Зов глубины

Глава 1

Вечернее солнце тонуло в сосновых лапах, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови. Маленькая деревушка затаилась среди непролазных чащоб. Старая Олава, живущая на отшибе, часто говорила, что эти места даже волки обходят стороной. А всё из-за того, что с трёх сторон деревушку окружает непролазная топь. Это огромное болото даёт жизнь небольшой речушке, огибающей невысокий холм. На котором, как раз, и стояли кривобокие избушки местных жителей.

— Сегодня Русалий день. — Милава закружилась, раскинув руки и глядя на темнеющее небо. Небольшой костерок за околицей освещал её раскрасневшееся лицо.

— Не отходи от костра, Милава, — прошептала Ведана, местная знахарка, поправляя венок из полыни на голове девушки. Её собственные седые косы были перевиты купальницей и медвежьим луком. — Нынче грань тонка. Те, кто в воде живут, силу свою чуют.

Тринадцатилетняя Милава кивнула, кусая губы. В деревушке она жила всего третий год. Бабка привезла после того, как в дальней деревне весь её род хворь скосила. Чужая здесь, неприкаянная. А в Русалий день возможно всё. Вдруг ей повезёт и на неё парни обратят внимание.

Молодой охотник Борислав, молча точил нож у околицы. Он не верил в русалок — ни в шелестящих берёзовым листом дев, ни в тех, кто, по слухам, качает ветви в полдень, заманивая путников в болото. Однако нож точил. И полынь за ухо заткнул — на всякий случай.

— Бабы, кончайте байки травить, — буркнул он, не поднимая глаз. — Пойду к омуту проверю сети. К утру вернусь.

Ведана перехватила его за локоть. Пальцы старухи, узловатые, как корни дуба, сжались с неожиданной силой.

— Глупец. В ночь на Русалия вода поёт. Услышишь и шагнёшь, даже не вспомнив, как дышать.

— Отстань, знахарка. Рыба в сетях гнить будет. Сам знаешь, староста шкуру спустит.

Он вырвал руку и шагнул на скрывающуюся в сумерках тропу, которая вела к речушке. Через минуту его уже не было видно среди деревьев.

— Что же делать, бабушка Ведана? — Милава схватила старуху за подол — от страха и за себя, и за Борислава, который ей очень нравился.

— А то и делать, — ответила та, подбрасывая в костёр несколько веток. — Ждать.

В полночь из леса потянуло чем-то сладким, как мёд с жимолостью, и тоскливым, как плач по нерождённому дитяти. У костра деревенские женщины плели обрядовые венки, собравшиеся мужчины молча сжимали топоры. Никто не спал. Русалий день страшил ночными тварями.

— Запевай, девки, — приказала Ведана, и хоровод закружился вокруг огромной берёзы, что росла за околицей. Это было единственное дерево, которое не пилили, откупаясь от лесной нечисти трёхгодовалым петухом каждую весну.

Песня была старинной, без слов. Милава пела вместе со всеми, но голос её тонул в общем хоре. Вдруг она поняла: где-то за спиной ей вторят другие голоса. Они были тоньше, тише и какими-то странными. Так могла бы петь утонувшая звонкая девица, когда вода съела бы её лёгкие.

Она испуганно обернулась.

За кустами, у края тьмы, стояли три фигуры. Девушки в белых лохмотьях, с распущенными волосами, в которых запутались водоросли. Глаз у них не было — лишь мокрые провалы, и из этих провалов сочился лунный свет.

— Не гляди, — прошипела Ведана, заслоняя Милаву. — Закрой очи. Дыши через раз. Это отражёнки. Те, кто в воде свой облик потерял. Если взглянешь в глаза им, то всю душу выпьют.

Но Милава уже не могла отвести взгляд. Одна из русалок — та, что стояла посередине, — вдруг улыбнулась. И в этой улыбке не было зла. Была тоска. Такая глубокая, что у девушки защемило сердце.

— Ведана… они плачут…

— Вода плачет. В них вода. — Старуха разорвала круг хоровода, выхватила из костра головню и трижды махнула ею в сторону леса. — Изыдите! Не брали мы у вас мужей, не топили девок, не кляли род ваш! Уходите по росам, по травам, по мхам!

Русалки не шелохнулись. Только та, средняя, подняла руку и указала куда-то вглубь чащи — туда, куда ушёл Борислав.

— Ох, чуяло моё сердце... — выдохнула Ведана. — Пропал парень.

Милава, сама не зная зачем, побежала в лес. Сзади закричали бабы, кто-то схватил её за плечо, но девушка вывернулась — словно не она это делала, словно кто-то другой двигал её ногами, её руками, её страхом.

— Стой, девка! Сгинешь!

— А если он там один? — крикнула Милава, не оборачиваясь. — Если и его, сгинувшего, жалеть некому?

Она побежала по тропе. Ноги скользили на прелой листве, ветки хлестали по лицу. Позади стихли все звуки — даже соловьи замолчали. И тогда она услышала. Негромкая, на одном дыхании. Слова песни, которых она не знала, разливалась вокруг плеском воды . Голос был ласковый, как у матери, которой у Милавы не стало три года назад.

— Ступай ко мне, мой тёплый

Тесно мне одной, одной

Я тебя уложу на пески белые

Я тебя отмою от тоски мирской

И тут она увидела — Борислав стоял на коленях у самой воды. Глаза пустые, рот приоткрыт. Из чёрного омута тянулась девичья рука — бледная, с длинными ногтями, похожими на рыбью чешую. Они уже касалась его щеки.

— Не смей! — звонко закричала Милава и швырнула в воду полынным венком. Тем самым, что сплела Ведана из полыни.

Венок упал на чёрную гладь. И тишина лопнула, как гнилая нитка. Русалка взвизгнула — не по-человечьи, а тоскливо и зло, — и ушла под воду, оставив на поверхности колеблющийся круг. Борислав тряхнул головой, будто просыпаясь. Увидел перед собой омут, отшатнулся, упал на спину. На щеке его багровел след от пяти тонких когтей.

— Что… где…

— Молчи и иди, — Милава схватила его за руку. — Сзади меня иди. Не оглядывайся! Если окликнут по имени, то не отзывайся!

Всю обратную дорогу казалось, что за ними шуршали шаги босых ног по сухой листве. Иногда — ехидный смех. Иногда — страшный всхлип. Но они не оборачивались, пока не увидели свет костра.

Ведана встретила их у околицы. Посмотрела на Борислава, на его раненую щёку, перевела взгляд на Милаву.

— Выжили... — сказала она тихо. — Значит, не просто так ты здесь, девка. Не просто так твой род перемолола хворь. Кто воду отвадить умеет, тот и сам отмечен.

Милава посмотрела на свои руки. На левой запястье, там, где кожу не прикрывал рукав, выступила странная бледная полоса — будто след от долгого объятия холодной глубины.

Она не помнила, чтобы хваталась за утопленницу. Но под ногтями у неё была тина. И на губах — привкус болотной ряски.

— Бабушка Ведана, — прошептала девушка, — а они… вернутся?

Старуха посмотрела на небо, где гасли последние звёзды. Русалий день подходил к концу.

— В следующем году. Как вода прогреется. Только теперь не к кому-нибудь. К тебе. Так что жди…

В избе, куда Милава пришла на рассвете, на столе лежала горсть мокрого речного жемчуга — подарок или плата, она так и не поняла. И маленькая берёзовая веточка, воткнутая в щель под потолком. К утру на ней распустились листья — необычно — без корней и без земли. Ведана перекрестила её по-старому — ладонью по лбу, по губам, по сердцу.

— Будешь теперь им сны смотреть, — сказала она. — А они тебе — колыбельные петь. Лучше той, что у омута.

Милава не заплакала. Только кивнула, сжав мокрый жемчуг в кулаке.