Зов души

Банальности

Жертва

За окном – дождь. Так банально наблюдать за тем, как барабанят по стеклу капли. Разбиваются, смешиваются и неровными струйками текут вниз, исчезая за оконной рамой. На гравийной дорожке, ведущей к дому уже наверняка лужи, а газон превратился в замаскированное подстриженной травой болотце.

На коленях лежат листы, исписанные неровным почерком – моим собственным, который даже я сам не могу иногда разобрать. И что дернуло записать это всё на бумагу? Теперь нужно заставить себя взять с журнального столика ноутбук и переписать. Я уже полчаса перекладываю листы, перечитываю, думая о том, что, набирая текст, скорее всего, перекрою всё, и получится совсем не так, как задумывалось изначально. И снова ничего не выйдет.

Дверь открывается, впуская влажный от дождя воздух. В комнате сразу становится невыносимо шумно.

- Опять трудный день? – не поднимая головы, интересуюсь я, лишь краем глаза следя за тобой.

Ты захлопываешь дверь, молча снимаешь куртку, встряхиваешь её и вешаешь на крючок. Ботинки сразу отправляются на коврик рядом с камином. И ты замираешь, глядя на пляску огня, вытянув руки ладонями вперёд.

- Опять возишься со своими гениальными творениями? Не пробовала хоть одно в издательство заслать? – вторгается в мои мысли недовольный, скрывающий тревогу и нервозность голос.

- Толку-то? – я усмехаюсь. – Для начала хоть одно из них надо дописать.

- Так допиши! – раздражённо бросаешь ты. – Надоело. Ты осмотрись! Твои отрывки, заметки, мысли, записанные на бумаге, можно найти в любом месте этого дома. Даже в самом неожиданном. – Ты берёшь в руки один из таких листов – я совсем недавно отправила его в лоток с бумагой для розжига. – Зачем выбросила?

- Не знаю, - я пожимаю плечами. – Если оно там, значит, оно должно там быть.

- «Поздний летний вечер...», «Земля, нехотя отдающая накопленное за день тепло...» – цитируешь ты. – Это ты о чём?

- О лете, - я вздыхаю и наконец заставляю себя оторвать взгляд от рукописи, чтобы посмотреть на тебя.

Высокий, напряжённый всегда, когда я рядом. Это так… забавно. Думаю, ты меня убьёшь, не задумываясь, если узнаешь, что я считаю это забавным.

- Окстись! – фыркаешь ты. – В этом мире лето таким не бывает.

- Ты же Охотник, - я ухмыляюсь. – Кому как ни тебе знать, что существуют другие миры, в которых такое лето есть. Вообще есть лето.

Ты резко разворачиваешься и смотришь на меня. Глаза у тебя тёмные, почти чёрные. Так же, как и волосы – вороново крыло, с медной искоркой. Волевой подбородок... Банальности, банальности... Но за этот взгляд – сейчас жёсткий, неприязненный, я готова отдать многое. Особенно, когда он смягчается и становится задумчивым.

- Из-за тебя! Это всё – из-за тебя! – ты в конце концов, срываешься, кидаешь листок в огонь, и пламя жадно пожирает добычу. - Если бы не ты!..

- Я предлагала сдать меня. Ты не захотел, - я улыбаюсь. Нагло. Прекрасно зная, что сейчас тебе не хватает совсем чуть-чуть для того, чтобы поступить так, как предписано Законом. Или пойти на поводу у своих желаний... – Не захотел, - повторяю я, поднимаясь со своего любимого диванчика на крытой веранде нашего дома. - Почему? А, Охотник?

- Ты, чертова ведьма! – вырывается у тебя. – Заткнись!

И я смеюсь – искренне, запрокинув голову. Провоцирую? Да. В конце концов, здесь жутко скучно, в этой всеми богами забытой дыре на отшибе мультивселенной. И ты срываешься. Как пёс, долгое время сидевший на цепи и вдруг познавший вкус свободы. Голодный, злой, алчущий крови... И я успеваю заметить только как комната, крутнувшись пару раз, исчезает в разноцветном мареве. Поднимаюсь, мельком отметив, что на сей раз ты таки сломал мне руку. Правую – она теперь висит плетью вдоль тела. Во рту ощущается солоноватый привкус крови. Пересчитываю языком зубы и удивляюсь, что ни один даже не шатается.

- Ну что, легче стало? – спрашиваю я, осторожно поводя плечом. Срастётся, никуда не денется. Но какое-то время будет не очень комфортно.

Ты устало плюхаешься на диван и вздыхаешь.

Я привычно подхожу, сажусь рядом на пол, кладу тебе голову на колено. Тяжёлая рука поднимается, и пальцы зарываются в мою уже порядком отросшую русую гриву.

- Паршивый денёк был, да? – снова спрашиваю я.

- Да, - ты снова вздыхаешь. – Паршивый.

- Понятно, - я улыбаюсь. – Ужинать будешь?

Смеёшься теперь уже ты – натянуто, фальшиво – так, словно забыл, как это делается.

- У тебя рука сломана.

- И что? – недоумеваю я.

- Ладно. Пошла вон.

И я иду. Вернее, отползаю к креслу, на котором те же бумажные завалы, беру левой рукой первый попавшийся листок, и читаю:

- «За окном – дождь. Так банально наблюдать за тем, как барабанят по стеклу капли. Разбиваются, смешиваются и неровными струйками текут вниз, исчезая за оконной рамой. На гравийной дорожке, ведущей к дому уже наверняка лужи, а газон превратился в замаскированное подстриженной травой болотце».

- Вот это уже ближе к истине, - ты усмехаешься, всё-таки отвлекаясь от своего привычного занятия – поджаривания четырёх яиц на старой чугунной сковородке. Изредка ты шутишь, что скоро закудахчешь. – А что дальше?

- А дальше ты сломал мне руку, - честно отвечаю я.

- Срастется, - уверенно заявляешь ты.

- Срастется, - киваю я. - А что у нас на ужин?

- Яичница, - кривая ухмылка немного искажает привычный тошнотворно правильный образ.

- С таком?

- С таком.

- Какая вкуснятина!!!

Я ни разу не смогла уловить момент, когда ты начинаешь двигаться. Просто проходит мгновение, и ты уже рядом.

- А почему ты мокнешь под дождём, если можешь... вот так? – спрашиваю я, поднимая голову и оказываясь с тобой нос к носу.

- Потому что «так» я могу только когда Жертва поблизости, - ты прикрываешь глаза и тянешь носом воздух. – Подгорит...

- Да хрен с ней, - я тянусь к тебе здоровой рукой, обнимаю за шею, но ты отстраняешься. Как всегда.

- Надо поесть. Иначе твоя рука будет срастаться до Рагнарёка.

Я киваю и неуклюже поднимаюсь.

А ты смеёшься, Охотник, наблюдая за моими попытками сохранить достоинство, не обращаясь к тебе за помощью. А потом легко подхватываешь меня на руки и несёшь к столу.

Я никогда не смогу понять, что тобой движет. Почему иногда ты готов меня убить, а пару минут спустя протягиваешь руку помощи.

- Подгорит, - напоминаю я.

А после мы сидим за столом и жуём подгоревшую яичницу. Но ночью ты всё равно придёшь. Потому что будет холодно.

Здесь всегда удивительно холодные ночи.

Пафос

Охотник

Интересно, о чём ты сейчас думаешь?

Не верю, что ты не смогла найти способа убраться из того мира. Я же оставил тебя одну! Но ты дождалась меня. Ты! С твоими талантами ты могла бы просто щёлкнуть пальцами и исчезнуть. Ты же терпеть не можешь мир и спокойствие.

Да. Я вижу тебя стоящей у окна в тронном зале какого-нибудь мрачного каменного замка, окружённого казармами. Ты всегда была падкой на дешёвые спецэффекты. Бледная, как смерть, которую ты привыкла нести, с обесцвеченными или наоборот – чёрными, как смоль волосами, ты со скучающим видом оглядываешь горизонт, затянутый пеленой дыма от пожарищ, устроенных в твою честь твоими солдатами. На твоих плечах чёрная мантия с тёмно-красной меховой подкладкой – дань театральности, которая всегда была твоей слабой стороной. А вокруг – кипы листов, исписанных неровным почерком, который я, похоже, научился разбирать лучше тебя.

За год субъективного времени ты вполне способна обзавестись всем этим.

Жертва. Рождённая Тьмой.

И всё же я продолжаю вспоминать тебя, несмотря на то что прошло так много времени. Моя Жертва. Моя ошибка. Мой отложенный на неопределённое время приговор.

Но я чаще вспоминаю даже не тебя, а твои записи, в которых не было ни единой строчки о Тьме.

Однако я научился кое-чему за те месяцы, что провёл с тобой рядом. Я научился лгать. Себе.

И вспоминаю я тебя. Твое обманчиво хрупкое тело – изломанное, искорёженное. Мной. В день нашей последней битвы. Не знаю, осталась ли тогда хоть одна кость, которую бы я не сломал. И потом... Ты позволяла мне калечить себя, провоцируя, дразня, вызнав эту мою слабость – нетерпимость. А я делал вид, что нисхожу до тебя, рисуя в твоём воображении по ночам картины, которые ты хотела видеть. И я слушал стоны и всхлипы, доносящиеся из твоей комнаты через приоткрытую дверь. Слушал внимательно, упиваясь этими звуками, как ценитель высокой музыки сфер, наслаждающийся невыносимо прекрасными голосами ангелов, которые поют каждый свою ноту.

Я мог получить тебя. Но не захотел. Мне нужна была твоя боль. Но ты научилась испытывать наслаждение от неё и стала неинтересна мне. Я почти не слышу твой зов, моя несостоявшаяся Жертва.

И я ушел.

Но и спустя год я продолжаю вспоминать о тебе и слышать в голосе чужих Жертв отголоски твоей боли.

Жестокость. Ты, рождённая во Тьме, знаешь её, как никто. И я, не принадлежащий ни Свету, ни Тьме - тоже познал её и принял. Но в твоих мыслях, которые ты охотно доверяла бумаге, слишком много Света. Наверное, даже для меня - Его орудия, Охотника, призванного Ему на службу Законом.

И всё же... В каждом судорожном вздохе Жертвы на допросе я слышу эхо твоего голоса. В каждом стоне, вырванном из её горла – твои всхлипы. В каждой гримасе, искажающей её черты – вижу твою усмешку. И каждый звук гонга, возвещающий о начале казни – эхо удара твоего тела об стену.

Серая мантия, небрежно перекинутая через высокую спинку стула, с тихим шорохом сползает на пол. Я отвлекаюсь от созерцания алой дорожки – отражения закатного солнца на спокойной глади океана.

В комнате пусто.

Возможно, послышавшийся мне шёпот – лишь игра воображения?

Мне показалось, что ты зовешь меня.

Зов Жертвы для Охотника священен.

Холод

Жертва

Оказывается, это так просто – сидеть к тебе в пол-оборота и делать вид, что не замечаю. Не вижу, не чувствую ожившей темноты в тени одной из высоких колонн зала.

Оно иногда приходит – время последнего шанса.

Тишина. Я ухмыляюсь про себя. Ведь ты пришёл на даже толком не осознанный зов. Это был лишь всплеск эмоций. Память, сыграв одну из самых любимых своих шуток, подкинула мне мысль. О тебе, о том времени, что мы провели вместе там, где я после твоего ухода задержалась на долгие десять дней. Без тебя они показались мне вечностью.

Он всегда остаётся – последний солдат, последний легион, последний шанс.

Я прикрываю глаза, прислушиваясь к знакомому ощущению присутствия. Твоего. Никто и ничто в этой или другой вселенной не может подарить мне его – чувство не-одиночества. Словно нить – невероятно тонкая, невесомая, но очень прочная. Вдетая несколько десятилетий назад в иглу очередного Крестового Похода, она берёт начало в кресте, вышитом гладью на моем сердце, в самой его середине, и тянется к тебе, к твоему сердцу. Если бы у тебя была душа, Охотник, нить тянулась бы к твоей душе, высасывая из неё всё, заставляя искать избавления. Но сердце... Оно слишком человеческое. Слишком человечное...

Остаётся последний шанс принять правильное решение – бросить ли в битву этот последний легион, поставив на карту всё... Или отступить?

Я открываю глаза и зябко ёжусь под своей чёрной мантией, подбитой мехом Орфа, для меня выкрашенным в бордовый цвет. Я знаю, что за окнами – самый разгар лета. Знаю, что этот огромный каменный зал – единственное спасение от летнего полдня, но даже здесь тяжёлый знойный ветер уже подобрался вплотную к сердцу камня, сделав его теплее. И всё равно в этой душной каменной тюрьме, меня знобит. Я чувствую, как по всему телу пробегает дрожь, и закутываюсь в мантию, надеясь, что мех древнего чудовища спасет меня от этого холода.

Последнее слово. Каким оно должно быть? Победа? Смерть?

Я корчусь на своем троне с высокой спинкой. Он вырезан из ветви Иггдрасиля. Мои демоны тридцать лет трудились над ним, вырезая имена героев последнего Похода. И я чувствую каждое из них так, словно оно вырезано тончайшим лезвием на моей собственной коже. Последняя мысль... Не жалеть. Ни о чем. Ни о ком.

Холодно.

Я знаю, что тебе предстоит преодолеть всего лишь несколько десятков метров, чтобы оказаться в том месте, откуда ты можешь беспрепятственно покинуть мой мир. И я верю, что теперь ты уйдёшь навсегда. При мысли об этом, крест на моем сердце вспыхивает огнём. И разве не чувствую я, как за одну единственную нить, как путеводную, меня тянет туда, к тебе?

Зов Жертвы для Охотника священен.

Тогда почему моё сердце сжимается? Я не звала тебя, Охотник. Нет. Не теперь. Я уже погубила этот мир и почти расчистила себе дорогу к другим. Я – властительница! Я – королева. Я... Я улыбаюсь, нащупывая в потайном кармане мантии один единственный листок – всё, что я прихватила с собой, уходя из того дома.

Последний вздох. Кто должен выпить его? Враг или друг?

Тупая ноющая боль. Если бы у меня была душа, я бы сказала, что она плачет. Но у меня нет души.

Я выпрямляюсь, хоть это и стоит мне огромных усилий. Мой голос громом набата разносится по многоколонному залу, и через секунду мои дэвы уже мчатся к единственному выходу, который я оставил для тебя.

Мне слишком холодно без тебя, даже в самом пекле Подземного Мира.

Звук. Свет

Охотник

- Поговори со мной…

Я дёргаю правой кистью, и перестук тяжёлых звеньев цепи заставляет меня поморщиться – он причиняет боль. После стольких дней тишины и мрака свет и звук – самая изощрённая пытка. Приоткрыв глаза, я щурюсь от яркого света. Если меня держали в полной темноте по твоему приказу, то мне остается только поаплодировать. Жаль, что я этого сделать по понятным причинам не могу. Впрочем, ты никогда не разочаровывала меня, являя Свету и Тьме новые грани своих многочисленных талантов.

- Я сказала: «Поговори со мной»!

Подбородка касается холодная сталь кинжала. Я дёргаюсь, снова услаждая твой слух перезвоном цепей. Но нет, даже не надейся, что ты испугала меня. Мне просто интересно, я хочу увидеть – это то самое оружие, которое я ещё в первую нашу встречу у тебя отобрал? Я отдал его в переплавку, наказав сделать белую рукоять и добавить священные письмена по краю лезвия? К моему великому сожалению, я не вижу. Но, если это оно, то тебе должно причинять боль даже лёгкое прикосновение к нему. Я пытаюсь услышать отклик освященной стали. Он еле слышен – мне, как не-хозяину. О, да. Это – то самое оружие. А ты сжимаешь рукоять так сильно, что я чувствую, как дрожит твоя рука. И будь я проклят, если ты не наслаждаешься этим!

- Доброе утро, мой дорогой гость!

Твой голос по-прежнему источает мёд и елей, щедро сдобренные терпкой ноткой выдержанного вина. Твой голос хочется слушать. Он пьянит. В нём – в одной его интонации – обещание всех земных благ. Он прекрасен. Даже когда похож на вороний грай.

- Ты слишком долго молчал, чтобы вспомнить, как произносятся слова?

Не твои ли слуги вырвали мне язык?

Впрочем, я знаю, чего ты ждёшь. Так же, как ты знаешь, что не услышишь этого, не дождёшься моей попытки заговорить. Мне всё равно, что это будет сейчас беспомощным мычанием – придёт время, и всё вернётся на круги своя. И мой голос будет, как и раньше устрашать. Так же, как сейчас твой – должен заставлять беспрекословно подчиняться. Но ты ведь не ждёшь от меня этого? Нет. Ты ждёшь моего упорного и гордого молчания, призванного явить всю глубину моего презрения. И только так, ломая меня себе в угоду своим извращённым желаниям, ты сможешь принести жертву во искупление.

- Зачем ты пришел, Охотник?

Твой голос снова изменился. Отозвавшись на мои мысли, он исполнился презрения. Если бы ты знала, как я любил эту близость – когда ты говоришь, откликаясь на мои мысли, уловив лишь отголоски, воплощаешь их в звуке – иногда произнося, иногда – записывая на бумагу. Меня бесконечно забавляло читать твои записки – тени моих иллюзий. Тех самых, которые закрывали от тебя главное. Мое желание. Мою жажду.

- Ты думаешь, я не вижу? – ты усмехаешься, заглядывая мне в глаза. – Думаешь, я не знаю?

Я всё-таки снова смотрю на тебя. И ты смеёшься, читая в моих глазах удивление.

Где твоя мантия, королева мрачных фантазий? Где твои выбеленные сединой волосы, лёгкими волнами ложащиеся на плечи? Где яростный огонь тёмно-янтарных глаз?

Тьма имеет много лиц. Даже я не знаю, какой из множества виденных мной твоих обликов, был ближе к истинному.

Сейчас ты – обычная женщина. Невысокая, с серыми глазами и русыми волосами. Кто отдал тебе это лицо, Жертва моя? Чей мир ты пойдёшь разрушать в этом облике? Найдутся ли в той вселенной глаза, способные увидеть Тьму – там, где у тебя должна быть душа?

- Тебе нравится мой новый образ? – ты вертишься передо мной, как перед высоким зеркалом, давая мне возможность запомнить каждую деталь. Потом останавливаешься и бросаешь на меня беглый взгляд – искоса, осторожно. Словно боясь встретиться со мной взглядом, если вдруг я смотрю на тебя. Ты – мастерица иллюзий. Ты почти убедила меня в том, что твое чувство искренне. – По моему следу пустили нового Охотника. Ума не приложу, как это случилось!

Эти слова словно тончайший стилет, легко проникнув между ребер, достигают цели – сердца. Почти неощутимый укол. Ничтожная рана. Но лезвие – остро и отравлено ядом. Края раны не смогут быстро затянуться, пропуская отраву внутрь.

Что это? Мне кажется, или ты действительно держишь в руках мое трепыхающееся в последних судорогах сердце?

- Я слышала, что Охотники ревнивы, - в твоих серых глазах сейчас пляшут искорки смеха. – Вы так печётесь о своих Жертвах, как влюблённый юноша не заботится о предмете своей страсти. Мы для вас – смысл жизни. Капризный цветок, над которым вы и тучи разгоните, и солнце заставите умерить свой пыл… Но не бойся, - ты улыбаешься. И в глазах твоих – затаившаяся до поры нежность, обещание счастья. – Не бойся, мой Охотник. Твоя Жертва тебя любит. Она не позволит себя возвести на эшафот кому-нибудь другому. Нет, Охотник! Знай, что твоя Жертва только тебе позволит испить свой последний вздох.

Ты смеёшься. Резко, с издевкой. Чтобы я знал, понимал, что всё сказанное – ложь. Пожалуй, кроме того, что наш поединок не закончится здесь. Иначе я был бы уже мертв.

- Мне будет бесконечно скучно без тебя, Охотник, - ты подходишь к тяжёлой двери, окованной металлом. И вдруг оборачиваешься. Твой взгляд – спокоен, на губах – ни тени улыбки. – Ты ведь это знаешь, правда?

Дверь за тобой закрывается. С громким лязгом входят в пазы широкие металлические брусья.

Я усмехаюсь.

Одно единственное звено, слегка ослабленное. Но ты ведь знаешь, что мне хватит этого?

Жертва может взойти на эшафот только добровольно.

Одна душа

Жертва

Триумф – вот что написано на твоём лице, Охотник. В каждом твоем жесте, в каждом взгляде – победа. Победа, которую я позволила тебе одержать.

Ты ведь не знаешь, что значит жить в аду, Охотник? Нет. Каждую секунду чувствовать, как сердце рвется на части... Ощущать, как воспалённый мозг, не способный видеть окружающее в реальном свете, пытается сгладить искажения.

Я ведь не способна видеть всё, как человек, обладающий душой. Но говорят, что в последний миг нам становятся доступны все краски мира.

И ради этого мига мы живём. Мы уничтожаем миры, приносим миллиарды жертв. Всё – ради него.

А ради чего ты, Охотник, пришёл сюда? Ради чего позволил искалечить свою душу, которую обрести можешь только принеся жертву?

Здесь нет эшафота.

Здесь нет ничего, говорящего о том, что это – место казни. Только свет. Невыносимо яркий и прекрасный. Он зовёт меня и спрашивает, что я готова отдать тебе, что готова принести в жертву, ради тебя?

Я улыбаюсь тебе. Потом поворачиваюсь к столбу света. Он невыносимо ярок. Настолько, что глазам больно. И я закрываю глаза, чувствуя, как лопаются сосуды. Мне хочется избавиться от этой боли. Она слишком сильна даже для меня. И, если бы ты знал, насколько это больно, ты никогда не позволил бы сделать мне эти последние шаги. Но ты не знаешь, поэтому стоишь там, и смотришь, как я вхожу в столб ослепительно-белого света.

Очищение? Путь к небытию? К свободе?

У Охотника и Жертвы одна душа на двоих.

В последний миг я не вижу красок мира. Я вижу тебя, Охотник. Тебя и твою душу. Я вижу, как ты падаешь на колени, закрывая лицо. Я вижу, как ты поднимаешь взгляд и простираешь ко мне руки. Твоё лицо – твоё некогда безучастное лицо – теперь залито слезами.

Теперь ты знаешь цену.

А я ухожу, чтобы обрести покой в чертогах вне времени. Там, где нет боли, которую я отдала тебе всю до капли. Вместе с душой. Ключ от хранилища которой Жертва может отдать только добровольно.