Зови меня Энтожия

Глава 1

Семейные тайны

Выбирая между шумным празднеством и компанией из двух-трёх близких друзей, Энтожия предпочтёт второе. Чем меньше людей окружает, тем шире открывается душа. По тому же принципу она подбирает место и время встречи, и часто решение приводит в самые неожиданные уголки мира. Например…

— Откуси мне демон ногу, ты не шутила! — Кирос осматривается, подсвечивая узкую дыру в стене заброшенного дома. — Арматура торчит, осколки… Энти, ты уверена, что нам сюда?

— Нет, но сейчас выясним. Полезай за мной.

— Забытый посёлок, темнота и ни-ко-го в радиусе километра. Что ж, погнали выяснять, на какую очередную авантюру я подписался.

Зажав зубами фонарик, Кирос лезет в пробоину. Капюшоном ветровки задевает один из острых обломков и бубнит, пытаясь выговорить: «Знал бы, куда шёл — надел бы что не жалко». Нелегко с его высоким ростом пробраться без повреждений, но он справляется.

Внутри дома пахнет сыростью, затхлой мебелью и духом подземелья. Под ногами, словно снег, хрустит битое стекло. Кирос, перебравшись, первым делом светит фонариком на подругу и проверяет, цела ли она.

— Не поранилась?

— Фух, пылищи-то сколько. Я в порядке, да, давай осмотримся.

Через дырявые, обглоданные временем стены, различаются силуэты других обветшалых построек, еловый лесочек, дорога и сумеречное небо. Поодаль виднеются огоньки большой деревни, до которой легко доехать на велосипедах — таким же путём Энтожия и Кирос добрались сюда.

Внутри нежилого помещения видимость слабая, но различить обломки предметов удаётся. Скромное убранство. Глазеть особо не на что. На полу валяются стулья с высокими спинками, буфетный шкафчик, самовар и треснувший стол. Есть пара дверей в другие комнаты. На одной из стен висит картина, написанная на современный лад; за ней начинается лестница в подвал.

— Кхм-кхм, — Кирос, нахмурившись, подходит ближе. — Девушка в окружении синих осколков... Она падает, что ли?

— Скорее, парит.

— У неё цвет волос, как у тебя, Энти. Я, конечно, не знаток искусства, но «картины» — это что-то на высоком, нет? Природа, там, абстракции, живопись, архитектура. А тут в чём прикол?

— Только художнику известно, в чём скрытый смысл. Как минимум теперь я уверена: мы не ошиблись домом.

Энтожия, мельком взглянув на картину, идёт к лестнице, всматривается в темноту и прислушивается.

— Э-эм... Только не говори, что подвал — следующий чекпойнт. Ты не забыла легенду об этом местечке?

— Забудешь такое. Всех жителей за одну ночь растерзали дикие звери, и с тех пор посёлок считается покинутым.

— Именно. Всё ещё хочешь вниз?

— Ага, там вроде тихо. Идём. Посмотрим, что в подвале, — отвечает Энтожия и начинает спускаться по ступенькам, придерживаясь за хилые перила.

— Прищепкой тебя зажми, ты как героиня фильма ужасов, — Кирос возмущается шёпотом, словно боясь разбудить дремлющее зло, но следует за подругой и подсвечивает путь. — Анекдот про маньяка и бутерброд рассказать?

— Валяй.

— Жертва слышит жуткий шум на кухне, идёт на звук и спрашивает: «Эй, здесь кто-нибудь есть?» А ей оттуда отвечает незнакомый голос: «Да! Бутерброды делаю, будешь?» Честное слово, это про тебя, Энти.

— Какой ты дурачок, — несмотря на сказанное, она хихикает.

— Зато настроение поднял, а то ты перестала улыбаться, когда зашла в дом.

Двери в подвал нет. Спустившись, ребята видят круглую комнату с пыльными шкафами и разбросанными повсюду книгами. По центру стоит стол с печатной машинкой, письменными принадлежностями и кипой пожелтевшей бумаги. Неподалеку рассыпаны фрагменты разбитой люстры.

— М-м, запах старых книг и разрухи. Стой! Я прикрою, — Кирос воинственно заходит в комнату первым. — Ну так, на всякий случай. Вдруг пространство закрутится спиралью, из ниоткуда выпрыгнет стая страшных волков?

— По легенде так всё и случилось. Открылся портал, и на людей напали звери. Ты веришь?

— Нет. Конспирология — не мой конёк.

— А я верю.

Обойдя друга, Энтожия направляется к столу через книжные руины.

— Печатная машинка, Кирос, посмотри... Здесь сочиняли истории, дарили жизнь новым героям, создавали миры. Сколько удивительного и неизведанного в себе хранят черновики, ты не представляешь. Дай мне минутку, я расчищу стол.

С заботой она поднимает и ровно ставит засохшую чернильницу, протирает краешком рукава клавиши машинки, складывает в стопку старые страницы, рассматривая каждую по отдельности.

— В записках деда я читала про мир с приоткрытой завесой. Он похож на наш: те же законы природы, времена года, цвета и условия жизни. Из особенных отличий, наверное, только три. Первое — ночь длиннее дня. Большую часть суток мир погружен в темноту, но страшнее ли в нём жить? Нет. Настоящие ужасы появляются днём, именно так писал мой дедушка.

Кирос подходит к столу, фонариком подсвечивает страницы. Он молчит и не понимает, к чему ведёт Энтожия, но не вмешивается, внимательно слушает.

— Второе — мир усыпан гигантскими статуями и одинокими городами. Неизвестно, кто их построил, потому что третье отличие — этот мир необитаем. Пуст. Цивилизации бесследно сгинули, и мой дедушка предполагал, что причиной тому была приоткрытая завеса.

Невозможно вычислить, намерено найти или понять природу этого явления, но попасть в ловушку — запросто. Дедушка Энтожии сочинял разные истории, пытаясь как-то… Контактировать с миром. Оживить. Помочь существовать без тех, кто угодил в капкан завесы. Но он перестарался, играя с невидимыми силами, и произошло что-то необъяснимое.

— Дедушка просто исчез, — договаривает Энтожия. — Последняя записка обрывается на фразе: «Мой дом с портретом внучки». Это стало ориентиром, но я не понимаю, что из прочитанного истина, а что — выдумки. Вот они, те самые записки.

Энтожия откладывает бумаги в сторону и достаёт из кармана джинсов маленькую потрёпанную книжку, в которой исписаны чернилами всего первые три страницы. Показывает Киросу.

— Год назад я нашла в семейном альбоме фотографию этого дома, ещё целого, и адрес на обратной стороне. Узнала про легенду, приехала посмотреть... Обнаружила здесь картину с похожей на меня девушкой, а в подвале дома — записную книжку с историей про чужой мир. Большего мне не удалось найти и, тем более, понять.

— Значит… Мы в доме твоего, предположительно, деда. И на картине изображена, предположительно, ты?

— Наверное. Я не знала дедушку. Мама говорила, что он пропал без вести, когда мне исполнилось два года. Примерно в то же время опустел посёлок, зародилась легенда... Что случилось, какое послание дед пытался оставить? Кто написал портрет? Откуда он знал, какой я буду, когда вырасту? Даже мама не догадывалась, что к тридцати годам я перекрашу волосы в фиолетовый!

Она прячет книжку в карман и отворачивается, поджимая губы.

— У меня столько вопросов, Кир. Не уверена, что хочу искать ответы, да и... Спросить мне уже не у кого. Я лишь хотела поделиться с тобой этой запутанной тайной.

— Ну-ну-ну, не хнычь. Иди сюда. Разберёмся, если захочешь. Можем вместе исследовать посёлок, только не ночью, ладно? Лучше днём. Наверняка история про заброшенный мир статуй — сказка, а в записках дед приступил к очередному наброску и не успел закончить. Выше нос, ходячая печалька! Ты же сама постоянно что-то пишешь и не всегда очевидно: вымыслы это или жизненные заметки?

— Может быть... Спасибо. Давай уйдём отсюда.

— Поехали обратно в деревню. Сварю тебе чёрный-чёрный кофе, как ты любишь. Бр-р-р, какая гадость! Энти, ну признайся, ты подписала контракт с дьяволом, чтобы пить чистую тьму и не выворачиваться наизнанку?

— Конечно. Я уже говорила, что ты дурачок?

— И не раз ещё напомнишь.

Колыбель энтропии

В городском пруду плещутся селезни и утки, крякают, выпрашивают гостинцы у прохожих. Над водой жадно кружатся чайки. Дети и взрослые, стоя на берегу или сидя неподалёку на скамейках, охотно подкармливают птиц хлебом. Освежающий ветерок блуждает по парку, несёт за собой аромат карамельных яблок и сладкой ваты из киоска... И всё это убаюкивает Энтожию, которая прячется под широкими крыльями дерева.

«Хочу спать, — думает она, покручивая на пальце кольцо с аметистом, — а не могу. Пытаюсь не пить кофе, но без него болит голова. Пью — сердце поёт про остановочки. Мне тридцать или семьдесят лет?»

Мысли берут штурмом: Энтожия думает сразу обо всём и ни о чём.

Ветер, как мышка, подкрадывается к ногам и прохладными лапками забирается в ладони. Трогает пальцы, кольцо, аметист… Цвет камня начинает медленно растворяться, словно краски в стакане с водой. Бледнеть, постепенно становясь прозрачным.

За размышлениями Энтожия не замечает изменений и переводит затуманенный взгляд на людей у пруда. «Для птиц опасен хлеб, не переварят и загнутся. А свет так больно давит на глаза, что я загнусь быстрее…»

Переползая на берег, ветер холодает, радуя горожан, уставших от душной жары. Мягкими прикосновениями он забирается под одежду, шуршит перьями птиц, играет с брызгами солнца в пруду. Энтожия зевает и жмурится, упуская из виду метаморфозы мира: всё, до чего дотрагивается ветер, — теряет свой естественный оттенок. Люди бросают в воду кусочки мякишей, чайки прицельно выхватывают еду, и утки недовольно поспевают за вкусняшками, однако всё пространство выцветает. Медленно превращается в хрустальную гладь, впитывающую солнечные лучи.

Над головой шелестят листья, похожие на прозрачную плёнку. Парят молочные облака. Свет, бьющий теперь отовсюду, колит глаза, Энтожия прикрывается рукой. Она ложится на спину, чувствуя, как шею мягко щекочут травинки. Прислушивается к себе. Мысли неуловимо бьются, как бесконечный поток идей и задач, неконтролируемый сознанием: вспыхнув, они разгоняются, но новые импульсы, обожжённые хаосом, сбивают с пути.

Вдалеке, словно из подземного мира, поднимается гул, набирая громкость. Кажется, будто небо рассекает космический корабль и делит пространство надвое. Воздух становится морозным, разрежённым.

Задрожав, Энтожия садится, поджав ноги, обнимает себя за плечи и открывает глаза. Пытаясь сфокусироваться, она находит себя на горном плато у подножия храма. Высота колонн из серого камня, заросшего плющом и мхом, равняется с навершием скал, которые полукругом обвивают плато и уходят вниз.

С обеих сторон храма начинается мост. Он протягивается вдоль скалистого хребта и объединяет высеченные в нём статуи-гиганты, застывшие в воинственных позах. Статные женщины в доспехах вскидывают копья и прорезают облака. Жрецы в туниках и капюшонах наготове держат булавы и жезлы. Рыцари опираются на массивные щиты, воткнутые в постаменты, и через прорези в шлемах следят за окрестностями.

Неизвестный гул усиливается. Все статуи, которых не меньше восьми, медленно поворачивают каменные головы и пронзают взглядами нежеланного гостя. Энтожию.

Сидя в одних шортах и майке на холодной земле, она дрожит. Смотрит перед собой, не осознавая происходящего, и не шевелится. От её пальцев исходят волны бирюзовых искр, которые студёными каплями падают на траву и лишают цвета. Но частично. Будто сдерживаются, боясь по-настоящему вспыхнуть и навредить.

Лица гигантов не двигаются, но тяжесть их свинцовых взглядов сравнима с падением неба на землю. Низкие частоты гула давят невидимыми плитами. Мысли, — если беспорядочный вихрь ещё можно назвать мыслями, — взрываются внутри черепа и оседают ледяным налётом.

Энтожии больно дышать. Думать. Существовать. Она слабеет.

Облака неторопливо наливаются вечерней серостью. Из-за храма выглядывают, плавно кружась в танце, два палевых месяца. Страшный гул успокаивается, замолкает. Морозный воздух отступает и даёт волю согревающему ветру, который бодрит, подзывает Энтожию встать и идти. Она покоряется.

Даже с наступлением ночи статуи безмолвно наблюдают за каждым шагом.

Пошатываясь, Энтожия бредёт к подъёму на мост. Её следы обесцвечивают землю, но стоит пройти дальше — краски возвращаются, словно ничего и не было. Она будто наступает на тонкую грань, которая на мгновение стирается от прикосновений.

Разум и чувства возвращаются, как пугливые зверьки. Поднявшись по облезлым ступеням, Энтожия садится на краю моста, смотрит в сторону плато. Отсюда хорошо просматривается огромный, объятый скалами город, построенный когда-то и кем-то очень давно. Крепости, бастионы, полуразваленные арки, амфитеатр — всё без излишеств, отделки, убранства и… Без хозяев.

«Здесь одиноко, — проясняется в голове. — Нет насекомых и птиц. Нет живых или мёртвых. Только растения, скалы… И статуи. Они пугают. Но хотят ли меня раздавить? Нет, наверное, они просто… защищают свой дом. От кого… меня?»

…Ветер приносит нежный звон колокольчиков и детский смех. Ворчат уточки, отбиваясь от голодных чаек, курлычат подоспевшие на раздачу голуби. Услышав жизнь, Энтожия улыбается, потирает глаза.

Луны заплывают за полосу горизонта, приглашают солнце. Три солнца? Два? Нет, просыпается только одно. Дневной свет озаряет мир. Белеют перистые облака в синеве летнего неба, возвращаются ароматы сладостей из киоска.

Убрав от лица руки, Энтожия щурится с непривычки. Видит перед собой пруд с птицами, людей на берегу и зелёный навес листьев над головой.

Она думает обо всём и ни о чём сразу. И из всех пришедших на ум фантазий хватает за хвостик образ каменного города под охраной величественных статуй.

За нитью тянется клубок

За окнами деревенского домика моросит дождь, созвучно сплетаясь с треском дров в камине. Из маленькой кухни доносятся ароматы свежесваренного шоколада, кофе и разогретых в микроволновке блинчиков с творогом — это хозяйничает Кирос, проявляя гостеприимство перед Энтожией.

— Неудачно мы на обратном пути промокли под дождём, — заводит он разговор, возвращаясь в гостиную с двумя наполненными кружками. — Хорошо, что чистых и сухих вещей в комоде нашлось для нас обоих, а то я в деревне редко бываю, всё в город увёз. Вот, держи. — Кирос протягивает подруге кофе. — Горячий и чёрный, как обещал, пусть и ночь на дворе. Ты быстро согреешься. И блинами перекуси, сейчас принесу тарелку.

Энтожия сидит на подушках у камина, завернувшись в кокон одеял, и неотрывно любуется огнём. Не поворачиваясь, принимает кружку. Вместо «спасибо» молча кивает. Пригубив, обжигается, но лишь морщится и делает новый глоток, поменьше. Она словно отсутствует или мысленно находится где-то ещё, ни на что особо не реагируя.

На журнальном столике лежит нетбук, проигрывая музыку: Bruno Sanfilippo — Piano Textures: III; Notan Nigres — Oblivion; Luca D'Alberto — My Way… Спокойный, но полный меланхолии плейлист.

— Выбрала самый грустный альбом из всех, что у меня скачан, да? — Кирос, хмыкнув, ставит тарелку рядом с нетбуком и садится в кресле напротив. Попивая шоколад, он добавляет: — Я его слушаю, когда читаю. Помогает сосредоточиться.

Какое-то время они молчат, греясь у огня. Холодный взгляд Энтожии не меняется, она по-прежнему рассматривает горящие дрова в камине, озадачивая Кироса. Да что не так? Всё же было нормально, когда они из заброшенного посёлка возвращались в деревню: Энти улыбалась, хоть и напряжённо, беседовала на отвлечённые темы, то и дело обгоняла на велосипеде. Но по приезде она вдруг утихла. Обиделась?

Решив как-то приободрить и заодно проверить, Кирос отвешивает комплимент: первый, что приходит в голову.

— Тебе к лицу моя рубашка. Э-э-э... Не подумай, я ни на что не намекаю.

Без толку.

Он пробует снова:

— Кхм! Кстати, в холодильнике лежат порционные обеды. Если ты голодна — подогрею. Не помню точно, что купил. Пасту и салаты вроде. Я перед поездкой сюда брал не глядя, торопился. Только ты даже на любимые блинчики не смотришь... Надеюсь, я не ошибся, выбрав с творогом, тебе же такие нравятся? Эй, Энти… ты здесь, со мной?

— М-м-м… Да? — Энтожия неуверенно отвечает вопросом, словно из всего сказанного только последнее и услышала. — Извини, я задумалась. Про посёлок, дедушкины записки, картину… Сама тебя пригласила туда съездить, а потом замяла тему и попросила уехать. Глупая была идея, прости.

Кирос, вздохнув, допивает шоколад и ставит кружку на пол. Откинувшись в кресле, он внимательно смотрит на Энтожию и напоминает о важном:

— Я готов выслушать в любой момент.

— Нет-нет, не бери в голову, просто… У меня возникло дежавю. Будто я давно видела, но пропустила что-то значимое и пытаюсь вспомнить. Вот и задумалась. Ты сталкивался с похожим ощущением?

— Хах, ещё как. Есть один сон. Я обрывками его запомнил, как если бы прочитал книгу с вырванными страницами. Дня не прошло, чтобы я не почувствовал себя в плену дежавю. К слову, приснился он раньше, чем мы с тобой познакомились, а это давненько было.

— Расскажешь? — Наконец, проявив интерес к разговору, Энтожия в ожидании поворачивается к другу и обнимает пальцами свою кружку.

Кирос не улыбается. Не шутит, как всегда бывает; не ищет повода для ироничных подколов. Он настроен серьёзно и смотрит прямым взглядом, от которого Энтожии даже слегка не по себе.

— Ну, если хочешь услышать... — Выдержав паузу, он начинает пересказывать сновидение: — Я был мирянином какого-то храма на горе. Высокого такого святилища, с колоннами, под взором богов. Жил рядом в нагорном городе, подрабатывал в театре, очень похожим на арену. И как слепой дурак, влюбился в верховную жрицу. Красивую, уверенную в себе, готовую помочь и словом и делом любому, кто просил. Она была одним из главных и уважаемых лиц при храме. — Кирос хмурится, мягко стучит пальцами по подлокотнику кресла. — Пытался ли я завоевать сердце? Не то слово, Энти. Я посещал богослужения не ради веры, а ради возможности увидеть жрицу и всячески с ней заговорить. Но был нюанс: под страхом смерти ей запрещалось даже думать о близости с кем-то. Остудило ли это мой пыл? Нет. А она не смогла меня оттолкнуть.

Кирос на мгновение отвлекается, чтобы кочергой поправить догорающие поленья и подкинуть новых, затем продолжает:

— Мы хранили любовь втайне и встречались очень аккуратно. Если бы кто-нибудь пронюхал, что верховная жрица спит с мужчиной, да ещё и актёром, — билет на виселицу был бы обеспечен обоим. Поэтому, когда её платье уже не могло больше скрывать беременность, всё перевернулось вверх дном. Тайну раскрыли сами боги. Хуже участи не придумать.

Не вклиниваясь с расспросами и комментариями, Энтожия взвешивает услышанное. Храм, колонны, гора, пантеон… Что ей это напоминает? Что же напоминает…

— Как ты догадываешься, — тем временем говорит Кирос, — первый же побег из города увенчался провалом. От богов не сбежать. Меня казнили сразу, жрице дали родить, а ребёнка, которого я почему-то слышал даже после «смерти во сне», назвали Энтропией. Странное имя, но это же сон, рациональностью в целом тут и не пахнет. А что было дальше, я не помню. Проснулся от собственного крика и долго себя осознавал. Как будто жизнь другого человека пережил со всей болью внутри.

— Жутковато... И почему ты испытываешь дежавю? — Энтожия, отогревшись, сбрасывает одеяло, смотря на Кироса с таким волнением, словно он вот-вот исчезнет.

К счастью, его ответ не вызывает даже грома в небесах:

— Не прими за дебила, но ты напоминаешь мне эту жрицу. Безумие, верно? «Какие между нами могут быть любовные отношения?» — твои же слова.

Он сжимает губы в тонкую линию, мысленно проклиная себя за высказанный упрёк. Ну да, процитировал Энтожию тех времён, когда ещё на что-то рассчитывал, но разве можно осуждать её выбор? Сердцу не прикажешь, как ведётся. И не откажешь, как выясняется… Он отворачивается, сдерживая за зубами последнее, что хочет вырваться наружу: обидную правду. Ведь Кир познакомился с Энти только потому, что та смахивала на жрицу из сна, которая не отпускала. Теперь же голова злополучно забита Энтожией.

— Что ж! — Кирос хлопает себя по ногам, отмахиваясь от непрошеных мыслей. — Три часа ночи, а поезд отправляется домой в восемь утра. Предлагаю перекусить и поспать, ну или попытаться, ты же выпила кофе... Разложу тебе диван. Отдохни, если получится. Я вздремну на кушетке за ширмой, подглядывать не буду. Блины оставлю на столе.

Переваривая информацию, Энтожия кивает и натянуто улыбается. Как и Киросу, ей есть что сказать: благодаря откровению друга, она вспоминает своё видение, явившееся не так давно. Именно оно не даёт покоя. Но как подойти к разговору? Это же абсурд! Как признаться, что храм на горе, приснившийся Киросу, очень похож на тот, что от недосыпа померещился Энтожии? Только с некоторыми различиями: она видела не расцветающее духовное общество, а покинутое, одинокое место без людей и животных, где не переставая звучал страшный гул, и за порядком следили статуи в скалах.

И пока друзья, заглушая переживания, умалчивают друг от друга важные детали, от них ускользает пугающая истина. Каменное пристанище в окружении величественных статуй-богов — это тот самый мир из записок дедушки Энтожии, которые он оставил, прежде чем исчезнуть без следа.

Писатель

Поторопись! Поторопись, старый дурак, время на исходе. Ты играешь с богами чужого мира и забываешь, что стоит на кону. Выдуманными историями долго сыт не будешь!

— Обмен! — Не сдерживая злости, я швыряю книги с полок. — Я должен предложить богам что-то слаще, чем горы написанных рассказов. Думай! Завтра внучке исполнится два года, и если я не предложу ничего стоящего — завеса её заберёт.

Моя кровинка, моя маленькая Энтожия... Как тебя спасти? Они говорят, что ты — это последствие, возникшее при очищении греха. Побочный эффект. Ошибка, из-за которой боги лишаются сил.

Они скучают по жизни, когда в их честь воздвигали идолов и строили мосты в небеса. Но, наказав народ за непослушание, они потеряли свой мир: он опустел. Стал кладбищем городов. Помогая богам справиться с одиночеством, я сочинял истории о тех краях так, будто видел сам — и я видел. Видел! Мне показала завеса. Прозрачная и холодная, как морозный ветер… Вначале их устраивал такой расклад. Ностальгия, даруемая сказками, привносила безмятежность и успокаивала нарастающий гул — крик богов, нестерпимый для человеческого уха.

А потом они осознали, что неспроста вышли на связь именно со мной. Причиной тому стала Энтожия. Она — ключ жизни и смерти их мира. Так было предрешено кем-то или чем-то выше. Вселенной? Богом всего? Не представляю, что за неконтролируемое существо может превзойти эту планку.

Они бессильны, пока моя внучка дышит. Такова причина их вмешательства в наш мир, если я правильно понял. Придя за Энтожией, боги преисполнились надеждой оживить свой дом или хотя бы исправить допущенную ранее ошибку. Но при чём тут моя звёздочка, почему? Ей ещё и двух лет нет! Почему не я…

А что, если... Да! Это может сработать. Высшие силы ценят жертвоприношения, а боги чужого мира, которые хотят возродить порядок, забрав невинного ребёнка — подавно.

Я обегу весь посёлок и попрошу соседей немедля уехать в город или ближайшую деревню. На всякий случай. Не буду объяснять истинные причины такой спешки, а скажу, что… Хм. Что в лесу видел стаю бешеных животных. Нужно переждать в безопасном месте, пока звери уйдут. Идиотизм полнейший! Времени придумывать более правдоподобную легенду попросту нет.

Когда наступит час… Я предложу обменять мои кровь, разум, душу и любимые истории на безопасность внучки. Если всё получится, то исчезну за завесой и растворюсь, стану частью богов, их топливом, резервом сил.

Одевшись, я выбегаю из дома. Глубокой ночью стучу в каждую дверь, надеясь, что мне откроют, но мало кто отвечает. Посёлок небольшой, все друг друга знают. Однако люди ко мне насторожены с тех пор, как я безвылазно засел в подвале и мараю бумагу.

В итоге на мои предупреждения и просьбы уехать соседи реагируют смехом. Никто не верит. Меня клевещут больным человеком и захлопывают перед носом двери. Еловый лес безопасен, считают они, а я — слишком увлёкшийся выдумками псих. Отчасти я понимаю их. И сожалею, что сколотил о себе неблагоприятное мнение общества. Но переубеждать не могу: я должен возвращаться. У печатной машинки меня уже ждут с готовым решением.

Боги не показываются в истинном обличии. Я сомневаюсь, что глазу человека доступно подобное зрелище. Они парят в пространстве, выдавая себя лишь угнетающим гудением, будто движется земная кора. Чтобы контактировать, им достаточно выпустить импульс, который я распознаю дословно, но как будто обращение слышу только я. Или боги предпочитают с другими не разговаривать?

— Сосредоточься, — заставляю себя погасить тревогу. Усевшись за письменным столом, я хватаюсь за перьевую ручку, окунаю в чернильницу и наполняю стержень.

Предложение использовать мою сущность, как бесконечную возможность ностальгировать через истории, устраивает богов. Но не полностью. Чтобы возместить потерю энергии, которую отнимет Энтожия, пока будет расти, им нужно больше. Вместе со мной они поглотят всех в поселении. Этой платы хватит до тех пор, пока внучка не скончается естественной смертью.

— Вы желаете невозможного! — кричу я в пространство, трясущимися пальцами держа ручку над записной книжкой. — Неужели такова цена?!

Время давит на виски. Или мы, или она. Я вынужден согласиться на жуткую сделку богов.

Единственное, о чём прошу перед исполнением воли, это показать, какая Энтожия станет в будущем. Как будет выглядеть? Аккуратно сняв со стены подвала картину с пейзажем, я умоляю запечатлеть на полотне портрет взрослой внучки. И, увидев звёздочку такой, какой она станет, я со спокойным сердцем вешаю картину над лестницей в подвал, спускаюсь обратно к столу, склоняюсь над начатым дневником в книжке и пишу последние слова: «Мой дом с портретом внучки…»

Но не успеваю завершить мысль. Бирюзовые искры волной окутывают меня и забирают в небытие. Я навсегда уношу с собой недосказанное: «…если ты найдёшь его — уходи и не возвращайся. Не связывайся с чужим миром, не ищи ответов, не бери вину на себя. Ты вырастешь красавицей. Живи и наслаждайся каждым вздохом».

Ветер

Ветер. Так удобнее перемещаться: через потоки воздуха. Я существую и меня нет, я видимая и невидимая, точно как ветер. Время не имеет надо мной власти. Один миг может вспыхнуть молнией и угаснуть или навеки застыть — смотря какова моя цель. На поиски тебя ушла вечность, в течение которой рождаются и умирают звёзды. Я надёжно спрятала твой призрак. От них. От всех. От меня. Но на мгновение хочется тебя увидеть, и потому я стала ветром.

Подкрадываюсь к тебе, забираюсь в ладонь. Твоя кожа — шёлк. Цвет волос — отражение космических туманностей. В глазах горит жизнь среди осколков льда. Если бы у меня были глаза, они стали бы такими же, ведь мы — единое целое. Твоё дыхание неровное и сонное. Ты чувствуешь… Одиночество? Как прикоснуться и сказать, что это не так? Я стану морозом и убаюкаю. Проникну в тёмный камень на твоём кольце и побуду совсем немного рядом. Покажу наш дом, мою колыбель; место, где нам не рады. Не беспокойся, больше некого бояться. Всех, кто причинил боль, я увлекла в никуда.

Наверное, ты ничего не вспомнишь, но так и должно быть. Хаос, скорбь и безысходность останутся со мной. Это ядро моей природы. Постарайся представить, что случайно заглядываешь в окошко параллельной вселенной — так ты не сойдёшь с ума.

Плавно кружась над тобой, я забираю всё, что нам мешает. Обесцвечиваю краски мира. Растворяю в пустоте траву и листья, деревья и водоём… Людей, которые кормят голодных крылатых созданий, их плоть и кровь. Землю. Небесный свет.

Видишь? Теперь мы остались вдвоём. Здесь благодаря тебе и отцу появилась я. Здесь же люди и боги породили беспорядок, который воплотился мною. Знаю, тебе страшно: они следят с наверший скал. Но уверяю, бояться не стоит. Когда мы существуем по отдельности, они бессильны. А когда мы вместе — их сопротивление бесполезно.

Боги замолкают, слышишь? Крик рассеивается, возвращается тишина. Им тебя не достать, потому что обещание, данное на жертве в десятки жизней, не дозволено нарушить.

Полюбуйся домом. Вдохни горный воздух, посмотри на танец двух лун. Я отзову тебя обратно, как только попросишь.

Ты забудешь всё. Это сон. Фантазия. Ты вернёшься к Защитнику, которого я давно для тебя выбрала. Он единственный, кто поймёт, что мы пережили. И он любит тебя не меньше, чем любил мой отец.

Защитник

После неудобного разговора у камина я не смыкаю глаз и слушаю стук дождя по крыше. Из-за твёрдой кушетки ноют мышцы, будто я битый час пытаюсь уснуть на лежанке из веток. Обнадёживает мысль, что Энти спит на диване и не испытывает неудобств.

Болван ты, Кирос. Зачем рассказал ей про приснившуюся жрицу? Подумаешь, они внешне похожи. Очень. Один в один. Но представь такую ситуацию: девушка в уединённой, почти интимной обстановке говорит, что когда-то давно до беспамятства любила мужика и завела с ним ребёнка, а потом — бац! — это оказался давний сон, где всех убили. Зато с тех пор именно в тебе она видит сходства с тем красавчиком, испытывая притом дежавю. Обидно, правда? И у вас, конечно же, не получится построить семью, ведь ты, скотина, её зафрендзонил! Что б ты испытал, услышав такое? Вот именно. Примерно те же эмоции я уловил в глазах Энти, когда ляпнул аналогичную фигню.

Эпичный провал, Кирос, поздравляю. По десятибалльной шкале придурковатости ты заслуживаешь все двадцать. Теперь вы точно останетесь друзьями до конца жизни — хоть этот уровень отношений постарайся сохранить, пожалуйста?

Подышу-ка на улице, надоело лежать. Кости ломит, спать невозможно. Утром, по дороге на поезд, захвачу эту дряхлую кушетку и выброшу, а в городе куплю новую. На следующих выходных привезу.

Дождь уже не моросит, а бьёт в лицо морозными каплями. Ветер просится в дом. Накинув штаны и ветровку, я выхожу на крыльцо и прячусь под козырёк. Свежий, холодноватый воздух успевает пробраться внутрь, пока я закрываю за собой дверь. Бр-р-р, дубак, конечно, лютый. Надеюсь, Энтожия не проснётся и не замёрзнет, пока я проветриваю голову.

Я засматриваюсь в пасмурное небо, размышляя над завтрашним днём. На самом деле, просто пытаюсь думать о чём угодно, чтобы не прокручивать разговор у камина. Всё наладится, глупости забудутся. Непременно. Энти плохо умеет на меня обижаться, а я мастерски выхожу из неловких ситуаций. Как минимум стремлюсь к идеалу.

Насытившись воздухом и совсем окоченев, я оставляю все беды на пороге и захожу в дом. Мельком смотрю на Энтожию. Свернувшись под одеялом в клубок, она мирно посапывает и дёргает пальцами, как котёнок лапками во сне. Не-е-ет, это чересчур мило. Мне противопоказано любоваться ею даже спящей.

Я отворачиваюсь и, не снимая верхней одежды, забираюсь на кушетку за ширмой. Плед едва ли греет, но я успокаиваюсь и проваливаюсь в сон.

Сквозь дремоту пробиваются образы и запахи города под храмом на горе. У подножия статуи рыцаря со щитом собирается толпа. Все с жаждой и злорадством ожидают казни. На виселицу впереди тащат связанного мужчину в лохмотьях, передают в руки палачу и позволяют сказать последнее слово. «Меня убейте, но жрицу и малышку не трогайте, — хрипит он, сплёвывая кровь. — Если посмеете, то ваши души сожрёт хаос... Будьте прокляты!»

Голоса зрителей в унисон свирепствуют в ответ. Казнь совершается бескомпромиссно.

Время бежит, как стремительный ручей. Коротким днём труп мужчины разлагается под лучами трёх солнц. И длинной ночью остывает под теплом двух бледно-жёлтых лун. Наказанный и униженный даже после смерти. Покой ему не светит.

Проходят недели, прежде чем мертвеца снимают с петли и на его место вешают живого человека. Женщину в бирюзовом платье. Исхудавшую и измученную, с тёмно-фиолетовыми лохмами вместо когда-то пышных волос. Она стойко выдерживает осуждающий взгляд толпы, которая встречает почему-то молча. Ни звука, ни слова, ни шороха от зрителей — только тихая ненависть. Палач, скрываясь под маской, исполняет свой долг. Всё заканчивается быстро.

Однако смерть казнённой пробуждает выплеск чистой, разрушительной энергии. В небе разносится, низвергая живое, надрывный детский плач, а вслед за ним поднимается гул. Как от эпицентра вихря, от женщины расползаются волны искр под цвет её одежды и пожирают толпу. Исчезают лица. Тела. Голоса. Остаются только холод, город без душ и жестокий свет троесолнца в небесах.

Боги скорбят рокотом низкочастотного шума. А рыдания ребёнка затихают с приходом ветров.

Искры, витающие повсюду, мерцают, как снежинки под солнцем. Они бесшумно стягиваются к женщине на виселице, обволакивают её тело в кокон, словно согревая, и меркнут вместе с ней. Исчезая, она открывает мёртвые глаза...

…И смотрит прямо на меня испуганным, отчаянным взглядом.

— Энт… — еле-еле произношу я, теряя женщину из виду. Кто ты? Энтожия? Энтропия? — Энти…

— Я, Кирос, это я. Проснись! У тебя жар, ты весь дрожишь. Убью, если заболел! Но прежде вылечу. — Меня нежно гладят по щекам.

— Энти? Я так рад, что ты жива… Всё тело ноет.

— У-у, а вот и бред температурный подъехал. Конечно, я жива, что со мной станется? Ну-ка, держись за меня, уложу на диван. И вот, ещё выпей это.

Она помогает сесть, кладёт мне в рот горькую таблетку и подносит к губам стакан воды. Смутно соображая, делаю глоток.

— Парацетамол, — объясняет Энти. — Думаешь, зачем рюкзак такой большой с собой таскаю? Аптечка на все случаи жизни!

Говорить нет сил, поэтому я киваю и криво улыбаюсь, не без помощи ковыляя к дивану. Там плюхаюсь и растекаюсь лужицей.

— Такой лось и вдруг простудился. Неужели дождь тебя победил? — Она выдыхает, заправляет подо мной края одеяла, буквально заворачивая в рулет. — Грейся, а я камин затоплю. Чуть позже заставлю поесть, тебе нужны силы.

Пока она неумело возится с дровами, кое-как разведя огонь, я наблюдаю за ней и вижу сходства с женщиной из сна. Но без страха и боли в глазах, живую, готовую прийти на помощь. А совсем отогревшись и сложив детали воедино, я дохожу до мысли, что Энтожия, жрица и казнённая — это один человек. Как такое возможно, и что случилось с дитём по имени Энтропия, мне остаётся догадываться. Но внутри что-то подсказывает: кем бы или чем ни был этот ребёнок, он оберегает Энти. Наверное, и меня заодно.

— А я говорила, что ты дурачок, — напоминает Энтожия, мягко лохматя мои волосы.

— Угу, — выдавливаю из себя ответ. Говорить ещё трудновато, но вовсю улыбаться ничто не мешает. — И не раз ещё скажешь?

— Даже не сомневайся, Кир, ты обречён. Лежи и не вставай. Я мигом разогрею еду.

С кухни слышу шум посуды, тихую ругань и закипающий чайник. Энти-Энти, неуклюжий ты носорожек…

— Где тут у тебя ложки? О, нашла! А плиту чем зажечь, где запасные спички?

Под сладостные звуки погрома мои недавние сновидения теряют значение. Теперь они кажутся пеленой, игрой воображения. Ничего более. На замену приходит идея, полная надежды: может, я поторопился с выводами, и всё-таки мы станем больше, чем друзьями? Время покажет.

Я уверен, что всё только начинается.

© Автор Лина Линс, 2023.

Благодарю за чтение!

С любовью, Линс.