Зверь из Западной Марки

Пролог

— Слыхали, да? — выпалила, врываясь без стука, Лотта, дочка здешнего управителя. — Зверь на тётку Сельму напал! Прямо среди бела дня!

Гета взлетела птичкой, невзирая на свой заметно лишний жирок и не юный уже, как ни крути, возраст.

— Сильно подрал? — спросила она, хватая свою походную сумку, готовую к работе в любое время суток. — Или, — она нахмурилась, — вообще загрыз?

— Да тётка Сельма как раз от кузнеца шла с новыми вилами, — поспешно заверила её Лотта. — Отмахалась, сама ещё Зверя поранила.

Гета с продолжительным «уф-ф» осела обратно за стол, за которым мы щипали корпию, а я только хмыкнула: Сельма была тётка рослая и плечистая, а уж отмахаться вилами могла бы, наверное, хоть от медведя-шатуна. Местные мужики, как и их собратья по всей Империи, регулярно колотили своих жён, но Сельма так же регулярно со своим мужем дралась, и вовсе не обязательно он из этой драки выходил победителем. Потом они обычно пили мировую, а заканчивали примирение в постели, и если верить их невесткам, пыль из тюфяка так и летела. Неудивительно, что досталось даже ужасному неуловимому Зверю. Удивительно, что он вообще рискнул на неё напасть: уж кто такая Сельма Оглобля, знало не то что всё немаленькое село при замке маркиза, но наверное и вся Западная Марка.

— Муж её, — продолжила Лотта, упиваясь вниманием двух магесс к её не такой уж значительной персоне, — собрал родню и соседей, хотели по кровавому следу пойти, да только Зверь почти сразу в речку прыгнул, а на четыре кучки разбиться, чтобы по обоим берегам вверх и вниз по течению пройтись, народ побоялся.

— Хвала Создателю, — буркнула я. — Не все мозги ещё пропили. Мне к маркизу или как?

Лотта мотнула головой, только рыжеватые кудряшки разлетелись.

— Нет, его милость пока вроде ничего такого не приказывал.

Из-за Зверя маркиз, наверняка матерясь про себя на все лады, перебрался из города обратно в замок, который, кажется, не особенно любил. Он вообще-то (маркиз, а не замок, конечно) вёл крупную торговлю лесом — не корабельными соснами, понятно, а деревьями попроще, но вполне годными и на мебель, и на тару, и на дрова, — и порядком-таки рощи-перелески повывел. И всё равно леса́ в его владениях, а также за их пределами стояли такие, что там могла бы прятаться целая армия, не то что одинокий зверь, какой угодно хищный и опасный. На лесозаготовки Зверь не совался, но он убил уже почти два десятка человек, и народ заметно нервничал. Так заметно, что с этим приходилось считаться даже владетелю Западной Марки. Его бойцы при моей скромной поддержке то и дело прочёсывали окрестности, но никаких результатов это не давало, кроме пресловутой очистки совести.

А ведь меня, смешно сказать, перевели сюда с юго-восточной границы после не особенно тяжёлого ранения, зато тяжёлого, почти фатального магического истощения, чтобы я дослужила контракт в спокойном месте. Вопреки названию, Западная Марка пограничным владением уже лет двести с лишним не была, и на равнинной, чуть всхолмленной местности не водились даже виверны — настоящий бич предгорий. Самыми опасными созданиями до недавнего времени здесь считали огров, но те забредали в здешние края разве что суровыми зимами: в низких пологих холмах устроить себе логово великаны не могли, а овраги заливало половодьями, так что и они в качестве постоянного места для жилья не годились. Всерьёз местным жителям докучали разве что медведи-шатуны да очень уж расплодившиеся в последнее время волки — и тут появился Зверь.

Говорили, что он очень крупный, крупнее любого волка, чуть ли не с молодого медведя. Говорили, что шерсть у него при этом и не волчья, и не медвежья, а тёмно-рыжая с подпалинами. Пастух, которого спасли быки, вставшие кру́гом и грозно выставившие рога, уверял, что по спине Зверя идут прямо-таки кошачьи полосы, но когда он умудрился это разглядеть, только Создатель ведает. Во всяком случае никто из детей, отогнавших тварь камнями и палками, про полосы не говорил ни слова (да, Зверь попытался напасть на стайку мальчишек, возвращавшихся из ночного, однако не на тех напал в самом прямом смысле — детишки заорали, но вовсе не бросились врассыпную, а принялись дружно и слаженно швырять в него всем, что под руку подвернётся).

К сожалению, повезло только пастуху, мальчишкам, да вот теперь ещё Сельме. Остальных находили мёртвыми. И даже если тела были объедены хищниками, то совсем не теми, кто оставил следы зубов на горле очередной жертвы — сам Зверь убивал не ради еды.

И с этим что-то надо было делать.

Глава первая, как ни странно, всё больше про мою и не только мою личную жизнь

Пытаясь выследить раненого Зверя, по обоим берегам реки вверх и вниз по течению прошлись оборотни. Мать Екатерина неоднократно выговаривала маркизу за то, что он берёт на службу тёмных тварей, однако оборотни слишком хороши в качестве егерей и разведчиков, и маркиз каждый раз отделывался очередным пожертвованием на нужды часовни, вместо того чтобы послушаться жрицу и разогнать своих шерстистых следопытов.

В поддержке боевого мага оборотни не нуждались, так что до самого ужина я помогала Гете щипать корпию. Да-да, подмастерье Коллегии целителей Генриетта Браун и боевой маг второго ранга Хильда Стерн своими ручками драли на бинты края застиранных простыней — края, как обычно, сохранились гораздо лучше серёдок — и разбирали на ниточки более изношенные места. Свора… прошу прощения, свита старшей жрицы, разумеется, тоже трудилась над перевязочными материалами, но исключительно для нужд часовни, поэтому Гете приходилось самой заботиться о том, чем она будет перевязывать раненых. Нанять себе настоящую помощницу, не подёнщицу-поломойку, её то ли жаба душила, то ли просто не позволяли средства — что впрочем неудивительно для мага, отрабатывающего обучение. Для обычного имперского мага, конечно, не из такой семьи, как моя.

— Буду писать ответ Роберту, — проворчала я, кидая очередную кучку корпии в чистую банку с широким горлом, — попрошу его узнать, откуда нашему лазарету привозили вату.

— Вату?

— Хлопковое волокно, которое не пряли-ткали, а как-то обработали, чтобы оно оставалось мягкой рыхлой массой, — объяснила я, немного удивившись тому, что целитель не знает подобных вещей: не такая уж это и новинка. — Немного похоже на вычесанную шерсть, — прибавила я не очень уверенно: немного же я этой вычесанной шерсти видела за свою жизнь. Могла и ошибаться насчёт её схожести с ватой.

— Дорого, наверное, — нахмурилась Гета.

Я неопределённо шевельнула плечом и потянулась за новым лоскутом. Я в качестве оплаты обучения подписала контракт с пограничной службой, где год шёл за два. Я могла бы отслужить пять лет по контракту долговому, но выбрала все десять с сохранением полного жалования, поэтому мне медяки считать не приходилось даже без денег моей родни, а дед, отец и прочие родственники то и дело присылали мне, «бедняжке, фактически без вины сосланной на восток», сотенку-другую в утешение. Даже после замужества. Особенно после замужества. Однако сыпать соль на финансовые раны Геты я не хотела и дипломатично заметила:

— Вряд ли дорого, если вату поставляют даже заштатным фортам на восточной границе. Узна́ю, где её можно купить, и закажу целый ящик, — мечтательно проговорила я. И злорадно закончила: — А квитанцию об оплате отдам матушке Екатерине в качестве пожертвования для часовни.

Гета сдавленно хихикнула, видно, представив себе реакцию святой матери на такое пожертвование, но тут же оборвала смешок: с Церковью вообще и с местной старшей жрицей в частности ссориться она опасалась. Я только вздохнула, вспомнив братцев-Барсуков, наших гарнизонных целителей.

— А как тебе вообще удалось выйти замуж? — вдруг спросила она. Должно быть, я сказала, что буду писать ответ мужу, и этого хватило, чтобы мысли Геты так резво скакнули с ваты и старшей жрицы на мой брак.

— Удалось? — удивилась я. Своё замужество я как-то не рассматривала в рамках удача/неудача.

— Ты же не просто маг, — пояснила она, — а ещё и боевой. И как только кто-то из мужчин не побоялся…

— Связаться со мной? — усмехнулась я. — Роберт Стерн — сотник пограничной службы. Ты думаешь, он робок и не уверен в себе?

— Но жена из тебя, уж прости… — чуть ли не обвиняюще заявила Гета. — Чуть что, в седло — и вместе с солдатами в бой.

Я пожала плечами:

— Роберта это, видимо, устраивало. По крайней мере за женой он в бою мог присматривать на законных основаниях.

Она нахмурилась.

— У меня тоже где-то на границе с орками служит дальний родственник, — сказала она, не дождавшись от меня объяснений, как же именно я умудрилась заарканить сотника Роберта Стерна. — Звал меня в свой лазарет, но я отказалась конечно. — Она даже кругленькими плечиками передёрнула этак демонстративно. — Что я там забыла? Он ещё и посмеялся надо мной, — с обидой прибавила она. — Написал, что у них в гарнизоне никто ни магов, ни слишком умных баб не боится, даже алхимичку замуж взяли, даром что она сама без затей назвалась Гадюкой, когда звание подмастерья получала.

— А, — оживилась я, — Камилла Випера, пошли ей Создатель крепкого здоровья и отменной работоспособности? Мы, как получали жалование, постоянно скидывались и отправляли заказ в Рассветный Отрог: хорошее мыло, хорошая пудра, мальчикам бальзамы после бритья, девочкам всякие женские штучки для комфортной и безопасной жизни… Да, у неё тоже муж — сотник пограничной стражи.

Гета, по-старушечьи поджав губы, покачала головой. Видимо, в мыслях укоряла Создателя и Его Пророчицу за отсутствие справедливости в этом мире: бешеная сучка-стихийница и ядовитая гадина-алхимичка замужем, а она, добрая, отзывчивая и милосердная целительница — нет. Ну… что тут скажешь? Если магесса желает-таки выйти замуж, то может, ей стоит поискать не «нормального» мужчину, ценителя нежных, кротких и милых девочек, а такого, кому нравятся именно ведьмы?

Лезть к ней со своими бесценными советами я, понятно, не стала: мы всё же не близкие подруги, от которых, кисло морщась, выслушиваешь-таки справедливые, пусть и неприятные замечания. Однако сомневаться не приходилось — Гета ещё не раз и не два заведёт разговор о моём замужестве, и проще было отвязаться сразу.

— Вообще-то, мы с ним стали любовниками почти исключительно в силу крайне узкого выбора, — подавив безнадёжный вздох, сказала я самым суконным, пресным тоном, каким обычно пыталась объяснить начальству невозможность выполнить распоряжения оного. — В маленьком форте на краю обитаемого мира худо-бедно образованному человеку довольно сложно найти себе партнёра по вкусу. Но узнав друг друга поближе, мы с Робертом неплохо поладили. Примерно как младший брат маркиза с госпожой Эдвинной, — прибавила я с усмешкой.

Гета вытаращилась на меня так, словно я мать Екатерину потаскухой назвала.

— Господин Бертран же её в столицу не взял с собой, — потрясённо проговорила она. — Приданое забрал, а её оставил здесь. И это, по-твоему, неплохо?

— Он оставил ей фамильный замок практически в полное владение, — возразила я. — Маркиз в её распоряжения по хозяйству, сколько я знаю, не вмешивается, его матушка переехала к нему в городской дом вместе с его женой… в сущности, это теперь её замок. Неплохо для дочери мебельщика.

— Мебельщик, скажешь тоже, — проворчала Гета и примяла корпию в банке, потому что вдвоём мы заполняли ёмкость очень уж быстро. — Отец госпожи Эдвинны, наверное, даже не знает, что такое рубанок и какой стороной его держат.

Я, тихонько фыркнув, подумала, что владелец мебельной фабрики, обставлявший своими изделиями дома всей состоятельной части Западной Марки, наверняка активно участвует в торговле лесом, которую ведёт маркиз. Как минимум, помогает советами; как максимум, имеет долю. И дочку свою предложил, а то и навязал в жёны младшему брату маркиза, когда вся маркизова семья, включая его вдовую матушку, перебралась в город. С удивительной лёгкостью оставив при этом замок и село при нём в вороватых ручках управителя. И нет, я не клевещу на незнакомого человека: мне рассказывали, что когда госпожа Эдвинна объявилась в замке, предшественник нынешнего управляющего живо попросил расчёт. Вот только получил его бывший управитель после почти двухнедельной ревизии — и не выплатил ли при этом немаленькую недостачу? Госпожа Эдвинна, как мне показалось, была не из тех, кому удастся заморочить голову.

— В общем, — сказала я, возвращаясь к суконному тону, — если тебя это утешит, брак у меня практически фиктивный. Фиктивный не в смысле отсутствия консуммации, — уточнила я, — а в том смысле, что семьи как таковой у нас не было и даже никакого совместного хозяйства мы не вели: у меня были свои деньги, у Роберта — свои. А дочерью он вообще не интересовался, решив, видимо, что дав ей свою фамилию, долг мужа и отца он исполнил.

Ну да, Роберт страшно оскорбился, когда я сказала, что не претендую ни на фамилию его, ни тем более на содержание, потому что детей любой из Ларсенов прокормит хоть дюжину, а мои дети всё равно будут ведьмиными отродьями. «Мой ребёнок не будет ублюдком!» — в праведном негодовании заявил Роберт и потребовал, чтобы мы заключили брак. А про приданое даже не заикнулся. Потому что, оказывается, ему и в голову не приходило, будто я из тех самых Ларсенов. Те самые, по его мнению, просто оплатили бы моё обучение, так что я просто их однофамилица. Странно, что он, с его понятиями о чести и благородстве, не подумал о репутации моей семьи и о том, как важна она для меня. А ведь моя служба на границе была отличным поводом заткнуть рот любому недоброжелателю: да, я маг, но я честно и добросовестно исполняю свой долг перед Империей и Императором… в отличие от многих и многих прочих.

— Почему меня это должно утешить? — обиделась Гета.

— Извини, мне показалось, что ты чувствуешь себя как-то ущемлённой из-за моего замужества.

— Вовсе нет, — буркнула она, и больше, хвала Создателю, мы этой темы не касались.

Ужинали мы, добропорядочные магессы, а никакие не ведьмы, вместе с маркизом и его невесткой, сухопарой молодой женщиной, одетой дорого, однако довольно безвкусно (наверное, ей казалось, что жена младшего брата целого маркиза должна выглядеть роскошно, чтобы уж точно никто не усомнился в её статусе). Впрочем, за тем же столом сидел и бард, сильно пьющий, но до сих пор не растерявший остатков привлекательности мужичок, про которого болтали, будто он утешает госпожу Эдвинну не только душевными песенками. Создатель знает, что об этом думал маркиз. Возможно, он думал, что пока невестка держится в рамках приличий, это не его дело. В конце концов, она ведь могла уехать к законному супругу, который пытался на деньги её отца сделать какую-никакую карьеру при дворе, и этим здорово попортить ему жизнь, дочка мебельщика. Но она не мешала мужу жить так, как желает он, и наверняка хотела от деверя всего только ответной любезности.

Меня, впрочем, гораздо больше чужих интимных проблем волновало, удалось ли поисковому отряду найти если не самого Зверя, то хоть какую-то зацепку. Я даже, грубо попирая этикет, спросила об этом прямо за обеденным столом.

— Нет, — с откровенным неудовольствием ответил его милость. Он больше пил, чем ел, и неприличные за столом разговоры о делах его не смутили. — Как будто эта тварь то ли в небо взлетела, то ли обернулась рыбой и забилась под корягу, — ожесточённо прибавил он и выпил ещё бокал, хотя его бледное одутловатое лицо и без того уже опасно налилось кровью.

Я нахмурилась. Ну не знаю я существ, которые имели бы больше двух ипостасей. Если только шептун… однако он принял бы облик человека, а не зверя. Причём каждый раз это был бы облик разных людей, чем-то важных для тех, кого он хочет убить. До сих пор среди магов и учёных шли споры о том, считывает ли шептун человеческие мысли и эмоции, или он просто зеркало, бездумно отражающее наши тревоги и сомнения; но факт оставался фактом: для своей жертвы тварь выглядела именно тем, о ком жертва беспокоилась больше всего. И вообще, это ночной хищник, как и почти любая нечисть, а Зверь нападал и ясным утром, и пасмурным полднем — для шептуна немыслимо.

— Ваша милость, — сказала я, потерев опять занывший (к непогоде, что ли) правый висок, — может быть, мне обратиться за помощью к Искателям? Раз уж господин наместник отказал вам в помощи?

Маркиз поморщился. Должно быть, представил, как верный Клинок Церкви на два голоса со старшей жрицей нудит о том, что добрый прихожанин не должен принимать на службу тёмных тварей. Я всё же надеялась, что по такому серьёзному поводу глава отделения пришлёт волкодава, а не кабинетного деятеля, годного только проверять детишек на предмет наличия магических способностей. А волкодавы, с одной стороны, люди жёсткие, с другой — гораздо более понимающие, чем чиновники от Церкви, поскольку многое повидали и обычно успели уже избавиться от привычки делить мир на чёрное и белое.

— Господин наместник, — напомнила я, — считает, что несколько пропавших в лесу грибников и охотников — не повод гонять туда-сюда солдат. Даже если этих пропавших уже более двух десятков. — Оборотни, обшаривая берега речки, наткнулись на останки ещё двоих людей. Не местных, очевидно, раз об их исчезновении не ходили разговоры, но тем не менее убитых на землях маркиза.

— Да-да, — буркнул он. — У господина наместника есть заботы посерьёзнее, вроде каторжной колонии.

Я кивнула: лесоповал — это не шахта и не карьер, каторжники бегут оттуда регулярно, поодиночке и группами, а потом сбиваются в нешуточные банды, с которыми приходится как-то разбираться. А тут наместнику надоедают со всякой ерундой!

— Я потому и предлагаю написать своему куратору, — настойчиво повторила я. — Я подозреваю, что это какая-то нечисть, а не человек и не зверь. То есть, у нас имеется веский повод обратиться за помощью именно к Искателям.

Его милость опять поморщился, но почти перебив его, вмешалась госпожа Эдвинна.

— Мне кажется, госпожа Стерн права, дорогой брат, — проговорила она озабоченно. — Вспомните, началось с того, что людей находили мёртвыми почти в дне пути от села, а теперь Зверь нападает чуть ли не у самых ворот! Он как будто насмехается над нами.

— И чувствуя себя неуязвимым, наглеет всё больше, — подхватила я.

Маркизу пришлось кивнуть, соглашаясь с нашими доводами, но давать мне разрешение написать куратору он не спешил. То есть, я бы гораздо охотнее написала сразу главе отделения, но сколько моё письмо, отправленное с нарушением субординации, проваляется в столе какого-нибудь помощника его секретаря? Придётся просить о помощи куратора, хотя с ним у нас как-то не сложились отношения. Ну да, да, я самоуверенная стерва, не имеющая никакого понятия о почтительности, но я вообще-то не деревенская травница, а боевой маг второго ранга, восемь лет отслуживший на границе со степью. Не факт, что против меня, с моим-то боевым опытом, брат Леопольд успеет прочесть хотя бы первую строчку Очищения — полный Щит я могу поставить даже толком не проснувшись. И хотя сама я вовсе не уверена, что мы имеем дело с нечистью, придётся в своём письме налегать именно на подозрения в природе твари, убивающей людей. И постараться сделать это как можно вежливее, чтобы не ранить нежное самолюбие брата Леопольда.

Впрочем, для начала мне нужно получить разрешение маркиза. Это ведь он здесь хозяин, и действовать у него за спиной может оказаться очень вредно для моего здоровья, не говоря уже о репутации.

А он всего только обещал подумать над моим предложением.

Глава вторая, про Зверя и про кроликов

Погода в самом деле испортилась, и недели полторы я безвылазно просидела в замке, потому что Зверю, похоже, обложной дождь не нравился так же, как всем остальным. К тому же в поле никто не работал, на охоту не ходил, и ягоды собирать, когда вода не только льёт с неба, но и окатывает тебя фонтаном с каждого куста, едва тронешь ветку, тоже желающих не находилось — не на кого толком нападать.

Словом, было очень скучно, но очень спокойно. Я то читала, то разминалась с палашом или посохом, немного помогала Гете в её лазарете, однако особенно с помощью не усердствовала, поскольку если помогаешь людям бесплатно, рано или поздно они начинают считать, что помогать им ты просто обязана — да, именно обязана. Не знаю, почему так, но лично наблюдала не раз и не два, как чья-то исключительно добрая воля, к несказанному удивлению доброхота, превращалась в его служебный ли, дружеский ли, родственный ли — но долг. И когда он отказывался долг этот исполнять, те, что привыкли к его помощи, видели в том нешуточную обиду для себя, чуть ли не оскорбление.

Мне такого счастья совсем не хотелось, тем более что подругами мы с Гетой не были и не имели никаких шансов стать. Понимаю, что выгляжу высокомерной стервой, но Гета казалась мне не дурой конечно (дура в ранге подмастерья Коллегии целителей — это разве что дочь или внучка кого-то из Совета, вот только она бы точно не считала каждый медяк, проживая в захолустном замке), но женщиной весьма ограниченной. Читать она не любила, читала только «Вестник» своей Коллегии и прочее столь же специальное, и вообще считала чтение не отдыхом, а одной из обязанностей целителя. Мне-то хотелось бы всё же не только помолвку старостиной младшенькой обсудить, а последний роман Фогг, к примеру, однако Гета даже не знала, кто такая Белла Фогг. Да какие там романы — ей про те же Пыльные Равнины слушать было неинтересно. Может быть, конечно, её дядя или кузен, который звал её в Рассветный Отрог, рассказывал в письмах достаточно, но даже госпожа Эдвинна то и дело просила меня вспомнить о моей службе что-нибудь забавное или, наоборот, жуткое, «чтобы прямо мурашки по спине», а целительница, пять лет обучавшаяся отнюдь не только своему ремеслу, как была, так и осталась в душе дочкой то ли мелкого лавочника, то ли мастерового.

Замок маркиза вообще был в этом отношении хуже даже пограничного форта: на границу по крайней мере десятками, если не сотнями отправляли магов всех мастей, и среди выпускников военных школ тоже хватало действительно образованных людей. А по местным меркам, та же госпожа Эдвинна с её домашними уроками пения, танцев и домоводства выглядела прямо-таки слушательницей Её Императорского Величества Высших Женских Курсов. Нет, хозяйство-то она вела так, что даже старшая кухарка со старшим же конюхом ворчали себе под носы, но признавали: невестка его милости за неполный год навела такой порядок, какой ни вдовствующей, ни нынешней маркизе даже не снился. А мне в разговоре с нею приходилось разве что вспоминать, чему меня учили вместе с братьями-сёстрами, пока не ясно стало, что умение медитировать мне гораздо нужнее умения разбирать счета от поставщиков. Ну, или я могла развлекать её милость пограничными байками, потому что замковая библиотека её интересовала исключительно в смысле, смахнули ли горничные пыль с позолоченных корешков и хорошо ли натёрли полы мастикой.

И меня ещё спрашивали, почему я не взяла с собой дочь! Чем бы она тут занималась, пока матушку мантикоры таскают по лесам и по полям? Училась бы прясть? Пасти гусей? Доить коз? Нет-нет, я её люблю и очень по ней скучаю, но в доме моего деда ей будет и комфортней, и интересней, и на то пошло, безопасней, чем здесь. Лишь бы только мои родные не разбаловали вконец «бедного ребёнка, поневоле оставленного родителями». Вся надежда на отца и особенно на матушку, а то и сестрица моя, и обе невестки сначала слёзно просили деда выплатить остаток моего долга, чтобы мне не пришлось ехать в этот ужасный Талирн, а потом хором заявили, что Хельгу со мной не отпустят! Девочка и так уже потеряла несколько лет нормального детства, пока росла на дикой-дикой границе, а в этой дыре несусветной ей вообще делать нечего. Я бы конечно возмутилась, что Хельгины тётки пытаются указывать её родной матери, что делать и чего не делать — вот только я и сама думала ровно то же самое.

Я подержала в руках её портрет в простой тёмной рамке, который для меня написал молодой подающий надежды художник, пока я ждала, куда меня, кое-как восстановившую половину обычного резерва, пошлют служить на оставшиеся полтора года (без сохранения жалования, потому что Талирн — давно уже не пограничный город, но дед просто положил на мой счёт в Доме Халната столько же денег, сколько я теряла по контракту, а от отца, братьев и дядюшек я получила в дорогу целую пачку векселей). Молодой, подающий надежды, зачем-то нарядил Хельгу в старинное бархатное платье, жёсткое и неумеренно пышное, и в не менее старинный берет с пером, свисавший почти до левого плеча. Впрочем, этот наряд как-то особенно подчеркнул тяжёлые локоны цвета старой меди — прямо как у Роберта, и бледное, как у него же, узкое личико. Матушка моя, расчёсывая Хельгу, вздыхала, что годам к двадцати волосы у неё точно начнут менять цвет, переходя в мой тёмно-русый, разве что с лёгкой рыжиной. А вот кожа, удовлетворённо пророчила она, останется белой и тонкой, отцовской — Роберта никакой загар не брал, его лицо только обветрено было до красноты. Однако Хельге это точно не грозило: даже если я надумаю вернуться на рубежи Пыльных Равнин, дочь я лучше оставлю в монастырском пансионе, но не повезу с собой.

Я сдула лёгкий налёт пыли с портрета (горничная боялась к нему прикасаться: «Ой, госпожа, а ну как испорчу такую-то красоту?» — и я сама время от времени обмахивала его пучком цветных петушиных пёрышек), вернула его на стол и посмотрела в маленькое мутноватое окошко. Ветер вроде бы разгонял тучи, и в ближайший час дождя, кажется, можно было не опасаться. Да в конце концов, зачем-то же я купила плащ из непромокаемого шёлка? Надо бы сходить хоть немного развеяться. На почту, к примеру. Я перебрала стопку конвертов, украшенных коронованным драконом — эмблемой Императорской армии, проверила, все ли они уже подписаны и надёжно заклеены облатками. Стопка вышла увесистой. Даже с половинными почтовыми сборами, полагающимися солдатам Его Величества, денег на переписку я тратила немало, но куда деваться, если только она порой не давала мне запить с тоски? Я проверила, достаточно ли мелочи в кошельке, накинула плащ и отправилась к почтмейстеру.

Перед тем, как выйти из нашего флигелька, я заглянула к Гете, чтобы спросить, не нужно ли ей что-нибудь на почте, и получила в ответ просьбу заглянуть на обратном пути к пекарю и купить у него что-нибудь вкусненькое: Гета не пила и болотник не курила, а утешалась медовиками, маковыми рулетами и прочими очень вредными для фигуры вещами. Сама она только посмотрела в окно на рваную хмарь, которую ветер гнал по небу, и на моё предложение прогуляться вместе, морщась ответила: «Грязно, ботинки жалко». Так что я пошла одна (и не могу сказать, чтобы меня это так уж сильно расстроило).

Я прошла через двор замка, вышла в ворота, в которых, кажется, насмерть приржавела в верхнем положении никогда не опускавшаяся решётка, и спустилась с холма, наверное, самого высокого в округе. В разрывы туч то и дело проглядывало солнце, напоминая, что на дворе середина лета, и тогда очень хотелось скинуть плащ: кожа под ним не дышала, и мне казалось, что я сделала себе компресс на всю верхнюю половину тела и немалую часть нижней. Потом тучи закрывали солнце снова, резкий ветер принимался трепать одежду и волосы, и плащ хотелось запахнуть поплотнее. В общем, дурацкая погода.

Гильденское — как я уже говорила, село немаленькое. Никакого отношения к никаким гильдиям оно, понятно, не имеет. Когда-то здесь располагался эльфийский городок Гиладэн, но после Пятидневной войны эльфы ушли отсюда. Они, собственно, и без того понемногу уходили вглубь Вечного Леса, подальше от круглоухих уродцев, но потерпев поражение, оставили свои поселения в обмен на право уйти свободно и унести всё своё добро, на какое хватит сил. А имперские… вернее, тогда ещё королевские солдаты при этом бдительно следили за тем, чтобы добро это не было навьючено на людей — как ни крути, без рабов эльфы жить не привыкли и хоть какую-то часть наверняка пытались увести с собой. В общем, когда-то эльфы здесь жили, но это было очень давно. Мне приходилось бывать в западной части Серебристой Гавани, поэтому ответственно заявляю: ничего эльфийского, кроме искажённого названия, в Гильденском не осталось. Даже грязь была самая обычная, как в любом человеческом селе (да и во многих городах тоже). От дождей главная дорога совсем раскисла, и я предпочла идти рядом с ней по зарослям лебеды пополам с чередой — сапоги на мне были высокие, а слегка намочить штанины казалось мне меньшим злом, чем то скользить, то вязнуть в грязи. А вот Гете в самом деле пришлось бы или шлёпать по грязи, подобрав подол, или обдирать потом с него череду: мантии она носила в высшей степени приличные, не укороченные, как у меня… и поэтому терпела все неудобства, к приличным мантиям прилагающиеся.

В общем, я более или менее благополучно добралась до почтового отделения, оплатила доставку писем и немного поболтала с чиновником. Плащ я за разговором сняла, а выходя с почты, не стала заново накидывать, потому что разрывы между полосами туч заметно расширились и, по моим прикидкам, до следующего облачного фронта я вполне успевала дойти до трактира. Ну да, где же ещё услышишь столько самых последних сплетен разом? Почтовый чиновник не знает и половины того, о чём болтают в «Полнолунии».

Болтали, разумеется, о Звере. О том, кем он мог бы быть. Поскольку рядом со звериными следами не раз и не два видели следы человеческих ног, большинство сходилось во мнении, что это или оборотень, или укротитель проклятой твари.

— Да говорю вам, лесник это, — кипятился какой-то плюгавый мужичок самого петушиного вида. Есть такие вроде бы мелкие и тощие петухи, от которых даже собаки разбегаются, и если есть хоть сколько-то правды в еретическом вероучении южан, то мужичок в своём предыдущем рождении точно был одним из таких петухов. — Вон у него какие зверюги, — продолжил он свою гневную речь, — им волка удавить как мне два… — тут он наткнулся взглядом на меня и поспешно поправился: — удавят, в общем, как крысу.

Я повесила плащ на свободный гвоздь, подошла к стойке, и хозяин, не спрашивая, привычно налил мне кружку сидра: пиво я не люблю, а местные вина слишком похожи на ягодную бражку… да в сущности, я и настоящие южные не особенно жалую. «Правильно, — кивал Барсук-старший, наливая мне «реагента алхимического», — пить надо продукты перегонки, а не брожения». Своего алхимика в замке не водилось, из продуктов перегонки имелась только мутная вонючая бурда, так что в трактире я брала всё-таки продукт брожения, хоть и платила порой за это изжогой.

— Ясное дело, лесник, — поддержал плюгавого его односельчанин покрупнее. — Он же в этой… как её? Ну где самые что ни на есть пираты водятся?

— Абесинии? — подсказала я, сделав первый осторожный глоток: похоже, кувшин с сидром хозяин только что принёс из погреба, а погреб я ему проморозила так, что только иней сверкал в свете Ведьмина огня.

— Во-во, в ней самой, — обрадовался подсказке оратор. — Август же в плену там был, а как сбежал, не иначе какую зверюгу прихватил с собой.

Я фыркнула в кружку. Друзьями мы с лесником Августом не были, понятно, но такую чушь спокойно слушать я просто не могла. Привезти из Абесинии гиену или леопарда? Тайком? Ну-ну.

— А привези-ка мне из Талирна породистых кроликов, любезный, — сказала я. — А то я на границе восемь с лишним лет одну баранину ела, в горло уже не лезет. И если сумеешь сделать это так, что никто во всём селе не узнает, что ты их привёз, я тебе вдвое заплачу.

— Это как? — поразился он. — Они ж твари нежные, пугливые. В мешке, того гляди, подохнут со страху-то, а в клетке их всякий увидит. И жрать им надо без конца, и того… гадить. По одному запаху учуешь.

Народ у стойки согласно заворчал, а я спросила, усмехаясь:

— То есть, кроликов тайком не привезти, а вот дикую кошку с не всякого волкодава размером — запросто? Через море, через четверть страны?

Слушатели, только что соглашавшиеся, что ни кролика, ни поросёнка, ни даже кур тайком с базара не привезёшь, — их же тихо сидеть не заставишь, скотину бестолковую, — впали в задумчивость.

— Всё равно лесник, — упрямо сказал плюгавый. — Морда страшная, людей не любит. Ему «доброго тебе дня», а он в ответ только зыркнет, будто так и прибил бы, да нельзя.

Я прикрыла глаза ладонью, но кто-то более разумный возразил:

— А Зверь?

— Так он того… в зверя и перекидывается.

— И ни святые матери, ни Искатель, который приезжает детишек проверять, этого до сих пор не поняли? — ласково спросила я. — Ты бы язык придержал с такими заявлениями, друг любезный. Так ведь можно и на штраф, и на десяток плетей напроситься.

Он надулся, но замолчал, а меня деликатно тронул за рукав один из слушателей.

— Госпожа, — настойчиво проговорил справный с виду мужик, у которого даже обручальное кольцо было серебряным, не медяшкой какой, — а вам каких кроликов надобно? Породных — это пушных, что ли? Так вам ведь шали, поди, не вязать. Давайте, я вам просто хороших, здоровых куплю, да и будете у меня их уже разделанных брать, чтобы кухарка, стало быть, сготовила на ваш вкус. Тайком, понятно, везти, не стану, — хмыкнул он, — а так чего бы не привезти? Они ж и плодятся как… кролики, и шкурки с них какие-никакие. Если дорогу моему перваку оплотите, так и будут вам кролики.

Глава третья, про Искателей и изжогу

— Так вы любите крольчатину?

Тип носил рубаху из фабричного полотна, но точно сшитую дома, а не в мастерской хотя бы третьего разряда, и овчинную безрукавку (того, что ниже, я под столом не видела), вот только морда у него была такая, что я поинтересовалась:

— А Искатели разводят кроликов? Причём не только для себя, но и на продажу?

— И вы вот так сразу определили, что говорите с Искателем? — вроде бы искренне удивился он.

Я сдержанно фыркнула.

— Маги среди Ларсенов не редкость, — ответила я с законной гордостью за семью. — О том, что я скорее всего буду магом, и не самым слабым, моих родных предупредили, когда я только родилась, поэтому меня на всякий случай очень рано начали учить медитациям, правильному дыханию и прочим скучным вещам. Благодаря которым, — усмехаясь, уточнила я, — в доме не сгорела ни одна занавеска и не пострадал ни один вредный кузен. Официально меня взяли на учёт в одиннадцать, но Искатели к нам заглядывали регулярно с восьми моих лет. Собственно, кто-то из них и рекомендовал нам наставника, который помог мне взять магические таланты под контроль. Так что, — я чуть пожала плечами, — на Искателей я насмотрелась с детства. Да вы ведь и сами мага опознаёте не по звезде на лбу, верно?

— Верно, — признал он. И указал рукой на свой кувшин: — Выпьете немного? Неплохое вино для местного.

Я покачала головой. Когда он предложил мне подсесть к нему, я согласилась исключительно потому, что опознала в нём Искателя, а с Искателями я ссориться не хочу. Но и друзей таких заводить… «На хер нужно, скажем дружно», — цитируя всё тех же братцев-Барсуков. Я даже в унылой тесноте заштатного форта близко с куратором не сходилась, а здесь я всё же не заперта в неправильном шестиугольнике саманных стен.

— Следуя совету нашего целителя, стараюсь пить продукты перегонки, — с лёгким смешком сказала я, поясняя свой отказ в духе «нет-нет, дело не в вас». — Но разумеется, не в такое время, когда меня в любой момент могут выдернуть из-за стола и послать с людьми маркиза в рейд. Кстати, простите моё любопытство, а почему вы в таком виде? Разве это не нарушает ваш Устав?

— Нарушает конечно, — вздохнул он. — Но я никого не собираюсь вводить в заблуждение, тем более что половина села видела, как я, мокрый и грязный, ковыляю в трактир пешком. Полагаю, — прибавил он, подлив себе вина, но буквально чуть-чуть, на два-три глотка, — местные жители заранее разочарованы тем, кого им прислали из Талирна.

— Лошадь сбросила? — понятливо спросила я.

— Ну да. Моя Резеда захромала, и я оставил её в орденской конюшне, а взамен взял на эту поездку тамошнюю лошадь. — Он сделал хороший глоток и прибавил: — А ведь конюх предупреждал меня, что эта скотина и выезжена плохо, и вообще обладает редкостно дурным норовом. Но я решил, что для такого наездника, как я, справиться с дурной кобылой будет несложно, ну и… получил за это, как и полагается. Правда, — чуть помедлив, ещё сказал он, — она меня сбросила, когда нам наперерез из кустов выскочила здоровенная зверюга.

— Значит, вы видели его близко? — я напряглась и даже подалась к нему, насколько позволяла массивная столешница. — Зверя?

— Думаете, это был пресловутый Зверь? — нахмурился он. — Но он не напал на меня, он погнался за этой тупой скотиной. А у неё в седельных сумках лежало всё моё добро. Создатель! Пришлось одалживаться у трактирщика, пока мои вещи стирают и сушат.

— Если вашу лошадь найдут, живую или мёртвую, вещи вам вернут, — утешила я. Не то чтобы я так верила в людскую честность, просто связываться с Искателями дураков нет. Или это очень наглые дураки. Такие, которые долго не живут.

— Надеюсь, — только и ответил он. — Кстати, госпожа Стерн, раз уж речь зашла о моём неподобающем для Искателя виде… Передайте, пожалуйста, маркизу мои извинения, но раньше завтрашнего утра мне в замке показаться просто не в чем. Будем считать, что я ушибся, когда вылетел из седла, и мне нужен хотя бы день, чтобы отлежаться.

— Да вам это в самом деле не помешает, — возразила я. — Вполне возможно, что последствия сегодняшнего падения вы как раз к завтрашнему утру и оцените в полной мере.

Он, покривившись, кивнул — наверняка уже имел подобный опыт. А я в неприятном раздумье побарабанила пальцами по столу. Зверь не напал на Искателя. Он погнался за кобылой, а Искателя заставил заявиться в село мокрым, грязным и побитым. Не напугал жителей села нападением на верного слугу Создателя, а заставил разочароваться в нём с первых же минут…

— Он разумен сам, или у него есть хозяин? — то ли себя, то ли кувшин с бражкой спросила я.

— А что кажется более вероятным вам?

Я повертела в руках пустую уже кружку и созналась:

— Даже приблизительно не представляю. Я же не следопыт ни в одном месте, а ле́са по понятным причинам не знаю вообще. Моё дело — силовая поддержка, уж это я могу обеспечить даже с половинным резервом. Но расследованиями заниматься… Простите, я не господин с трубкой из популярной серии криминальных романов. В письме куратору я налегала на возможную природу Зверя единственно с целью привлечь внимание к здешним проблемам. Хищник это, нечисть, нежить или, может быть, химера неясной пока степени удачности — не могу судить, пока не прибью. — Только вот я ни разу даже хвоста его не видела. Кажется, или сам Зверь, или его хозяин очень хорошо знал, чего можно ждать от боевого мага с восемью годами почти непрерывного пограничного опыта.

— А он один, этот ваш Зверь? — вполне резонно спросил Искатель. — Кто-то говорит про полосы, кто-то про рыжевато-бурую шерсть. У кого-то он почти с медведя, у кого-то похож на смеска волка и крупной собаки. То он убил двоих взрослых парней, и тут же оказывается, что от него в одиночку отбилась немолодая крестьянка… — Похоже, по дороге в Гильденское он дотошно расспросил всех, до кого дотянулся. Кое-чего, правда, не учёл.

— Вам надо обязательно поговорить с этой немолодой крестьянкой, — усмехнулась я. — И посмотреть на неё своими глазами. Но если эта тварь ещё и не одна… Создатель, не хватает только, чтобы пара созданий сбежала от чокнутого химеролога, освоилась на воле и начала размножаться, как это вышло с мантикорами!

— Ну, — справедливости ради заметил он, — там был не чокнутый химеролог, а целая группа хорошо подготовленных магов, и мантикор они выпустили вполне намеренно — посмотреть, как те себя поведут в дикой природе.

— Да-да, — проворчала я, — только результат слегка превзошёл ожидания, поэтому теперь мантикоры встречаются по обоим берегам Данувия, и местами аж севернее Хмурого хребта.

— Лига Серебряных городов, — только и сказал он, слегка разводя руками. Дескать, тамошним магам кто вообще указ? Я подозревала, что на тамошних магов управа имеется-таки, не может не быть, иначе Архимаги менялись бы четырежды в год, а не сидели в своём дворце десятилетиями. Но не с Искателем же спорить на такие темы.

В общем, я собиралась этак аккуратно закончить беседу, пожелать ему поправляться и, если что, посылать в замок за целителем, знающей, опытной и очень отзывчивой женщиной, но к нашему столу, стараясь, как обычно, распугать посетителей неизменно кислым лицом, подошла невестка трактирщика, чтобы поставить тарелку с куском заливного пирога и пояснить:

— Свекровка вас угощает, господа. Говорит, больно ладно сидите.

Я заломила бровь: жена трактирщика считала меня полезной ведьмой, конечно — но однако же ведьмой. А ещё я с первого дня в Гильденском поставила в известность всех окружающих, что я замужняя женщина из очень приличной семьи, так что даже время на меня тратить не стоит (потому что когда меня прижмёт всерьёз, я просто возьму недельку отпуска у маркиза и съезжу в Талирн для… хм… улаживания личных дел: бордель там точно есть, и не один, и какой-никакой театр имеется, а когда это молодые малоизвестные актёры отказывали состоятельным дамам, особенно совсем ещё не старым?). В общем, я не поняла, с какой стати трактирщица затеяла свести магессу с Искателем. Или как ещё понимать один кусок пирога на двоих, сопровождаемый этим её «больно ладно сидите»?

— Ну, если угощает, — не очень уверенно проговорил Искатель, — не будем обижать отказом добрую женщину.

При этих словах невестка доброй женщины фыркнула, но только молча забрала мою кружку, чтобы взять у свёкра кувшин и налить ещё сидра. А Искатель разрезал кусок пирога ровно пополам и лезвием ножа одну половину аккуратно придвинул поближе ко мне. Я чуть пожала плечами и, наплевав на этикет, взяла пирог рукой, слегка свернув его, чтобы не рассыпа́лась начинка.

— Кстати, госпожа Стерн, — сказал Искатель, посмотрев на кружку в моей руке и, кажется, убедившись, что для ягодного вина там места нет, — как вас правильно называть? Хильда или Хильдур?

— По всем документам я Хильда. — Я откусила от пирога, запила сидром и подумала, что наверняка придётся мне просить у Геты чего-нибудь от изжоги. — А в устном общении я госпожа Стерн, как вы ко мне и обратились, брат?..

— Норберт, — подсказал он, и я кивнула, показывая, что приняла к сведению.

Вот только мне не понравилось, что он вообще взялся выяснять, как меня называть правильно. Собственно, Хильдур меня называют ровно два человека — дед и его старый торговый партнёр из Талирна (ну да, у моего деда и в Талирне нашёлся старый знакомый, кто бы сомневался). Мне эти Хильдур, Гудрид, Сигрун и прочие всегда напоминали героинь старинных саг, в которых излагалось что-нибудь вроде: «И она зажгла дом и вошла в него, молвив: «Не совершить мне в жизни большего», — или «Ты ударил меня. Что за дело мне до того, сколько ты продержишься?» Мне от их деяний хотелось то ли вздохнуть с завистливым восхищением, то ли побиться головой об стену. А дед ворчал, что вот есть же прекрасные старые имена, и зачем нужно делать из Хильдур — Хильду, из Элисиф — Элизу и так далее? И знакомый его, которому я предъявила рекомендательное письмо, тоже поворчал на моих родителей, зачем, дескать, им понадобилось коверкать такое красивое имя.

И раз брат Норберт спросил, как меня правильно называть, стало быть, имел уже беседу с господином Эриксоном (не с дедом же — Серебристая Гавань далековато отсюда). Понятно, что он хотел хоть сколько-то представлять, с кем ему придётся общаться, но разве для этого недостаточно пролистать моё личное дело? По-моему, там сказано даже слишком много.

— Ты долго что-то, — укорила Гета, нетерпеливо выхватив свёрток из моих рук.

— В трактир заходила сплетни послушать. Есть что-нибудь от изжоги? Трактирщица угостила пирогом, а он с зелёным луком. То, что надо под сидр.

Она кивнула, заглянула под промасленную бумагу и спросила с надеждой:

— Тебе на всю стоимость рулета?

Я, чуть подумав, кивнула: явно это не последний раз, когда мне понадобится её микстура.

— Только разведи на один приём сразу, ладно? — попросила я.

Гета отошла к шкафчику с лекарствами, которые частью готовила сама, частью заказывала в Талирне, взяла банку тёмного стекла, налила воды в стакан и высыпала туда мерную ложечку порошка из банки.

— Чайная ложка без горки, — сказала она. — И воду желательно брать не очень холодную, не прямо из колодца.

Пока она отмеряла мне тот же серенький порошок в бумажный фунтик, я поспешно, стараясь не дышать, проглотила пойло, отчётливо отдававшее содой. Никакая мята не могла отбить этого привкуса.

— Что там нового болтают? — спросила тем временем Гета.

— Болтают всё то же самое, зато приехал Искатель.

— Наш куратор? — кисло спросила она.

— Нет, больше похож на волкодава. Интересный вообще-то мужчина, — небрежно заметила я, и Гета ожидаемо вытянула уши. — Судя по тому, что щёки после бритья отливали синевой, брюнет, не просто темноволосый. И глаза тёмные. Цвет, правда, рассмотреть не удалось — в трактире темновато. И нос такой… — я приложила палец к переносице. — Хороший такой нос. Так сразу и вспоминаются пошлые шуточки про размеры.

— Пф-ф, — сказала Гета. — Как целитель говорю тебе, нет никакой взаимозависимости размеров. И вообще, размер не главное.

— Что размер не главное, я знаю, — заверила я. — Дай ещё просто водички, а? Запить эту соду.

— Там не просто сода! Это очень хороший желудочный сбор, — возмутилась она и указала на графин: — сама налей. — Она высыпала очередную ложку в кулёк и наморщила лоб: — Это была десятая или одиннадцатая?

— Одиннадцатая, — с самым уверенным видом заявила я, чтобы Гета не вытряхнула свой очень хороший сбор обратно и не начала отсчитывать ложки заново.

— Да? — в сомнении спросила она, но высыпала в кулёк ещё ложечку и плотно закрутила его. — Пересыпь во что-нибудь, а то в бумаге намокнет и слежится. А как зовут этого господина с хорошим носом?

— Брат Норберт. И знаешь, я посоветовала ему послать за тобой, потому что его сбросила лошадь, а он уверяет, будто всё в порядке. Может, ты зайдёшь проверить? Я разок полдня проходила с трещиной в ребре — и влетело же мне потом от целителя.

— Правильно влетело, — проворчала она, убирая банку на место. — Что обломок ребра может проткнуть лёгкое, никогда не слышала? Так что да, схожу, пожалуй. А то две недели ждали, чтобы приехал хоть кто-нибудь, а вдруг этому Искателю теперь две недели нельзя вставать с постели?

Я покивала с самым серьёзным и одобрительным видом. Понятно же, что Гете просто хочется посмотреть на свежего человека, а я ей подсказываю такой удобный повод для этого. А брат Норберт пусть лучше у неё выспрашивает, почему красивое и звучное Генриетта превратилось в короткое и невразумительное Гета. Я смотрю, Зверь его всерьёз не заинтересовал, есть у него более важные вопросы. Вот пусть их и задаст здешнему целителю.

Глава четвёртая, в основном, о природе Зверя

— Да ни на кого он не похож, не бывает таких зверей, — решительно заявила Сельма. Её оторвали от огородных работ, и с тяпкой, взятой «на караул», она смотрелась так, что брат Норберт, кажется, пересмотрел своё мнение о немолодой крестьянке. — Пасть впоперёк себя разевается, зубищи — во! — Она развела мозолистые коричневые пальцы так широко, как смогла. — Кого тут у нас такими грызть? Вывернов тут не водится. — Тётка она была конечно необразованная, но вовсе не глупая, а ещё цепкая и приметливая. — Нечисть это, говорю же, — настойчиво повторила она. — И матушке Катерине говорила, и вам, святой брат, скажу: никакой это не зверь. А то я зверей не видала! Я в молодости такая охотница была — куда там мужикам. Навидалась всякого зверья. Была б помоложе, — похабно подмигнула она Искателю, — показала бы вам, каких мне отметин рысун когтями наставил.

Брат Норберт покивал, видно, тоже, как и я, сообразив, что рысун — это самец рыси. Рассматривать следы его когтей на теле немолодой крестьянки Искатель, понятно, не пожелал, и вообще её ответами вполне удовлетворился. Выглядел по крайней мере вполне удовлетворённым.

— Кажется, не только вы сомневаетесь в естественной природе Зверя. — Он опять дёрнулся было подсадить меня, но опять опоздал.

— Я не считаю Зверя нечистью, — возразила я, привычно вдев левую ногу в стремя, а правую перекинув через седло: помощь для того, чтобы сесть на лошадь, в последний раз потребовалась мне лет этак… э-э… нет, около года назад, но тогда я еле стояла на ногах, и парни всерьёз обсуждали необходимость по-быстрому соорудить конные носилки. — Про текущую воду — ерунда, разумеется, но нечисть не нападает в полдень, даже пасмурный.

Брат Норберт неопределённо мотнул головой, и по коротким чёрным волосам, с виду жёстким и гладким, метнулись маслянистые блики. Наверняка его в детстве-отрочестве звали Вороном — с такими-то волосами и с таким носом.

— Куда теперь? — спросил он.

— К леснику, — ответила я. — Тому самому, который привёз из Абесинии не то гиену, не то леопарда.

Он ответил отчётливым смешком и отвязал лошадь от столба в ограде немаленького Сельминого сада. Нет, не свою дурную кобылу — та нашлась на следующий же день. Вернее, нашлось то, что от неё оставили волки. Седельные сумки серых разбойников не заинтересовали, и они (сумки, конечно, не волки) вместе со всей сбруей вернулись к хозяину. Правда, ему они в тот момент тоже не были нужны: то ли он, как я и предостерегала, сгоряча недооценил серьёзность своих ушибов; то ли Гета перестраховалась, взявшись исцелить не кого-нибудь — Искателя, но она почти на неделю уложила его в постель. Что-то ей там в его потрохах показалось опасно отбитым, она даже магией его подлечила. И проведывала каждый день, аж капитан замковой стражи, её близкий… друг приревновал и сам наведался посмотреть, что там за ворон такой в сельский трактир залетел.

Капитан и одолжил брату Норберту смирного пожилого мерина, на котором его самый младший учился ездить верхом. Бедная скотина казалась мне не то чтобы туповатой, а скорее выдрюченной до такой степени, что сама, без команды, не догадалась бы перешагнуть обломившийся с дерева сук. Удобно и безопасно, когда на ней сидит семилетний ребёнок, но страшно раздражает, когда тебе привычны совсем другие лошади. Я, к примеру, остаток пути к форту после ранения почти не помню, что-то такое смутное тонет в полубреду, но мне потом говорили, что это Снежок не давал мне свалиться с седла. Возможно, что и захромавшая Резеда была из той же породы, не зря же хозяин так вздыхал о ней. А одолжив Искателю мерина, которому только детишек возить, капитан ясно дал понять, каким наездником его считает. Роберт точно бы взбеленился от таких намёков, но брата Норберта, кажется, вообще нелегко было вывести из себя.

Его даже моё назначение в личные телохранители не оскорбило (с виду по крайней мере). Маркиз приставил меня к нему на всё то время, которое Искатель проведёт в Гильденском, и не постеснялся объяснить ему свой выбор: «Госпожа Стерн одной цепной молнией у меня на глазах убила трёх волков и оглушила ещё двух, так что с нею вы будете в безопасности». Сотник Стерн немедленно швырнул бы перчатку в лицо его милости, и пусть его хоть в рядовые за это разжалуют, однако брат Норберт, к нескрываемому разочарованию маркиза, даже глазом не моргнул. Ещё и поблагодарил его милость за молодую, красивую и при этом умную спутницу, с которой всегда найдётся о чём поговорить.

В общем, мы неспешно ехали к мосту: у мерина рысь оказалась очень неудобной, тряской, хотя шаг был ровный и лёгкий; а моя бедная Искра толком не отдохнула после вчерашней облавы на волков, и я не хотела утомлять её ещё сильнее без крайней на то нужды. Да и куда спешить? Погода направилась окончательно, солнце и ветер высушивали остатки грязи; даже по лесу, прикинула я, можно будет хоть верхом, хоть пешими передвигаться спокойно. Правда, тот берег реки пониже, там до сих пор сырости больше: мы как раз въехали на мост и я отметила, что за время сплошных дождей грязи на него натащили столько, что брёвна настила, покрывшись тонкой рыжеватой коркой, практически перестали различаться меж собой цветом. А когда я только приехала сюда, было очень заметно, что мост недавно чинили, причём основательно так, с заменой самых изношенных или подгнивших брёвен. Я ещё подумала тогда, что маркиз на удивление заботливо относится к своим людям… Потом, правда, оказалось, что благополучие Гильденского больше заслуга госпожи Эдвинны, чем её деверя. Да и прежний управитель наверняка считал, что с сытого здорового барашка шерсти можно настричь больше и лучшего качества, чем с заморённого доходяги. В общем, и мост чинился, и кузница на том берегу развалиной отнюдь не выглядела. Она даже водяным колесом была оснащена — то ли мехи оно раздувало, то ли молот поднимало-опускало… не знаю, не разбираюсь в таких вещах.

— Вот здесь, — сказала я, остановив Искру на середине моста, — прямо над текущей водой Зверь напал на Сельму. Кто-то из детей или подручных кузнеца увидел, как она отбивается от здоровенной твари, к ней на выручку побежала целая толпа, Зверь прыгнул в воду и, как уверяют очевидцы, пропал из виду. Поплыл вверх по течению или дал ему унести себя к запруде, а там уже выбрался на берег — непонятно.

— Оборотень? — предположил брат Норберт. — Нырнул, проплыл сколько смог под водой, на мелководье перекинулся и на берег вышел уже человеком?

— Ох, — сказала я с невесёлым смешком, — и это говорит Искатель? Вы же оборотней не по романам знаете. Должны знать, в каком виде они из оборота выходят. Ну представьте, бежит по берегу очень злая и решительно настроенная толпа с дрекольем, а тут из воды вылезает чужак в чём мать родила и вежливо интересуется: «Мужики, а чо стряслось-то?»

— А с чего вы взяли, что это чужак? — резонно возразил он. — Кто-то из своих скажет, что купался или сеть под водой распутывал, или ещё что-нибудь в этом роде. Ещё и возмутится, что одежда пропала — как теперь домой-то идти? Раны оборотней при смене ипостаси тут же затягиваются… Или госпожа Сельма вилы посеребрённые заказала?

— Отличная идея, — фыркнула я. — Надо будет подсказать ей, чтобы после ярмарки, как денег будет побольше, попросила кузнеца посеребрить новые вилы. А вообще, — признала я, — ваше предположение имело бы смысл.

— Если бы?.. — понятливо подсказал он.

— Если бы в селе не было ни жриц, ни оборотней из числа бойцов его милости. И если возможность как-то обмануть жриц я ещё допускаю, то чтобы вервольфы не унюхали хоть сородича, хоть оборотня другой породы? Нет, не верю.

— Да, пожалуй, — пробормотал он.

Я посмотрела, как направо от моста уходят к кузнице две глубокие колеи, а прямо, в лес, ведёт куда менее наезженная, но всё-таки дорога, а не просто широкая тропа.

— Ни одна версия не выдерживает даже пристального взгляда, не то что полноценного разбора, — сказала я, пустив лошадь прямо. — Я тут даже подумала, а вдруг это я? Схлопотала проклятие от орочьей шаманки и теперь превращаюсь в кровожадную тварь? По времени, правда, не очень сходится, но первых убитых начали находить, ещё не зная ни о каком Звере. Может, он тогда ещё был вообще ни при чём? Хищного зверья здесь хватает с избытком, и друг с другом народ наверняка счёты сводит. В глуши свидетелей нет, и неужели опытный охотник не сумеет запутать следы так, чтобы на него никто и не подумал? — Брат Норберт озадаченно молчал, кажется, переваривал мою готовность признать себя Зверем, и я возразила себе с нервным смешком: — Впрочем, когда Зверь напал на Сельму, мы с целителем Браун щипали корпию в её приёмной, нас дочка управителя видела вместе. Так что нет, не я. Может быть, бард? Тоже, как обращённый оборотень, не помнит, чего натворил, а что всё тело ломит и во рту как кошки нагадили, так это просто с похмелья?

— Или госпожа Эдвинна, — вставил брат Норберт, терпеливо выслушавший мои предположения. — Вот она по времени вписывается идеально.

— Только ей сложно отлучиться на полдня так, чтобы никто из прислуги не заметил. — Я не то чтобы заступалась за госпожу Эдвинну, просто и эта версия рассыпалась в прах от пристального взгляда.

— Подкупленная горничная вполне может сказать, что её милости нездоровится и она никого не принимает, — возразил он. — Сама будет при этом совершенно искренне считать, что её милость наставляет рога мужу, удравшему в столицу с её приданым, а такие сплетни — отличное прикрытие для Зверя, не правда ли?

— Оборотни, — напомнила я. — Оборотни на службе у его милости. Уж запах его невестки они бы точно унюхали, как и кого-нибудь из жителей села.

— Тогда ваш запах они должны знать ещё лучше. Вы-то с вышиванием не сидите, вы то и дело участвуете в дозорах и облавах.

— Спасибо, — сказала я со всё тем же нервным смешком. — Заступились за бедняжку. А то мать Екатерина так глазками сверкает на проповедях, обличая тёмных тварей и нас, малефикаров проклятых… А что, — внезапно для себя озадачилась я, — жрицы вообще не учат теорию магии? Обозвать малефикаром проклятым чистого стихийника — это очень… непрофессионально, на мой взгляд.

— Учат, — заверил брат Норберт. — И сами умеют использовать силу алтаря при необходимости. Но прихожанам к чему такие тонкости? Проявится у кого-то магический дар — мы его или её заберём учиться. А если нет… людям без того хватает забот.

— Если бы люди больше знали о нас, может быть, они меньше боялись бы?

— Думаете, медведей или тех же мантикор меньше боялись бы, если бы лучше знали их повадки?

— То есть, для вас нет разницы между хищным зверьём и разумными существами?

— Если ваш муж вам, боевому магу, изменит… — начал было он.

— Он совершенно свободен в любых своих делах, — перебила я. — В том числе, в сердечных. И при этом, женатый мужчина, он неуязвим для охотниц за женихами — мы с ним оба посмеялись, когда он приезжал ко мне в госпиталь перед выпиской. Нет, святой брат, я озверею и начну бить цепными молниями направо и налево только в том случае, если что-то будет грозить моим близким. Что-то реальное, вернее, кто-то реальный. Но защита близких допустима даже для магов, не правда ли? — Мне так и хотелось прибавить, что вот его, к примеру, защищать я же имею право, но я накрепко прикусила язык: не окажется ли это последней каплей для Искателя, которому маркиз и капитан его стражи выказывают откровенное пренебрежение?

Он, помедлив, кивнул. Мы тем временем подъехали к дому лесника. К небольшой усадьбе, вернее. Там жили родители Августа и его брат с женой и детьми. Лесником раньше был его отец, но когда Август вернулся, старик — с разрешения маркиза, понятно, — передал свои обязанности ему. Брат, как я понимаю, на такую хлопотную и довольно опасную должность вовсе не рвался. Ему и целого стада коров хватало: пасти, доить, снимать с молока сливки для кухни его милости, варить неплохой, хоть и без особых изысков сыр… Я им тоже промораживала ледник, и выглядел этот ледник, заставленный горшками, крынками и корзинами, достаточно богато. Не за ежедневную ли миску творога с ягодами или мёдом, доставляемую мне к завтраку прямо во флигель, меня так невзлюбила мать Екатерина? Семья Августа исправно платила все положенные подати и налоги, на проповеди в дни Солнца являлась поочерёдно (не бросишь же скотину без присмотра) и оставляла очень даже пристойные пожертвования, но каждый день посылать старшей жрице творог к завтраку никто не догадывался. А чем она хуже ведьмы проклятой?

Август уже ждал нас во дворе, угрюмый, как обычно. Багровые рубцы от ожогов на лице привлекательности ему не прибавляли, но я на его рабские клейма смотрела без всякого трепета и без отвращения, и кажется, он это ценил. Ну… мне тоже гораздо легче общаться с людьми, которые понимают, что в красивой приличной мантии до пят скакать верхом не особенно удобно, и не собирают губы в куриную гузку при виде моих обтянутых штанами коленок.

— Вы как, господа, — сказал Август, взмахом руки подзывая какого-то подростка, племянника, наверное, — отдохнёте, пивка глотнёте, или сразу пойдём?

— Сразу, — сказала я, передавая мальчишке поводья и выуживая из сумки присоленную горбушку. — Держи, угостишь Искру, а то она дама с капризами.

— Ничо, — ответил мальчишка уверенно, хотя горбушку взял, — мы ко всякому зверью привычные.

Он посвистел капитанскому мерину, и тот послушно побрёл за Искрой, заинтересованно поглядывая на хлеб, так что на месте парня я бы поделила горбушку на обоих.

А к Августу без всякого свиста подбежали две здоровенные зверюги волчьего окраса, но покрупнее и сложенные… в общем, скорее собаки, чем волки. Смески, наверное. Одни из главных кандидатов на роль Зверя — слишком крупные, слишком умные… всё слишком. Если бы не маркизовы угрозы перевешать как бунтовщиков всех зачинщиков и перепороть всех остальных, то после безвременной гибели бойкой вдовицы, отказавшей «клеймёному уроду», сельчане наверняка пошли бы громить лесникову усадьбу.

— Я слыхал, госпожа, — сказал Август, полуобернувшись на ходу, когда мы вышли за ворота, — будто вы посмеялись над дурнем, который вопил, будто я из Абесинии тамошнего зверя привёз.

— Было дело, — подтвердила я. — Не люблю дураков, особенно горластых. И разную чушь не могу слушать спокойно.

— Нелегко же вам, должно быть, живётся, — ухмыльнулся он.

— Да ну, скажешь тоже, — фыркнула я. — Я же малефикар проклятый, Порождения Тьмы так локтями и пихаются, спеша мне угодить. У меня всех забот — раздать им указания.

— Это опять из проповедей матери Екатерины? — неожиданно резко спросил брат Норберт.

— Нет, это одна из её помощниц, не помню, как зовут. А может, и не знала никогда — мы не особенно тесно общаемся, сами понимаете.

— В ближайший солнечник, — так же резко сказал он, — вы придёте в церковь в парадной мантии со всеми имеющимися у вас знаками отличия.

— Нет, — коротко ответила я.

— Что значит нет?

Я усмехнулась и продекламировала, нараспев и «с выражением»:

Воин, службою живущий,

Читай Устав на сон грядущий

И утром, ото сна восстав,

Читай внимательно Устав.

— А в Уставе, — нормальным голосом прибавила я, — перечислены все события, на которых солдат Его Величества обязан находиться в парадной форме. Рядовое посещение храма на такое событие не тянет.

— Тогда прикрутите этот ваш орденский знак Благословенной Крови на обычную мантию, — с чего-то завёлся он. — И прочие значки тоже.

— Чтобы они всем глаза намозолили и стали в конце концов смотреться чем-то вроде пуговиц? Брат Норберт, вы обязаны пресечь мои действия, если они несут опасность для окружающих. Больше никаких приказаний вы мне отдавать не можете. Хотите поговорить об этом с моим поверенным?

Глава пятая, про оборотней и немного про эльфов

— А что за орден Благословенной Крови? — спросил Август. Он вообще-то был мужик молчаливый, но тут его с чего-то разобрало. Или поговорить всё-таки иногда хотелось, а со мной, ведьмой, он чувствовал себя свободнее, чем с добропорядочными односельчанами?

Я ждала, что брат Норберт полезет с пояснениями, но он промолчал, и объяснять пришлось мне:

— Награда за ранение, полученное при особо героических обстоятельствах. Я была ранена не так уж серьёзно, но прикрывая парней, выложилась полностью — даже свечку не зажечь. Начальство, видимо, решило, что подобные самоубийственные настроения у магов надо поощрять, и теперь я кавалер ордена Благословенной Крови, то есть крови, пролитой при защите Отечества.

— Кавалерственная дама же вроде? — поправил меня Август. — А то баба… в смысле, женщина — и кавалер.

— Нет, — я даже головой мотнула. — Кавалерственная дама — это про награждённых именно женскими орденскими знаками. Моя двоюродная бабка, к примеру, стала кавалерственной дамой ордена Пророчицы Адрианы за выдающиеся заслуги в благотворительности: во время эпидемии холеры она купила трёхэтажный дом возле храмовой лечебницы и полностью обставила его всем необходимым для размещения заболевших и ухода за ними. Да-да, — сказала я с понимающим смешком, потому что Август этак скептически ухмыльнулся, — женские орденские знаки — это для богатеньких вдовушек. Прачка, которая в холерном бараке стирает заразное тряпьё карболовым мылом, кавалерственной дамой точно не станет, даже если сотрёт себе руки до костей. А для ордена Благословенной Крови неважно, мужчина ты или женщина. Просто среди солдат Его Величества женщин не так много, и всё больше это наша сестра-магесса.

— И как оно? — с неожиданным почтением спросил Август. — Кланяться вам надо с двадцати шагов, или как?

— Да никак, — фыркнула я. — Алеешь красивой брошкой на парадной мантии, вот и все преференции. Лучше бы год-другой по контракту списали.

— Вам достаточно отца или деда попросить, — заметил брат Норберт.

— Это не то, — возразила я. — Разница как между посещением борделя и хотя бы легковесным пошлым романчиком. Когда всё-таки за любовь, а не за деньги. Даже за любовь на час.

— Сравнения у вас, — с неудовольствием заметил он.

Я дёрнула плечом:

— Я же дочь, внучка, правнучка и так далее сплошных торгашей. Что ещё я могу сказать про значок, который не даёт мне ровно ничего?

— Кроме уважения окружающих?

— Уважения ко мне? К магу?

— А вас и впрямь отец или братья могли бы выкупить? — с неожиданной неприязнью спросил Август. — Да только сами сидят себе в большом городе, пока вы за них служите в императорском войске? — «За юбкой прячутся», — вслух он не сказал, но прозвучало это совершенно явно.

— Репутация, друг мой, — опять вздохнула я. — Репутация, будь она неладна. В нашей семье то и дело рождаются маги, но всех, кто шипит за спиной про малефикаров проклятых, Ларсены всегда могут натыкать носом в наши лычки боевых магов и прочие красивенькие цацки.

— А этот ваш второй ранг?..

— Примерно соответствует сотнику. Мы с мужем равны по званию. Правда, лет через пять он наверняка станет помощником, а то и целым комендантом. А я так и останусь со своим вторым рангом, даже если мне стукнет в голову вернуться на границу с Пыльными Равнинами.

Август опять неопределённо похмыкал, но по лицу его ясно читалось: «Ну да, а ты как хотела? Не бабу же ставить комендантом». В Серебряной Лиге, сколько я знаю, комендантом вполне могла стать и баба — если она из семьи потомственных боевиков, к примеру. Но у нас тут Империя, а потому даже магессы в армии до сих пор воспринимаются как что-то, нарушающее привычный порядок вещей. Ладно там маркитантки, шлюхи, прачки-поварихи — это дело такое… куда ж без них? Но стерва со звездой во лбу и с нашивками третьего-второго, а то и первого ранга? Куда катится этот мир?

Мы свернули с хорошо утоптанной тропки на чуть заметную стёжку, практически теряющуюся в папоротниках. В тени под деревьями жара донимать перестала, зато как нам обрадовались комары!

— А этот ваш Ульф не мог встретиться со мной у вас дома? — проворчал брат Норберт, размазывая по щеке и по шее свою кровь и комариные трупики.

— Не, он никому не верит, особенно церковной братии, — без особого почтения к слугам Создателя откликнулся лесник. — В лесу-то его поди поймай: перекинулся, хвостом махнул — и след простыл. А в доме… — он замолчал было, потом прибавил: — Он и так захотел с вами потолковать потому только, что иначе вы, того гляди, уедете и вернётесь с солдатами. Уйти-то от облавы оборотни уйдут, так ведь у них тут бабы, дети, хозяйство какое-никакое. Начинай потом всё заново, да ещё сперва найди где начинать. Проще уж Искателю полной луной поклясться, что если бы Зверь был из оборотней, так они бы сами его сразу втихую загрызли и прикопали. Надо оно им — так подставляться?

Искатель кивнул, признавая его правоту, а я проследила взглядом за одной из зверюг Августа: та точно кого-то учуяла, и кажется, кого-то знакомого. Наверняка оборотни для своих детей покупали молоко, творог и масло у лесникова брата, а стало быть, кто-то не такой… хм… осторожный, как их вожак, регулярно мотался в усадьбу и обратно. То есть, скорее всего, не покупали, а меняли на дичь, травы и ягоды, так что и туда, и обратно поневоле ходили в человеческой ипостаси — немалый груз волку на спину не навьючишь. Впрочем, волчата-подростки вряд ли успели стать параноиками, а вот любопытно им наверняка всё, особенно зе́мли за пределами их леса. Некоторые вон даже к его милости нанимаются.

А нас, наверное, просто встречали на таком расстоянии от назначенного места, чтобы вожак и его свита успели скрыться, если условие «не больше, чем втроём» будет нарушено.

Я устала бить комаров поштучно, надрала длинных перистых листьев и принялась обмахиваться, точно дама на балу. Брат Норберт покосился на меня, немного поразмыслил и тоже соорудил себе папоротниковое опахало: выглядеть смешным он, как я поняла ещё во время первой встречи, ничуть не боялся. Август, чью дублёную шкуру комары, кажется, не прокусывали, поглядел на нас, похмыкал, но промолчал. Наверное, решил, что злить насмешками Искателя и боевого мага — неважная идея.

Мы спустились в мелкий пологий овражек, перешли ленивый ручеёк по очень уж удачно упавшему дереву (оно выглядело скорее подмытым, чем подрубленным, но место и угол падения наводили на мысль, что ему всё-таки помогли упасть). За полосой краснотала вдруг как-то резко начался бронзовый от солнца, пахнущий нагретой смолой сосняк, а осока под ногами так же резко сменилась пышным мхом с кустиками брусники тут и там. Ягоды ещё только-только начинали розоветь боками, и я спросила Августа, будут его племянники собирать бруснику или побоятся Зверя.

— За земля́ной я с ними своих зверей посылаю, — проворчал он, — а с ними связываться дурных нет. Будет вам боровиха, госпожа, хоть свежая, хоть мочёная.

— А если я твоим сахару пришлю, скажем, с полпуда, сварят они мне варенья?

Я ждала, что он ответит: «Ну, это вам с матерью моей говорить надо», — но он только кивнул. Согласием баб, как я понимаю, ни глава семьи, ни старшенький не интересовались. Надо будет всё-таки поговорить с госпожой лесничихой, и если она не придёт в восторг от возможности заработать лишнюю крону или, скажем, сахарную голову-другую, то я настаивать не буду. У людей и без моего варенья хватает работы.

Стёжка окончательно потерялась во мхах и бруснике, но сосны стояли редко, подлеска под ними почти не росло, и бор просматривался насквозь во все стороны. Так что волк, которого учуяли собаки Августа, перестал прятаться и побежал впереди, чуть ли не приглашающе помахивая хвостом. Лесник уверенно шёл то ли за ним, то ли просто в давно знакомое место, и скоро мы вышли на полянку… или скорее вырубку, потому что на ней тут и там торчали пни. Довольно высокие почему-то. Лес валили в разгар зимы или в самом её конце, а основания стволов откопать поленились, рубили выше сугробов? На одном из таких пней и сидел, надо думать, тот самый Ульф, который хотел поговорить с Искателем. Он был в двуногой ипостаси, но любому сразу становилось ясно, что это волк. И глаза, и морда, и повадки — всё волчье.

— Ты один приходи, и мы одни придём, — насмешливо сказала я, когда мы подошли поближе: в некотором отдалении за спиной своего вожака на пушистом моховом ковре лежали волки. Сплошь взрослые самцы.

— Кто бы говорил, — огрызнулся он, спрыгнув со слишком высокого пня, словно со стола или с подоконника. — Про ведьм тоже не уговаривались, а твои подвиги всем известны.

— Спасибо, очень лестно, — фыркнула я. Вытащила из-за пазухи амулет и протянула его Августу: — Надень. Если что, полностью урон не поглотит, но жив точно останешься.

Волки глухо заворчали, привставая, но Ульф на откровенную провокацию не поддался, только буркнул:

— Ведьма есть ведьма, как её ни называй.

— За что люблю оборотней, — в тон ему откликнулась я, — никаких скидок на пол противника. Орки, к примеру, даже женщину-боевого мага в большинстве своём убить не могут. Вбито в них с рождения намертво, что на бабу руку поднять — несмываемый позор, а уж шаманки вообще неприкосновенны. И превращается бой с ними в стрельбу в курятнике, даже неловко как-то себя чувствуешь. То ли дело — оборотни. Полезла в мужские дела? Получай наравне с мужиками, без всяких скидок.

Я несла всякий вздор, чутко отслеживая движения на периферии зрения. Мы договорились с братом Норбертом, что в случае нападения он накладывает общий принудительный оборот, а в человеческой ипостаси люди-волки теряют бо́льшую часть своего физического превосходства. Пятерых оборотней я одной цепной молнией не убью конечно и даже толком не оглушу, но я ведь не только ею умею пользоваться. И хватает меня даже теперь, после ранения, далеко не на одну молнию. Оборотни, впрочем, нападать не спешили, и брат Норберт перехватил инициативу.

— Давайте к делу, — сухо, но ровным и спокойным, как обычно, голосом проговорил он. Вожак махнул рукой, и волки, ворча для порядка, улеглись обратно. — Вы хотели меня видеть, Ульф. Я слушаю.

— Это не мы, полной луной клянусь, — сказал тот, торжественно выпрямив спину и развернув плечи. Разве что руку к небесам не простёр, но там и луны не было, только почти полуденное солнце. — Нам оно ни к чему, и без того по лезвию ходим. Хвала Матери Всех Живущих, здешний маркиз жриц не слушает, своим умом живёт, пошли ему ваш Создатель долгих лет и наследника такого же разумного.

— Рядом со следами Зверя видели отпечатки человеческих ног, — всё так же ровно и прохладно заметил брат Норберт.

— Обутых ног, — уточнил с невесёлой ухмылкой Ульф. — Киньте вон в кого-нибудь этот ваш принудительный оборот и посмотри́те, какая обувка будет на ногах у обернувшегося. А про тючок с опорками и рубахой на спине у Зверя я что-то ни разу не слышал.

— Отпечатки сапог, — подтвердил Август. — Сам видел пару раз, но такие… Один раз у ручья: место сырое, но травой заросло, ничего толком в грязи не отпечаталось из-за этой травы. В другой раз попадались мне следы после дождя, и тоже толком не разглядишь ничего, дождём размыло. Сапоги как сапоги, — подумав, прибавил он, — на обычного мужика, не сильно рослого, но и не сморчка вроде Михи. Ну, или на бабу вроде Оглобли. Госпожа ведьма, к примеру, из таких выпадет.

Брат Норберт помолчал, я со своим ценным мнением тоже не лезла: не моё это расследование, я только телохранитель.

— Есть какие-то мысли? — спросил наконец Искатель, обращаясь к оборотням.

Ульф, поколебавшись, покачал головой.

— К нам Зверь не лезет, — с грубоватой откровенностью сказал он, — и нам до него дела нет. За семьёй лесника мы приглядываем, а за остальными пусть Создатель ваш присмотрит. Зря, что ли, вы ему молитесь?

— Будем надеяться, что не зря, — миролюбиво отозвался брат Норберт. — Но если что-то узнаете или надумаете, передайте через того же Августа, — гораздо жёстче прибавил он. — Сами понимаете, это и в ваших интересах тоже: если я не пойму, что это за существо и как его уничтожить, маркиз рано или поздно добьётся, чтобы наместник прислал солдат.

— Солдаты — не солдаты, а лес к закату от замка прочесать не мешало бы, — сказал Август на обратном пути. — Я опять на днях видел, как какой-то мозгляк остроухий закрутами балуется. На такую-то хрень, как закрут, колдовских сил любому эльфу хватит. Я спустил на него Шельму, тот еле ноги унёс. Его счастье, что стрелять не пытался — тогда бы ему точно конец.

Я одобрительно кивнула. В закрутах селяне обычно обвиняют своих травниц, хотя зачем травницам нужно спутывать созревающие колосья, мне ни один негодующий селянин объяснить не смог. «Так ведьмы же!» — вот и весь сказ. Хорошо, что у его милости не забалуешь: только попробуй устроить самосуд — живо поедешь лес валить. Да не на маркизовы лесозаготовки, а в каторжную тюрьму.

А вот Искателя заинтересовало другое:

— Здесь бывают эльфы?

— Ну да, — Август даже удивился вопросу. — Вроде как святилище у них тут древнее какое-то, а они будто паломники. На самом-то деле браконьеры, понятно, но их ведь с поличным иди поймай. Ну и пакостят по мелочи, куда ж без этого?

— Женщины в селе ругались, что какой-то затон, где стирать удобно, зацвёл, хотя настоящей жары с начала лета так и не было, — вспомнила я. — Надо посмотреть, не эльфийские ли это шуточки.

— Вы владеете магией Листа? — в сомнении спросил брат Норберт.

— Нет, но я знаю малефика, который неплохо умеет её развеивать. Подскажу госпоже Эдвинне, как с ним связаться, если это тоже работа мозгляка остроухого.

— И давно здесь эльфы… паломничают?

Лесник почесал в затылке.

— Да чуть не с той самой войны, когда их отсюда выперли, — ответил он в некотором недоумении. Должно быть, вопрос для него прозвучал как: «А с какой стороны солнце утром встаёт?» — Взять у его милости разрешение охотиться — это им, ясен день, и в башку остроухую не придёт. Чтоб они, да какому-то человечишке кланялись? Вот и шастают тут тайком.

— А на северо-западе то самое древнее святилище? — спросила я, припомнив карту и отмеченные на ней чуть ли не пунктиром руины.

— Оно самое, — подтвердил Август. — Дурное место, наши туда не суются, разве что случайно выйдут, когда заплутают. Деревья там такие… — он помялся, искоса поглядывая на нас. — Народ болтает, будто они ходят. Медленно, враскоряку, но ходят. Сам не видел, врать не буду, только мужик, который это говорил, не болтун и не пьянь. Зря языком мести не привык.

— Сильванов оставили охранять? — я вопросительно повернулась к брату Норберту.

— Похоже на то, — хмурясь, отозвался он. — А дайте-ка мне адресок вашего приятеля-малефика. Что-то не хочется мне соваться в такое место без надлежащей поддержки.

— В эльфийское святилище, которое охраняют сильваны, я бы и с малефиком не стала соваться, — попыталась образумить его я. — Сотня арбалетчиков — это минимум. Насадки на болтах полые, внутри купорос или что-нибудь в том же духе… Только так. Ну и горного масла с собой побольше.

Он упрямо вздёрнул голову, но вынужден был признать, что для обследования старого эльфийского святилища с собой в самом деле надо брать сотню арбалетчиков. Или парочку беглых друидов, потому что магия Листа, как и Исцеления, слишком близка по своей направленности к умениям Искателей и плохо ими блокируется. Я хмыкнула про себя: да-да, именно поэтому братцы-Барсуки то и дело, особенно спьяну, откровенно нарывались, а гарнизонный Искатель только отечески их увещевал. Впрочем, если бы куратор заблокировал-таки братцам магические способности, комендант его бы лично на воротах повесил как саботажника — оставь-ка форт в такой дыре без целителей.

— Я думаю, — сказала я, — сильванам Зверь бы не понравился. Всё-таки это эльфийские творения (так и хотелось сказать «твари», но я выбрала вежливый вариант), а эльфы очень не любят нежить, нечисть и прочее, что нарушает Гармонию Вселенной. Давайте со старым святилищем разберёмся попозже.

Глава шестая, про цветущую воду

— Не советую, — сказал маркиз. Подумал немного, покривился и прибавил: — Вряд ли, конечно, вы нуждаетесь в моих советах, святой брат, но имейте в виду: ни одного человека для похода к эльфийским руинам я вам не дам. Особенно госпожу Стерн.

— Спасибо, ваша милость, — совершенно искренне сказала я. Ссориться с Искателями я по-прежнему не хотела, но если бы брат Норберт стал настаивать на походе в древнее святилище, поссориться пришлось бы. Менталисты и малефики могут сколько угодно шутить про недалёких стихийных магов, слишком тупых, чтобы бояться, однако боевики всё-таки видят разницу между оправданным риском и попыткой самоубийства. Попытка обследовать святилище, посвящённое неизвестному древнему божеству, охраняемое неизвестным количеством сильванов и наверняка неплохо защищённое чарами неизвестной мне природы, по моему скромному мнению, выглядело именно долгим, сложным и утомительным способом покончить с собой. Если долг Искателя этого требует — кто я такая, чтобы мешать его исполнить? Но при чём тут я?

Разговор мы вели, грубо попирая этикет, опять-таки за обеденным столом. То ли это я научила маркиза плохому, то ли он и сам полагал, что в деревне нет нужды забивать себе голову глупыми правилами. Словом, его милость, лениво ковыряясь в тарелках, допросил меня, иначе не скажешь, на предмет встречи с оборотнями. Не скрывая, что считает эти переговоры пустой тратой времени. «Спросили бы меня, — буркнул он, обращаясь к брату Норберту, — я бы сам вам сказал, что Ульф мне клялся полной луной за себя и за свою стаю, а стаю свою он крепко держит в кулаке». — «Предпочитаю судить обо всём лично, а не с чужих слов, — с прохладной вежливостью ответил брат Норберт. — Я ещё до разговора с вожаком сомневался, что оборотни как-то причастны к этим убийствам. Теперь я в этом практически не сомневаюсь».

Маркиз к возражениям явно не привык и остался ими очень недоволен. И видно поэтому принялся излагать брату Норберту причины своего недовольства его собратьями-Искателями, особенно куратором здешних магов и травников. А уж как жрицы портят жизнь людям! Вечно заводят эту несчастную Шестую Песнь… да-да, ту, что про «не люди служат магии, но магия людям». А потом каждый приезд брата Леопольда — готовый скандал. То бабы воют, не желают детей отдавать в обучение; то мужики баб лупят, потому что не было в их семье никогда колдовского семени, не иначе нагуляли, потаскухи. А как напомнишь матери Екатерине про указ Его Величества, так она отбрёхивается, что силы, дарованные Создателем, ему же и надлежит посвящать. Дескать, любую ведьму, если вовремя взяться, можно переучить на жрицу.

— Представляю себе сотни жриц, отправленных на границу с Пыльными Равнинами, — не удержалась я. — Какая, интересно, была бы там от них реальная польза? Нести оркам Песнь Пророчицы?

— Ухаживать за ранеными? — подумав, предположил брат Норберт.

— Для правильного и своевременного лечения нужны настоящие целители, — возразила я, и Гета кивнула, подтверждая этот очевидный факт. — Для повседневного ухода достаточно простых сиделок. А на то, чтобы обслуживать гарнизонную часовню, хватает одной-двух жриц и двух-трёх послушниц, куда их больше?

Искатель не нашёл, что на это возразить, а может, и не собирался возражать, но я всё равно запоздало прикусила язык: вот кто меня просил влезать со своим бесценным мнением? И без того мать Екатерина поглядывает косо, а за нею и прочие матушки с сёстрами. Поводов для большего я конечно стараюсь не давать, но раздражают эти косые взгляды так, что временами я откровенно боюсь сорваться, а я, знаете ли, не ведьмочка деревенская. Я боевой маг с всё ещё неполным, однако вторым кольцом*, и если меня доведут-таки до срыва, нехорошо будет всем, включая совершенно непричастных. Нас в Школе, разумеется, нещадно гоняли, вбивая в наши головушки, что первое и главное для боевого мага — это контроль, контроль, контроль. Но в пограничной глуши отвыкла я, что ни говори, от того, каким влиянием пользуется Церковь в безопасной и сравнительно благополучной центральной части Империи. Это в любом восточном форте той же матушке Екатерине на её «не люди служат магии…» любой солдат Его Величества тут же бодро ответит: «Ну да, а магия людям. Вон как нас госпожа маг намедни выручила! Без неё костей бы не собрали». А здешние жители слишком привыкли смотреть святым матерям в рот, и в голове у меня начинали понемногу бродить мыслишки, не попроситься ли мне в самом деле обратно на границу? Где слова из Шестой Песни о том, что магия должна служить людям, большинство понимает буквально, а не так, как толкуют жрицы.

* О магическом резерве и способах его определения подробнее в «Змеюке»

Сразу после обеда брату Норберту с чего-то загорелось проверить, что там с затоном. Возможно, он просто хотел отвлечься от раздумий о Звере, не знаю. Других поводов для такого похода я не видела. Разумеется, Искатели должны бороться с любой вредоносной магией, не обязательно тёмной, но мне казалось, что обычно брат Норберт занимается делами посерьёзнее, чем пруды, слишком сильно заросшие ряской.

— Вы не будете возражать, если я пойду с вами прямо так? — спросила я, стряхнув крошку, прилипшую к платью: вернувшись из леса, я умылась и переоделась к обеду (да у себя в деревне маркиз в полдень попросту обедал, а не вкушал, скажем, второй завтрак), а мантию и штаны отдала отхлопать от пыли и проветрить — если стирать их после каждой прогулки-поездки, то денег на прилично выглядящие, не застиранные вещи не хватит даже мне, урождённой Ларсен.

— Совершенно не возражаю, — с каким-то подозрительным энтузиазмом ответил брат Норберт. — Вам очень к лицу это платье. Жаль, что бо́льшую часть времени вам приходится носить форменную мантию.

Мне не понравилось, куда свернул разговор, но меня выручила госпожа Эдвинна.

— Пожалуй, я схожу с вами, — сказала она. — Позвать бы с собой сразу мать Ингу, но она опять полдня поля объезжала, пусть уж отдохнёт.

— Мать Инга? — Искатель наморщил лоб, видимо, припоминая, кого из местных жриц как зовут.

— То ли эльфийская, то ли дриадская полукровка, — подсказала я, про себя подумав, что госпожа Эдвинна либо не очень умна, либо, как и её деверь, намеренно оскорбляет Искателя, предлагая волкодаву взять с собой обычную жрицу (что тоже как-то заставляет усомниться в её уме). — Такая невысокая, субтильная. Наверное, всё-таки мать была дриада: эльфийки заметно повыше ростом.

— Но дриады не отдают людям девочек, — возразил брат Норберт, — а мужчин среди них нет.

Я кивнула, признавая, что поспешила с выводами. Хотя мелкая и тощенькая мать Инга всё-таки больше напоминала именно дриаду: мелкие острые черты лица, мелкие острые зубы… уши, понятно, скрыты под церковным головным убором (не помню, как он зовётся), но даже без острых ушей ясно, что людской крови в ней не больше половины. Видно, поэтому её и посылают без конца осматривать поля и разбираться с закрутами. Я подумала, что происхождение догонит тебя везде, даже в Церкви. Или тем более в Церкви. Матушка Екатерина, к примеру, совершенно точно с детства, а не став настоятельницей, привыкла, что её распоряжения выполняются беспрекословно. Как и мне Роберт говорил, что я обращаюсь к рядовым словно настоящий сотник — в полной уверенности, что меня не могут не послушаться. А полукровка вроде матушки Инги, очевидно, должна радоваться уже тому, что её вообще допустили до службы в Церкви, и потому обязана безропотно выполнять вдвое больше работы, чем остальные жрицы.

Госпожа Эдвинна не стала закладывать экипаж ради неполной лиги пути: «Нет, я хочу пройтись, именно пройтись. Засиделась я за письменным столом, хочу размяться». Понятно, что размяться пришлось и нам, и её горничной, а от предупреждений о жаркой погоде она легкомысленно отмахнулась. Ну… Что тут скажешь? Дорога шла через поля, солнце жарило немилосердно, а воспользоваться слабенькой морозной магией в присутствии Искателя… вряд ли бы он так же нервно отреагировал на охлаждающие чары, как большинство жриц, но проверять степень его адекватности мне не хотелось. Ещё и ветерок был слишком слаб, чтоб хоть сколько-то освежить путников, идущих по открытой местности. С другой стороны, он и пыль не гонял, щедро осыпая ею прохожих-проезжих — хоть что-то хорошее.

— Госпожа Эдвинна, а ближе к селу удобного места для стирки нет? — спросила я, уныло оглядывая едва всхолмленную равнину с жидкими, неубедительными полосками тонконогих клёнов и такими же бесполезными в смысле тени зарослями бересклета и акации вдоль дороги. — Тратить почти час на дорогу в один конец и столько же обратно…

— Там глубоко, вода проточная, но течение медленное, так что вода успевает прогреваться, — объяснила она, обмахиваясь веером. — Прошлым летом я велела построить новые мостки и вообще привести берег в порядок: всё-таки простые вещи из замка тоже возят стирать туда. — Лоб под взбитыми кудряшками у неё взмок, но кружевной зонтик она держала в левой руке, веер — в правой, и воспользоваться платком, как брат Норберт, не могла, разве что отдала бы зонтик или веер служанке. Впрочем, от искательского платка проку было немного, потому что промок он уже насквозь, и брат Норберт только размазывал им проступившие на лбу, на висках и на прочих местах капли пота. — Ох, — сказала госпожа Эдвинна, перехватывая ручку зонта наверняка затёкшей рукой, — госпожа Стерн, а вы не могли бы наколдовать что-нибудь охлаждающее?

— Если только брат Норберт не возражает. — Я не стала напоминать ей о своих предупреждениях. В конце концов она ни разу не пожаловалась на зной и не упрекнула нас в том, что это мы, два негодяя, не отговорили её от прогулки, как по словам прислуги, любила делать её милость маркиза. Которая? Да обе! И матушка его милости, и супруга. — А то обвинит меня в покушении с использованием магии.

— Не обвинит, — с тяжким вздохом заверил он. — У брата Норберта богатый опыт общения с магами, и законопослушного мага от отступника он обычно отличает быстро и уверенно. В самом деле, госпожа Стерн, наложите, будьте добры, какую-нибудь Очень Малую Вьюгу, а то я, кажется, не вполне ещё поправился. Того гляди, перегреюсь до приступа дурноты.

— Но осмотреть старое эльфийское святилище это вам конечно не помешает, — проворчала я, однако с удовольствием сотворила заклинание из тех, какими направо и налево пользовалась в летней степи. Если верить Роберту, именно за них, заклинания эти, он и полюбил меня всем сердцем. А вовсе не за мою красоту, не за добрый и мягкий, отходчивый нрав и даже не за умение играть на цитре — истинное благословение в пыльной скуке заштатного форта.

— Если господин маркиз прислушается к своему леснику и пошлёт бойцов на северо-запад, я непременно присоединюсь к этому отряду, — заверил Искатель, помахивая платком в бесплодных попытках немного его подсушить. — Не само святилище обыскать, так хотя бы проверить, нет ли чего подозрительного уже на подступах к нему.

— Полагаю, сами эльфы стараются без нужды не лезть в свои старые капища, — заметила я. — Для простых охотников или контрабандистов там может быть не менее опасно, чем для людей: вряд ли сильваны проверяют длину и форму ушей у незваных гостей. Без друидов туда и эльфам соваться не стоит. Разве что дриады могли бы… впрочем, в здешних краях их нет, как ни странно.

— Можно только порадоваться за маркиза, — усмехнулся брат Норберт. — Вести обширную торговлю лесом, имея под боком дриад, было бы затруднительно.

— Ну, дриад здесь нет, — заметила я, — зато его милость ворчал про чиновника, присланного из очередного свежеиспечённого департамента. Этот господин заставляет вместо вырубленных деревьев сажать новые. При этом он ни… ничего не смыслит ни в породах деревьев, ни в условиях их произрастания, зато требует столько-то саженцев ежегодно. Меня бы тоже раздражала чужая некомпетентность, подкреплённая немалыми полномочиями, — прибавила я. — Возможно, с дриадами договориться было бы проще.

— И по соседству с ними никакой нежити обычно не водится, — задумчиво прибавил брат Норберт.

— Предло́жите его милости организовать поселение дриад на границе его земель?

— Думаете, имеющихся проблем ему недостаточно?

Под этот разговор я закрутила вокруг нашей компании лёгонький вихрь прохладного воздуха. Госпожа Эдвинна даже не пыталась вмешаться в нашу беседу, хотя та коснулась наверняка неплохо ей знакомой торговли лесом: маркизова невестка, прикрыв глаза, откровенно наслаждалась внезапной свежестью. А по лицу её служанки я совершенно ясно поняла, что нынешним вечером меня опять будут бурно обсуждать и в замке, и в селе. Ну… может, ещё хоть до кого-нибудь здесь, а не на границе, дойдёт, что стихийные маги — люди очень полезные?

— Давайте уже ваш платок, — сказала я, глядя, как брат Норберт по-прежнему старается высушить его, помахивая им на ходу. — Или просто разверните его ко мне. Да, вот так, растяните за уголки.

— А вы можете колдовать сразу два заклинания? — удивилась госпожа Эдвинна. — Это, наверное, очень сложно, да?

— Нет, охлаждающие чары уже наложены, — объяснила я, — и будут работать, пока я их не отменю. Высушить платок мне это не помешает.

— Сколько же вы всего знаете и умеете!

— По мнению любого менталиста или целителя — просто смех.

Она озадаченно замолчала, а брат Норберт только усмехнулся. Ну да, чтобы Искатель, да ещё и волкодав, не кабинетный деятель — и не знал, что́ настоящие маги думают про нас, тупую боёвку? В жизни не поверю.

— Да, — сказала я с одобрительным удивлением, — пожалуй, это место стоит того, чтобы часок прогуляться через поля. — На самом-то деле меньше — мы шли налегке, а вот женщины с детьми и с тяжёлыми корзинами наверняка потратили бы раза в полтора, а то и два больше времени на дорогу. Хотя из замка вещи, собранные в стирку, наверняка возят в телеге. — Госпожа Эдвинна, вы не думали устроить здесь купальню? Чуть выше по течению, конечно. А вон там под липами отлично бы встала беседка.

— Думаете? — Она окинула долгим пристальным взором зелёную чашу леса, окружившего речной залив, и кивнула то ли моим словам, то ли своим мыслям. — Да, пожалуй. Велю в начале осени, когда вода будет стоять низко, выгородить купаленку.

Вообще-то, она и так уже немало потрудилась, устраивая действительно удобное место для стирки: по довольно крутому склону спустились мы по лестнице с широкими ступенями и удобными перилами; мостки нависали над водой в два уровня, чтобы прачки могли легко дотянуться до воды хоть после половодья, хоть ближе к осени, когда уровень воды в реке заметно падает; а на берегу стоял длинный стол со скамьями по обе стороны от него, прикрытый двускатным навесом, на который госпожа Эдвинна не пожалела кровельного железа и сурика. И олифы на стол и скамейки не пожалела тоже: доски только немного посерели с прошлого года. Словом, жителям Гильденского следовало бы денно и нощно молиться о здоровье маркизовой невестки — жене его вряд ли бы пришло в голову обустроить всё настолько основательно.

Горничная захлопотала, застилая скамью пледом, оберегающим наши зады и ляжки от пыли и заноз, выставила на стол две бутылки вина, три бокала и небольшой, фунта на полтора-два, горшочек с клубникой. (Я подумала, что ей бы не в корзинке всё это нести следовало, а в котомке за спиной, но она бы наверняка первая меня обфыркала: личная служанка её милости, в платье с её плеча — и с котомкой!) Госпожа Эдвинна села лицом к воде. Я, не скрывая облегчения, последовала её примеру и, глядя, как пляшут на волнах солнечные зайчики, мечтательно проговорила:

— Попрошу кузенов прислать мне новую цитру, буду приходить сюда вечерами и петь что-нибудь вроде: «Небосвод туманный с ледяной луной. Тянет с океана пылью водяной…»*

— Может, лучше что-нибудь повеселее? — с непонятным выражением отозвался брат Норберт. А госпожа Эдвинна одновременно с ним спросила:

— А что стало со старой цитрой?

— Муж попросил оставить ему, — объяснила я, и Искателю хватило наглости нахмуриться. Словно его это каким-то боком касалось! — А повеселее… Вы это серьёзно, святой брат? В таком месте, по-моему, тянет исключительно на что-то печально-романтическое. Ну хотя бы «Бури и метели землю одолели, птицы белые мои к солнцу улетели…»**

— Попросите цитру у родных в самом деле, — оживилась госпожа Эдвинна. — Или в Талирне купите. У вас такой приятный голос, и песни такие необычные. — Интересно, что для неё поёт маркизов бард? «Солнце моё»?

— Я смотрю, — усмехнулся брат Норберт, — за вами, госпожа Стерн, если вы запоёте, пойдут как за Крысоловом. Только не дети, а взрослые мужчины и женщины.

Я заломила бровь: это мне так опытный волкодав намекает, что я, тупая стихийница, могу воспользоваться ментальной магией? Если так, он в моих глазах не просто свалился с лошади, а рухнул в выгребную яму: уж Искатель-то точно должен знать, что одно исключает другое с вероятностью 99,99%.

— Думаете, Крысолов на самом деле играл на лютне, а не на флейте? — насмешливо поинтересовалась я. — И пел что-нибудь вроде: «Крысы серые мои к речке побежали»?

Госпожа Эдвинна передёрнулась, видимо, слишком ярко представив себе эту серую реку, текущую по улицам. Сказала однако совсем не то, чего я ожидала:

— Жаль, что было это слишком давно. Мне бы с этим Крысоловом списаться — я бы ему честно заплатила. Он ведь был магом, да? Не совсем же это сказки.

— Не совсем, — согласился брат Норберт. — Но найти его, к сожалению, так и не удалось.

— А детей?

— Детей тоже.

— Продал, скорее всего, — предположила я. — Хаммелин стоит на достаточно крупной реке, чтобы по ней могло подняться небольшое морское судно, а дети были в большинстве своём в таком возрасте, когда их уже можно приставить к несложной работе.

— Возможно, — задумчиво проговорил брат Норберт.

Он так и не садился, хотя прогулка далась ему, кажется, тяжелее, чем он рассчитывал. Словом, он заметно прихрамывал, когда начал спускаться к самым мосткам. Пришлось мне встать и пойти следом: меня же в конце концов приставили охранять его. Я прикинула, смогу ли вытащить довольно рослого и плотного мужчину, если он, Создатель храни, свалится с мостков. По всему выходило, что нет. Не в длинном платье — уж точно. Оно ещё и меня облепит так, что меня бы кто из воды вытащил, спелёнутую мокрой кисеёй.

— Госпожа Эдвинна, — озабоченно сказала я (она, разумеется, увязалась за нами) — вы не думали держать на мостках моток-другой хорошей толстой верёвки? Если кто-то из женщин упадёт в воду, в мокрой длинной юбке из домотканого холста ей не выплыть. Здесь, вы сами говорили, глубоко, а берег обрывистый.

— Сопрут в первый же день, — проворчала как бы себе под нос горничная. — Как это — лежит себе хорошая крепкая верёвка, и пусть лежит, что ли?

— Поодиночке же стирать не ходят, — ответила мне госпожа Эдвинна, хотя мостки окинула хмурым взглядом. — Место не сказать чтобы людное, обычно хотя бы вдвоём-втроём договариваются пойти. Мало ли что, мало ли кто…

Я хотела было сказать, что если женщина придёт стирать одна, верёвку ей никто и не сбросит, но промолчала: похоже, замечание горничной, что верёвку эту сразу же сопрут, хозяйственная госпожа Эдвинна приняла очень близко к сердцу.

Брат Норберт тем временем, не слушая глупых бабских разговоров про стирку, вытащил из поясной сумки мутноватый кристалл на длинной цепочке, и помахал им над водой. Я присела, подтянула рукав повыше — на фоне белеющей кожи тонкие зелёные ниточки в солнечной воде виднелись совершенно ясно. И тут их хотя бы течением сносило. Там, где вода была почти стоячей, реку затягивало сплошным ковром зелени.

— Чувствуете что-нибудь? — спросил брат Норберт.

— Нет, но это ровно ничего не значит, — я встала, стряхнула воду с руки. — Я же не малефик, чтобы ощущать дискомфорт от Листа и Света. Слабенькую магию Листа стихийник вполне может воспринять как что-то вполне приятное, умиротворяющее даже. Хорошая погода, красивый вид, свежий ветерок с реки — на таком фоне эльфийская магия просто потеряется. Сольётся с остальными ощущениями.

— Да, пожалуй, — пробормотал он, всмотрелся в свой кристалл и пожал плечами. — Сколько я могу судить, госпожа Эдвинна, не было никаких злоумышленников. Вода зацвела от каких-то естественных причин.

— Одной заботой меньше, — вздохнула я. — Нам с вами Зверя хватит выше головы.

* К. Никольский, «Спи, душа моя»

** Он же, «Птицы белые мои»

Глава седьмая, про нечаянный пикник

Мы просидели на берегу, наверное, больше часа, отдыхая, попивая охлаждённое мною вино, разглядывая светлый берёзовый лесок на том берегу и целый ковёр кувшинок и кубышек ниже по течению.

— Красиво, — мечтательно проговорила госпожа Эдвинна. — Ещё бы пурпурные лотосы там росли, но им, наверное, холодно.

— Холодно, — согласилась я. — У нас они растут кое-где в южных дистриктах… ну или в декоративных прудах, но я бы на вашем месте не жалела, что в окрестностях Гильденского их нет. Нам в Школе на основах алхимии рассказывали анекдотическую, но совершенно реальную историю о том, как некая графиня в одном из южных королевств устраивала званый ужин и ради него приказала высадить в пруд пурпурные лотосы, потому что они прекрасно гармонировали цветом с тентами и драпировками. День выдался жаркий и безветренный, южные лотосы каким-нибудь ясеневским не чета, и в результате двенадцать гостей заснули на лужайке, двое в пруду, а одна дама сломала зубы об статую отца графини, приняв её за торт.

Госпожа Эдвинна по-девчоночьи прыснула, её горничная захихикала (и наверняка собралась пересказать вечером эту историю, приврав, как водится, впятеро), и даже брат Норберт улыбнулся. А я закончила уже серьёзно:

— Как я уже сказала, настоящие южные лотосы, что пурпурные, что чёрные, нашим не чета, но даже наши в душный день запросто обеспечат затяжной приступ мигрени. К тому же они ядовиты. Не смертельно, но тошнота, головная боль, головокружение, а то и галлюцинации — вещи не особенно приятные, правда?

— Это как отравиться спорыньёй? — нахмурилась она.

— Да, примерно так. Разве что без судорог и мышечных болей.

Она опять посмотрела на зелёные островки в белых и жёлтых пятнах кувшинок и кубышек и тихонько вздохнула. Добавить к белым и жёлтым ещё и бледно-лиловые цветы (да, наш северный вид на пурпур не тянет) ей, видимо, всё-таки хотелось. Этак, глядишь, вспомнит об упомянутых мною декоративных прудах и захочет сама завести что-нибудь подобное на месте гусиного выгона за замком. А вместо гусей в пруду будут плавать чёрные лебеди.

За разговором я, чтобы не пересыхало в горле, сделала несколько глотков вина. Наверное, вполне приличного и уж точно не дешёвого, но я бы всё равно предпочла ему колодезную воду. А ещё лучше — холодный взвар из любых местных ягод. Торговцы с юго-востока мешками привозили к нам в форт сушёные фрукты, и я вёдрами заказывала поварам взвар из них — для себя, потом ещё и для Хельги, а там и Роберт сел нам на хвост… А младший Барсук делал из «реагента алхимического» дивную настойку на кураге, янтарную, душистую, чуть тягучую, в меру сладкую… Кстати! А не съездить ли мне в Талирн за реагентом? Привезти ведёрную бутыль и заказать госпоже лесничихе не варенье, а вишнёвую и малиновую настойку на осень и особенно на зиму? Чтобы промокнув-продрогнув, вернуться в тепло протопленного флигеля, переодеться в сухое и, упреждая простуду, хлопнуть полстаканчика? Да, надо попросить у Геты адрес талирнского алхимика и списаться с ним заранее.

В общем, я отдала как бы недопитый бокал служанке, мечтательно поглядывающей на остатки вина в запотевшей бутылке. Кажется, после этого я у девицы окончательно превратилась из «ведьмы поганой»… ладно-ладно, «госпожи ведьмы» в «её милость чародейку». Вежливым образом отделавшись от вина, я сорвала большой округлый лист, чтобы вытряхнуть на него часть клубники из горшочка (очень уж неудобно было всякий раз совать руку в не слишком широкое горлышко), и принялась за ягоды, мимолётно подумав, что вообще-то ненадолго можно было бы и привезти сюда Хельгу. Поела бы свежих, только с куста, смородины и ежевики, попила бы деревенского молока… Ребёнок, выросший в степи, а потом перевезённый в крупный город, даже не знает, какое это удовольствие — сорвать прямо со стебля колючий прохладный огурчик, обтереть его об штаны или подол, чтобы обломать шипики, и съесть прямо так, немытым и без соли. Написать Ивену, чтобы взял своих разбойников и приехал с ними и с Хельгой навестить сестрицу? Заодно бы и цитру привёз. Потом, конечно, попозже. Когда со Зверем разберёмся.

Госпожа Эдвинна, посмотрев на меня, тоже принялась поклёвывать ягоды с моего листа, то ли запивая их вином, то ли закусывая вино ими. Клубника была какого-то нового сорта, не особенно крупная и бледно-розовая, словно недозрелая, но при этом сочная и сладкая. Кучка хвостиков на краешке листа росла прямо на глазах, брат Норберт, похоже, решил, что этак ему ни ягодки не достанется, и повторил мой фокус с листом — его рука в горлышко горшка лезла, понятно, с ещё большей натугой, чем моя. Журчала и плескалась вода, тянуло с реки лёгкой прохладой, солнце светило, птицы вяло посвистывали-пощёлкивали, зато кузнечики звенели так отчаянно, словно от этого зависели их жизни. Словно их казнили бы, будь их музыка потише. Если бы Зверь в этот момент явился по наши души, я бы ничуть не удивилась — уж слишком всё было хорошо.

— А когда закончится ваш контракт, вы вернётесь к родителям? — спросила вдруг госпожа Эдвинна.

— Вряд ли, — сказала я, заглянув в горшок. Оставшиеся ягоды я честно поделила на нас с нею и на брата Норберта, два к одному, и пояснила своё нежелание возвращаться в родной дом: — Я пять лет училась в Школе и восемь с половиной служила на границе. Я слишком привыкла быть самой себе хозяйкой, а для родителей я так и осталась маленькой упрямой Хир-рдой. Очень… раздражает.

— Вы тоже в детстве путали Л и Р? — живо спросила она. — И у меня сестра научилась выговаривать Р когда у большинства детей вокруг были сплошные дулаки. У неё тоже Леон был Реоном, а Альбин — Арбином.

— Альбин — ладно, а вот Альберт…

— А Карл, Кларисса, Каролина?

— Да просто представьте, что у нас правил бы не император, а король?

Мы посмеялись, госпожа Эдвинна покатала пальцем ягодку по листу, но есть не стала.

— Я понимаю, — сказала она, чуть помешкав, — вам здесь скучно. И всё-таки если надумаете остаться после того, как закончится контракт… или вернуться через месяц-другой, я буду очень рада. Станете здешней… не знаю… придворной чародейкой, или как это назвать? Может ведь маркиз завести собственного чародея? — Она требовательно посмотрела на Искателя, и тот кивнул, подтверждая, что да, может. Как, собственно, любой владетель может «завести» (Создатель, словно про кошку речь!) боевого мага или малефика, или даже менталиста. Лишь бы денег хватило, а то ведь мы товар редкий, штучный, можно сказать. — Дочку будете привозить на лето, — продолжила соблазнять меня госпожа Эдвинна, — мы тут её научим ездить верхом по-егерски и стрелять из охотничьего арбалета. В Серебристой Гавани ведь, наверное, прохладно и сыро? А она будет осенью туда возвращаться после ягод, сливок, свежей зелени и дичи, крепкая, здоровенькая. И муж ваш сможет приезжать сюда, чтобы отдохнуть. И дешевле, и привольнее, чем в большом городе. Ведь правда же?

Я вздохнула. Не то чтобы меня и впрямь соблазняла должность придворной маркизовой чародейки. Просто строить хоть какие-то планы на будущее я не спешила, потому что будущее боевого мага — это такая эфемерная вещь. Вот он ходит, шутит, хвастается выученным мощным заклинанием — а назавтра ты узнаёшь, что он не справился с призывом молнии, и на одного приятеля у тебя стало меньше. Или помогаешь держать такого же, как ты, боевика, чтобы братцы-Барсуки вырезали из него зазубренную стрелу, и думаешь, что возможно, послезавтра так же будут держать уже тебя. Или вообще привезут в форт замотанной с головой в походный плащ, чтобы прилично похоронить под западной стеной. Если ещё будет кому привезти, а то ведь запросто можно остаться в степи на радость стервятникам. И ты вспоминаешь, что надо бы написать наконец нормальное завещание, в котором всё своё движимое имущество ты оставляешь законному супругу, но дочь поручаешь заботам собственных родителей. Так что это и есть твои планы на будущее — написать завещание, ибо всё остальное в руках Создателя. А может, Отца-Неба — непритязательные орочьи боги (тс-с!) мне, честно сказать, нравятся гораздо больше, чем Создатель и Пророчица Его.

— Не знаю, госпожа Эдвинна, — сказала я честно. — Доживу до следующего листопадника, тогда и посмотрим. А то, может, Зверь на меня уже зубы наточил, и о чём тогда говорить?

— Вы как-то сказали, — словно очнулся вдруг брат Норберт, молчавший всё это время, — что ни разу даже кончика хвоста его не видели.

— Если бы я увидела хотя бы кончик его хвоста, — фыркнула я, — Зверь уже был бы либо мёртв, либо оглушён и взят живым. Быстрее молнии не бегает ни одно существо, а хоть какая-то защита от грозовых разрядов, сколько я знаю, есть только у виверн. — Я помолчала немного, вздохнула и неохотно признала: — Или у какой-нибудь химеры на основе виверны, но я про таких не слышала.

— Очевидно, Зверь или его хозяин вас обоснованно опасается и встречи с вами избегает, — Искатель гнул своё, не отвлекаясь на химер.

— Отлично его понимаю, — кивнула я. — Надо бы, пожалуй, отпроситься у его милости в Талирн ненадолго и проверить свой резерв. По моим ощущениям, я уже почти восстановилась. Видимо, солнце, лес, свежий воздух, свежая зелень и свежий творог с ягодами каждое утро помогают лучше, чем лечение в даже столичном госпитале.

— Ну так я про это и говорила, — вмешалась госпожа Эдвинна. — С родителями вы не уживётесь. На границу возвращаться… зачем вам это? Оставайтесь здесь, раз уж даже сами признаёте, как быстро поправились.

— Я хочу сказать, — почти перебил её брат Норберт, — съездите в самом деле в Талирн. Наверняка вам нужно кое-что купить или заказать на осень, посоветоваться с опытным, не в обиду госпоже Браун, целителем и прочее в том же духе.

— Хотите посмотреть, как поведёт себя Зверь в моё отсутствие? — Я сдержанно хмыкнула. — Очень лестно, святой брат, но не думаю, будто только я мешаю ему шастать по селу среди бела дня.

— А вот и посмотрим, — ответил он, посмотрел на небо, на реку, вздохнул и с сожалением сказал: — Кажется, пора возвращаться. Госпожа Эдвинна, сердечно благодарю вас за этот нечаянный пикник. Давно я так приятно не проводил время.

Глава восьмая, про поездку в Талирн и про дела в Гильденском в моё отсутствие

В Талирн маркиз отпустил меня без особой охоты. Я даже заикаться не стала о просьбе брата Норберта посетить искательскую библиотеку, просто сказала, что хочу показаться целителю и проверить, как там мой резерв. Шуточку про «Может, мне пора вернуться на границу?» я тоже придержала на языке: его милость явно был не настроен шутить. В общем, ближайшей почтовой каретой я отправилась в какой-никакой город. Можно было и верхом, но вещи, полежавшие в седельных сумках, выглядят немного не так, как те, что ехали в дорожном сундуке, а я взяла с собой и парадную форму, и просто парочку приличных платьев, не считая прочих обыденных мелочей.

Целитель из военного госпиталя похвалил меня за то, что я так хорошо, уверенно поправляюсь, и я предложила ему послать официальную благодарность за это госпоже Эдвинне. Он похмыкал, одобрительно спросил, не собираюсь ли я в недальней уже отставке стать маркизовым придворным магом (кажется, он считал, что бабе там самое место), и обещал черкнуть невестке его милости несколько строк.

Брат Леопольд меня хвалить не стал. Впрочем, обошёлся и без замечаний, просто занёс в моё личное дело запись о том, что по результатам внеочередного замера второе кольцо магического резерва у меня заполнилось больше, чем на три четверти (не обманули меня ощущения: резерв не восстановился полностью, но процесс восстановления продвигался вполне успешно). На том мы с куратором и распрощались с весьма прохладной вежливостью.

А брат библиотекарь, прочитав послание брата Норберта, похмурился, пожевал губами и порадовал меня заявлением, что книги, в которых хоть что-то говорится о друидах и их умениях, он мне подберёт, но все выписки я буду делать сама, потому что у него собственных забот хватает. Я даже не знаю, что поразило меня больше: то, что меня, мага, так легко допустили в искательскую библиотеку, или то, что я, маг, должна работать на Искателя-волкодава во время собственного коротенького отпуска, и при этом совершенно бесплатно!

Чуть поразмыслив, я решила, что брат Норберт, видимо, занимает в своём ведомстве довольно высокий пост, если по его распоряжению меня допустили к весьма специфическим книгам, которые в свободном доступе вряд ли где лежат. Собственно, поэтому я закрыла рот, из которого готовились вылететь гневные речи, и решила считать допуск к подобной литературе как раз таки платой за работу на чужого дядю. Мы договорились с библиотекарем, что к завтрашнему утру он подготовит всё, что у него есть о друидах, и я отправилась развлекаться.

Вернее, добывать билет в местный театр, где даже летом шли представления. Я-то помнила по отрочеству-юности, что летом те, кто может позволить себе место в партере или тем более в ложе, из города разъезжаются, а потому театральные труппы тоже на лето Серебристую Гавань покидают: много ли заработаешь на райке́? Талирн, видимо, был одним из тех городков, куда артисты из не Императорского конечно, но тоже весьма известных театров приезжали за какой-никакой прибылью.

Впрочем, прибыль могла быть вполне себе достойная: хоть здешняя ярмарка и не тянула на настоящую соперницу Двуреченской, зато на неё приезжали аж мастера из Вечного Леса. Не какой-нибудь Ктототамиэль аэнн Гдетотамиэн, конечно, а народ попроще — виноделы, ткачи, вышивальщики, резчики по дереву и камню (о, эти исполненные бесконечного презрения физиономии гномов, прохаживающихся по рядам остроухих камнерезов!). Я купила для его милости бутылку страшно дорогой и ещё более пафосной «Осени мира», для его невестки — отрез паутинного шёлка, а для Геты — деревянную фигурку оленя с посеребрёнными рогами. Наверное, персонажа эльфийских сказок или легенд, не знаю. И уже не на ярмарке, а у городского алхимика я купила две здоровенные, почти ведёрные бутыли реагента алхимического — госпожа лесничиха легко согласилась и настойку изготовить, и джемы сварить, но не за сахар и не за деньги, а за этот самый «реге́нт»: на нём-то, поди, в самый раз ноготки либо зверобой, либо череду поставить, ведь так, ваша милость? И от лихорадки, и от кашля, и ежели потребуется раны, храни Создатель, промыть — в лесу ведь живём. Моя милость ответила, что вообще-то он для изготовления лекарств и должен использоваться, просто я стаканчик вишнёвой или смородиновой настойки рассматриваю как лекарство, а не как выпивку, и мы договорились, что за ягоды и труды госпожа Лизбета получит такую же бутыль, какую я возьму для себя. Ну и сахар для варенья, понятно, я куплю сама. Ещё и поэтому поехала я в карете — не на лошадь же навьючивать всё это добро.

А! Так вот, про билет в театр… Я выбрала лёгкую, как обещала афиша, комедию с песнями и танцами. Ну… лёгкая — это точно. Песни, пляски, пустая болтовня, неплохо, впрочем, зарифмованная и прочитанная со сцены вполне приятными и профессионально поставленными голосами. После целого дня в пыльной тишине библиотеки пришлось даже кстати. Правда, посылать через служителя приглашение на ужин в очень приличное (и недешёвое заведение) я не стала никому, хотя поглядывала, да, на исполнителя роли обаятельного негодяя. Но в конце концов я подумала, что слишком уж он убедительно играет свою роль, и решила не связываться. В той же «Блудливой кошке» всё просто и честно, и никаких тебе смешных, убогих, но всё равно раздражающих попыток шантажа и вымогательств.

Хотя наверное, дело было ещё и в том, что делая выписки из книг, я всё больше понимала, почему толком не поправившийся Искатель так рвался обследовать руины эльфийского святилища: видимо, кое-что он уже знал и просто хотел уточнить детали. Ну… о друидах нам немного рассказывали в Школе, но именно немного, исключительно для ознакомления с предметом. А кое-что я слышала из куда менее надёжных источников и считала почти сказками. Так вот, друиды в самом деле умеют принимать облик животных. Нет, не могучих монстров и не мелких неприметных мышек, и не быстрокрылых ласточек тем более. Как и оборотни, они превращаются в зверей примерно того же веса, какой имели до оборота. А Зверь, сколько я могла судить по расплывчатым описаниям, весил примерно как взрослый человек. Ну, или эльф. Неужели правда какой-нибудь друид-недоучка решил устроить круглоухим уродам неприятности пострашнее закрутов и цветущей воды? Почему недоучка? Потому что в книгах приводились выдержки из наставлений друидским ученикам, и не удивлюсь, если каждое слово из этих наставлений подкреплялось ударом посоха по пустой ученической голове.

Опасно. Очень опасно. Для любого, кто не получил ещё звания Хранителя Гармонии, разрешено исключительно под присмотром наставника, да и наставникам категорически не рекомендовалось злоупотреблять превращениями. За всё надо платить, господа, знаете ли. За силу, за скорость, за острое зрение и ещё более острый нюх платить приходится собственным разумом — принимая облик животного, друид принимает и его… э-э… мировоззрение. А оно у животных, понятно, гораздо проще, чем даже у нас, короткоживущих дикарей. Поэтому влезать в рысью, скажем, шкуру можно раз в месяц, не чаще, а потом требуются длительные медитации, размышления о Гармонии Вселенной и усердное служение этой Гармонии, чтобы вернуть себе истинно эльфийский возвышенный строй мыслей и чувств. Вот так.

А ещё категорически не рекомендовалось кого-то в зверином облике убивать. Нет, друиды вовсе не брезгуют убийствами, в том числе ритуальными, холодно-жестокими и изуверски-неторопливыми. Но лишать кого-то жизни, по их мнению, следует находясь в состоянии полного душевного покоя — это же просто один из способов восстановить Гармонию. Убийство может приносить удовольствие исключительно как хорошо выполненная работа, не более того. А убивая в облике животного, ты даёшь волю звериным инстинктам, и твой зверь очень легко может захватить твой разум. А ещё, попробовав горячей крови хоть раз, ты непременно захочешь повторить вот это ощущение своей власти над чужой жизнью и смертью, и снова и снова станешь упиваться чужой агонией.

В общем, я теперь тоже подозревала, что мы имеем дело не с настоящим зверем и даже не с нечистью, а с маньяком, который наверняка сначала хотел просто посчитаться с бывшими рабами, посмевшими изгнать своих хозяев, а теперь уже просто и незамысловато сходил с ума, пьянея от крови. С такими мыслями даже в «Блудливую кошку» не особенно хотелось, хотя я сходила всё-таки, и даже дважды — когда ещё потом подвернётся возможность решить свои насущные проблемы?

* * *

— Я постараюсь переписать это побыстрее, но сами знаете, как много у меня свободного времени. Особенно после недельной отлучки.

— Переписать? — не понял брат Норберт. Мы с ним опять «ладно» сидели в трактире, практически пустом по случаю погожего летнего дня (Зверь мог хоть на алтарь во время проповеди в день Солнца запрыгнуть, но народ всё равно работал в полях, потому что голод не зверь, убивать будет медленно и мучительно). Искатель опять по глоточку цедил местное ягодное вино под омлет с зеленью, а вот я даже сидр брать не стала. Не собиралась я рассиживаться.

Я раскрыла и положила на стол перед Искателем одну из своих тетрадей: половина слов сокращена, часть оставшихся заменена значками — конспект я писала как в Школе, иначе бы мне и месяца не хватило, чтобы сделать самые сжатые выписки. Он нахмурился было, но видимо, приноровился к моему почерку, пробежал глазами с полстраницы и сказал:

— Не тратьте время на лишнюю работу, госпожа Стерн. Нас учили писать конспекты примерно так же, а если что-то я разобрать не сумею, то просто приду за разъяснениями.

— Как скажете, — охотно согласилась я. Читать и даже записывать всё это было интересно и полезно, но я ещё в школе, обычной городской, не Магической, терпеть не могла переписывать черновики сочинений начисто. Ну да, для меня это была та самая лишняя работа, как брат Норберт и сказал. Переписывала, конечно, куда деваться, но не любила и не люблю до сих пор.

А в моё отсутствие Зверь, оказывается, наведался аж в церковь. Среди бела дня. Не в саму часовню, правда, а в хозяйственный двор. На счастье матушек и сестёр, заявился он аккурат к полуденной трапезе, и видели его только послушницы, работавшие в саду и потому немного опоздавшие. Они с визгом влетели в трапезную и принялись судорожно запирать дверь и подтаскивать к ней тяжёлые скамьи. А мать Инга, видимо, не успела вбежать вместе с ними, потому что её потом нашли в сараюшке с садовым инвентарём, чуть живую от страха. Кажется, её то ли дриадская, то ли эльфийская кровь никаких бонусов против друидской магии не давала. Ну вот разве что ей, полукровке, Зверь позволил добежать до сарая с лопатами и тяпками, а не убил её, отставшую от остальных. Попугал только. Всю дверь исцарапал, оставив кривые глубокие борозды, отчётливо белеющие на сером фоне.

У меня так и зудело на языке: «А что же мать Екатерина не вышла к Зверю с молитвенником в одной руке и с кадильницей в другой? Ведь и звери внимают Слову Создателя, главное чтобы проповедовал достойный, а кто в Гильденском достойнее настоятельницы?» Но я, разумеется, язык накрепко прикусила. Потом, когда буду об этом происшествии рассказывать близким, обязательно пройдусь по недостойному поведению святой матери — не достойному именно святой матери, конечно, которая должна одним своим видом усмирять любую тварь. Так-то — охотно это признаю́ — жрицы и послушницы повели себя самым разумным образом: заперлись и не выходили, пока егеря и замковая охрана не прочесали частым гребнем двор и сад, обшарив все постройки.

— Хорошо, что меня не было, — всё-таки не удержалась я. — Иначе, боюсь, я каким-нибудь боком оказалась бы виновата в том, что Зверь напал на верную служительницу Создателя. Хотя… это, наверное, именно моё отсутствие спасло её? Без моего зловредного колдовства Зверь не посмел причинить вред святой матери.

— Госпожа Стерн, — вздохнул брат Норберт, — я понимаю, что вам не за что любить ни мать Екатерину, ни мать Ингу, но всё-таки…

Я вздохнула ещё тяжелее, чем он.

— Знаю, — сказала я. — Но будь в церковном дворике я, маркиз бы тем же вечером развешивал над камином то ли бурую с подпалинами, то ли полосатую шкуру. А жрицы упорно считают меня тварью страшнее, чем Зверь. Хотя, — протянула я опять, — тут они правы конечно. Сколько у меня на счету убитых — Зверь завистливо скрежещет зубами.

— Но вам ведь не нравится убивать. — Кажется, это не было вопросом.

— Нет, конечно. Не больше, чем мотаться по жаре или сухому почти бесснежному морозу, слезая с седла только поесть и… м-м… наоборот. Вынужденные меры, принятые к тем, кто иначе не понимает.

— И чем тогда вы страшнее Зверя?

— Тем, что убиваю хладнокровно и расчётливо, как друид, не теряя головы и не упиваясь чужими смертями?

Он помолчал, разглядывая меня с очень странным выражением.

— Что выдумаете об Искателях? — неожиданно спросил он.

Я сдержанно фыркнула.

— А что вы думаете о гномах? — вопросом ответила я, и он замешкался, хотя наверняка собирался возразить, что гномы разные вообще-то. Очень разные. — Кого из Искателей вы имеете в виду, святой брат? Моего куратора, который не хуже свихнувшегося друида упивается своей властью над деревенскими травницами, или того старичка, который выйдя в отставку мог бы прогуливаться по гавани, глядя на корабли и покуривая трубочку, а вместо этого возился с сопливыми мажатами, обучая их держать силы под контролем? Непоседливых, не понимающих, зачем это нужно, иногда откровенно избалованных и уверенных, что им можно всё? Поджечь горничной подол уж точно можно.

— То есть, вы не считаете нас тюремщиками? — уточнил он, не задавая идиотских вопросов вроде: а не я ли развлекалась в детстве подобным образом?

— Считаю, конечно, — легко ответила я, и он поперхнулся своей бражкой… прошу прощения, ягодным вином, конечно. — Но надзиратель — это же просто должность. Совершенно необходимая для Империи, для вящего спокойствия её законопослушных жителей. И опять-таки кого из надзирателей вы имеете в виду? Продажного мерзавца, готового делать кое-какие поблажки состоятельным арестантам, или честного служаку, добросовестно исполняющего свои обязанности? Я знаю, что такое магия и кто такие маги, святой брат. Знаю, что от сознания своего могущества кое-кому из нас сносит голову не хуже, чем всё тому же свихнувшемуся от свежей крови друиду. Я урождённая Ларсен, у меня и без того самомнение ого-го, а я ещё и боевой маг второго ранга с полной пригоршней наградных значков. Вот только мне не нужны ни кандалы, ни плётка, я сама себе такой надзиратель, что Искателям просто нечего уже делать. Но очень многих от откровенных преступлений удерживает только сознание, что в случае чего за ними придут, возьмут под локотки и поведут разбираться, отчего сгорела чья-то мельница, вымерла целая семья или пребывающий вроде бы во вполне здравом уме дядюшка оставил всё своё имущество не родным племянникам, а мутному типу сомнительной степени родства. А некоторых не останавливает и это.

— Я рад, что вы это понимаете, — серьёзно сказал брат Норберт.

И вот что это было?

Глава девятая, довольно тоскливая, о предателях и уходящем лете

— А что говорит мать Инга? — спросила я, рассеянно оглядывая часовню. Кажется, для успокоения перепуганных послушниц, чтобы сил не оставалось ни бояться, ни хотя бы болтать о пережитом, мать-ключница затеяла большую уборку, потому что посреди молельного зала торчала высоченная стремянка, а к ней кто-то прислонил перьевую метёлку, чтобы сметать пыль с лепнины и фресок на потолке. Не пучок пёрышек, а прямо настоящая метёлка из маховых гусиных перьев на длинной крепкой палке, которая за посох бы сошла. К солнечнику, когда послушать проповедь собирается практически всё село, стремянку наверняка если не уберут, то хотя бы сдвинут к самой стене, но пока она перегораживала центральный проход и вообще здорово мешала: маркиз, чтобы не протискиваться к алтарю мимо неё боком, с недовольным видом обогнул колонну, а я, поленившись обходить, под стремянку поднырнула, благо с моим ростом и пригибаться особо не пришлось.

— Мать Инга ещё не пришла в себя, — укоризненно поджимая губы, ответила мать Екатерина. Кажется, ей не понравилось, что я глазею по сторонам, разговаривая с нею. То есть, я ей вообще не нравлюсь, а тут ещё и пялюсь на всякую ерунду, вместо того чтобы преданно смотреть в глаза и повиливать хвостом. — Она всё больше плачет.

— А когда не плачет, — прибавил заметно раздражённый маркиз, — жалуется, что её бросили на растерзание дикой твари. Забежали в трапезную и даже не оглянулись посмотреть, не остался ли кто во дворе. А когда она принялась стучать в запертую дверь и просить, чтобы ей открыли, только орали и визжали в ответ да грохотали придвигаемой мебелью. Вы бы хоть внушение сделали своим подчинённым, что ли, святая мать. Какой пример они подают мирянам? Даже мальчишки отбились от Зверя, потому что действовали слаженно и дружно, а служители Создателя?

— Мы просто женщины, — возмутилась настоятельница. — Мы испугались и растерялись, среди нас же нет, — она метнула на меня почти ненавидящий взгляд, — боевых магов с восемью годами двойной выслуги.

— Очень жаль, — заметила я.

Маркиз энергично кивнул.

— Я вас прошу, госпожа Стерн, — сказал он, — впредь так надолго не отлучаться.

— Не могу этого обещать, ваша милость, — вздохнула я. — Осенью, я думаю, где-то в начале лист… септимуса, — зачем-то поправилась я, поименовав листопадник официально, — меня наверняка вызовут в штаб Искателей: всё же резерв мой восстановился не полностью, так что меня точно захотят проверить на определителе ещё разок.

Он нахмурился, но сказать на это ничего не мог. Как ни крути, я была не его придворным магом, а временно переданным в его распоряжение боевиком. И что куратор мой в штабе Искателей, что начальство, что целитель, отслеживающий мою пригодность к военной службе — все они сидели в Талирне.

— Вам ведь Эдвинна предлагала остаться у меня? — сказал он. — Подумайте хорошенько, мне особа вроде вас без всякого Зверя пригодится.

— Я подумаю, ваша милость, — пообещала я. — Привозить сюда на лето дочку из сырой и холодной Серебристой Гавани — это точно хорошая мысль. — Но только не этим летом, конечно. Я даже отправила домой письмо с категорическим запретом ехать ко мне в гости хоть с детьми, хоть без них, пока мы тут не разберёмся со Зверем. А то он по церковному двору уже шастает, этак и до замка однажды доберётся.

— А пока, — кривясь, сказал маркиз, — мне, видимо, надо настойчивее требовать с наместника солдат. Как вы там говорили? Сотня арбалетчиков, а насадки на болтах полые и залиты купоросом?

— А у мечников в левой руке горящий факел вместо щита, — кивнула я. — Прав брат Норберт или нет в том, что касается друидов, но руины святилища осмотреть, видимо, придётся. Мне тоже кажется, что без друидской магии здесь не обошлось.

— Брат Норберт мог бы потребовать у своего начальства, чтобы прислали не одного человека, а целый отряд, — сварливо заметил он.

— Да кто ему даст целый отряд на тварь, которая убивает по одному-два человека, и даже не каждую неделю? — вздохнула я. — Это же не поднятое некромантом-недоучкой кладбище и не вскрытая жадными придурками древняя гробница.

Маркиз поёжился, видно, представив себе такую вот опасность вместо одинокого Зверя, а мать Екатерина вообще сотворила знак, отвращающий зло (то-то какой-нибудь лич посмеялся бы — если конечно они ещё помнят, как это делается).

А за реагентом алхимическим Август заявился сам, не племянника прислал, хотя два ведра жидкости, налитой в стеклянные бутыли, а не в деревянные, сами по себе увесистые вёдра (впрочем, у его семьи наверняка хватает денег на куда более лёгкие железные, и даже с полудой, чтобы не ржавели, не портили воду) — не такая уж большая тяжесть для крепкого подростка любого пола. Побоялся, что грозные бумажки с ярко-жёлтыми языками пламени слишком понятно объясняют, что там в бутылях плещется такое бесцветное и прозрачное? Отнимут, и хоть ты кости потом грабителям переломай, спирт-то уже выпит? Бутыли были оплетены металлической сеткой и снабжены ручками, а сахарные головы Август сложил в котомку, чтобы нести их за спиной, но я сказала задумчиво:

— А схожу-ка я с тобой. — И прежде чем он негодующе вскинулся, пояснила: — договоримся с матушкой твоей подробнее, чего и сколько мне требуется. Может, к осени я ещё алхимику бутыль-другую закажу. Растёт у вас тут черноплодная рябина? Из неё настойка такого красивого цвета… Вкуса и запаха, правда, почти никакого, но можно попросить, чтобы мастер Сварт со спиртом и два-три фунта лимонов отправил.

— Нет, — уверенно сказал Август. — Не водится у нас тут чёрная, простая только. У Сельмы она не совсем простая, — поправился он. — Крупная такая, сладкая, и горчит только самую малость. Вот на ней бы и поставить.— Он даже головой покрутил, представив, видно, настойку на этой крупной и сладкой, почти без горечи рябине. — И верно, госпожа, попросите ближе к осени этого вашего мастера, чтобы ещё отравы своей огненной прислал. Сговоримся уж как-нибудь.

— А ты уже пробовал? Так уверенно говоришь про отраву огненную?

— Госпожа Браун как-то пузырёк снадобья от кашля давала, по ложке трижды в день пить велела. А там и ложки хватало, чтобы глотка огнём горела. Я ей мёду потом горшок приносил, — с чего-то добавил он. — Вам к зиме, пожалуй, тоже пригодится.

— Лучше сала солёного или копчёного, — возразила я. — В морозный день в лесу перекрикиваться — живо охрипнешь, а сало голосовые связки немного защищает, смазывает, что ли. Даже баранье. — Я передёрнула плечами, вспомнив надоевший до смерти вкус курдючного сала и ощущение застывшей на губах плёнки. В ветреные дни, впрочем, совсем не лишней, мы топлёным салом ещё и скулы мазали.

— Это запросто, — заверил Август.

Мы с ним вышли из ворот замка и начали спускаться с холма. Солнце сполза́ло к кромке леса, было тепло, но уже не жарко, и ветер к вечеру стих. Кузнечики всё так же звенели слаженным хором, и вроде всё вокруг зеленело и даже цвело, но всё равно чувствовалось, что лето катится под горку. Не люблю почему-то это время, такое вроде бы щедрое… но дни всё короче, ночи темнее и холоднее, и хоть до настоящих холодов далеко, вот это ощущение чего-то уходящего отравляет удовольствие от свежих плодов-овощей и прочих даров позднего лета. Возраст, что ли? В юности я вроде бы не страдала от преходящести сущего. Впрочем, когда мне в юности было страдать? Учиться надо было и сердечные дела как-то решать, и желательно не в ущерб учёбе.

— Что ты думаешь о нападении Зверя на послушниц? — спросила я, отгоняя некстати накатившую смутную тоску.

— Что врёт матушка Инга всем в глаза, — буркнул он. — Не знаю, в чём, но врёт.

— Если брат Норберт прав и в Зверя действительно превращается чокнутый друид, — задумчиво кивнула я, — то эльфийскую полукровку, принявшую сан в Церкви, он не загрызть должен был, а в клочья разорвать, предательницу. Так что-либо это не чокнутый друид, либо она и правда врёт. Но в чём и зачем?

— Да погнался он за послушницами, а пока в дверь трапезной ломился, она в сарай и шмыгнула, — предположил Август. — Страху натерпелась конечно, пока он ей дверцу когтями драл, но никто её во дворе не бросал на съедение Зверю, это она теперь просто ходит, строит из себя бедняжку всеми обиженную. Ну вот любит баба пострадать этак красиво. Точно его милости супруга, — со смешком прибавил он. — Только маркизе красиво страдать проще.

— Точно проще, чем рядовой жрице, да ещё и полукровке, — согласилась я.

Дошли мы быстро и с госпожой Лизбетой договорились легко. Даже стемнеть ещё не успело, когда я собралась обратно в замок, но Август велел одной из своих зверюг: «Охраняй!» — и псина отконвоировала меня до самого села. Аж брат Норберт, попавшийся мне навстречу, вздрогнул, заметив в наползающих сумерках молчаливый тёмный силуэт. Вздрогнул — и засветил в руке внушительный такой огненный шар. Вовремя сообразил, что это не крадущийся за мной Зверь, а Августова зверюга, и с привычной, многократно отработанной небрежностью отменил заклинание. Я подобрала отвисшую челюсть, но спросила совсем не про магические таланты Искателя:

— Вы не меня ли встречаете, святой брат?

— Вас, — подтвердил он. — Госпожа Браун сказала, что вы пошли с лесником вроде бы в его усадьбу, и я подумал, что он точно не додумается проводить вас обратно. Спасибо, что хоть собаку с вами отправил. А судя по поведению Зверя, он то ли окончательно рехнулся, то ли вконец обнаглел. В любом случае одной бродить вам не стоит. Да-да, даже боевому магу с почти полным вторым кольцом.

— А у вас оно полное? — полюбопытствовала я.

— Нет, — сказал он ровным голосом. — У меня только первое уверенно заполнено, чуть-чуть выходя за край. Но кроме умений боевого мага, у меня ещё есть умения Искателя, да и просто я мужчина, выше, тяжелее и сильнее вас.

— Не знала, что магов берут в Искатели, — озадаченно проговорила я, пропустив мимо ушей это «выше и сильнее». Потому что если не бить меня исподтишка по затылку, оглушая, то меня и связывать бесполезно, и рот затыкать — приложу молнией всё равно. И вряд ли буду в состоянии регулировать силу заклинания, испуганная и с перепугу очень злая. То есть убью почти наверняка.

— Почти половина нашего ведомства — маги, прошедшие дополнительное обучение, — легко, чуть ли не охотно ответил брат Норберт. — Поэтому мы и можем разобраться почти со всем, что творят отступники и просто идиоты.

— Логично, — признала я. — Просто я не чувствую в вас магии, поэтому удивилась.

— Амулет, скрывающий магический фон, — пояснил он.— Есть уникумы, которые всё равно как-то опознают другого мага, даже под чарами сокрытия, но это именно что уникумы, от силы один на сотню. Обычно они довольно слабые маги. Сильные, видимо, не так чувствительны к чужой магии.

— Наверное, это как стоя под фонарём пытаться разглядеть в небе звёзды, — предположила я. — Собственная магия мешает оценить чужую.

— Да, скорее всего, так. И чем ярче фонарь, тем меньше звёзд увидишь.

Я кивнула, но спохватилась, сообразив, что повелась на близкую мне тему и слишком уж вольно разговорилась с Искателем. А брат Норберт — Искатель, хоть и бывший боевой маг при этом. То есть тот самый тюремщик, об отношении к которым спрашивал меня. И я, кстати, не знаю, продажный он надзиратель или честный служака. Но что предатель — знаю точно. Потому что я могу сколько угодно говорить, будто за иными магами действительно приходится присматривать, но надзиратели — настоящие надзиратели — всё-таки следят за содержанием в тюрьме преступников; а Искатели заранее записывают в преступники всех нас, даже тех, у кого и в мыслях не было использовать магию во зло.

— Судя по вашему лицу, вы сейчас записали меня в предатели, — с нервным смешком сказал он.

— Вас это огорчает до слёз? — саркастически спросила я. — Рано или поздно мы разберёмся со Зверем… В худшем случае вас просто отзовут с безнадёжного задания, и больше мы никогда не встретимся. Какое вам дело до того, кем вас считает одна из случайно встреченных магесс?

— А какое вам дело до того, кем вас считает захолустная настоятельница? Вы боевой маг Императорской армии, да ещё урождённая Ларсен — что она вам сделает?

— Будет без конца писать на меня кляузы куратору, — огрызнулась я, — а уж куратор своему поднадзорному может устроить целый ворох не говорю неприятностей — но проблем точно. А я не люблю проблемы. Очень уж мне хочется решать их максимально быстро и эффективно, да вот законы, что церковные, что светские, таких способов не одобряют.

Он вздохнул и, кажется, что-то хотел возразить, но мы уже дошли до трактира и я сказала, призывая Ведьмин огонь, потому что уже стемнело по-настоящему:

— Спасибо, что проводили, святой брат. Дальше я сама.

Глава десятая, разочаровывающая

К солнечнику стремянку в самом деле оттащили к окнам. Кажется, не просто освобождая проход, а чтобы помыть витражи. Очень вовремя, похоже, Зверь перепугал жриц и послушниц — окна порядком-таки запылились, и помыть их, по моему разумению, следовало ещё прошлым летом.

Мы стояли с Гетой в первом ряду, но в сторонке, не перед самыми очами жриц, и пока мать Екатерина читала проповедь, Гета шепотком жаловалась, что Альфред, друг её сердечный, выклянчил у неё оленя Серебряные Рожки, а то жена его давно хотела что-нибудь этакое, а ей, Гете, неудобно было отказать госпоже капитанше. Я сочувственно кивала, а сама думала о том, что в жизни не связалась бы с женатым мужчиной, но не из высоких моральных принципов, конечно, а именно потому что очень уж это хлопотно, а порой и унизительно— как-то ладить с его женой. Нет, если она осталась с детьми где-то там, в цивилизованной части Империи, а вы с любовником торчите на самой границе — ещё куда ни шло. Но жить в одном замке с женой своего любовника? Создатель упаси!

Кто-то из жриц то ли услышал-таки наше шушуканье, то ли просто они за нами, ведьмами погаными, приглядывали — под пристальным взором суровой пожилой матушки Гета замолчала, и я прислушалась к проповеди. Мать Екатерина, кстати, не стращала больше прихожан гневом Создателя, наславшего на них, недостаточно усердных в вере, злобную тварь. Не после того, как Зверь гонялся за послушницами и до тихой истерики перепугал жрицу. Проклятых малефикаров тоже больше не поминала— видимо, сложила в уме два и два и получила четыре: пока в Гильденском имелась я, Зверь так не наглел. (Похоже, оба они со Зверем не знали, что брат Норберт тоже неплохой боевик.)

Словом, я отбыла повинность и собиралась пойти к себе, чтобы заново перечитать свои конспекты — брат Норберт бегло их пролистал и сказал, что от бывшего эльфийского города ждал большего. Ну да, ничего нового для него в талирнской библиотеке не нашлось. Хм… А он что, всерьёз думал, будто эльфы, уходя, бросят свои архивы и частные собрания на разграбление круглоухим дикарям? Собственно, мелькала у меня еретическая мыслишка, будто Искатель просто воспользовался поводом показать мне, что в их ведомстве найдётся интересное чтение даже для выпускницы Магической Школы, но я её отогнала — не решил же он в самом деле позвать меня на службу? Не после того, как на его вопрос я с ясными глазами ответила, что считаю, да, вполне себе считаю Искателей тюремщиками магов.

Народу в церковь по случаю солнечника набилось порядком, и первыми, понятно, выходили те, что стояли у самых дверей. Рваться в самую толчею, чтобы поскорее покинуть молельный зал, я не собиралась, а подошла к маркизу и его невестке, тоже ожидавших, когда толпа рассосётся, хотя вот уж они-то могли послать своих людей, чтобы быстренько расчистили им путь. Но видимо, и они никуда не спешили.

— … Пожалуй, съезжу сам, — говорил маркиз. — Альфред, в случае чего, вполне способен защитить замок, а переписываться с наместником — только время терять.

— Видимо, так, — вздохнула госпожа Эдвинна, рассеянно оглядываясь на расходящихся жриц и выходящих откуда-то из внутренней части часовни послушниц. Наверное, сёстры собирались быстренько прибрать в зале и идти в трапезную. Я подумала, что не стану, пожалуй, отказываться от обеда в замке. Конспекты подождут, никуда не денутся, а за одним столом с его милостью можно опять, злостно попирая этикет, поговорить о делах.

Затор у дверей разошёлся, мы неторопливо двинулись на выход, маркиз по пути давал какие-то наставления госпоже Эдвинне, она послушно кивала, но вид при этом имела рассеянный. Всё-таки она сама могла бы поучить знатного деверя, как правильно вести хозяйство. Вышли мы практически последними, за нами только парочка егерей, выполнявших обязанности личной охраны маркиза, покидала церковь.

Мы уже спустились с высокого и крутого, не всякому старику под силу, крыльца, когда из часовни послышались отчаянные вопли с визгом пополам. Я птичкой взлетела по ступеням (аккуратные разминки с неторопливыми пробежками я возобновила ещё в госпитале) и, грубо распихивая с дороги разбегающихся послушниц, ворвалась в зал. Первым делом мне бросилась в глаза мать Екатерина, каким-то чудом, невзирая на возраст и сложение, взгромоздившаяся почти на самый верх стремянки. Метёлкой из гусиных перьев она тыкала в оскаленную морду твари, пытавшейся по этой стремянке подняться. Получалось у твари неважно, и существо, отдалённо напоминающее волка, прямо уменя на глазах перетекло во что-то скорее кошачье.

И всё-таки Зверь был, пожалуй, тёмно-рыжим, а не бурым. Или это от освещения зависело? И не особенно крупным, фунтов сто двадцать, наверное. Разве что вздыбленная шерсть придавала ему объёма. А про «зубищи — во!» Сельма присочинила. А может быть, я просто смотрела сбоку и с безопасного расстояния. Наверное, когда видишь эти клыки почти прямо перед своим лицом, они кажутся гораздо длиннее и острее, чем с двадцати шагов.

Зверь заметил меня, сменил глухое рычание на утробный вой и, соскочив со стремянки (та опасно пошатнулась, но мать Екатерина, бросив метлу, вцепилась в какую-то балясину на стене), метнулся ко мне. Ну, зря он это сделал. Бежать надо было от меня, а не ко мне: пометавшись между колоннами и укрываясь за алтарём, он бы, может, и ушёл, а так…

А так болты егерских арбалетов свистнули мимо, потому что молния, способная оглушить взрослого огра, отшвырнула Зверя к колонне, приложив об неё с такой силой, что наверняка сломала хребет. Я для верности ударила ещё, и парни добавили по болту. Маркиз рявкнул в дверях: «Куда?! Стоять всем!», и в зал вбежали только запыхавшаяся Гета и слегка помятый — видно, прорывался сквозь толпу — брат Норберт.

— Оборот! — гаркнула я.

— Знаю! — огрызнулся он и прямо на бегу сотворил какой-то пасс правой рукой, левой выуживая из-под сюрко антаровые наручники.

Мы добежали до твари почти одновременно все четверо, и все четверо же, считая и нас с Искателем, не только егерей, на миг потрясённо замерли.

Потому что глядя на фрески потолка мутными, неживыми глазами, у колонны лежала мать Инга.

А я совершенно некстати подумала, что Зверь, царапая дверь сарая, просто пытался её открыть, чтобы в сарае этом без помех, без свидетелей, превратиться обратно.

* * *

— Так когда вы заподозрили мать Ингу?

— Вы не поверите, — пожимая плечами, сказала я, — я до последнего считала, что она просто упивается поводом выставить себя жертвой. Что её вечно гоняют по полям и прудам, пока остальные матушки сидят себе за пяльцами, она, видно, укорять настоятельницу не смела, но тут-то? Сам Создатель же велел завернуться в белый плащ и состроить скорбный вид.

Вообще-то, наш разговор начался с того, что тип с золотой цепью поверх серого сюрко спросил меня, с какой целью я совершила убийство матери Церкви, да ещё и с применением магии (как будто отравить или зарезать — это менее тяжкое преступление).

От таких заявочек охренел, прошу прощения за грубость, даже маркиз, в чьём кабинете и сидела целая толпа — Искатели, просто церковники, судейские, юный адъютантик из штаба командующего округом, весь такой в скрипучих ремнях и в новенькой до хруста форме. А я ледяным тоном потребовала от типа представиться. Да, полностью назвать имя и должность. Как зачем? Послать командующему округом рапорт о том, что боевого мага, исполнившего свой долг по защите штатских от опасной твари, пытаюся обвинить в совершении уголовного преступления. Господин сотник, доставите? Адъютантик вздёрнул подбородок и заверил, что доставит, разумеется. А сам посмотрел на Искателя с таким видом, будто очень хотел прибавить, что ни один штатский, будь он хоть сто раз верный Клинок Церкви, не смеет обвинять в чём бы то ни было детей Коронованного Дракона. Я же, закрепляя впечатление, заявила, что если господин Искатель продолжит беседу в подобном тоне, то говорить я буду исключительно в присутствии своего поверенного. У вас как принято, святой брат? Деньги, выплаченные в возмещение напрасного обвинения, списывают по статье «непредвиденные расходы» или вычитают из жалования не в меру торопливого обвинителя? Маркиз хрюкнул что-то одобрительное, судейский пробормотал: «Ларсен!» — и посмотрел на Искателя со злорадной улыбочкой (они всё бодались на предмет того, по чьему ведомству пройдёт уничтожение пресловутого Зверя), а мой юный собрат из гнезда Коронованного Дракона вытащил откуда-то дорожный писчий набор и зашуршал карандашом по бумаге. Решил взять на заметку мой способ решения проблем?

Вот только у Искателя была подозрительно довольная морда, будто это и не его макнули головой в помойное ведро.

— Однако лесник Август, — продолжил он допрос, — уверяет, что вы считали, будто мать Инга что-то скрывает.

Я опять пожала плечами. Август говорил немного иное, но ясно же, что святой брат намеренно переврал его слова.

— Все что-то скрывают. Может быть, она завела любовника, невзирая на принесённые обеты? Но зачем бы я стала её изобличать? Должны же быть даже у жриц маленькие радости. Может быть, она для того и начала перекидываться в Зверя, чтобы бегать на свидания? В ризе до пят по лесу особенно не побегаешь, а тут превратилась в волчицу или в рысь, четверть часа — и ты в полной безопасности от слишком зорких глаз и слишком длинных языков.

— Это вы про следы сапог рядом со следами Зверя? — морщась, спросил маркиз. — Нет, двое охотников и егерь погибли, пытаясь выследить его в одиночку. Я обещал полсотни крон за его шкуру, — пояснил он.— Когда ещё все думали, что это просто крупный хищный зверь, и не прочь были разжиться немалыми по деревенским меркам деньгами. Напомните, кстати, мне потом про эти деньги.

— Отдайте их госпоже Эдвинне, — вздохнула я. — Пусть раздаст нуждающимся: она лучше знает, кто просто клянчит на опохмел, а кому действительно нечем кормить детей.

Он довольно рассеянно кивнул, и я решила в самом деле ему об этих деньгах напомнить. Потому что по местным меркам даже крона — вполне приличные деньги, и если поделить эти полсотни на десяток вдов с детьми, им и пято́к крон на каждую совсем не помешает.

— Что ещё вы можете сказать? — спросил тем временем уже судейский дознаватель.

— Ничего, — заверила я. — Как я уже говорила брату Норберту, я не господин с трубкой из серии криминальных романов. Моё дело — не расследовать преступления, а уничтожать врагов Империи. Каждому своё, господин дознаватель.

— Это так, — согласился он, и меня отпустили, велев позвать следующего свидетеля.

— А эльфийское святилище всё же необходимо обследовать. Не в церкви же полукровка научилась менять облик.

— Думаешь, в развалинах святилища до сих пор сидят друиды?

— А с чего ты взял, что там прямо развалины? Кто из местных там был, чтобы подробно старое святилище описать? Оборотни?

— И ты считаешь, что полукровку, обиженную тем, что на неё вечно взваливают всю работу, кто-то из друидов обучил, чтобы подгадить нам?

— А у тебя есть идеи получше?

— Нет. Просто согласись, что вышло слегка разочаровывающе: ужасный неуловимый Зверь оказался просто обиженной дурой, кое-как обученной менять облик.

— Я ничуть не разочарован, — буркнул брат Норберт. — Эта озверевшая от крови дура не будет больше убивать людей. Жаль только, что она так рано сорвалась на настоятельницу. Не успел его милость съездить за сотней арбалетчиков.

— Зато он теперь радуется, что не успел, — ехидно отозвался брат Освальд, тот самый тип с золотой цепью. — Разорили бы ему все курятники, перепортили всех девок… — Он покосился на меня и прибавил якобы виновато: — прошу прощения, госпожа Стерн.

— «Твою мать, твою мать, твою мать», — привычно откликнулось эхо, — пробормотала я, пытаясь настроить гитару по своему вкусу. Да, я купила на ярмарке гитару, а не цитру, но до сих пор у меня не было времени, чтобы переучиться на «куда более простой и удобный», как заверял меня остроухий мастер, инструмент.

Я сидела на том самом берегу с мостками для стирки, мелкий редкий дождик шелестел по траве и легонько постукивал по железному навесу, а эти два… Искателя припёрлись, испортив мне всё удовольствие от свободного, спокойного, одинокого вечера.

— Вы в самом деле подали прошение о возвращении на прежнее место службы? — спросил брат Освальд.

— Да.

Я наконец поймала нужное натяжение и взяла несколько аккордов. Ну… гитара и правда была если не проще цитры, то по крайней мере удобнее. Я начала наигрывать «Ночную птицу», показательно игнорируя святых братьев. Ещё б они от этого хотя бы почесались! Нет, сидели напротив и только что не требовали ещё и спеть, не просто сыграть.

— Вы сейчас устали, злы и расстроены, — сказал брат Норберт, — но после вашего возвращения с границы нам непременно следует встретиться и поговорить.

— Нет.

— Вы даже не спросили, о чём.

— А я ни о чём не хочу с вами говорить. С вами, брат Освальд, тем более, — перебила я. — У вас очень странная манера вербовать соратников. Я не оценила.

— Вам не нужно будет ни расторгать брак, ни приносить обеты, — сказал тот, словно и не слышал меня. Словно проверка возможного подчинённого «на вшивость» была делом обычным, всем понятным и вполне допустимым. — Вопреки расхожему мнению, мы вовсе не требуем безбрачия, как тот же Орден Пути. Если господин Стерн не будет против, вы останетесь супругами.

Я молчала, продолжая играть, и брат Норберт, прикрыв глаза, неожиданно негромко пропел, уверенно попадая в ноты:

О том, что завтра в путь неблизкий,

Расправив крылья, полетит.

О том, что жизнь глупа без риска

И правда всё же победит.

Голос ему ставили, как и всякому магу, и дикцию заставляли отрабатывать до судорог в горле, и со слухом у него всё было в порядке. У брата Освальда, как оказалось, тоже — следующий куплет они начали вдвоём, хоть я и перестала играть:

Ночные песни птицы вещей

Мне стали пищей для души.

Я понял вдруг простую вещь:

Мне будет трудно с ней проститься.

Я встала, запихнула гитару в чехол, накинула капюшон и пошла к лестнице. А в спину мне неслось:

Холодным утром крик последний

Лишь бросит в сторону мою…

Ночной певец, я твой наследник.

Лети, я песню допою.*

* К. Никольский, «Ночная птица»

Эпилог

— Но вы же вернётесь.

Госпожа Эдвинна ни о чём меня не спрашивала — она утверждала, но я только пожала плечами:

— Если останусь жива.

— Вы же Зверя убили, что вам какие-то орки?

Август, притащивший маленький, всего-то на три-четыре фунта, бочоночек мёда и ведёрный — с моей настойкой (ну да, я собиралась привезти её в форт, порадовать мужа и братцев-Барсуков, а бочонок в дороге удобнее стеклянной бутыли), отчётливо хмыкнул. А я сказала, постукивая пальцем по липовому донцу:

— Отдай мёд Гете, она жить не может без сладкого. — Он непонимающе посмотрел на меня, и я пояснила: — У неё капитан стражи выклянчил резную фигурку для своей жены, а ты придёшь с подарочком.

— Она же эта…— в величайшем сомнении проговорил он, — маг обученный, со звездой, вроде вас.— «Куда мне к такой подкатывать после господина-то капитана?» — так и повисло в воздухе.

— Она дочка мелкого лавочника, — сказала я.— А ты вообще-то не крестьянин, ты лесник его милости.

Госпожа Эдвинна энергично кивнула, и Август, что-то про себя прикинув, протянул:

— Ну… так оно.

— А ещё она целитель и шрамами её не напугаешь, — прибавила одобрительно оживившаяся госпожа Эдвинна, наверняка вспомнив вдовицу, которую мать Инга убила, чтобы выставить виноватым лесника. Вот-вот, пусть лучше устройством личной жизни своих людей займётся. А то, я смотрю, меня тут даже не спрашивают о моих намерениях.

Август почесал в затылке и взял бочоночек с мёдом, прижав его локтем к боку.

— Вы бы и в самом деле возвращались, госпожа, — проворчал он. — Вас тут вон даже оборотни поминали, что матушка Катерина попритихла, как вы её от Зверя-то спасли.

Я только кивнула. От матери Екатерины я, понятно, ни благодарностей, ни извинений не дождалась… да и не ждала, собственно. Но она и правда притихла. И Шестую Песнь больше не вспоминала. Впрочем, наверняка ещё полгодика — и отойдёт. Смертельный ужас подзабудется, вспоминаться будут всё больше егеря с арбалетами, а не стерва-боевичка. Что же касается матери Инги… А мать Инга — эльфийское отродье. Змея, пригретая за пазухой. Не стоит она того, чтобы приличные люди о ней вспоминали.

— Вы не будете против, если я спишусь с вашими родными? — спросила госпожа Эдвинна. — Узнаем друг друга хотя бы по переписке.

— Как я могу быть против? — с натянутой улыбкой спросила я. — Мы — просто Ларсены, вы — жена младшего брата маркиза. От таких знакомств не отказываются. — Дед уж точно не откажется.

— Очень хорошо, — решительно сказала она. — В ближайший почтовый день и напишу. Просто Серебристая Гавань, Ларсенам, так? Думаю, на почте знают, где ваш дом.

Я кивнула, а в голове всё звучало намертво привязавшееся, на два голоса исполненное: «Лети, я песню допою…»

Из Устава Братства Искателей:

«Братство создано для защиты жителей Империи от вредоносного магического воздействия и для развития магических наук на благо подданных Его Величества, независимо от того, являются они магами или не имеют магических способностей.»