло и размашистым ударом кулака раскололо бедолаге череп. Не успел труп упасть на землю. как боевое фэнтези прекратило рефлексировать и направилось дальше. Очевидно, в поисках приключений.

Естественно, что приключения оказались к такому повороту событий не слишком качественно подготовлены, а потому какое-то время боевое фэнтези бессмысленно шаталось по городу, распугивало прохожих и вообще, сильно смахивало на городское фэнтези, пусть и с уклоном в альтернативную историю.

Ближе к вечеру, когда тени стали неприлично длинными, а среднестатистическая плотность людей в городском транспорте просто неприличной, на пути боевого фэнтези попался Критик.

— Фэнтези! — презрительно хмыкнул Критик. — Ффэ...

— Боевое, — поправило его фэнтези, с трудом удерживая равновесие.

Сказывались литры выпитого за день пива, да и меч за плечами здорово оттягивал назад.

— Конанщина, — продолжил свою деятельность Критик, наблюдая за растерянностью оппонента. — Варварщина и кимерийщина.

— А почему бы и нет? — не слишком задумчиво пробормотало боевое фэнтези, рассекая тело Критика своим двуручником. В свете тускло мерцающих фонарей лезвие меча на мгновение сверкнуло дивным эльфийским светом.

— Читают же...

И чего он нашел плохого в конанщине, подумало боевое фэнтези, неуклюже запихивая меч обратно за спину.

Удивительно, но думать понравилось ему настолько, что впору было менять амплуа и переходить в разряд интеллектуального чтива.

Например, подрабатывать в роли мистического боевика или иронического детектива.

К счастью для всех нас (а может и не к счастью. Тут имеется некая квантовая неопределенность, которую нам бы не хотелось определять, поскольку мы с квантами знакомы только понаслышке. Да и альтернативной историей попахивает, а у нас тут не тот жанр) вдали послышалась сирена милицейской машины и боевое фэнтези отвлеклось от занятий эскапизмом (В мыслях оно уже получило "Букер" и теперь скромненько претендовало на Нобелевку по литературе).

Убегать с места преступления здорово мешал тяжеленный клинок, а потому, пробежав пару кварталов, боевое фэнтези свернуло в темную подворотню, выковыряло наощупь, из его рукояти все драгоценные камни, а обескамненное творение трудоголиков кавк... гномской национальности выбросило в мусорный бачок.

— А могло бы сдать в пункт приема цветных металлов, — флегматично заметил голос за спиной. — Как-никак мифрил 3516-й пробы, можно сказать артефакт.

— А ты кто такой? — хмуро поинтересовалось боевое фэнтези, прикидывая как ему побыстрее умертвить этого незнакомца.

— Зови меня просто Редактор, — улыбнулся незнакомец, демонстрируя боевому фэнтези 32 остро заточенных зуба. — Теперь, когда ты безоружно, мы можем поговорить. Так сказать, по душам.

Боевое фэнтези насупилось, но приготовилось слушать.

— Ты зачем, жвачка для мозгов, пристукнуло моего Рецензента? Что он тебе плохого сделал? Прочитать хотел? Некро... рецензию написать? Так это у него работа такая грязная. А ты его бац! Последних мозгов лишило. Теперь он рецензии спинным сочиняет, благо на вашу братию большего и не нужно

Нужно было конечности отрубить, мысленно пожалело боевое фэнтези.

— А какого рожна ты, эскапистское отродье распополамило Критика? — продолжил Редактор, припирая боевое фэнтези к стенке. — Теперь у меня два полукритика, ни рыба ни мясо. Знаешь, дорогуша, но за такие шуточки принято расплачиваться. Ты у меня в правку пойдешь! Я из тебя все криминальные наклонности вырежу! Мне их в детективах страсть как не хватает, а тут на тебе — ходячий набор транслантантов.

— Ширак, — тихо прошептало боевое фэнтези и щелкнуло пальцами.

Подворотня тут же осветилась неземным светом, продемонстрировала джентльменский набор окурков и граффити, а затем пополнила свою коллекцию достопримечательностей небольшой горкой пепла.

— Если я без железок расхаживаю, значит уже и не страшное, — проворчало боевое фэнтези прикидывая, где бы переночевать.

Вариант с подворотней отпадал сразу, поскольку даже сквозняк не мог полностью устранить запах горелой бумаги оставшийся от Редактора.

— Как будто страшное можно определять с помощью магнита: если можно намагнитить, то пора запускать мурашки. Феноменальная наивность.

Быстро определив по оставшимся от испепеленного следам, в каком доме жил покойный, боевое фэнтези нашарило в карманах связку отмычек и приступило к выбору подходящей.

— Все не так просто как тебе показалось, — обратился к нему голос из-за двери, когда первый тур выборов на роль подходящей отмычки подошел к концу и в руках боевого фэнтези осталось только две яростно перезвякивающихся кандидатуры.. — Сюда ты не войдешь. Здесь мое издательство и тебе в нем не место.

— Если тут твое издательство, то значит ты, Издатель? — боевое фэнтези бойко продемонстрировало способности к дедуктивному мышлению, а затем запоздало поискало взглядом замочную скважину.

— Угадало, — рассмеялся потусторонний голос. — С первой попытки. А если бы наш горе-взломщик обратил бы внимание на вывеску над дверью, то смог бы даже определить, что здесь боевому фэнтези не место.

— А если я сделаю так? — спросило боевое фэнтези и обрушило на дверь всю свою магию.

Какое-то время на двери высвечивалась вычерченная эльфийскими рунами надпись "Друг", но даже она ничего принципиально не изменила.

Попытки выбить дверь кулаком, плечом и ломом прибежавшего на шум дворника тоже не увенчались успехом.

Боевое фэнтези даже не поленилось сбегать к мусорному бачку и вытащить свой верный двуручник, но от куска остро заточенного мифрила проку оказалось не больше чем от лома, разве что дворник немного пришедший в себя явно заинтересовался данным орудием труда.

— Видишь ли, — заметил Издатель благоразумно не показываясь собеседнику. — Мы печатаем боевую космическую фантастику, а ты нам не подходишь никоим боком.

— Я боевое, — тяжело выдохнуло фэнтези.

- Тогда не пошло бы ты отсюда на Альфу Центавра с третьей космической скоростью, - ласково посоветовал боевому фэнтези Издатель. - Или, на худой конец, ищи другое издательство.

— Стареем, — тоскливо подумало боевое фэнтези уходя в ночь. — Одну единственную дверь сломать не могу. Это какая-то дискриминация по рационалистическому признаку.

Дальнейшая судьба боевого фэнтези покрыта мраком ночи и типографской краской.

Известно только, что оно благополучно добралось до метро, посетило зал игровых автоматов, где сыграло в ящик и проиграло почти все драгоценности.

Оставшихся денег кое-как хватило на то чтобы отбросить копыта и выйти в тираж.

Где, собственно говоря, мы его и встретили.

Холодильник

Если я буду писать стихи, то они запихнут меня в холодильник.

Они — это, конечно же не стихи, но все равно — веселенькая перспективка получается.

У меня слегка путаются мысли, какие-то двусмысленности лезут в голову, но это еще половина беды. Самое главное — холодильник.

Слава богу, от него меня защищает хроническое, совсем как насморк, неумение писать стихи.

Хотя, если как следует подумать, то это же самое неумение и угрожает мне помещением в холодильник. Двойственность мира, одно слово.

Парадокс на парадоксе. Кто же мог подумать, что меня собираются запихнуть в холодильник?

Никакому разумному человеку такое никогда не придет в голову.

Значит ли это, что я неразумный? Быть может. Хотя нет, я же не собираюсь запихивать себя в холодильник сам.

Более того, я туда нисколько не стремлюсь, а потому никаких стихов писать не буду. Никогда.

Мысль о холодильнике нагрянула внезапно, как будто в голове вдруг открылась какая-то потайная дверца и оттуда выскочила свежеразмороженная мысль о том, что если я буду писать стихи, то они посадят меня в холодильник.

Почему именно в холодильник? Этого я понять не в силах.

Хуже того, у меня имеются смутные подозрения, что при попытке понять, почему именно в холодильник захотят запихнуть меня неведомые Они, я немного повредился в рассудке.

Шутка ли сказать — запихнуть человека в холодильник!

В этакий белый саркофаг с лампочкой внутри.

Одна только мысль о том, что мне светит оказаться там, вполне могла бы навредить моему разуму.

Ведь на самом деле никакой холодильник мне не светит. Уже хотя бы потому, что когда они меня туда запихнут, дверца непременно закроется, а с закрытой дверцей холодильник не светит никому.

Вот вам и еще один неслабый парадокс. Мне холодильник и светит и одновременно нет. Спасение в ненаписании стихов кажется таким шатким и ненадежным.

В таком издерганном нервном состоянии я уже потихоньку забываю, что же такое стихи.

На книжной полке стоят несколько сборников, но страшно даже подходить к ним. А вдруг в процессе прочтения что-нибудь сложится само? И тогда все - холодильник.

С другой стороны, кто его знает, в каком холодильнике я окажусь.

Обычно все продукты складывают по каким-то группам. Овощи к овощам, консервы к консервам, мясо к мясу. Положат ли меня к мясу или все же мне достанется отделение целиком?

В конце концов, я же не только из мяса состою. Я мыслящее существо, я знаю, что мыслю, следовательно и в холодильнике мне полагается отдельная полка.

Причем не за просто так, а за какие-то там стихи, которые я еще не писал и не умею писать.

Но уж если и напишу, то полка точно моя. На ней буду лежать я, и поглощать все остальные продукты оказавшиеся внутри.

Есть придется в полной темноте, ведь лампочка гореть не будет, а другого освещения в холодильнике пока не придумано.

Но это только пища физическая. С пищей духовной будет немного сложнее. Не станешь же декламировать в холодильнике свои стихи. Те, за которые сюда попал.

А значит, потребуется какая-то иная духовная пища.

Много духовной пищи. Целый духовный холодильник высококачественной пищи.

Книги с хрустящими корочками, свежая периодика, пикантные журнальчики.

Стоп! Мысль о холодильнике с духовной пище не может принадлежать умственно здоровому человеку.

Да и вообще, мысль о том, что если я буду писать стихи, то они запихнут меня в холодильник ненормальна.

Она бьется в стенки моей головы как будто уже в некоем холодильнике.

Я нервничаю, мне надо успокоиться.

Я знаю великолепный способ прийти в себя, но в данной ситуации он бессилен. Обычно стоит прийти на кухню и достать из холодильника что-нибудь на простое человеческое пожевать, как все беды и несчастья отступают на второй план. За холодильник.

Увы! Сейчас этот способ не для меня.

Этот гудящий и тихонько подрагивающий ангел-хранитель продуктов меня пугает.

Он живет своей жизнью и, как мне кажется, только и ждет, когда же я напишу какие-нибудь стихи.

Все равно, какие. Холодильник будет доволен в любом случае.

Если бы еще знать, отчего поставлено такое, казалось бы, легкое условие — не писать стихов.

Я уже не спрашиваю, кем оно поставлено: мысль об этом уведет меня куда ближе к безумию, а значит и к холодильнику.

Ведь если я сойду с ума, то наверняка начну писать стихи. Безумные и очень холодильниковые.

Отчего именно стихи? Что в этих самых стихах такого, что они однозначно приводят к холодильнику и никак не иначе?

Не является ли мое помешательство этаким анти-вдохновением, яростными уговорами какой-то залетной музы увидевшей как я не умею писать стихи и решившей спасти мир от тех кошмарных строчек, которые я потенциально способен написать?

Не исключено, что запихивая меня в холодильник неведомые Они будут преследовать исключительно благие цели, может быть даже спасать человечество. От плохих стихов.

Ведь стоит мне начать писать стихи и все — был стихоплет и нет стихоплета. Весь в холодильник вышел.

А что в холодильнике кто-то в рифму бормочет, так это уже не наше с вами дело. Мало ли кто там, в холодильнике разговаривает.

Вы когда-нибудь прислушивались к ворчанию холодильника?

К тому, как он начинает сердиться, подрагивает, как будто кто-то там пытается выбраться изнутри.

Может быть, это я там ворочаюсь.

Написал стихи, и теперь думаю, как оттуда выбраться.

Ан поздно уже выбираться. Холодильник — это карма такая.

От холодильника никуда не денешься. Запихнули и лежи себе на полке.

Не кипятись — не размораживай холодильник. Успокойся. Остынь.

И пусть там не светит лампочка, но хотя бы какой-нибудь альтернативный источник освещения там все же должен найтись.

Тот, так сказать свет. Который по ту сторону холодильников.

Тот, который начинаешь замечать только после того, как тебя, сопротивляющегося, но уже понимающего, что сопротивление бесполезно, волокут к холодильнику и начинают запихивать внутрь.

Написал стихи — теперь расплачивайся пребыванием в холодильнике.

Можешь идти куда угодно, говорить все что угодно, но ты уже там.

Тебя уже запихивают. А может быть даже и запихнули.

Посмотри, не видишь ли ты такого... вот опять не подобрать правильного слова. Это так, для маскировки придумано, чтобы не сразу заметно было.

Короче говоря, присмотрись, а вдруг ты уже в холодильнике?

Хотя, вряд ли ты заметишь это до того, как напишешь какое-нибудь стихотворение. А когда напишешь, то и не имеет смысла присматриваться.

Ты все равно уже там.

Посмотри вверх. Думаешь, это солнце светит?

Нет, это дверца открыта.

Опять кого-то запихивают. Может быть меня.

Может быть именно я написал такие стихи, от которых пришлось открывать дверцу и все, кто сидят внутри увидели это самое солнце.

Или может быть, я их еще не написал? Сложно сказать.

Топологическая проблема: никогда не знаешь — ты в холодильнике или уже/еще нет. Собственно говоря, холодильника как такового не существует. А то, в чем мы по недомыслию складываем продукты — это и не холодильник вовсе. Так, ящик-символ нашего существования. Своего рода некая параллель, которая просматривается только при упихновении внутрь Ими.

Я уже говорил, что не умею писать стихов?

На всякий случай повторю это еще пару раз.

Я не умею писать стихов. Я не умею писать стихов. Вот.

Если я в холодильнике, то только потому, что, не умея писать их, взял и преступил какую-то черту, написал какие-то стихи и фактически сам вступил на дорогу, ведущую к холодильнику.

Ибо стихи мои плохи, даже учитывая то, что их вообще не существует в природе. Должно быть, они плохи даже по меркам небытия, если я, еще их не писавший, ощущаю себя как в холодильнике.

А с другой стороны стоит только подумать о том, что весь наш мир — большой-пребольшой холодильник, то и совсем страшно становится.

Тут не только стихи писать, говорить не хочется.

Представьте себе: восемь миллиардов человек, а их количество пребывает день ото дня, и все в холодильнике!

И все за то, что не умеют писать стихи.

Это сколько же плохих стихов осталось по ту сторону холодильника!

Немудрено, что Они, чуть только кто-то начнет писать стихи — хвать его и сразу же запихивать.

Тут от сотой доли плохих стихов озвереешь так, что не то, что в холодильник, в духовку всех уминать начнешь!

С другой стороны, раз уж ты в холодильнике, то имеет смысл подумать для чего тебя сюда запихнули.

За что, это понятно. За стихи. Но зачем?

Простые продукты хранят до тех пор, пока не употребят в пищу или не выкинут на свалку по причине потери всяческой годности.

А как же быть с нами? Какой выход тут предпочтительнее и что надо сделать, чтобы твоя участь была именно такова?

Сплошная загадка. Равно как и этот непрекращающийся рефрен в голове.

Если я начну писать стихи, то Они запихнут меня в холодильник.

Они — это, конечно же, стихи.

А кто еще способен запихнуть своего автора? Только они!

Пока их нет и запихивать в холодильник некому, а значит и ходит человек в безопасности от холодильника к холодильнику, ведет непонятный нетворческий образ жизни и, время от времени думает тайком от себя, как бы ему не попасть в холодильник.

Поздно! Он уже в холодильнике, ибо стихи его, пусть и неписаные, плохи и притом, что еще имеют какое-то отношение к стихам, к поэзии не относятся никаким боком. Одним словом — холодильник.

Натуральный холодильник. Не совсем обычный, а метафизический, метапоэтический и метафорический.

Двуногий. Прямоходящий.

Якобы разумный.

Марки Homo Sapiens...

Если я начну писать стихи, то Они запихнут меня в холодильник.

Если я начну писать стихи, то Они запихнут меня в холодильник.

Ничто человеческое мне не чуждо.

Если я начну писать стихи...

Самострел

— Вот тебе оружие, Ваня, — Баба-Яга засунула руку в дымоход печи, пошарила там и вытянула оттуда короткую толстую трубку иссиня-черного цвета. Цвет не изменился даже после того, как она осторожно протерла его своим передником.

— Это не меч-кладенец, — с подозрением сказал Иван. — Или, быть может, это волшебная дубинка, которая молотит любого, на кого я укажу, пока мне это не надоест?

— Так меч-кладенец у меня Иван-царевич взял, — усмехнулась старуха. — Он же аристократия, ему положено с железяками ходить на подвиги. А ты у нас дурак. Иван-дурак. Национальный герой и ходячий архетип.

Ходячий архетип недовольно поморщился, услышав незнакомое слово.

— Вот тебе Ванька супероружие, самострел. И не простой, а лазярный.

Иван с сомнением покрутил трубку в руках. Старуха, наблюдавшая за его манипуляциями, заметно побледнела.

— А как он работает, старая? Не понимаю я. А без понятия мне твое оружие даже как дубинка не пригодится.

Внезапно трубка загудела и выплюнула с одного из концов солнечный зайчик.

Зайчик проделал сквозное отверстие в печи и моментально скрылся с места преступления. В лесу за избушкой что-то вспыхнуло. Потянуло гарью.

— Осторожнее, Ваня! — прошамкала Баба-Яга. — Это же оружие. С ним нельзя как с каким-нибудь итальянским поленом обходиться.

— Тогда рассказывай и поживее! — возмутился Иван-дурак. — А то мне еще в тридесятое бежать.

— Это самострел, — заявила бабка и с торжествующим видом уставилась на героя. Тот, разумеется, ничего не понимал.

— Ну и что? — наконец-то спросил Иван.

— А то, что ты спусковой крючок на нем видишь? Нет? То-то же! Сам стреляет. Потому и самострел.

Иван посмотрел на трубку и поежился. Супероружие ему не нравилось, но другого у Бабы-Яги не было, выбирать не приходилось.

Ну и сказки пошли, подумал дурак. Раньше все было проще. Пошел, нарубил голов, наломал иголок, напился живой воды, воскрес и на свадьбу. А сейчас? Самострелы какие-то чужеземные. Да еще спускового крючка нет. А ну как моща закончится до того, как придет время с врагами биться?

— А моща у него, родненький ты мой, не закончится, - поспешила заверить героя Баба-Яга. Очевидно, дурак, как всегда, рассуждал вслух— да что с дурака-то взять?

— Там внутри у него генератор какой-то и механизм для накачки лазяра. Как лазяр накачается, бу-бум начинается. Самострел должен выстрелить.

— А если не выстрелит? — теперь уже из врожденного любопытства поинтересовался Иван-дурак, как будто бы это была его личная забота, стрелять из самострела, как только лазер какой-то там накачается.

— Что будет?

— Взрыв будет, — пообещала старуха, что-то припоминая.

— Воронка большая. Грибы будут расти большие и ядовитые. А вот чего не будет, так это тебя и толку от этого оружия. Потому как хитрый это механизм, чужеземный. К нему надо подход знать...

— Подход, значит, — пробормотал Иван, нащупывая на трубке самострела что-то странное, выступающее наружу на пару миллиметров. — Стоп! А это что такое?

Самострел загудел и выстрелил еще раз. Баба-Яга чудом увернулась. А вот печи снова не повезло, в ней появилась уже вторая дыра.

— Это волшебные графитовые стерженьки, — после непродолжительных размышлений сообщила старуха.

— Их тут три штуки. Тот человек, который продал мне эту штуку, говорил, что с его помощью можно остановить генератор необходимо утопить все три стерженька, а чтобы запустить заново, вытащить наружу. Но только один или два, не больше. А то начнется что-то с цепями связанное и будет всем плохо. Да и стрелять диковинка перестанет. Понимаешь?

— Чего тут не понять, — хмыкнул Иван-дурак. — Чай не идиёт какой-нибудь. Соображаю. А больше этот человек ничего не говорил?

— Не успел, Ваня, — потупила взгляд Баба-Яга, не забывая коситься на самострел. — Съела я его. С косточками.

— Ну не успел, так не успел, — вздохнул Иван, попутно вспоминая, что перед ним нечистая сила, с которой хоть шерсти клок и то велик толк. — Самое главное сказал и ладно. Беру я твою чужеземную штуку и пойду уже. До тридесятого государства путь неблизкий.

Бабка покосилась на дыры в печке и не стала задерживать добра молодца ни на секундочку.

Первый же день путешествия заставил Ивана пожалеть о том, что он не царевич.

Самострел трижды выстреливал в воздух, отчего дважды на Ивана падали обугленные тушки птиц. Третий раз самострел попал в облако, отчего оно тут же пролилось проливным дождем.

Дважды самострел поджигал лес: на счастье Ивана во второй раз пожар был потушен этим самым ливнем.

А один раз чужеземное оружие испепелило какую-то зверушку, которая только и успела, что произнести скороговоркой: "Я тебе еще приго..."

Приготовлюсь, завершил за нее фразу Иван-дурак и положил прожаренную тушку в заплечную суму.

За ночь подвешенный на суку могучего дуба самострел успел проделать дыру в земле аж до самой преисподней.

Черти ругались, грозили адскими муками, но вылезать наружу не спешили. Самострел время от времени отстреливал самых рьяных.

— Обни дебрияднозди од дебя, — прогундосил Иван снимая оружие с сука. Второй рукой дурак зажимал нос, поскольку из дыры немилосердно тянуло серой.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается.

Через три дня и три ночи прибыл Иван в тридесятое государство, а пока шел, проклял и Бабу-Ягу и чужеземца того, и вообще всех, как на том свете, так и на этом.

На исходе третьего дня он даже перестал ругаться и только горько плакал слезами, хорошо еще что негорючими.

Генератор совсем разболтался и теперь поливал все огнем без передышки.

Иван шел по пепелищу и след его, должно быть, был заметен из космоса.

Шел дурак и гадал: поможет ли диковинка против Змея окаянного? Или же все было напрасно?

Помогла.

Собственно говоря, никакого боя и не было, поскольку спалил самострел Змея, как только тот на горизонте показался. А Иван этого даже и не заметил, поскольку убегал от степного пожара, им же самим вызванного.

Василиса Прекрасная была спасена.

Быстро сыграли свадьбу с фейерверком, роль которого выполнил тот же самострел, поставленный на попа. Обильно лились реки хмельного, не обошлось без обязательных танцев и мордобоя.

Народ напился, нагулялся и оставил молодоженов одних.

К утру от свежесрубленного дворца остались одни головешки.

— Или я или он! — грозно заявила Василиса, указывая на самострел.

— Конечно ты, любовь моя! — моментально сделал выбор Иван.

— Сейчас я эту диковину поганую остановлю раз и навсегда. Мне бабка рассказала, как это делается.

Озеро оказалось поблизости. Опасаясь, что самострел осушит его шальным выстрелом, Иван торопливо вытащил стерженьки и бросил их подальше от берега.

Чтобы, не дай бог, никто не вытащил один, два или, тем более, сразу три. Он еще успел порадоваться тому, как они тонут — а тонули они быстро.

Через сто лет от воронки не осталось и следа.

Озеро превратилось в болото, сначала светившееся по ночам, а затем переставшее.

Только вот водились в этом болоте лягушки сказочные, сексуально озабоченные, стрелы на лету ловящие и человеческими голосами говорящие.

Но это уже совсем другая история...

Корабельные байки

Однажды, открывая холодильник, чтобы достать недельный запас пайка, старпом наткнулся на замороженную человеческую ногу.

— Искин! Что это такое?

— Нога человеческая, — с готовностью ответили ему. А после небольшой паузы добавили. — Мужская. Обыкновенная. Левая.

— Я и сам вижу, что левая, — проворчал старпом. — Что она тут делает?

— Хранится.

— Зачем она тут, в холодильнике?

— Это холодильник для хранения органических объектов. Нога — органический объект. Переместить ногу в другое место? Выберите подходящее по условиям хранения место для хранения ноги человеческой, мужской, левой.

— Блин! Что замороженная нога вообще делает на нашем корабле?

— Данный объект был заказан на последней станции обслуживания после последнего обновления инструкций. Согласно свежим нормативам, у всего на корабле должны иметься запасные части. Мы произвели инвентаризацию и обнаружили, что у всего экипажа отсутствует ремонтный комплект помимо штатно присутствующей медтехники, в задачу которой входит инструментальное обслуживание.

— То есть, где-то еще на корабле, есть такие же запчасти для каждого из людей?

— Так точно. Пришлось постараться, у капитана нестандартный типоразмер.

Старпом подумал о том, как придется докладывать капитану о находке в холодильнике и тяжело вздохнул. Он еще не перечитывал нормативы по наличию запчастей и не знал, что особо важные корабельные агрегаты по свежеобновленной инструкции должны иметь двукратный запас комплектующих.

* * *

— Не нравится мне последняя архитектура нашего искина, — проворчал бортинженер, изучая сложную схему на своем рабочем дисплее. — С одной стороны, многократное дублирование данных, но с другой, алгоритм обращения к этим данным... Нутром чую, здесь наш будущий источник неприятностей.

— Вот прилетим на Землю, протестируешь все как следует, — у капитана было благодушное настроение. Корабль возвращался домой после долгой экспедиции и всему экипажу предстоял продолжительный отпуск. — Заодно и жесткие диски обновишь. Кстати, их же вроде на последней станции должны были нам заменить?

— Так у них вечный дефицит, а мы все равно на Землю, — отмахнулся бортинженер. — Так что ограничились обновлением софта и структуры хранения данных. Чтобы мы вирусов не нахватались, когда будем свежие новости в Солнечной системе закачивать.

— А мне еще отчет писать, — погрустнел капитан, вспомнив о своих обязанностях. — Завязывай с шаманством. Работает и ладно. Там надежность космическая, если даже вылетит диск-другой — долетим на ручном, как в старину.

Ничто не предвещало проблем, только чувство "пятой точки", присущее бортинженеру, не давало тому покоя. За сутки до выхода в Солнечной системе, полетел один из дисков, но данные были дублированы так, что отрывать капитана от составления итогового отчета никто не решился.

Перезапустив систему после фанального выхода из гиперпространства бортинженер чертыхнулся. Вышел из строя еще один диск, установленный еще на Земле. Обошлось без потерь данных, но рапорт о потенциально аварийной ситуации написать все равно придется.

Вой бортовой сирены заставил бортинженера подскочить в кресле.

— Что случилось? — выпалил он, едва подключился к рубке, где сидели капитан и первый пилот.

— А это ты мне лучше сам скажи, — ответил ему капитан, перемежая цензурные слова с нецензурными. По всем параметрам штатный выход на траекторию торможения. Диспетчерская уже курсовку передала и поздравления с возвращением. Техническое состояние, если верить искину тоже в пределах нормы.

— Директива первого контакта, — объявил искин, запуская торжественный марш по всей корабельной аудиосистеме. — Наконец-то мы встретили высокоразвитую жизнь, успевшую выйти в космос. Напоминаю...

На очередную малоцензурную реплику капитана, временно заглушившую искина, бортинженер не отреагировал, поскольку был занят проверкой своей догадки.

— Капитан, в алгоритме работы с данными у последней архитектуры искина действительно проблемы, — сообщил бортинженер спустя пару минут. Искин завершил торжественную часть и, судя по показаниям приборов, воодушевленно анализировал параметры излучения, исходящего от тысяч техногенных объектов по пути к космодрому — Исследовательская программа, из-за повреждения дисков, не может найти координат Солнечной системы. Как только радар нашел Землю и определил наличие на ней цивилизации, запустился поиск соответствия по базе данных планет Человечества. А поскольку доступ к координатам Солнечной системы есть только у навигационной программы, сработала директива первого контакта.

— Иными словами, мы только что вошли в историю как первооткрыватели человеческой цивилизации, — заметил первый пилот, с трудом сдерживая смех.

Капитан вспомнил о том, что это происшествие тоже придется включать в отчет и тихо застонал.

* * *

— Это что? Капитан поднял ногу, чтобы пнуть контейнер, но вовремя заметил голографическую наклейку "4 категория", означавшую хрупкие приборы внутри. — Новый орбитальный зонд! — похвастался второй пилот. — Последняя модель, буквально чудом выманил на складе. — А ну дыхни, — предчувствуя неприятности попросил подошедший с запозданием бортинженер. — Пил с интендантами? — Но последняя же модель, — заражаясь нехорошими предчувствиями повторил второй пилот. — Судя по индикаторам контейнера, ни разу не использованная. Полная комплектация. Свет в шлюзе мигнул, ведомый первым пилотом корабль нырнул в гиперпространство, направляясь в еще не исследованный сектор. — Ну, если полная комплектация, — после непродолжительного размышления вынес вердикт капитан и пошел в рубку, проверять параметры прыжка. — Вызывай грузовую тележку и на склад его, — вздохнул бортинженер, украдкой разглядывая рабочие индикаторы. Повозиться с новой моделью было заманчиво, однако дисциплина на корабле тоже должна соблюдаться. — Не получается, — пожаловался второй пилот. — Искин не видит оснований для отправки грузовой тележки. — А это ему не основание? Бортинженер прицелился и таки пнул, пусть и осторожно, стенку контейнера. — Две с половиной тонны, как-никак. Без тележки ты его даже в скафандре не дотащишь. Искин! На каком основании не отправляется грузовая тележка к шлюзу номер два? — Необходимость перевозки массогабаритных предметов не зафиксирована. — А что вот это? Тут уже бортинженеру пришлось показательно ткнуть в контейнер пальцем. — Личные вещи второго пилота, — зависнув на несколько секунд классифицировал искин. Минуту молчания в камере шлюза номер два прервал бортинженер. — То есть, документации на этот зонд ты со станции не захватил, — мрачно констатировал он, глядя как второй пилот пробует слиться шлюзовой с переборкой от стыда. — А так как модель действительно последняя, искин не распознает содержимое контейнера и считает его твоим багажом. — И что нам теперь делать? — Тебе, — злорадно усмехнулся бортинженер. — Прописывать зонд вручную, по спецификациям, которые скачаешь из его инсталляционного блока. Работы дня на два где-то. Как пропишешь, искин быстро найдет контейнеру подходящую ячейку хранения. — Тут написано, что его нельзя держать при температуре выше 150 по Кельвину больше суток, — нахмурился второй пилот. — Я поговорю со старпомом, — бортинженер сделал пометку в органайзере. — Организуем. Все-таки ценная вещь. Будет жалко, если собьется калибровка или еще как протухнет. От осознания, что придется двое суток работать в холодном отсеке второй пилот изрядно протрезвел и опечалился. — Вот это прокол, — вздохнул он, глядя на контейнер с зондом. — Похоже, я самый невезучий человек во всем обитаемом космосе... — У тебя в лучшем случае второе место, — флегматично прокомментировал бортинженер, прикидывая изменение программы орбитальных исследований с новым зондом. — Сегодня в лидерах интендант, у которого на руках осталась вся документация.

Сказка о Загребущих Лапах

В далекие-далекие отсюда времена, такие далекие, что никому не известно в какую сторону нужно крутить руль машины времени, чтобы туда добраться и посмотреть, как все происходило на самом деле, жил-был герой.

Настоящий герой. Добрый.

Такой добрый и героический, что у него даже документ был специальный с печатью — паспорт доброго героя называется.

Работал этот герой по специальности.

Совершал подвиги, защищал слабых и обиженных. В отпуск и на больничный не ходил уже несколько эпох.

Но вот, в один загадочный день, когда с неба пошел фиолетовый дождь с капельками в желтый горошек, о паспорте героя узнал один злой колдун.

Случайно узнал.

Хотел порчу навести, да вирус наколдовать, вызывающий чесотку в недоступных для почесывания областях спины, а промахнулся и получил тот самый дождь.

Заинтересовался, конечно же своей ошибкой колдун, почесал в затылке у Премудрой птицы Дятел, сидевшей у него в клетке.

А Премудрая Птица рассказала ему, что пошел дождь и этим дождем промочило доброго героя.

И поскольку зависть себе колдун наколдовал большую, захотелось ему сотворить пакость и похитить паспорт.

Долго колдовал он в своей пещере.

Три дня и три ночи бросал в свой котел банки из-под консервированного горошка с нацарапанными на донышке колдовскими знаками, лапшу быстрого приготовления и прочую мистическую шелуху.

И наколдовал он Колдовской Ветер с Загребущими Лапами.

Полетел Ветер к герою и схватил его за паспорт.

Но герой тоже был не промах. Он тоже схватился за паспорт одной рукой, а другой схватил Ветер за Загребущую Лапу и стал ее выкручивать.

День выкручивал, Два выкручивал...

На третий день выкрутил. Так и улетел Колдовской Ветер без своей загребущей лапы.

Но беда стряслась у героя. Порвался пополам паспорт.

На одной половине оказалось удостоверение того, что он добрый, а на другой — что он герой.

Пошел герой к магу.

Великому магу.

Самому великому магу из тех, что были неподалеку.

Маг посмотрел на паспорт и сказал:

Сам я уже на пенсии и инструментов для починки у меня нет. Пришлось сдать под роспись молодому магу, что живет далеко за океаном, в стране с синими полосками на флаге. Но он починит тебе твой паспорт и все будет как раньше.

А пока, говорит. Ты можешь пользоваться только половинками паспорта и каждый раз тебе придется выбирать какой половинкой пользоваться. Либо ты будешь добрым, либо - героем.

Опечалился герой и пошел искать того, кто поможет ему переправиться за океан.

Пришел герой в город, а там как раз и жил злой колдун. Увидел колдун героя и стало ему так завидно, что он отправился колдовать дальше...

Три дня колдовал, мусор в котел кидал, перемешивал кривой палкой и выколдовал Чудо-Зверя Лопоухого, грозу невиданную, зевоту навевающую и всех во сне поедающую.

Герой же нашел корабль и поплыл за океан.

Плыл он плыл, а тем временем Чудо-Зверь вышел из пещеры и стал искать героя везде где только мог.

День искал, два искал и не находил, поскольку герой уплыл на корабле.

Не найдя героя, Чудо-Зверь Лопоухий сошел с ума и стал охотиться на всех подряд.

Только есть не ест, поскольку пока что сыт. Только усыпляет и все.

А колдуну хорошо.

Только вот плохо то, что завидовать некому, ну так к такому плохо злым колдунам не привыкать.

А герой тем временем плыл-плыл и попал в штиль.

День нет ветра, Два нет ветра. на третий день налетел на корабль Колдовской Ветер с Загребущей Лапой и подтолкнул корабль к самой стране с флагом в синюю полоску.

Обрадовался герой, что так получилось и поспешил к молодому магу. Пришел к нему, смотрит, а одной половинки паспорта и не хватает.

Теперь, говорит ему молодой маг, искать тебе эту половинку, а как найдешь — я тебе все склею лучше прежнего.

У меня новые технологии теперь есть!

А Колдовской Ветер тем временем прилетел к колдуну и принес ему добычу, половинку паспорта.

Взял колдун эту половинку, прочитал, что на ней написано и стало ему плохо так, как злым колдунам никогда не бывало прежде.

Потому как взяв эту половинку в руки, колдун стал добрым.

Стать-то стал, а зависть никуда не исчезла. Только теперь от не хорошо по-злоколдовски ему, а плохо.

Посмотрел Колдун на то, что Чудо-Зверь вытворяет и понял, что не может на это смотреть спокойно. Добрым стал.

Захотел отозвать Зверя, а тот не слушается. С ума сошел.

Попробовал колдун было поколдовать чтобы околдовать Чудо-Зверя, но понял, что знает только злые заклинания, а их применять не может.

Да и жалко ему, лопоухого такого, которого он сам сотворил на беду.

И тогда послал он Колдовской Ветер за второй половинкой паспорта, чтобы стать героем и победить Чудо-Зверя...

День искал Ветер героя, два искал. на третий день нашел в чистом поле, где герой искал того, с кем бы ему повоевать. неважно с кем, главное подраться.

Ведь теперь он был уже не добрым героем, а просто героем.

Схватил Ветер вторую половинку паспорта своей Загребущей Лапой и стал тащить.

Только и герой не промах оказался. Схватил половинку паспорта одной рукой, а другой Загребущую лапу и стал ее выкручивать.

А Ветер не унимается. Тянет и тянет. Боролись они день, два дня, на третий день открутил герой Загребущую лапу и отобрал половинку паспорта у Колдовского Ветра.

Посмотрел герой вокруг и понял, что Ветер тянул с такой силой, что унес героя вместе с половинкой паспорта прямо к логову колдуна.

Ворвался герой в логово колдуна и упал прямиком в котел с варевом, оставшимся от предыдущего колдовства. А пока он выбирался колдун думал думу свою.

Кому-то предстояло умереть.

Либо герой должен был убить колдуна, либо колдун должен был убить героя.

И помириться им было никак, ведь кто-то из них был злым.

Отдай он половинку паспорта герою и станет злым колдуном.

А если станет злым, то герой его убьет. А умирать колдуну не хотелось никак.

Возникла мысль отобрать у героя половинку паспорта и самому стать добрым героем, но тогда ему захочется помочь обобранному бедолаге и он вернет паспорт. Обе половинки.

Или не вернет, если так захочет зависть. А это уже нехорошо...

А добрый колдун не мог поступить нехорошо.

И тогда призвал Колдун Колдовской ветер и повелел ему перенести его самого и котел с героем в страну, где флаг в синюю полоску, туда, где жил молодой маг.

Взял Колдовской Ветер в одну свою Загребущую Лапу (никто ведь и правда не думает, что у колдовского Ветра их было только две?) колдуна, а в другую котел с героем и понес его через океан.

Принял молодой маг колдуна и героя, проследил, чтобы они не передрались и приступил к работе.

День работал, два работал, три работал.

И сделал из колдовской зависти новый паспорт, уже для колдуна. И значилось в нем, что это добрый колдун, ведь так оно и было.

И получив паспорт отдал добрый колдун половинку героического паспорта магу и тот снова склеил его, да так, что стал паспорт лучше прежнего.

Получил добрый герой свой паспорт и собрался в дорогу, воевать с Чудо-Зверем Лопоухим...

А не пришлось уезжать.

Оказалось, что Колдовской Ветер и Чудо-Зверя с собой прихватил.

Прихватил так, что на той стороне океана все уже давно проснулись. Вот что значит иметь Загребущие лапы...

Как увидел Чудо-Зверь героя, так сразу пришел в рассудок и замахал своими ушами с такой силой, что Колдовской Ветер едва не улетел далеко-далеко и не превратился в торнадо. А поскольку в торнадо он не превратился, то перенес героя, колдуна и Чудо-Зверя обратно домой.

Нес их три дня и за это время вся троица успела подружиться, поссориться и снова подружиться, еще пуще прежнего.

Отсутствие в логове колдуна Премудрой Птицы Дятел заметили только спустя месяц.

Колдовской Ветер упирался, утверждал, что птица улетела сами, но ему мало кто верил.

Редкая птица умеет летать, сидя внутри клетки.

Правда, именно эта птица была не простой, а Премудрой, но это уже совсем другая история...

Вопли героя в авторское пространство

ХМ... НАСТОЯЩИЙ ГЕРОЙ.

— Я герой? Это шутка?

— Второй раз это уже не смешно.

— Я не герой. Запомни это раз и навсегда. Максимум, на что я готов согласиться - на роль второстепенного эпизодического союзника который не гибнет, а просто напивается вместе с главным героем в таверне за его счет.

— Сказано же, что я НЕ ГЕРОЙ!!!

— Нет, очевидно, все-таки герой. В такие неприятности второстепенные персонажи не влипают.

— ПОМОГИТЕ!!!!

— Автор, немедленно перепиши эту сцену!!!

— Автор! Герою не принято ругаться так как ругаюсь я! Перепиши эту сцену, а то... (зачеркнуто автором).

— У главного героя есть одно немаловажное преимущество перед прочими смертными - если он и может быть убит, то только в самой концовке.

— Автор! Немедленно уточни жанр! Это юмор или ужастик? А то непонятно, мне прикалываться или удирать со всех ног!

— А может быть все-таки не “хоррор”?

— Для такой роли я не подхожу, я же комический герой.

— Только черного юмора мне и не хватало!!!

— ПОМОГИТЕ!!!

— И ведь, что самое поганое, что все равно никто не поможет...

— Только без излишнего реализма, пожалуйста! У меня слабые нервы.

— Привет, ты спутник героя? Нет? Тогда опусти пушку.

— Значит все-таки спутник... Врача! Немедленно!

— Только без излишних подробностей!!!

— Автор, это не смешно!

— Я же сказал, что это не смешно!

— Сейчас вылезу из канализационного люка и повторю, что это не смешно.

— Нет, вылезу!

— По канализации наощупь? Не смешно.

— Ты прислан автором или сбежал из лаборатории? Не кусайся, сам вижу, что спутник...

— Это выход или мы заблудились?

— Автор! Если и это не выход, то я съем своего напарника!

— Где мы?

— Автор! Табличка “Камера пыток” тут совершенно ни к чему. Я и сам все прекрасно понял.

— Приветик! Ты мой спутник или палач?

— Отпусти шею! Ты не мой спутник, мой спутник был дистрофиком...

— А ну колись падла, куда ты дел моего спутника? А то щипчики у меня под рукой...

— КУДА?!

— Автор, это уже перебор. Тебе так не кажется?

— Нет, что и вправду ТУДА?!

— Там ему и место, этой твари кусачей...

— Спасать? Я что, псих?

— Ну и как туда идти?

— Пользуясь нецензурной бранью ты уложился бы в три слова.

— Может быть, я все-таки не главный герой, а?

— Автор! У меня тут гениальный поворот сюжета появился. Главным героем делаешь моего спутника, он все равно уже там. А я тем временем...

— Нет, я настаиваю на том, чтобы поесть и поспать! В конце концов, герой имеет право на отдых, это даже в конституции записано.

— А спать я тоже на ходу буду?

— Привет! Ты мой новый спутник? Или это такая разновидность погони?

— Автор! А зачем мне спасать своего первого спутника? Мне второй нравится больше.

— ПОМОГИТЕ!!!

— Второй спутник попадает в неприятные истории гораздо чаще.

— Больше чем просто “гораздо”.

— Надо срочно идти спасать первого спутника иначе долго мне не жить.

— Что значит “пусть пойдет с нами”?

— Сообразим на троих, если все так получается?..

— Эй, братва! Опустите пушки, тут на всех не хватит.

— Жаль, бутылку можно было сдать...

— Погоня со стрельбой это банально.

— Интересно, если мы разделимся, то за кем они побегут?

— Угораздило же меня забыть, что в этой компании главный герой это я!

— Автор! Спорим на пять золотых, что сейчас будет мордобой?

— Автор! С тебя пять золотых!

— Автор! С тебя еще пять золотых!

— Автор! Ты не разоришься?

— Автор! Скидки за опт не будет!

— Как?! Это был всего ОДИН мордобой?!

— Ну и спрашивается, где оба моих компаньона?

— ...!

— А я вам говорю, что гранату со слезоточивым газом следовало бросать на десять минут раньше.

— Кто сказал “полиция”?!

— Как, это и была полиция?

— А кто же тогда едет сюда на бронетранспортере?

— Автор! Ты не знаешь кто там на бронетранспортере?

— Эй, ты, в бронетранспортере! Ты не мой спутник?

— И незачем так обижаться. Можно было и просто сказать.

— Эй, ты, только без наездов!

— Автор! Опять в канализацию?! Ты повторяешься, это дурной тон!

— Автор! Ну у тебя и шуточки! Прятать межмировой портал в канализации...

— АУ! Кто-нибудь захватил фонарик?

— А факел? Свечу? Лучину? Ноктовизор?

— АУ!!!

— Есть тут кто живой?

— Ты крыса или один из моих спутников? А ты?

— Ты кусаешься! О, мой первый спутник, ты вернулся!

— Не смешно. Такого спутника какой был у меня в самом начале этой истории можно и вправду спутать с крысой.

— Да, кстати, а кто ты? Крысы, знаешь ли, не смеются.

— Не мой спутник? А чего тогда не откликался когда я спрашивал есть ли тут кто живой.

— Ах, поэтому и не откликался! Хорошо: Есть тут кто-нибудь мертвый?

— И вовсе незачем так орать...

— ПОМОГИТЕ!!!

— Автор! Если будешь снимать фильм, то в этом месте лучше поставь рекламную паузу.

— Да, кстати, рекламировать лучше памперсы.

— Одно хорошо в моих теперешних спутниках - бегают они быстро.

— Но сбивать меня при этом с ног им не следовало.

— Автор! Я отказываюсь принимать участие в этом кошмаре если у меня не будет надежного источника света! Я ненавижу тьму!

— Да, прозвучало пафосно. Но с источником света оно бы и выглядело тоже пафосно.

— Это тупик?!

— Эй, чудовище! Сюда не ходи! Тут тупик!

— Какое, однако, глупое чудовище.

— А что это за рубильник?

— Автор! Беру назад свои слова насчет источника освещения! Глаза бы мои этого монстра не видели!

— Автор! Почему бы тебе не вставить фразу “Вспоминая об этом в глубокой старости, окруженный кучей внуков и несметными богатствами, сидя в кресле-качалке возле камина в главном зале собственного замка, он думал, что это был самый страшный эпизод его несомненно удавшейся жизни”?

— Автор! Оно все ближе и ближе!

— И то правда. Хорошо, попробую поискать в карманах какое-нибудь оружие.

— Это была шутка? Не смешно!

— Где? Нет, там оружия нет. Я уже проверял.

— Нет, дважды я на эту уловку не попадусь!

— А я сказал не буду!!!

— НЕТ!

— И не уговаривай! Я тут можно сказать жизнью рискую, влипаю по твоей милости в ситуации одна нелепее другой, а еще и должен быть тебе за что то благодарен! Отстань монстр поганый! Не видишь что ли, я с автором разговариваю…

— Войду в историю? Я в нее уже вошел. Ты лучше побыстрее меня отсюда выводи.

— Приветик спутникам! Монстра не видели? И не увидите.

— ШУТКА!!!!

— А ведь хорошая идея! Теперь он будет гоняться за ними, а я тем временем…

— Интересно, развилка это случайность, была здесь всегда или же это очередная пакость от автора?

— Куда бы я не сворачивал – все равно сверну не туда.

— Вот я и не свернул. Хотя идти прямо тоже наверняка ошибка.

— Я – пессимист! Только это позволяет мне сохранять хоть какую-то уверенность в своем рассудке. Для сохранения уверенности в рассудке автора даже пессимизма мало.

— Здравствуйте, не подскажете куда меня занесло?

— Тюрьма не ответ!

— Автор! …!

— …!

— Автор! Немедленно выпусти меня на свободу! Читатель устал читать эту нудятину.

— Надеюсь, ты не намерен написать, что так прошло десять лет?

— Нет ничего глупее, чем рытье подземного хода в такой породе. Но это затея не моя, а авторская...

— Здравствуй, милая моя канализация! Как славно, что ты проходишь именно тут!

— Эй, парни! Я вас помню! Вы мои спутники! Только не приближайтесь ко мне с такими зверскими рожами.

— Зря я вас выбрал в спутники. Юмора совсем не понимаете…

— Вы уверены, что нам именно сюда?

— И правильно делаете, что не уверены. Вперед! За мной!

— Можете мне и не говорить, куда мы попали. Сам вижу.

— Если мой первый спутник еще здесь, то нам стоит поискать его в другом месте.

— Не двигайтесь, нас сейчас к нему приведут!

— Автор! Цензура этих описаний не пропустит!

— Я не нанимался сражаться со злом. Тем более с большой буквы! Тем более таким шрифтом…

— В прологе мне следовало прикинуться слабоумным. Тогда главным героем стал бы кто-нибудь другой.

— Автор! Тебе известен прием именуемый “бог из машины”? По-моему, пора его применить.

— Автор! Ты помнишь, что в финале должен быть хэппи-энд?

— Автор! Ты намеки понимаешь?

— ПОМОГИТЕ!!!

— АВТОР!!!

— Автор! Умоляю! Напиши фразу “И тут он проснулся”!!!

— Это место тебе, автор, придется переписать. Герои так себя не ведут.

— (…)

— Если мой первый спутник еще здесь, то нам стоит поискать его в другом месте.

— Ну не здесь же!

— С другой точки зрения, старое место было лучше.

— Я имею ввиду самое старое.

— Спасать? В первую очередь надо спастись самим.

— Можно не всем, а только мне.

— Ну не им же!

— Господа, нам надо найти моего товарища который томится в здешней темнице. Я предлагаю разделиться.

— Хорошо, я пойду один, а вы – вдвоем.

— Почему я должен идти в сторону Дворца, а вы – в сторону таверны?

— Демократия демократией, но главный герой здесь кто?

— Да, но это не повод идти туда именно мне.

— Хорошо, я пойду туда, но только через канализацию.

— Черт побери! Когда не надо этот межмировой портал тут как тут, а сейчас…

— Нет, автор, теперь меня не проведешь. Теперь я уже научился видеть в темноте.

— Эй, ты! Автор! Это тебе не игрушка с подземельями и монстрами. К тому же тут явный переизбыток монстров!

— Ты не забыл, что в конце концов должно победить Добро в моем лице?

— Хочешь, я подскажу тебе гениальный ход? Я отступаю, набираю в других мирах целую армию героев, и она тут все быстренько приводит в порядок.

— Слушай, автор, а я похоже заблудился.

— Где я? Я, который ориентируется в любой обстановке? Очевидно где-то в другой книге…

— Привет! Моим спутником ты не будешь. И не пытайся, я уже троих спутников пережил.

— А я говорю – НЕ ПЫТАЙСЯ!!!

— Но только не попадайся мне на глаза. В гневе я страшен.

— Да, кстати, отчего на тебе форма гвардейца?

— Бывает…

— А почему ты тогда при оружии?

— Повезло…

— А почему ты его направляешь в мою сторону?!

— Хорошо, хорошо. Сам понимаю, что это нетактичный вопрос.

— Так глубоко и без лифта?

— А вы на каждого пленника наставляете восьмидюймовые орудия?

— Уже пришли?

— СЮДА?!!!

— АВТОР! Я больше не буду!

— ПОМОГИТЕ!!!

— Да, кстати, прошу прощения за глупый вопрос: а Ваше оружие заряжено?

— Так я и знал, что нет. Но захлопывать дверь камеры перед моим носом все равно не стоило.

— КАК!!! Вы уже здесь? ОБА?!

— Лучше бы оно было заряжено…

— Что будем делать?

— Хорошо. Минуту молчания мы провели. А что теперь?

— Предлагаю прорыть подземный ход и сбежать.

— Как “на рассвете расстрел”?

— Автор! Надеюсь, что мы за полярным кругом?

— Логично. Белых медведей тут и вправду нет.

— Господин Автор! Не сочтите за беспокойство, не могли бы Вы сообщить мне который сейчас час?

— Что значит “счастливые часов не наблюдают”?! Я что, тоже счастливый?

— Это ты говорил, что балуешься магией? Давай балуйся быстрее – уже без пяти минут полночь!

— Один шанс спастись из тысячи это тоже неплохо.

— Извини, что вмешиваюсь, но пентаграмма не замкнута специально?

— Миллион извинений. И не знал, что начатый ритуал прерывать нельзя.

— Но я же извинился!!!

— Ах, это не ты. Тогда извини еще раз.

— А ты кто такой!

— Серьезно?

— Настоящий автор?! Не верю! Докажи!

— Верю.

— Ну, автор, погоди!

— Жаль, не мой автор оказался.

— Может, попробуешь наколдовать что-нибудь еще?

— Да не бойся меня, я не злой. Не кусаюсь, а дерусь только раз в час.

— Наверное, не стоило оглядываться.

— Автор – садист!

— И извращенец.

— До расстрела еще целых пять часов. Это сколько еще терпеть-то!

— Да, с магией шутки плохи…

— Эй, а они забыли запереть дверь в камеру!

— Эй! Меня кто-нибудь слышит?

— А тебя, охранник никто не звал.

— Не веришь? Загляни в камеру. Видишь, что там творится?

— Нечего стыдится. Тут не только барышня сознание потеряет.

— Могли бы набирать охранников и с меньшим размером штанов.

— Я тебе еще и отзыв сказать должен?

— Я хотел сказать Вам, ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЮ, ГОСПОДИН ГЕНЕРАЛ-МАЙОР!!!

— Спасибо тебе, мой любимый Автор за то, что ты послал сюда того, у кого штаны моего размера!

— Да, кстати, описывать эту сценку совсем необязательно. Вдруг кто-нибудь откроет книгу именно на этом месте?

— Черт побери! Опять заблудился в этом дворце, а кругом ни одного олуха в военной форме.

— Эй ты, полковник! Слушай мою команду!...

— Это у меня такой грубый армейский юмор, Ваше Высочество...

— Никак нет, Ваше Высочество! За Вас я готов на любой подвиг!!!

— У меня есть всего три врага. Первый придуман Автором ради развития сюжета. Он обречен, а потому не опасен. С двумя другими сложнее. Это мой длинный язык и мой Автор.

— Настоящий демон?!

— А чем его можно...

— Но если его ничем нельзя, то как...

— Кто-кто одержим?

— Послушайте, Ваше высочество, это сильно смахивает на попытку узурпации трона!

— Да, говорил.

— Слушаюсь, Ваше Высочество!

— Автор! Мы так не договаривались!

— Автор! Перечитай последние три страницы! Ты же не хочешь чтобы они стали и вправду последними?

— Знать не знаю ни о какой кульминации!!!

— Ну что Вы, Ваше Высочество. Совсем не обязательно провожать меня к королевским покоям.

— Ну... если Вы настаиваете.

— Интересно, если бы демоном был одержим я, я бы тоже швырялся троном через весь зал?

— Если выживу - пойду на курсы экзорцистов...

— Автор! Ты обязан дать мне подсказку, иначе вся книга насмарку!

— Спасибо. Но святой воды у меня нет.

— Ваше Величество! Вы не подскажете где тут у Вас ближайший вход в канализацию?

— Боевой скипетр? Только не по голове...

— Автор, где я?

— Понятно, что в центре пентаграммы, но где находится сама пентаграмма?

— Ваше Величество, ну зачем Вам вызывать второго демона?

— Да, мне тоже не хватает внимания со стороны другого пола моей расы.

— Постойте! Но я же мужчина! Если демониха вселится в меня, то как же...

— Отчего отрицательные персонажи объясняются столь занудно?

— Переселится в принцессу, а меня, значит сожрут заживо. Очень интересно. А можно поподробнее по второму пункту?..

— Здравствуйте, госпожа принцесса. Мы раньше нигде не встречались?

— Извините, кляпа я не заметил.

— Постойте! А разве такие дела делаются днем, когда на улице светит солнце? Мне всегда казалось.

— Ваша правда. Тут солнца и впрямь нету.

— А что будет если ритуал осуществить неправильно?

— Какой-какой диаметр воронки? Простите, я плохо расслышал.

— Ну и что с того, что я окажусь в эпицентре. Могу я полюбопытствовать или нет?

— Ну, нет, так нет...

— То-то я думал отчего мне не заткнули рот кляпом! Нет, пить эту гадость не буду!

— Тьфу! Отравлюсь тут и будет на месте дворца воронка...

— Пусть это черная магия, а не ругательства, но слова запомнить все равно стоит.

— Ой! А вы то тут откуда?

— Убьете обоих перед тем как вселить в меня демона? Ну хоть какое-то развлечение в конце жизни...

— Прощайте спутники мои! Я не мастер говорить прощальные речи...

— Как, уже?! А как же моя речь?

— Автор!

— АВТОР!!!

— Ну и где обещанная воронка?

— Меня кто-нибудь развяжет?

— Интересно, демон покинул его навсегда или он только притворяется?

— Если я здесь единственный находящийся в сознании и не имеющий кляпа человек, то что - веревки перегрызать значит придется мне?

— Чем их пропитывают?

— ОТ КРЫС? ЯД ОТ КРЫС?!

— Ваше Высочество, госпожа принцесса, куда же Вы?

— Вы врач?

— Надо было предупреждать, что это рвотное!

— А зачем вызволять первого спутника? Ему, наверное и здесь хорошо...

— Госпожа принцесса, а кусаться-то зачем?!

— Вы... мой первый спутник?

— Половина королевства и рука принцессы?

— Ваше Величество! А может не стоит? Я всего лишь скромный герой...

— Хорошо. Что мне надеть на свадьбу?

— Автор! Позволь задать тебе всего лишь один вопрос.

— Так вот. Ты серьезно считаешь эту свадьбу хэппи-эндом?

— Где дракон? Большой?

— Извини любимая, но я отправляюсь за подарком к свадьбе.

— Да. Голову дракона.

— Эй, слуга! Где тут ближайший вход в канализацию?

— Это опять Вы? Вдвоем? Со мной?! НИКОГДА!!!

— Тысяча чертей! Такой хэппи-энд испортили.