Золушка в стиле вамп

Глава 1. Единственная

В Городе Мертвых, где готические шпили царапали низкое, цвета застарелой гематомы небо, мачеха и две сводные сестры Золушки готовились к Балу Мертвых. Приближалась ночь накануне Дня всех святых, когда нечисть и нежить празднует свою вечную нежизнь.

Но это была особенная ночь, когда канун самайна выпадает на пятницу, когда Прекрасный и Бессмертный Принц по вековой традиции выбирает себе Вечную невесту (до следующего совпадения пятницы и самайна) и дарует ей вечную нежизнь.

Звучит красиво. А если попросту, — высший вампир кусает свежую (желательно — живую), совершеннолетнюю девственницу, не выпивая ее досуха, дает ей попробовать свою мертвую псевдо-кровь и совершает прочий взаимообмен между организмами.

Особняк мачехи стоял на пригорке, на окраине Города Мёртвых — необъятной, полной праха и страха столицы, где вместо уличных фонарей горели болотные огни на дорожных виселицах, где висельники служили указателями, где за каждой дверью, за каждым из забранных ажурной решёткой окон пряталось нечто, что существовать не должно, но существовало.

Живые находились здесь только в качестве жертв.

И тем не менее в этом городе жила Золушка. Живая. Теплая. Красивая и нежная, как рассвет.

Золушка была как раз девственницей, и ее совершеннолетие наступило сегодня. Ее кровь достаточно созрела, чтобы дать много силы, но еще оставалась свежим благоухающим деликатесом.

— Сегодня Прекрасный принц выбирает невесту. Ты не пойдёшь на бал, живым там нечего делать, а ты отвратительно живая и воняющая золой и потом! — прошипела мачеха, поправляя на шее старшей дочери ожерелье из крысиных позвонков. — Мы вернемся сразу после того, как Принц выберет невесту. Отметим в домашнем кругу избрание одной из моих девочек. Отмойся как следует к нашему возвращению, Золушка.

Мачеха была упырём — и не просто упырём, а древним, как этот город, существом, чьё лицо когда-то было прекрасным, а теперь походило на растянутую пергаментную маску, натянутую на череп.

Её дочери, Урсула и Грета, были бледными, как мел, худыми, как сабля, с волосами цвета плесени и ртами, наполненными двойным рядом игольчатых зубов. Они не были умершими, как их мать, потому что не были рожденными. Они произрастали в городе мертвых, как бледные поганки растут из тела грибницы, и никогда не видели настоящего солнца. В их телах текла слизь вместо крови, напрасно мачеха надеялась, что Прекрасный Принц выберет поганку.

В тот вечер Золушка, сидя на золе остывшего много лет назад очага, перебирала не пшено, а мышиные косточки. Не семечки, а крысиные коготки. Ее обычная работа. Из косточек она по приказу мачехи молола муку в ручной мельнице и делала лепешки на завтрак. Упырица ела их по утрам, макая в свежую кровь, добытую ночью. И Золушка предпочитала не знать, кто стал ее жертвой.

Потом девушка соскребала с каменных плит пола запёкшуюся кровь упириных трапез. Её пальцы были стёрты, колени болели от ледяного камня, но мачеха требовала идеальной чистоты.

Мёртвые любят свежатину, но не терпят грязи живых.

Чем питалась сама Золушка? Она сама предпочитала не думать об этом. Каждую ночь перед рассветом ее навещала Фея, как она сама себя называла, —древняя, высохшая ведьма с глазами цвета болотного газа. Старушка приносила корзинку с черствым хлебом, засохшим сыром, сушеные корешки и ягоды, из которых Золушка варила себе кашу, когда мачеха и сестры спали в своем склепе.

Собственное дыхание Золушки — живое, тёплое, почти бесстыдное в этой обители смерти — казалось ей пульсирующим маяком, который рано или поздно приведёт хищников. Поэтому девушка жила на чердаке, чтобы запах ее живого тела был как можно дальше от упыриных могил и склепов. Восемнадцать лет она пробыла живой среди мёртвых, и все восемнадцать лет это было чудом.

И потому самым странным во всём этом было не то, что Золушка жива. А то, что за семнадцать лет её ни разу не пытались сожрать, лишь каждую ночь мачеха грызла упрёками и изводили работой, не давая падчерице спать, как полагается нормальному человеку, а сестры издевались, не в силах простить живой сестре ее красоту и жизнь. Это была нелюбовь вечных антагонистов, ревность и борьба противоположностей без единства.

Ответ уходил корнями в Договор.

Глава 2. Договор, подписанный кровью

Отец Золушки был егерем, знающим окрестные леса, а также контрабандистом и черным археологом. Он проник в город мертвых за богатой добычей, но был пойман. Но в ту ночь тоже был Самайн и Бал, и Вечный Принц приказал ему или отдать ему самое дорогое, что у него есть (имея в виду, конечно, жизнь), или жениться на вдове и выращивать ее дочерей.

Упыриха, тогда еще не хозяйка особняка, а просто очень старая, очень злая нежить, увидела свою возможность. Она заключила с отцом Золушки сделку: она защищает его дочь от нежити, в том числе от себя, но взамен получает его дело, его дом и его дочь в услужение. Он согласился с одним условием: дитя, отданное Мертвому Городу на воспитание, нельзя трогать. Никому. Ни ей, ни сестрам, ни прочей нежити города. Договор был магией — кровной, обоюдной связью, которая сожжет того, кто осмелится его нарушить.

Отец умер в ту же ночь — от тихого, уже подточившего его недуга. Сердце не выдержало. И последнее, что он сделал, — подарил маленькой дочери завернутый в кусок рогожи оберег из чеснока, соли и осиновой щепки. Он не мог спасти ее от жизни в этом городе, но рассчитывал, что оградит от смертной хватки до тех пор, пока его дочь не повзрослеет достаточно, чтобы сбежать.

Так Золушка и жила: живое мясо под охраной мертвого договора. Мачеха плевалась, сестры точили когти, горожане облизывались на стук ее сердца — но никто не смел тронуть. Договор был стеной. А стены, как учила ее жизнь, имеют одну слабость: их можно обойти.

Мертвые мечтали сожрать ее, но не могли. А Золушка мечтала о том, чтобы увидеть настоящее солнце. Солнце живых.

— Ты не пойдёшь на бал, — повторила мачеха, и в её горле что-то клекотало, как в трубе, забитой листьями. — Закончишь тут и отправляйся на чердак. И сиди там до ночи, пока мы не уедем, чуять тебя больше не могу!

Золушка продолжала тереть плиты. Она знала: не просто так мачеха расщедрилась на дрова и разрешила ей нагреть воду и помыться. Упыри ненавидят огонь. А значит, старая карга нашла, как обойти договор. Любой договор оставляет лазейку. Любой. Например, что считать форс-мажором… И тогда упыриха, вернувшись с бала, сожрет ее еще до рассвета, а косточки отдаст своим дочерям, которые давно мечтают сгрызть их не фигурально.

Ей надо на бал! Надо найти во дворце врата в мир живых, которые открываются в самайн! Это был вопрос выживания, а не танцев. Впрочем, как давно поняла Золушка, в этом городе выживание и есть виртуозный, смертельный танец.

Поздним вечером мачеха и сестры умчались, гремя скелетами лошадей, впряженных в золотую карету, где золото было ржавчиной, а шелковые ленты — паутиной.

Когда часы в главной зале — собранные из черепов и натянутых сухожилий — начали отбивать одиннадцать, в подвале материализовалась Фея.

Золушка поморщилась от ударившего в нос запаха тины и прелого мха. Ведьма, кормившая ее все эти годы, не имела отношения ни к городу, ни к договору. Она выглядела так, словно древнее и мачехи, и города. Но девушка никогда не спрашивала ее имя, никогда не заглядывала под капюшон призрачного белого одеяния и не интересовалась, почему у Феи одна нога — костяная.

— Хочешь на бал, милая? — проскрипела старуха. — Но учти, магия самайна берет плату.

— Какую?

— Жизнь.

— Тогда какой смысл? — фыркнула Золушка.

— Твою старую жизнь, глупая. Магия Хэллоуина похоронит ее.

Золушка смотрела на ведьму, и впервые за восемнадцать лет ее сердце ускорило бег не от страха. Страх был ей знаком, как испачканный в золе фартук, — она носила его каждый день и почти перестала замечать. Но тут, под болотными глазами ведьмы, в ней шевельнулось что-то другое. Надежда. Та, что опаснее страха, потому что страх предостерегает, а надежда толкает вперед, даже если в конце пути — пропасть.

— Моя старая жизнь, — медленно повторила она, вытирая подсохшие грязные разводы на щеках. — Моя старая жизнь — это скоблить чужую кровь и ждать, когда меня съедят. Хорони ее, бабушка.

Ведьма почувствовала эту твердость, и в ее темных зрачках что-то одобрительно блеснуло.

— Тогда идем. Пора тебе выйти из башни, в которую тебя заточила твоя унылая судьба.

Впервые в жизни Золушка открыла входную дверь и ступила за порог дома. Ее радость соседствовала со страхом перед переменами. Что ждет ее? Может быть, в эту ночь она умрет. Может быть, умрет только старая жизнь и начнется новая.

Она посмотрела на сизо-алые тучи, вечно закрывающие небо над городом, словно там, наверху, был еще один слой земли. Но за ними — все равно встает и заходит солнце.

Глава 3. Иди и умри. Когда-нибудь

Старуха взмахнула кривым посохом с лезвием на конце, и над головой Золушки вспыхнул ослепительно-оранжевый свет. Прямо из земли перед крыльцом вырвалась огромная тыква. Её бока пульсировали, как больное сердце, а внутри, в вязкой мякоти, копошились личинки и муравьи.

Золушку передернуло от гадливости.

— Что поделать, эта земля иного не родит, — ухмыльнулась ведьма. —. Это твой транспорт. И твой таймер.

— Что такое таймер? — спросила Золушка.

— Если все получится, в новой жизни узнаешь.

Тыква трансформировалась. Её толстая корка выгнулась, ломаясь с желчным хрустом, превращаясь в изящную, но мертвенно-бледную карету из желтой полированной кости. Муравьи стали шестерёнками, а стебель — рулём. Коней этому транспорту не полагалось. Тыквенная мякоть теперь сочилась едким оранжевым соком, и капли его дымились, капая на черную землю.

— Этот сок — твоя защита, Золушка, — прошептала ведьма. — Пока он светится, ты выглядишь как одна из мертвых. Они увидят холодный, жуткий свет, который источает мёртвая плоть. Но в полночь магия выключится. Сок высохнет. Принц и его свита увидят твою теплую, красную, бьющуюся вену. Тогда у тебя будет один миг, чтобы решить, что ты хочешь. Поцелуй Принца и вечного существования в мертвом городе? Или неизвестной жизни, где ты никто, и где тебя никто не ждет.

— Я поняла, я готова, — Золушка благодарно склонила голову перед старухой. — Но почему вы мне помогаете?

— Потому что ты была вежлива, никогда не спрашивала, кто я, и принимала мои дары с благодарностью.

Фея снова взмахнула своей странной палкой с железным крюком.

Платье, сотканное из паутины и лунного света, облепило тело Золушки, подчёркивая пугающую хрупкость живого человека среди мертвецов. Мох обрамил ворот и рукава, как старинное кружево, и под лунным светом, сочившимся сквозь подвальное окно, оно отливало синевато-жемчужным, ирреальным сиянием, которое в этом мире могло принадлежать только нежити. Оно было прекрасным, как грёза, и ужасным, как посмертная маска.

— Очень красиво! — выдохнула Золушка. — Но, кажется, оно не очень сочетается с моей обувью.

— Не проблема.

Фея стукнула тупым концом палки о землю, плотная, как камень, почва содрогнулась, поднявшаяся пыль уплотнилась, и упала с хрустальным дребезгом.

— Ох ты ж, чуть каблуки не обломила! — скривилась старуха. — Вот, носи, не споткнись.

Золушка сняла башмаки, аккуратно спрятала под крыльцо и надела хрустальные туфельки. Вместо бантов на них были осколки чёрного вулканического стекла, острые, как бритвы.

— Осторожнее с ними. Они не для танцев, — предупредила ведьма почти нежно. — Они для того, чтобы в нужный момент тебе не пришлось искать оружие. Надеюсь, ты поймёшь, когда этот момент наступит. Он возможен только в эту ночь. А теперь иди. И не благодари. Иди и умри. Как-нибудь.

Золушка поклонилась и села в карету. Та дернулась, заскрипели шестеренки, как у часового механизма, сдвигающего стрелки раз в год.

Иди и умри, — сказала ей Фея. Как-нибудь. То есть, либо стань неживой невестой Вечного Принца, либо стань по-настоящему живой, найди и открой врата в мир живых.

Ее единственный шанс на рассвет — это пройти по краю пропасти в бальном зале, пережить танец с вампиром и использовать ту фору, которую дает ей магия самайна, чтобы навсегда покинуть территорию мертвых.

Глава 4. Бал неживых

Когда Золушка въехала на огромную площадь перед дворцом, ездовая тыква остановилась. Девушка надела диадему из сиявших бриллиантами ее собственных слез и маску с жутким лицом утопленницы, — все это она нашла на сиденье кареты, а значит, исчезнет в полночь.

Окна готического дворца с остроконечными башнями и острыми, как пики, шпилями сияли багровым светом, безопасным для вампиров.

Призраки в ливреях открыли перед ней высокие двери.

Она вошла в огромный зал. Оркестр, состоявший из скелетов, заиграл заунывный вальс. Кости стучали друг о друга в идеальном ритме — лучевая о лучевую, позвонок о позвонок, череп о ребра, и от этого глухого, ритмичного перестука по залу пробегала дрожь экстаза, почти религиозного.

Нежить — личи, упыри, вурдалаки и призраки, прикованные к земле незаконченными делами, — обернулась, как единый гигантский организм. Они почувствовали её. Тепло. Пульсацию. Мерзость и сладость жизни.

Она шла сквозь толпу в сияющем серебристо-лунном платье, и лица мёртвых медленно поворачивались за ней, как кошачьи глаза за мышью. Она чувствовала их взгляды: голодные, любопытные, жадные. Но оранжевый сок делал своё дело: от неё тянуло холодом и разложением, и мёртвые колебались, не решаясь двинуться.

Толпа раздвинулась, и она увидела цель.

На возвышении, в обитом бархатом гробу, возлежал Принц. Бледный, прекрасный с тонкими чертами и благородно прямым носом, с густыми черными локонами на алой подушечке,.

Его гроб был чёрным, лакированным, с золотыми ручками, и он возлежал в нём, положив длинные пальцы на узорные золотые борта. Веки его дрогнули, как тяжёлые шторы, и по залу прокатился волной восторженный, почтительный ропот.

Их повелитель — древний, как смерть, как этот город, — проснулся.

Он распахнул хищные, багрово светящиеся глаза. И улыбнулся. Широко. Радушно. Золушка содрогнулась, заметив его длинные игольчаты клыки, как у огромного нетопыря, но тут же взяла себя в руки. Нельзя показывать страх. Эти твари чуют страх лучше, чем даже открытую рану.

Принц поднялся — плавно, изящно. Он словно вытек из своего ложа, беззвучно, как тень.

Спустился в зал, и толпа мертвецов почтительно расступалась перед ним, кланяясь и восхваляя. Алые глаза обвели гостей Бала. Он чувствовал биение живого сердца где-то в этой блестящей и устрашающей толпе, но не видел, в чьей груди оно спрятано.

Каждый раз, когда Бал Мертвых приходился на пятницу, он искал ту единственную, чья кровь не остыла, чтобы сделать её своей вечной королевой.

Он мог питаться чем угодно, — кровью, страхом, мечтами, — но раз в год, в ночь самайна, когда границы между мирами истончаются, он позволял себе мечтать о невозможном: о живой женщине, которую можно обратить, о сердце, которое остановится ради него. Но зато ее душа будет сиять для него вечно, горячо и преданно. Только для него. Разве он хочет много?

Наконец он увидел ту, что сияла свежестью, как рассвет. Он подошёл к Золушке.

— Какое горячее у вас дыхание, — прошептал он, склоняясь к её руке. Его клыки царапнули кожу. — Вы здесь новенькая?

Ее сердце заколотилось. Она почувствовала, как волшебный сок на коже под его дыханием испаряется. Принц был слишком близко. Но она верила Фее.

Она проглотила страх, подняла подбородок и склонилась в реверансе, который видела у сестер, когда они издевались над ней, мол, мёртвого этикета живая ни за что не осилит. Она осилила.

— Новенькая, — ответила она тихо, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё скручивалось в спираль от ужаса. — Меня не было на прошлых балах.

— Я знаю, — промурлыкал он, ведя её за руку в центр зала. — Я бы запомнил такой потрясающий контраст. Рассветное тепло и лунный холод. Изумительно.

Они танцевали. Золушка двигалась механически, чувствуя, как защита медленно испаряется с кожи, унося с собой иллюзию смерти. Она видела, как гости принюхиваются. Как их пустые глазницы загораются алыми или болотными огоньками, фокусируясь на её горле. Мертвые музыканты начали сбиваться с такта, привлечённые запахом ее эмоций.

Вальс казался бесконечным. Принц держал её за талию, и от его холодных пальцев сквозь паутину платья шла тоскливая, тянущая, неживая стужа. Он кружил её между гостями, и с каждым поворотом она рисковала порезать вулканическим стеклом туфель собственные лодыжки. Золушка чувствовала, как тает время, оставшееся до полуночи.

— Вы — живорожденная, это такая редкость, — шепнул Принц. У него не было живого дыхания, но связки в горле вибрировали по его воле, рождая слова. — Большинство из этих прекрасных дам в шелках и золоте — мертворожденные. Вот как те две девицы в осенних платьях, танцующие с призраками. — Он показал на сестер Золушки. — А есть еще убитые матерями до рождения. Они тоже вырастают в моем городе. С вечной тоской по жизни, которую у них отобрали до первого вздоха, если вы понимаете, о чем я.

Золушка не понимала, но кивнула. Музыка сменилась на еще более заунывную, и Принц остановился. Поблагодарил за танец, но руку не отпустил.

— Прогуляемся? Я покажу вам мою гордость — мой сад. Там такие чудесные беседки…

В которых она запросто может получить смертельный поцелуй.

Глава 5. Бегство

— Благодарю, ваше… — она споткнулась, не зная, как обратиться к нежити.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим? — тут же воспользовался Принц.

— Нет-нет, не смею! Вы слишком прекрасны и слишком… вечны!

Вот. Наконец она нашла настоящий изъян, который его не оскорбит!

— Разве это препятствие? — улыбнулся Принц, обнажая клыки. — Я могу и вам подарить вечность. Станьте моей избранницей на эту ночь. Я вас не разочарую, обещаю.

— На ночь? За кого вы меня принимаете? — оскорбилась девушка.

— За девственницу, — облизнулся он, принюхиваясь. — Но этот недостаток быстро проходит, я в этом мастер.

— Я не хочу, чтобы он проходил! — отрезала девушка и отступила на шаг, увеличивая дистанцию.

— Так я и думал, — кивнул вампир, словно не он только что предлагал операцию по избавлению от девственности. — Вы меня очаровали, прекрасная незнакомка. Если бы вы были совсем живой, я бы избрал вас своей Королевой. Владычицей. Я бы открыл вам свое сердце и назвал невестой. Я хочу лишь немного того тепла, что в вас осталось. Немого музыки сердца, что в вас, — я слышу, — бьется, словно вы живая. Эта искусная иллюзия стала модной у моих подданных, особенно в ночь Бала Мертвых. Надеются меня обмануть, но я не терплю обмана. Подарите мне один поцелуй, прекрасная незнакомка. Всего один. Избавьте меня от вечной тоски. Полюбите меня. Разве я недостоин вашей любви?

Он наклонился к ней, и в его зрачках она увидела отражение себя в прилипшей к лицу маске— бледной, светящейся, почти мертвой. Принц вслушивался в ее пульс, и на его бесстрастном лице промелькнуло что-то, похожее на изумление. Пульс был слишком живым. Слишком плотным. Вампир склонился ниже, почти к ее шее.

— Я подарю вам поцелуй, — неожиданно для самой себя обещала Золушка. И тут же опомнилась и ввела условие. Без условий с вампирами разговаривать нельзя. — Но хочу сделать это красиво. Покажите мне не ваш сад, а врата в мир живых. Я всегда мечтала их увидеть.

— Увидеть и умереть, — прошептал вампир, обнимая за талию и увлекая из зала.

Часы из сухожилий ударили первый раз, отбивая полночь.

Над городом прокатился низкий, долгий, раздирающий вой. Факелы погасли один за другим, и в наступающей темноте Золушка почувствовала, как ее защита стремительно испаряется, как льдистый панцирь иллюзии трескается по всей длине тела.

Магия начала осыпаться. Паутина платья лопалась, превращаясь в обычную рванину, в серые лохмотья, которыми она прикрывалась годами, потому что мачеха иногда приносила ей после охоты окровавленные тряпки и заставляла надевать, а Золушка не могла взять даже нитку и хоронила тряпки в погребе.

Придерживая на груди остатки тающей паутины, девушка бросилась прочь от Принца. Одна туфелька предательски спала с ноги и ранила ее черным острым стеклом банта.

Брызнула кровь. Живая, алая. Запах ударил в зал, как волна — теплая, соленая, пахнущая железом и настоящим, паническим ужасом.

Золушка не успела даже приблизиться к Вратам, спрятанным где-то во дворце! Ее маска слетела совсем. Гости, мгновение назад изящно кружащие в вальсе, оскалились, выгнули спины, подняли морды — и все как один, сотни глоток, вдохнули этот запах, как единое существо.

Зал взвыл от голода.

— Она живая! — взвизгнула мачеха из толпы. — Убейте её! Выпейте досуха!

Золушка сняла вторую туфельку и побежала, отмахиваясь от упырей и скелетов туфелькой, ее бантом из обсидиана, развязавшимся в черную ленту острой, режущей кости косы. Кто-то дотянулся до нее, оборвав рукав платья и разорвав плечо. Запах крови стал еще гуще. Но боль ее не остановила. Боль давно перестала ее обжигать.

Лишь бы ее жизнь не вытекла вместе с багровыми каплями.

За её спиной бальный зал взорвался хаосом. Мертвецы бросили свои скрипки и ринулись в погоню, щёлкая суставами, как трещотки на ветру. Упыри завывали и отталкивали друг друга, только это ее и спасало, да еще рык Принца:

— Не трогать! Она моя!

Принц, забыв о королевской осанке, оттолкнулся от пола и прыгнул на стену, как огромный бледный паук, чтобы срезать ей путь.

Карета превратилась в тыкву, но из нее еще сочился волшебный сок. Золушка на миг остановилась, схватила овощ и опрокинула над собой. Оранжевый дождь вспыхнул и поглотил ее живой запах.

Погоня остановилась, растерянно озираясь. Они ее потеряли, хотя Золушка еще была на виду!

И она не стала терять времени. Взглядом выхватила карету мачехи. По счастью, она стояла совсем недалеко. Девушка запрыгнула на место кучера и хлестнула лошадиные костяки вожжами, свитыми из жил, рыбьих потрохов и тонкой нити серебра, которое жгло даже кости.

Глава 6. Соблазнение

Золушка не знала, куда направить упряжку, и мертвые кони привезли ее по привычному маршруту к дому мачехи.

Над ней раздался жуткий, на грани слышимости, свист огромного нетопыря. Его черные крылья подняли ветер, сбивающий с ног.

Она неслась по винтовой лестнице вверх, под крышу западной башню. Там, она точно знала, был спрятан узелок отца с оберегом от упырей и серебряная брошь ее матери.

Она влетела в свою каморку и рухнула на пол за секунду до того, как Принц выбил дверь.

Он стоял на пороге, тяжело дыша. Не от усталости — вампиры не устают — от предвкушения.

— Какая жалость, — протянул он. — Ты была так восхитительно напугана.

Он ступил в комнату, и тень его накрыла её, как крышка гроба. Стужа ползла от него по полу, леденила босые ноги Золушки. Он медленно поднял руку, и где-то в глубине его горла уже нарастал низкий, мурлычущий, предвкушающий рык довольного хищника. По его глазам Золушка читала, как он в мыслях вонзает клыки в её сонную артерию. Он видел её судорогу, видел, как будет биться под его зубами её пульс загнанной дичи.

— Нет! — выдохнула она.

— Да! — хрипло выдохнул он и неспешно начал наступать.

Золушка пятилась, пока не уперлась спиной в стену рядом с камином. Увы, кочерга была далеко, не дотянуться.

Глаза Принца стали черными, с багровой каймой по краю радужки.

— Красивая. Сладкая. Напуганная. Всё, как я люблю. Я буду нежен. Ты не почувствуешь боли. И я возьму тебя не на одну ночь, моя прелесссть. Одной мне мало, чтобы насладиться твоей неисссякающей юностью, твоим обожанием, — нежно шепча, он прижал ее к стене и взял за руку.

Мурашки побежали по ее коже, когда он коснулся прохладными губами ее пальцев и поднялся мелкими, как паучки, поцелуями до внутреннего сгиба ее локтя. Кончик влажного языка, быстрого, как у змеи, лизнул локтевую впадину, и Золушка ахнула от пронзившего ее ощущения, словно он коснулся ее обнаженного нерва, но без боли. Или это была боль острого удовольствия?

— Да! — шепнул он, и его тихий голос, казалось, проникал под кожу. — Да, моя светлая, живая, горячая девочка. Один поцелуй, и твои прекрасные и чистые глаза наполнятся обожанием. Зачем тебе солнце? Я стану твоим солнцем. Зачем тебе дыхание? Я стану твоим дыханием. Я так долго тебя ждал! Так много искал! И нашел. Ты моя!

Он откинул ее растрепавшиеся светлые волосы за спину и мягкими, уже потеплевшими от ее эмоций губами, поцеловал местечко, где шея переходит в плечо. А его рука протиснулась за спину девушки и вжала ее в его твердое тело. Почему-то особенно твердое ниже талии. И Золушка хотела спросить, зачем он засунул в штаны ее хрустальную туфельку, но тут Принц прошелся поцелуями по ее хрупким ключицам и лизнул шею от ямки между ними до подбородка. И его губы оказались в миллиметре от губ, почти целуя. Почти. Но еще не касаясь, лишь утверждая неизбежность.

Золушка затрепетала. Еще никогда она не испытывала таких чувств! В груди то часто-часто, как у пойманного зайца, билось сердечко, то замирало вместе с дыханием.

Он обвел пальцем ее губы, заглянул в ее глаза и повторил:

— Ты моя! У нас будет вечность для любви…

И глаза Принца стали ало-карими, нежными, теплыми, словно тепло ее тела растопило его мертвенный холод… или его холод постепенно перетекал в ее плоть и душу, заставляя дрожать.

Он закинул ее руки на свои плечи, и она ощутила, какие они широкие и сильные. Ее пальцы сами собой зарылись в густую гриву черных волос.

— Я назову тебя своей невестой, своей возлюбленной, своей королевой, — околдовывал его тихий голос.

Под его осторожными, но настойчивыми руками лохмотья ее серого, как зола, платья совсем истлели и отпадывали лоскутами, как весной валится снег с крыши. Он уже обнажил ее почти всю. Но она не замечала, не чувствовала. Она смотрела только в его завораживающие глаза, как на тлеющие угли костра. И уже сама прижималась к нему, ворошила его волосы.

— Пригласи меня. Пригласи… в себя, — шепнул он, и нежно коснулся пальцами ее виска, пока вторая его рука осторожно снимала клочки одежды с ее спины. — Позови в своё сердце. В свою душу. В своё… всё. Скажи мне да, и я войду, моя возлюбленная невеста, моя королева. Скажи...

Он осторожно коснулся ее губ, ловя ее дыхание. Почти коснулся. Золушка даже почувствовала, как его клыки слегка царапнули нежную кожицу.

Но тут ее рука дотянулась до каминной полки.

Там, среди птичьих чучел, лежала одна-единственная маленькая тыковка, подаренная Феей еще в прошлом году. Обычный фонарь с грубо вырезанной ухмылкой. Старуха тогда сказала: «Люблю такие милые человеческие символы. Свет внутри неё не погаснет. Помни об этом». Золушка хранила ее, бережно смахивая пыль и пряча от мачехи и сестер. Ей казалось — тыковка помнила солнце, которого ей так не хватало.

Золушка сжала ладонь. Еще вчера сухой овощ сегодня казался свежим, тяжелым и твердым, — и вместе с тем внутри дрожало и билось в ее руку что-то теплое, живое, упрямое. Как сердце.

— Нет! — выдохнула Золушка, оттолкнула Принца и с размаху впечатала тыкву в его мертвое лицо.

Глава 7. Освобождение

Брызнул свет. Или оранжевый сок. Или всё вместе.

Вампир отшатнулся, взвыл от боли — символ урожая и жизни обжег его не хуже серебра. Сухая тыквенная корка, подаренная Феей, теперь была оружием, пропитанным солнцем, силой роста, напором зерна, пробивающего камень ради света.

Принц выл и рвал лицо когтями, но светящаяся жидкость прожигала его плоть насквозь, до кости.

Золушка не стала добивать его. Она опустила фонарь и посмотрела в налитые кровью, ослепшие глаза Принца. И впервые за восемнадцать лет улыбнулась. Это была страшная, холодная улыбка человека, которому больше нечего терять.

— Знаешь, я всю жизнь боялась, но теперь мне все равно. Ты ничего не получишь! — прошептала она воющему, скребущему лицо вампиру. — Ты мертв и никуда не можешь войти без приглашения. И я догадываюсь, что в эту башню тебя пригласила моя мачеха, потому ты смог войти. Но я живая. У меня можно отнять свободу, но не волю. Я буду входить и выходить, куда захочу, а ты вынужден лгать и соблазнять, чтобы получить приглашение. Я могу увидеть солнце, а ты нет, даже если вернешь себе зрение. И когда-нибудь я вернусь сюда без приглашения, с серебряным мечом в руках, но не одна. Я больше никогда не буду одна.

— Ты моя! Ты не сможешь уйти. Не найдешь врата! — упрямо провыл Принц, на мгновение забыв о боли, потому что оказалось, что есть худшая боль — потерять ту, кого нашел впервые за сотни лет. Кто не подчинился его мороку, не купился за власть и его золото. Кому не нужна его хищная мертвая вечность.

— Смогу! — сказала Золушка. — Врата не где-то в твоем дворце, иначе ты бы привел меня к ним. В тебе столько гордыни, что ты не мог бы не показать их мне. Нет, я поняла главное: врата между миром живых и мертвых — только в живом сердце. Именно потому ты можешь войти в них только по приглашению. Я — не приглашаю.

Золушка развернулась и ушла, не оглядываясь на своего преследователя, едва не ставшего ее убийцей, захлопнула дверь. И просунула тыковку в дверную скобу.

— Спасибо, Фея. Не выпускай его до рассвета, пожалуйста.

Она спустилась по винтовой лестнице в трапезную, сдернула с окна штору и завернулась в нее, как в тогу.

В зале она прошла мимо мачехи-упыря и своих нерожденных, но существующих в мире мертвых сестер, только что вернувшихся с бала.

Значит, скоро рассвет...

— Ты куда это? — догнал ее скрипучий голос мачехи. — Так-то ты встречаешь свою хозяйку? И в каком ты виде? Не помытая, не одетая, в какой-то желтой гадости! Немедленно подойди!

Она и две её бледные дочери ждали, что Золушка упадёт им в ноги, моля о пощаде. Они ждали привычного цикла: унижение, работа, страх, голод. Они ждали, что договор снова удержит живую девчонку в клетке, к которой они уже подобрали ключ.

Золушка развернулась и подошла к ним. Медленно, нарочито-спокойно, не сводя с них взгляда. Полуобнаженная, пахнущая кровью, вкусная. В её руках не было оружия — только маленький отцовский узелок из рогожи, — но мачеха-упыриха вдруг попятилась, потому что увидела во взгляде падчерицы то, чего не видела там восемнадцать лет: отсутствие страха. А без страха в этом городе человек либо умирает первым, либо делается страшнее мёртвых.

Золушка обвела взглядом зал, увидела забытую в углу метлу и совок. Подошла и бросила опостылевшие орудия на каменный пол перед мачехой. Металл совка запел по мрамору, как колокол, возвещающий конец церковной службы.

— С этого момента, — сказала Золушка ровным голосом, — вы сами будете скоблить свои плиты и молоть костяную муку. Я больше не служу мёртвым.

— Ты не можешь уйти! — взвизгнула средняя сестра Грета, и зубы её клацнули, как капкан. — Договор! Тебя отдали нам!

— Договор был подписан с моим отцом, — ответила Золушка, и голос её налился холодом, которого в нём не было никогда. — Пункт о том, что вы не можете меня тронуть, — бессрочный. А вот пункт о том, что я обязана вам служить, считается исполненным в день моего совершеннолетия и далее зависит от моего желания. Этот день уже наступил, но вы, как всегда, забыли меня поздравить. И служить вам я более не желаю.

Она наклонилась к перекошенному лицу мачехи так близко, что та отшатнулась, как от чеснока.

— И помни, упырица: по этому же договору вы обязаны меня беречь от всякого зла. Вечно. Даже если я сама приколочу вас гвоздями к этим мерзким плитам, которые вы теперь сами будете мыть. Попробуй тронуть меня — и договор сожжёт тебя заживо. Я бы пожелала тебе захлебнуться в своей собственной злобе. Но я же добрая Золушка. Потому даю вам совет, как окончательный расчет за кров. Там, в моей каморке, заперт Прекрасный Принц. Не упустите свое загробное счастье, девочки.

Она вышла из особняка, забрала свои стоптанные башмаки из-под крыльца. А выйдя за ворота, запрокинула голову, глядя на небо.

Ледяной осенний дождь обрушился на неё, как благословение. Он смывал с неё грязь, кровь, прикосновения вампира, липкий страх, годами въедавшийся в кожу. Девушка подставила лицо небу и стояла, задыхаясь, чувствуя, как капли колют израненные щёки, и впервые дышала так свободно, полной грудью, наслаждаясь самим процессом.

И свободой. Дышать, не ожидая окрика, удара, издевки...

Она жива. Она выбралась. И теперь ей осталось покинуть город мертвых.

Она ступала босыми, изрезанными обсидианом ногами по холодной земле и камням, и каждый шаг оставлял за ней кровавый след, к которому жадно принюхивались скользившие за спиной тени. Защита работала — она не смели напасть.

А теперь еще защита Принца. «Она моя!» — заявил он, и город внял его воле.

Золушка не замечала боли, потому что впервые её вело не отчаяние и страх, а ее собственное решение и ее собственная воля.

Врата этой ночью открыты. Ее сердце - ключ к вратам. Но, чтобы попасть в мир живых, нужно выйти за пределы себя, своего мертвого мира… Ей нужно только дойти до леса, где власть Города Мертвых и его хозяина не так сильна…

Глава 8. Возрожденная

Принц остался в башне до заката. Он выгнал и мачеху Золушки, и ее сестер. Отверг помощь. Прогнал и примчавшуюся по его следам свиту.

Он хотел остаться в одиночестве в этой узкой нищей каморке под крышей.

Оранжевая дрянь лишила его зрения, но не лишила вечности. Он отрастит себе новые глаза. А пока он сидел в темноте, вдыхая запах тепла и еще витавший в воздухе аромат живого тела Золушки.

Он слушал, как стучит дождь по черепице, как шуршат в подвале крысы и ругаются упыриха и ее дочери. Он ждал, когда затянутое тучами небо вспыхнет последней багровой полосой.

Как только солнце скрылось, Принц трансгрессировал. Его тело рассыпалось стаей визжащих нетопырей. Они чёрной тучей накрыли город мертвых, окрестные леса и болота.

Он искал ее пульс, ее теплую, сладкую, бьющуюся вену. Ослепший, он смотрел глазами летучих мышей и летел по запаху, который узнал бы среди миллионов — по запаху ее живой крови, по запаху той, кто посмела бросить ему вызов.

* * *

Золушка шла весь день, доверившись своему сердцу. Ей не привыкать к голоду, и урчание живота она не замечала, как и пока не вышла на лесную дорогу, где в этот час горели тревожные костры.

Впервые в жизни, если не считать отца, которого не помнила, она видела живых людей. Бородатых мужчин в тёмных плащах. От них пахло гарью и железом.

Старший — седой мужчина с лицом, исполосованным когтями, — вышел вперёд и долго смотрел на неё, не говоря ни слова.

Она видела, как ее окружили, наставив осиновые колья, железные копья и мечи с серебром на лезвием.

Ее могли убить, если бы не эта нелепая штора, завязанная крест накрест, и узелок из рогожи, в которую были завернуты осиновый колышек, чеснок, соль и ржавый железный нож, как-то найденный Золушкой в подвале.

— Вы живые? — спросила девушка, с подозрением глядя на мужчин.

— Живые. А ты? — спросили в ответ.

Золушка села на сырую землю и молча заплакала.

Тогда ей и поверили. Мертвые не плачут, никогда.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил старший и накинул на ее плечи свой плащ с серебряными оберегами от нечисти.

— Раньше звали Золушкой, — ответила она, любовно касаясь пальцами серебра. — Теперь не знаю.

— Мы будем звать тебя Рената — Возрожденная по-нашему. Возвращенная к жизни.

— Хорошо, — кивнула она и улыбнулась, размазывая слезы и грязь по щекам. Хорошее имя. Сильное.

Потом она узнала, что ей повезло: она наткнулась на ночной дозор инквизиции. Самайн — тревожное время для них. Грань истончена. Нечисть и нежить проверяют, насколько. Не пора ли идти за добычей.

Ей дали мужскую одежду, в которой она утонула, новый плащ и горячую похлебку.

— Я знаю, где их логово, — сказала она, когда съела последнюю ложку божественно вкусной еды. — И знаю каждый их тайный ход. Я знаю, что они не отражаются в зеркалах и что чеснок заставляет их пятиться. Я знаю, где их главный склеп, который они называют дворцом, где колыбель, из которой поднимается их Принц. Я жила среди них восемнадцать лет.

С тех пор жизнь Золушки изменилась. За все нужно платить, и магия самайна оставила на ней свою метку.

Теперь от нее всегда, даже после бани, пахло железом. В ее дорожной сумке, рядом со склянками святой воды, лежал тщательно ошкуренный, острый осиновый кол. А ее руки, когда-то перебиравшие косточки, теперь привыкли к тяжести арбалета, серебряных арбалетных болтов и зазубренных клинков.

Она быстро стала своей.

Не потому, что была сильнее или быстрее — многие были и сильнее, и быстрее. Ее преимущество было в знании. Она думала, как ее враги. Она помнила, как пахнет упырь чужой кровью, как звучат шаги вампира на винтовой лестнице, как поднимаются волоски на руках от близости привидения. Золушка знала их слабые места — не из книг, а изнутри, потому что была единственным живым сердцем среди них. Она была их слепым пятном. И теперь это слепое пятно охотилось на упырей.

Однажды погоня по свежим следам нежити, сожравшей целый хутор, привела ее в знакомый дом с башней на окраине Мертвого Города. Дом, в котором она выросла, и в котором всегда ощущала себя заживо похороненной.

Отряд приблизился к Городу на рассвете, когда солнце еще не встало, а сытая нежить со своим вызревшим потомством уже забиралась в свои норы и склепы.

Золушка провела охотников по тайным ходам. Через лазы под стенами, через ход в погребе, по которому девятнадцать лет назад ее отец контрабандой носил из Города ингредиенты для алхимиков на продажу и нарытое в старых могилах золото нечисти.

Мачеху и сестер они нашли в подвале, за трапезой — упырица, как всегда, притащила кровавые трофеи для своих мертворожденных и вечно голодных дочек.

Мачеха узнала ее по шагам, по ритму сердца, который восемнадцать лет оглушал и бесил невозможностью впиться в это юное мясо и вылакать сладкую кровь.

— З-золуш-ш-шка! — прошипела упыриха.

— Нет. Меня зовут Рената, — сказала она.

И впервые в их мертвых глазах вместо голода был ужас: они поняли, что их собственное оружие — страх, который они сеяли годами в живом человеческом сердце — обратилось против них.

Схватка была короткой. Арбалет с серебряными болтами выстрелил трижды. Освященное серебро, соприкоснувшись с нечистью, вспыхнуло тремя кострами. Через пару мгновений в подвале, пропитанном запахом чужой крови, на полу лежало три горстки пепла.

Золушка запалила факел, бросила и отвернулась. Она не хотела запоминать, как горит ее прошлое — склеп, который она считала своим домом, башня, где к ней впервые прикасался мужчина. Прекрасный и мертвый. Где ее едва не обратил высший вампир, назвав своей Вечной невестой.

Четверо молодых инквизиторов в ее отряде не торопили. Они знали: их командир прощается с прошлым, теперь уже навсегда.

После этого в королевстве о ней пошла молва.

О Ренате. О красивой, как рассвет, девушке в темном плаще цвета ночного неба, которая стоит на крышах ратуш и ждет, когда черная туча нетопырей закружит над городом. О той, кого мертвые называют «желтоглазая» — та ночь Самайна навсегда оставила оранжевый отблеск в ее глазах. О той, чьей кожи не коснулась ни одна нежить с тех пор, как она начала охоту.

Когда она приходила в трактиры, мужчины пытались завести с ней разговор, угостить ужином. Она вежливо улыбалась, но сначала наклонялась чуть ближе. Не для поцелуя. Она смотрела на их верхние клыки, оценивая прикус и длину, и её пальцы инстинктивно подгибались и трогали рукоять спрятанного в рукаве кола.

— Мне не нужна твоя еда, — говорила она с легкой и холодной улыбкой. — Лучше скажи мне, откуда у тебя эти глаза. Я такие видела однажды. В Городе Мертвых.

И собеседник либо бледнел, либо кидался на нее, и тогда вечер заканчивался быстро и тихо, а Золушка… нет, Рената, вытирала клинок и заказывала ужин, глядя, как за окном гаснут ночные огни.

И никто не знал, что не только нежить, но и ни один живой мужчина не мог ее коснуться. Каждый раз, когда она хотела поцеловать понравившегося ей парня, на ее губах мучительно вспыхивали крохотные царапины. А ее кожа покрывалась красной сыпью, когда кто-то пытался ее обнять.

За это она люто ненавидела Принца, пометившего ее, как скот.

Глава 9. Встреча

Каждую ночь, когда Принц в обличье нетопыря кружил над крышами городов, вынюхивая след, он искал в воздухе знакомый запах.

Он спускался ниже, предвкушая месть, но находит лишь пустые улицы. Но стоит ему принять обличье человека…

Глаза восстановились. Но он уже привык слышать мир иначе — по вибрации воздуха, по теплу костров, по биению сердец. Он тенью проникал в разбитые окна, в спальни, в гостиницы — и везде ему мерещился ее пульс, но каждый раз это была лишь приманка: пустой дом, платье на вешалке, еще хранившее тепло человеческого тела, натянутые посеребренные струны, а в центре — тусклый, оранжевый, теплый огонек в щербатой усмешке тыквы-фонаря.

Принц рвал струны и платья в клочья, давил фонари и выл от злости на неуловимую девчонку, понимая, что она издевается над ним, дразнит его, играет с ним, как когда-то играли с ней.

Но однажды, ровно через шесть лет после той ночи самайна, на крыше старой ратуши города живых, служившего ему кормушкой, его ждал сюрприз.

Принц опустился из черной тучи на конек крыши, тихо, как осенний падающий лист. Ночь была безлунная, звездная, и город спал внизу, как темный зверь. Он обвел черепицу взглядом.

И там, у башенки с флюгером, стояла она.

Тонкая хрупкая фигурка со светлым сполохом волос. Золушка.

Она стояла, широко расставив ноги, туго обтянутые кожаными штанами. Черные сапоги с серебряными шпорами закрывали их выше колена. На ней была кожаная куртка в заклепках, поверх, крест накрест, — перевязи с амулетами и патронаж с капсулами святой воды, — он чуял. Ветер трепал ее темный, вышитый серебряной канвой плащ, как парус.

В ее руках — тяжелый арбалет с серебряными болтами, на поясе — серебряный меч и осиновый кол, ошкуренный до гладкости, с остриём, отточенным так, что напоминал шпили Мертвого Города.

В ее глазах отражался звездный свет и вспыхивали оранжевые искры, напомнившие о той ночи, навсегда изменившей и ее, и его.

Она стояла неподвижно, нацелив на него арбалет. А вокруг нее висел совсем другой запах, — не тот, который преследовал его столько лет. Не тот, за которым он гонялся по всему миру. Тогда это был аромат луговых трав и нежного рассвета, дыхание тепла и надежды, густо замешанной на страхе. Сейчас его чуткие ноздри впитывали режущий запах серебра, тошнотворный — железа. И тяжелый дух кожаных доспехов, пропитанных ее потом и несмываемой мертвой кровью уничтоженной ею нежити.

Он обреченно вздохнул и прикрыл глаза, скрывая и радость, и досаду. Слишком поздно он понял, что это не его охота. Это засада на него.

— Я же говорила, — произнесла Золушка, и в свете звезд в ее глазах снова сверкнул яркий оранжевый отблеск. — Я сама возьму в руки серебряный меч.

— Еще не взяла, — усмехнулся он.

Она повелась: закинула за спину арбалет и вынула из ножен серебряную полосу заточенного металла. Это хорошо. Арбалет — оружие дальнего боя, а меч позволит подобраться ближе к ней.

— Теперь взяла, — сказала она. Слишком равнодушно.

— Но ты пришла одна, — ответил вампир, любуясь ее лицом, таким знакомым и таким новым.

Он помнил ее испуганной, дрожащей, бегущей от него босиком по грязи и праху Города Мертвых.

Он помнил только ту девушку, которую в мыслях назвал своей возлюбленной, невестой, владычицей.

Помнил огромные синие глаза, смотревшие с отвращением, а потом… те же глаза — потемневшие, затуманенные пробуждающимися чувствами прекрасной женщины.

Помнил нежную кожу, которую он ласкал, пахнущую юностью и дождем из тыквенного сока. Помнил их «почти поцелуй» — миг прикосновения к ее сладким, желанным, алым губам. Помнил свою безумную жажду и нежность. Свой страх причинить ей боль. Впервые испытанный ужас, что она испугается, отвергнет.

И она отвергла.

Сначала его погоню за ней питала боль, злость и месть — она посмела!

Потом боль, тоска и упрямство.

Потом боль утихла, но вспыхнуло желание избавиться от зависимости, от памяти о ней. Встреться она ему в тот момент, убил бы, не раздумывая.

А потом, когда перегорело и это, его вела привычка.

Но она сама нашла его. Повзрослевшая, утратившая утонченность и нежность, обретшая решимость и смелость. И такая Золушка понравилась ему еще больше. Такую он присвоил бы, не спрашивая, по праву сильнейшего.

Но теперь присваивать не требовалось. Эта тонкая, живая, хрупкая охотница уже была — его. В ту ночь его пальцы рисовали на ее коже особый узор. Паутину, которая оплела ее сердце, которая никогда не порвется, никогда ее не выпустит, пока длится его псевдожизнь.

— Ты моя, — сказал он, клыкасто улыбаясь. — Ты все еще моя. Никто не посмел...

— Сними свою метку, — вспыхнув, потребовала охотница. — Я не твоя. Никогда не была твоей и не буду!

— Моя, Золушка.

— Ты ошибся, вампир. Мое имя теперь — Рената.

— Красивое имя, но не твое.

Она тихо вздохнула.

Не ее, хотя и отражало ее новую суть. За шесть лет она так к нему и не привыкла, не всегда откликалась и спотыкалась, когда ее спрашивали об имени. Но она уже и не Золушка.

А кто? Кто она, положившая новую, обретенную после того самайна жизнь на то, чтобы преследовать и убивать любую нежить? Что бы сказала Фея, старуха с глазами, как зыбкие болотные огоньки, увидев ее сейчас?

Иногда в бою ей казалось, что она чувствует Фею за своей спиной, что та одобряет, и ее посох с лезвием на конце сыто блестит, собирая мертвые души, которые освобождала Золушка-Рената.

Но сейчас за ее спиной была пустота и тишина. Все огни и звуки города куда-то пропали. Остались только звезды.

Глава 10. Живи!

== Конец ==

Дорогие читатели! Поздравляю вас с наступлением Самайна и Дня всех святых. Мой подарок вам дописан. Всю неделю Самайна миник будет бесплатным. Желаю, чтобы беды обходили вас стороной, а дом был полон улыбок и счастья!

Спасибо за комментарии и сердечки!

С любовью,

ваша Ирмата (возвращаюсь к Лордам гор)

Она смотрела в глаза Принца — ало-карие, с оранжевой искрой, такой же, как у нее. В глаза, потеплевшие только от того, что они были устремлены на нее. И не могла поднять меч.

Если бы он нападал! Если бы скалился, грозился, посягал! Ее рука среагировала бы мгновенно!

За шесть лет она научилась быть быстрее нежити, хотя не всегда сильнее. Но всегда умнее.

Нежить хитра и коварна. Но та, новая Золушка, что стала Ренатой, знала ее уловки наперечет и всегда побеждала.

Принц не нападал. И, кажется, не собирался.

Он просто улыбался и смотрел так, что у нее подкашивались ноги. Так, что хотелось отбросить серебряный меч и сказать: «Я твоя. Я твоя, мой Принц. Я приглашаю тебя войти в мое сердце, в мою душу, в мое… всё».

Она знала все о вампирах, больше, чем кто-либо в ее отряде. Знала, что сейчас в ее сердце говорят не настоящие чувства, не живые. Это лишь морок древнего, тысячелетнего Принца Тьмы, псевдоживого мертвеца. Это лишь внушение существа, способного выманивать и подзывать жертв из любого укрытия, даже из святых стен. Существа, сохраняющее подобие жизни и подобие чувст за счет жертв, тем, что пьет чужую кровь, страх или восхищение.

Шесть лет она изматывала его и набиралась опыта и знаний. То, что они встретились только сейчас, когда она сама сочла, что достаточно подготовилась, достаточно сильна — это лишь ее решение.

Оказалось — все еще недостаточно.

Ей безумно хотелось шагнуть к нему не для того, чтобы снести клыкастую голову серебряным мечом, а для того, чтобы обнять, как в ту ночь и запустить пальцы в его густые черные локоны. Хотелось снова почувствовать его осторожные и настойчивые руки на своей коже.

Она знала, что против зова древнего Принца невозможно устоять, особенно, если твои губы оцарапаны его клыками, и вкус того легчайшего прикосновения, — даже не прикосновения, а лишь его обещания, — все еще с ней, все эти годы.

Это лишь его чертово обаяние. Он когда-то касался ее, целовал ее руки, ключицы, шею, и ей это нравилось. Она таяла и слабела, она желала еще и еще… И сейчас память тела, ее трепет, ее слабость — возвращались, превращая ее в слабую, беззащитную, испуганную жертву.

Снова.

— Я больше не жертва! — хрипло выдохнула она. — Я больше никогда не буду жертвой!

И напала первой.

Он не сделал ни шага в сторону.

Серебряный меч со свистом описал дугу и с гулким, душераздирающим звуком вошел Принцу в грудину, в самое сердце — в то старое, сухое, вечное сердце, которое научилось биться только от мысли о голубоглазой девушке с оранжевой тыквой в руке. В сердце, которое потеплело только от того, что она стояла в шаге от него. Брызнувшая, словно живая, кровь попала ей в лицо: в глаза, на губы. Но она не отдернулась.

Осиновый кол ударил следом, точно в выемку.

Он упал, но все еще смотрел на нее, не мигая, и в последнее мгновение своего тысячелетия видел то же, что и в ту ночь на балу: не жертву. Не добычу. А ровню.

А сейчас в его гаснущем сознании запечатлевался не меч и не кол — Синие глаза его несбывшейся невесты с оранжевым краем радужки, словно серп. Лицо его неслучившейся возлюбленной. Лицо его — наконец-то! — окончательной смерти.

— Живи, — шепнули его губы. — Золушка...

Он рассыпался в пепел, и пепел на миг поднялся столбом, пытаясь слепиться в фигуру с ало-карими глазами, но порыв ветра развеял и его. Пепел осыпался на черепицу крыши серебристо-серой, как соль, золой.

Паутинные струны, оплетшие сердце его избранницы и избавительницы, лопнули и осыпались невидимой пыльцой.

Охотница Рената стояла, тяжело дыша. Меч в ее руке еще гудел от удара. В сердце не было ни сожаления, ни торжества, ни скорби, ни боли. Лишь тишина. Лишь пылинки серебристого пепла на щеке. Его прощальное прикосновение.

Восемнадцать лет ее жизни в башне-склепе, одна ночь бегства, шесть лет охоты свелись к одному мгновению на холодной крыше под звёздами.

Поднявшийся ветер сдул пепел. Теперь не осталось ничего.

— Почему? Почему ты не сопротивлялся? — прошептала она, вытерла краем плаща кровь и пепел с лица, облизнула горевшие губы. Сглотнула горечь.

Это был не вкус победы. Вкус поражения. Почему?

— Он не мог, — проскрипело за спиной. И Охотнице на нежить Ренате не надо было оглядываться, чтобы узнать голос Феи. — Не мог, как не могла тебя убить и сожрать твоя мачеха и ее мертворожденные дочери.

— Договор… — с ужасом прошептала охотница.

— Договор. Разве ты не задумывалась, почему ты из любого боя выходила без единой царапины? Думала, ты такая ловкая и умная? Нет, дорогая. Тебя охранял договор. И воля Принца. Пока существовал Принц, пока длилась его власть, существовал и договор, подписанный твоим отцом, и никто не мог причинить тебе вред, даже сам Принц.

— Разве не мачеха подписала договор с той стороны?

Фея рассмеялась сухим смешком, похожим на карканье.

— Конечно нет. Кто она такая, чтобы подписывать такие договоры за всю нежить? Только Принц имел такую власть. Теперь, после его падения, ты перестала быть неприкосновенной. Теперь нежить объявит охоту уже на тебя.

— Кто ты, я уже догадалась. Но почему ты мне помогаешь?

— Потому что нежизнь — это нарушение высшего закона. Жизни и Смерти. Нарушение должно быть исправлено. Ты исправила. Но… Но я больше не буду тебе помогать, Принцесса.

— Кто? — Золушка оглянулась.

Но позади была пустота.

В небе устало мигали бледнеющие перед рассветом звезды. Внизу лежал пробуждающийся живой человеческий город. Здесь просыпались живые люди — те, кого она теперь защищала, те, кто никогда не узнает, кем становятся нерожденные дети. И кем вырастают дети, оставленные жить среди праха.

И, может быть, где-то в том мертвом гнезде, где правил низверженный Принц, в подвале старого особняка скребёт плиты очередная живая девочка, пахнущая страхом и потом.

Она найдет ее и освободит. Она найдет всех.

Золушка-Рената подняла потускневший меч и еще дымившийся кол, спрыгнула с карниза и растворилась в ночи, прежде чем первые лучи рассвета коснулись городских шпилей.

Город Мертвых, точнее, псевдо-мертвых, не ушел в Небытие. Он обрел нового Принца, чья жестокость и кровожадность уже не знала сомнений.

Но у него и города появился враг — та, кто знал его лабиринты изнутри, та, чья кровь горяча, но помнит прикосновение смерти, та, кто знает, что волшебство самайна всегда берет плату, а женское сердце, решившее поднять меч и кол, страшнее любого вампира.

== Конец ==

Дорогие читатели! Поздравляю вас с наступлением Самайна и Дня всех святых. Мой подарок вам дописан. Всю неделю Самайна миник будет бесплатным. Желаю, чтобы беды обходили вас стороной, а дом был полон улыбок и счастья!

Спасибо за комментарии и сердечки!

С любовью,

ваша Ирмата (возвращаюсь к Лордам гор)