Золотые

Пролог

— Верить или не верить — твое дело. — хмыкнул Бор. — Они существуют, хочешь ты этого или нет. Можешь не верить, но они все равно рядом. И следят за тобой. Не говори никому, а иначе...

Маленький Я весь от ужаса забился в угол и спрятал лицо в одеяло. Странные слова пугали до чертиков. И зачем только я просил у него сказку!

— Они тебя заберут, и обратно уже не захотят отпускать. — не унимался Бор.

Маленький Я разревелся и впечатался головой в подушку. Кто эти «они» и чего им нужно? Это были существа из глины и крови детей, которых им удалось заполучить, маленькие и юркие — с ноготок размером. Но могли становиться больше по своему желанию. Они были покрыты золотым песком, эти золотые человечки и очень этим гордились, но на самом деле внутри были черные и пустые.

— Поэтому, если встретишь такого — попробуй его разбить. — говорил Бор. — И сам увидишь. На этом моменте Бор оставлял меня одного, довольный произведенным эффектом.

Бор — это мой старший брат. Да, именно так его и зовут. Нет, это не сокращенная форма имени «Борис». Бор — просто Бор. Как химический элемент. Меня назвали Карлом в честь дедушки-австрийца. А почему брату дали такое странное имя я не знаю. Никто никогда об этом не говорил.

— А еще в их золотом мирочке живет прекрасная принцесса. — сказал как-то раз Бор, не задолго до своего исчезновения. — Если ты ей понравишься, она заберет тебя в свой замок, превратит в статую и поставит в тронном зале. Не многие удостаиваются этой чести.

Тогда я уже не был таким маленьким глупым трусом. Слова брата даже разозлили меня:

— И что до этого, если я уже умер? Это чушь, а не какая ни честь!

Бор только улыбался одной их своих жутких улыбок.

— Может, хватит рассказывать мне эти сказки? — спросил наконец я.

— А это и не сказки.

— Неужели, ты ждешь, что я всю жизнь буду в это верить? Тогда откуда же ты о них знаешь?

— Оттуда же, откуда и они обо мне. И теперь, когда я нарушил запрет за мной придут...

Зачем я рассказываю здесь о глупых выходках моего не совсем психически здорового брата (так действительно может показаться, но это не так)? Это глупо, неинтересно, скучно и даже не смешно. Наверное, я и сам благополучно забыл бы об этих страшилках, если бы однажды Бор в самом деле не пропал. Прошло уже довольно много времени, мы оба повзрослели и он уже давным-давно не заговаривал про этих «золотых». Кажется, с того самого момента, когда я сказал, что его рассказы меня не пугают.

Но тем не менее, прошел уже месяц... Я не знаю, где он. У меня нет ни малейших загадок, ни крохотных зацепок кроме этих обрывочных воспоминаний. Плохой из меня Шерлок Холмс. Это бред, конечно, то что я сейчас говорю, но вы догадывайтесь, я имею ввиду именно это. Ведь догадывайтесь же!?

Нет, мои родители не обращались в полицию. Никто ничего мне не говорит. Может быть, от меня скрывают какую-то страшную тайну, но почему-то мне кажется, что все просто забыли. Они забыли, что у них есть еще один ребенок.

Глава 1

Однажды весной 1978-го

Полдень. Семья Шварц собралась на обед. Мистер Шварц читает газету, миссис сервирует стол, двое их детей сидят перед шкафчиком и наблюдают за старинными часами с кукушкой.

— Ровно десять минут до обеда. — говорит Кай.

— Ровно восемьдесят тысяч лет до того, как небо поглотит Землю.

— А что, это возможно?

— Почему нет? Если возможны мы с тобой то почему кто-то другой или что-то другое должно быть невозможным?

Кай пинает дверь. Стрелка ползет медленно, медленно пролетает муха. Мистер Шварц смотрит на жену и его взгляд говорит «Разве ты не видишь, что наш сын странный?». Миссис Шварц отвечает своей улыбкой «Нет, просто Бор очень умный и у него богатое воображение.» Бор следит за ними, и без слов говорит «Я слышу это.», но говорит очень тихо, так, что родители могут только едва-едва догадываться об этом.

Мистер Шварц привык доверять жене. Он успокаивается, кладет газету в сторону и делает большой глоток кофе. «Плохой кофе.» — говорит он мысленно. — «В следующий раз не буду скупиться и покупать кофе в супермаркете.» А потом его мысли переключаются на то, что супермаркеты — дурацкая идея, а потом начинают скакать, точно на американских горках от одного предмета к другому. «А сегодня солнечный денек.», «Смешной галстук был вчера у Дерека.» и «Почему у кота вертикальные зрачки.» Все-таки ему нужен кофе. Просто жизненно необходим. В этой семье воскресное утро всегда начиналось в полдень.

— А что сегодня на завтрак? — интересуется Кай, когда минутная стрелка плавно приближается к без пяти двенадцать.

— Кукурузная каша, милый.

Кай морщится.

— Бор, ты любишь кукурузную кашу?

— Конечно. — я люблю все.

Бор оглядывается на Мистера Шварца, наклоняется к брату и щепчет ему на ухо.

— Я могу есть все, что угодно. Хоть гвозди.

Кай смеется. Дурацкая шутка, но ему пришло в голову, что раз Бор может есть все, что угодно, значит и гнилую картошку, и вонючие носки он съест с удовольствием.

Мистер Шварц покосился на детей. Он не мог объяснить себе, почему все-таки недолюбливал старшего. «Потому что он тот еще плут!» Объяснил он сам себе и добавил, а что надо показать его психиатру.

Странности Бора не ограничивались малопонятными фразами. Любому достаточно было взглянуть на него всего раз, чтобы понять — этот ребенок не то, что другие. Он не играет в песочнице, не измазывается кашей, не капризничает из-за игрушек. Всегда спокойный и тихий, как сама смерть. Обычно из таких детей вырастают маньяки, или гении, или и то и другое. Бор с первой минуты своей жизни смотрел на мир осмысленно, и это очень пугало остальных. Ведь даже прожив сотню лет человек не может вполне понять устройство этого мира. А Бор понимал, и мог бы, если захотел, конечно, запросто истолковать квантовую теорию, или принцип термоядерных реакций. Другие дети не то, что боялись, опасались его. И поэтому было странно, что он так хорошо ладил с младшим братом, у них ведь не было ничего общего. Кай — обыкновенный ребенок, дружелюбный и открытый, он хорошо играл играл в бейсбол, имел проблемы с арифметикой, но в целом был совершенно нормальным.

Мистер Шварц опасался, как бы старший сын не испортил младшего, потому что сколь бы он не восхищался невероятными способностями Бора, все же хотел быть обыкновенным отцом обыкновенного сына, а не чудо-ребенка, ему хотелось вместе выбираться на рыбалку, учить плавать и бросать мяч, журить за плохие оценки, словом, делать все то, что обычно делают отец и сын.

После обеда Кай и Бор идут по своим комнатам. Кай вздыхает, и садится за уроки. Уроки — это самая последняя вещь которую ему хотелось бы делать в воскресенье. Как назло за окном еще бегала Санни, дворовая собака, в последнее время ставшая любимицей всех детей по соседству. Кай попробовал решить один пример, но результат не совпал с правильным ответом и он благополучно оставил эту идею, залез на кровать, попрыгал немножко, ему безумно нравилось это чувство полета, длившееся две секунды, а потом захотел-таки выйти на улицу погулять, но подпрыгнув в последний раз, завис в воздухе на расстоянии полуметра от кровати. Кая это нисколько не удивило, он только поболтал немного ногами в воздухе, перевернулся на спину, и продолжил висеть. Зайди сейчас кто-нибудь в его комнату, он бы окаменел от ужаса и побежал вызывать экзорцистов. Но Бора это не удивило совершенно.

Он появился, как всегда, незаметно. Присел на кровать, и спросил:

— Висишь, Кай?

— Да, как видишь. По-моему с моей кроватью что-то не так.

— Что именно?

— Я спросил вчера у Мисс Мередит, нормально ли это, когда человек взлетает во сне, или вдруг повисает в воздухе просто так. — Кай подпер голову руками.

— Интересно. Что же она ответила? — спросил Бор.

— Она ответила, что это невозможно. Вот так.

— Но ведь возможно же?

— Да. Я всегда висел в воздухе, и даже летал, когда был маленьким. Сейчас разучился.

— Ну, раз разучился давай я привяжу тебя за нитку и ты будешь воздушным шариком. А потом я отпущу тебя в небо.

— Нет. — ответил Кай и засмеялся. — Как я тогда буду возвращаться в тот мирок?

— Никак. — ответил Бор. — Существует только два мира, большой, а внутри него маленький. Ты полетишь высоко, к звездам, к самому краю большого. Знаешь, где ты окажешься, если коснешься края большого?

— Где?

— В малом.

— Это непонятно.

Кай облокотился о что-то невидимое и перевернулся в воздухе.

— Какой он, малый мир?

— Лучше ты и представить не можешь. Для кого-то он рай, для кого-то... не совсем рай, но знаешь, что самое лучшее? Там никто не убивает друг друга. Никто не выходит за рамки дозволенного, смерти там нет, есть только жизнь, прерывающаяся на мгновение, а затем начинающаяся заново.

— Когда мы уже отправимся туда?

— Скоро, завтра и восьмого декабря.

Кай хмарит брови и падает на кровать.

— Восьмого декабря? Сейчас ведь март!

— Не этого восьмого декабря. Впереди у тебя есть еще много-много восьмого декабря.

— Сколько?

— Шестьдесят два.

— А у тебя?

— У меня чуть-чуть поменьше.

Глава 2

Дневник Кая, запись 16 ноября 1984-го

7:30

Не вижу никакой необходимости вести дневник, но родители настаивают. Это должно мне помочь в моей маленькой проблемке с памятью. Путаюсь в событиях, особенно это касается детских воспоминаний. С ними — полная каша. Я помню то, чего просто не может быть. Доктор говорит, это выдавание желаемого за действительное, еще говорит, что опасно, и что болезнь может прогрессировать. Я действительно боюсь сойти с ума в двенадцать лет, поэтому все-таки буду выполнять эти упражнения, как бы лень не было.

Итак, по порядку весь день. Утром (почти только что) я проснулся. Мне снились драконы, прекрасная принцесса и армия воинов. Войско боролось с драконами, драконы победили. Еще там был мама, папа, я и Бор. Мы сражались, а он прятался за стенкой. Воины спасали принцессу, а потом оказалось, что принцесса — самозванка, и на самом деле помощь ей вообще не была нужна. Странный сон, но мне понравились драконы.

Дальше я пошел чистить зубы, улыбнулся зеркалу, оказалось, что у меня прыщ на носу, но это ничего. Потом пошел завтракать, на завтрак, кажется, была овсянка. Потом папа сказал мне идти заполнять дневник, я сначала не захотел, но потом согласился. Сейчас я пишу, а папа смотрит на меня из-за газеты, и думает, что я не вижу. Мама вяжет. Спрашиваю у нее, о чем еще можно написать. Мама предлагает игру — «Вспомни что-нибудь». Соглашаюсь. Итак, шторы у нас на кухне розовые. Это верно. Дальше мама спрашивает, сколько ребят у нас в классе. Кажется, двадцать два? Двадцать три. Ну, это потому, что я забыл посчитать себя. Какого цвета глаза у мамы. Это просто, они голубые. У папы? Зеленые, кажется. Нет, оказывается серые. А у Бора? Я помню, это какой-то странный цвет. Темно-фиолетовый? Карий, оказывается, просто карий. Сколько собак у нашей соседки... Ну вот уж, мама, по-твоему я когда-нибудь считал соседских собак?

12:20

Я в школе. Сегодня вечером матч по баскетболу, это надо запомнить.

17:30

Дома... О нет, забыл про матч. Все-таки у меня проблемы. Бор зовет на прогулку.

22:00

Мы были в парке, гуляли, встретили девушку, какую-то знакомую Бора. У нее рыжие волосы, и она очень красивая. Похожа на принцессу из моего сна. Бор и девушка, все же забыл, как ее звали, разговаривали о чем-то очень долго, кажется, она рассердилась. Я ни слова не помню! Как такое вообще возможно? Лучше бы я забыл о том, что забыл про матч. Я ждал его целую неделю. А вообще в парке было здорово. Настоящая золотая осень, и солнце такое бархатное. А везде деревья уже облетели.

Папа наорал, за то, что поздно пришли.

00:00

Разбудила музыка из комнаты Бора. Вышел в коридор попить, но посмотреть не рискнул. Когда вернулся к себе, Бор сидел на моей кровати и играл золотой пылью в воздухе. Спросил, согласен ли я все-таки идти или уходить придется ему. Я ничего не понял. Спросил, что это за пыль. Он сказал, ты об этом забудешь скоро, жаль, придется уходить ему. Как только он ушел я сразу сел записывать. Это странно, а странности не полагается... О чем это я? И почему до сих пор не сплю? Зачем записываю это? Пора спать.

Глава 3

Кай

Утро началось как обычно. Мама начала греметь посудой в шесть утра, а встал я в шесть сорок. В окно бьется синица. Сегодня я иду к психиатру.

Обычно сеансы проходят каждые три дня, старичок в очень широких штанах в клетку здоровается со мной и просит присесть в красное плюшевое кресло-мешок. Потом он задает одни и те же вопросы вроде самое яркое событие за прошедшую неделю, как я оцениваю свое состояние, что я помню и чего нет. Все это очень скучно и длится полтора часа, но сказать, что бесполезно я не могу. Я действительно перестал забывать. Но мистер Петерсон никогда не спрашивает о Боре, а это волнует меня побольше, чем какого цвета шторы на кухне.

Но перед больницей я еще должен сходить в школу, сегодня суббота, не воскресенье. Хочу признаться. Это последнее место куда мне действительно охота идти. Пусть Петерсон добивает своими скучными расспросами, это все-таки получше, чем вечные издевательства Квинта и его приятелей-шестерок. От этого никуда не денешься, по крайней мере ближайшие четыре года. Собираю книги в рюкзак. В средней школе они стали совсем не сносными — скучные, толстые и без картинок.

— Завтракать, дорогой! — мама зовет.

Без Бора я чувствую себя центром вселенной. Он был ее любимчиком.

— Доброе утро. — говорю я по дороге в душ.

— Ты что, только проснулся?

— Да.

— Странно. — мама выглядит рассеянной. — обычно ты встаешь очень рано, иногда даже до рассвета... с тобой все в порядке?

— Да.

Мама приложила свою руку с длинными ногтями к моему лбу. Очень рано встает Бор, а мне тяжело по утрам просыпаться. Я предпочту не акцентировать на этом внимание. Папа едва ли не считает, что я душевно больной, но мама помнит что-то, я знаю это наверняка.

«Этим утром белый кролик по лесу бежит...» — знакомая песенка играет из соседнего дома. Рилли, моя соседка, слушает ее каждый день. Машу ей из окна в коридоре. Рилли почти девять, у нее очень кудрявые рыжие волосы. Мы дружили раньше, да и сейчас иногда играем в бейсбол. Рилли машет в ответ. Я иду в сторону ванной.

Чищу зубы очень горькой взрослой пастой с ментолом. Я уже не маленький для клубничной. Потом набираю полную горячую ванну, такую горячую, что кожа мгновенно краснеет и едва терпит. Я люблю представлять, будто кругом снег и горы, а я купаюсь в горячем источнике. Кажется, будто я и взаправду там. Мое полотенце я забыл, придется взять какое-нибудь другое. Беру белое и колючее. Наверное, папино.

Окно в ванной запотело. Рисую сердечко там, где находится мое лицо. Здорово. Брюс Колтон сказал бы, что я педик, если бы увидел. Хотя, он всегда так говорит. В углу на стекле что-то странное. Какие-то крошечные пятнышки. Зрение меня подводит, я едва ли могу что-то разглядеть. Это что, буквы? Мне становится не по себе. Я хочу уйти, но хочу сначала прочитать это. Буквы начинают исчезать, мой страх изо всех сил гонит меня отсюда, но я остаюсь. Наконец, прочитать удается. Здесь написано: «Выручи меня» и подпись — Бор. Я бегу на кухню изо всех сил, роняю полотенце, спотыкаюсь о собаку и натыкаюсь на отца. У него на усах повисли частички пепла от сигарет.

— Что-то случилось?

— Нет.

Папа смотрит на меня строго и уходит. Я иду на кухню, параллельно вспоминая все, что связано с моим братом. Бор почти всегда говорит загадками. Его настроение меняется в течение доли секунд. Он очень умный, но может не знать элементарных вещей, вроде того, сколько дней в неделе. Он любит подшучивать надо мной, и пугать особенно. Этот факт не дает мне покоя. Возможно все это — просто розыгрыш...

Насколько безумна эта теория по шкале безумности? Ответ — самая безумная. Я подхожу к часам. Даже странно боятся какой-то коробки с механизмами, когда тебе двенадцать лет. Но и в двенадцать лет это еще и нормально. В тринадцать — нет. Хорошо, я попробую. Встаю на цыпочки и пытаюсь достать до часов. Слишком высоко. Придется взять стул. Встаю на него, сняв перед этим тапки. Вот они, те часы. Их не снимали уже сто лет. Они уже были здесь, когда мы переехали. Под толстым слоем пыли видны железные завитки, изображающие виноградную лозу, и надпись. Я не знаю, что тут написано. Кажется, латынь.

Я дотрагиваюсь до циферблата. Где-то что-то упало. Стрелки без стекла, железные, и острые, как бритва. Можно порезаться, если не знать этого. Я знаю. Откуда-то. Нужно торопиться, в любую минуту кто-нибудь может зайти на кухню. Мама терпеть не может, когда встают ногами на стул, папа терпеть не может меня. С того момента, как исчез Бор. Давай, сними их.

Я пробую снять часы с гвоздика. Не поддаются, как приклеенные. В коридоре слышны голоса. Давай же, раз уж я решился... Получилось. Часы тяжелее, чем я думал, гораздо. Сзади ничего. Только пыль. И паук. Я не боюсь, люблю пауков. Видимо, придется повесить их на место... Нет, здесь есть что-то. Надпись? Да, красные выцвевшие буквы. Прочесть трудно. Кажется, здесь написано «не сегодня. жди».

Я понимаю, что это не может быть посланием для меня, надписи лет тридцать, но все равно не по себе. Особенно после того, что Бор все-таки исчез. И никто его не может вспомнить. Иначе я бы просто позабыл о ней. Так кто тогда оставил эту жуткую надпись? Тот, кто жил здесь до нас. Это все объяснят. Поэтому родители не убрали часы, хотя избавились от всех остальных вещей. Почему бы просто не переклеить обои? Мы переклеивали! Конечно, совсем недавно, светло-голубые полоски. Здесь тоже светло-голубые полоски, но им будто лет сто... До этого были красные тюльпаны на зеленом. Мои мысли в тупике. Придется рискнуть сегодня разговором с психотерапевтов и остаться дома, с мамой. Только скажет ли она мне что-нибудь?

— Собирайся, Кай. Сегодня я подвезу тебя. — папа поправляет усы.

— Но мне еще слишком рано.

Папа смотрит на меня, как будто хочет ударить.

— Я хочу сказать, спасибо, но сегодня я лучше останусь дома. Кажется, я начинаю что-то вспоминать... не хочу чтобы все пропало. Тем более, там новый врач...

Слишком много слов. В книге «Искусство лжецов» Лора Патриксона это самое главное правило. Много слов — считай дело потеряно. Отец смотрит на меня, кажется, уже секунд двадцать, за это время я успел сосчитать все его морщинки (их восемь) и заметить, что оказывается один глаз у него зеленый, а другой голубой, издалека этого совсем не видно. Я сделал это, потому что нив коем случае нельзя отводить взгляд, это четвертое правило.

— Хорошо. Делай, как считаешь нужным. Но в следующий раз я не позволю тебе пропустить занятие.

Это правда. Потому что он сказал «пропустить занятие», а не «пропускать занятия». Одно и то же? Все дело в формулировке, она говорит об очень многом, для поклонников книг сэра Патриксона. Или мистера? Не знаю, как правильно. Мне больше нравится сэр.

Папа уходит. Я остаюсь в коридоре на несколько секунд. С улицы пахнет акациями после дождя. А еще Рилли только что уехала на велосипеде с подругой. На бампере сзади у нее висит бумажка от шоколадного батончика «Драконье яйцо». Мне он не нравится, слишком много карамели и орехов. Я больше люблю изюм.

Я уже сказал маме, что никуда не еду. Теперь она на кухне, читает мою книгу, ту, которая про путешествия сквозь время. Она про людей из будущего, развившихся до такой степени, что им не нужен ни воздух, ни вода, ни пища, ни семья, ни общение. Они путешествуют туда-сюда, совершенно без цели, пока биологические тела не потеряют жизнеспособность, и тогда перемещаются в информационное пространство. Некоторые перемещаются сразу. Не знаю, что такое это информационное пространство, но вроде бы там не ахти как весело. Существование потеряло смысл. Они находят развлечение в том, чтобы... изучать чужие души. Разделять их на атомы, пытаясь ответить на вечные вопросы: Как? Зачем? Почему?

У них ничего не получается, душа — великая тайна, не подвластная никому. Мне эта книга понравилась, только, финал мрачноват. Когда я предложил Фостеру, моему другу еще с начальной школы, он спросил, что курил автор и где достать такое же.

Я иду на кухню. Мама сидит, нахмурив лоб, в очках и с пакетиком ванили в руках. И напряженно читает.

— Мам?

— Да, прости? Хочешь покушать?

— Нет.

— Твои рубашки я постирала, они в прачечной.

— Спасибо, но я не за этим пришел.

— Может быть...

— Мама, тебе нравится?

— А? Книжка? Очень занятная. Ты хочешь ее обратно?

— Нет-нет, читай. Я просто хотел спросить кое о чем. — я выхожу в коридор. — Ладно. Спрошу попозже.

Мама не слушает меня. Пока она занята можно попробовать нарисовать что-нибудь из воспоминаний. Это работает, если надо вспомнить что-нибудь важное. Надо думать по другому. Не словами, а образами. Иногда помогает.

Я рисую. Сначала просто выливаю на квадратный белый лист воду, потом начинаю разводить краски. Беру черную. Широкое пятно, похожее на морскую звезду. Добавляю красной. Это похоже на дым. Теперь желтая. Кажется, готово. На что это может быть похоже?

— Что это, Кай? Драконы?

Это мама, смотрит из-за моего плеча.

— Ты меня напугала, мама.

— Прости, дорогуша.

— И правда, похоже.

Это три дракона. Красный, черный и желтый. Красный дерется с черным, а желтый, самый большой, смотрит на них свысока.

— Мама, там, за обоями.

— Что за обоями?

— Надпись. Ее оставил кто-то. Там, за часами. Ты видела?

Мамино лицо изменилось.

— Ты что, трогал часы?

— Да... этого нельзя было делать? На них какое-то проклятие?

— Нет, нет. Спокойно. Просто, меня это немного удивило.

— Почему?

— Просто когда мы только переехали нам сразу не понравились эти часы. Старинные, темные громоздские. Ты заметил, что они совсем не вписываются в интерьер кухни?

Вообще-то я никогда этого не замечал. Это было так привычно, что и не подумаешь, что-то не так. Теперь очевидно, что персиковая кухня с розовыми занавесками с темными старинными часами совсем не вяжется.

— Да. Мамочка, не отвлекайся, пожалуйста.

— Прости. Уже половина десятого. Разве ты не идешь к психотерапевту?

— Нет. Сегодня я дома.

— Хорошо. Ты знаешь, в нашей в нашей семье не существует слова «нет». Твоя свобода никак не ограничена. Так что, если хочешь, оставайся.

Да. только вот когда отца нет дома. И Бора тоже.

— Спасибо. Я... ценю это. Мама, давай вернемся к часам. Что с ними?

— Так вот, мы почти сразу же решили их снять, но ничего не вышло. Они как будто вросли в стену. Ни папа, ни твой дядя так и не смогли снять их. Я не представляю, как тебе это удалось. Ты спрашивал что-то про надпись?

— Нет, мама. Кажется, мне все понятно.

— Отлично. Тогда я пойду на почту. Хорошо, загадочный мастер?

Меня как будто ударили по голове. Мама сказала «загадочный мастер». Так она звала Бора, за то, что он все свободное время посвящал изобретениям, но никогда никому их не показывал и ничего о них не говорил. Даже мне.

— Мама, ты только что сказала «загадочный мастер»?

— Да. Тебе не нравится, когда тебя так называют?

— Нет. Дело совсем не в этом. Ты назвала меня прозвищем брата.

Лицо мамы меняется. Я снова коснулся запретной темы. Зря.

— Кай, вспомни. У тебя нет никакого брата, и никогда не было.

— Нет, это ты не можешь вспомнить! Он был, был, был! Длинные бесцветные волосы, красная куртка и кучи книг по физике! Все время сидит дома, почти не с кем не разговаривает, только со мной, и иногда убегает из дома...

Я начинаю плакать, к своему позору. Если бы Гари сейчас увидел меня, жизнь никогда не стала бы прежней. Мама пытается меня успокоить.

— Ты тогда волновалась, очень... когда он исчез. А папа пообещал прогнать его из дома. Он был даже злее, чем обычно...

Мама заглянула мне в глаза. У нее глаза светло зеленые, как у меня. У Бора желтые. Почти как у папы. Сейчас она даст мне успокоительное, и остаток дня пройдет как в тумане.

— Я тебе верю?

— Что?

Мне сложно в это поверить. Я правда слышу это.

— Я верю тебе, Кай. Это может показаться странным, да. В последнее время все мы будто проживаем не свою жизнь, как рыбки в аквариуме... как под общим наркозом. Скажи, тебе это знакомо?

— Да.

— Я думаю, это из-за магнитных бурь. Они влияют на наше самочувствие. Я покажу тебе потом эту телепередачу.

Мама целует меня в щеку. Мой мир рухнул. Рухнула надежда на то, что кто-то может понять происходящее. Я не схожу с ума. Весь остальной мир сходит с ума. Но разве это не одно и

то же?!

Глава 4

— Расскажите мне об этом подробно, с самого начала.

— Вам наверняка уже и без меня много наговорили.

— И тем не менее, я хочу услышать это от вас.

— А я ничего не хочу. Почему вы называете меня на «вы»?

Мисс Фергюсон, мой новый психотерапевт, улыбается и покручивая карандаш в тонких пальцах с красным маникюром ставит его на место. Ужасная привычка.

— Хорошо. А почему тогда ты обращаешься ко мне на «вы»?

Странная дамочка. Мы знакомы не более десяти минут, а она уже вовсю пытается запустить свои цепкие щупальца ко мне в душу.

— Потому что так принято. Вы... взрослая и доктор. А мне всего двенадцать.

Глупый вопрос застал меня врасплох. Девять из десяти, что моя кожа предательски покраснела.

— Двенадцать — это действительно не много, но в твоем возрасте молодые люди склонны считать как раз наоборот.

— Я трезво оцениваю ситуацию.

Неловкое молчание. Мисс Фергюсон — молодая женщина. Впрочем, сложно сказать сколько ей лет. У нее короткие светлые длинные волосы, голубые глаза и улыбка, не сходящая с лица. Все что нужно, чтобы люди доверяли ей, и потом рекомендовали знакомым как «замечательного специалиста». Я знаю таких. До мистера Петерсена, моего старого дорогого мистера Петерсона, их было много, со вкрадчивым доверительным голосом. Все наперебой качали головой, и говорили, что все понимают. А потом выписывали дорогие лекарства, от которых мне становилось все все равно. Идет ли дождь, или Гарри окунает мою голову в грязную лужу, или пятый заваленный тест по математике. И так уже пол года. И только мистер Петерсон смог положить этому конец. С ним я раскрашивал мышей разноцветными ручками, рассказывал о том, что происходило в школе и просто говорил, что думаю, иногда даже правду. Он не мучал расспросами и не выписывал лекарства, только предупредил что то, что я считаю правдой может ей не оказаться, и это надо принять во внимание и не распространяться широко до того, как появятся доказательства. Он назвал это «грамотной стратегией» и до сих пор я ее придерживался, и все было хорошо. Как всегда, что-то пошло не так. И вот теперь я здесь. Не то, чтобы этого удалось бы избежать, не устрой я вчера истерики, но тогда, по крайней мере, этой мисс психолог не дана была бы установка вытащить из буйного пациента как можно больше информации. Все таки Бор был прав, когда говорил, что такого идиота еще стоит поискать во всех мирах

— Кай, может быть, ты поделишься со мной своими мыслями?

— Нет... Да. Я не могу об этом говорить.

— Все, что ты расскажешь здесь останется тайной.

— Мне нравится девочка из моего класса. Ее зовут Блю Рей. Она такая милая. И красивая, почти как вы. А я... я псих. Вы же знаете.

Глаза мисс Фергюсон хитро сверкнули. Она проглотила наживку. Теперь, если повезет я буду слушать советы о том, как полюбить себя и сделать первый шаг вместо вопросов с двойным дном и постоянного самоанализа с позиции не ляпнул ли лишнее? Ложь — тяжелая наука. Сложное переплетение нитей, образующих хитрый узор. Один неверный шаг, одна неверная деталь и все наперекосяк. Слишком очевиден промах. Нужно быть осторожнее. Нужно быть осторожнее даже сейчас, в таком простом, казалось бы, узоре как влюбленность в Блю Рей.

Мисс Фергюсон говорит, что понимает мою проблему. Говорит что-то еще. Говорит, говорит, говорит... Я отключаюсь и поток времени уносит меня далеко отсюда. К водопаду в Новой Зеландии, на самый край альпийских вершин, в глубины мирового океана и бесконечные космические чертоги... руки расслабляются и лениво свисают, отказываясь и дальше откручивать пуговицу на рубашке, глаза сохраняют способность быть открытыми, но теперь уже видят перед собой не зануду-психолога, а проглядывающие, как будто через пленку бескрайние зеленые просторы полей...

Фергюсон говорит и говорит, монотонно и плавно. Меня словно несет по широкой тропической реке, в каноэ. Ее голос убаюкивает, как колыбельная, но что-то пошло не так. Она спросила что-то. Что? Проколоться сейчас — отправить всю отработанную схему в топку.

— Все хорошо?

— Хорошо.

— Что же хорошо?

Этого-то я и боялся. Мисс в широких очках гораздо умнее, чем кажется на первый взгляд. Мне приходится придумывать ответ за доли секунды.

— Все, все что вы сейчас сказали. Я сам никогда бы не додумался до этого.

— До чего?

Эта женщина хочет свести меня с ума. Благо, я достаточно подкован в искусстве вранья. Да, я это именно так называю.

— До всех тех ценных советов, которые вы мне дали. Спасибо.

Шах и мат, мисс Фергюсон.

— Это методика отвлеченного сознания, верно?

— О чем это вы?

— О том, что ты проделал только что. Многие люди недооценивают ее. Она требует сосредоточенности и постоянной практики, но те, у кого хватает терпения способны по достоинству ее оценить. Ваш, прости, твой разум уносится далеко за пределы этой серой комнаты, ты путешествуешь, да, путешествуешь по коридорам собственного разума. Чаще всего это выглядит как что-то банальное, например морское побережье. Некоторые предпочитают лес, ну, или пустыню, по крайней мере. Расскажешь, где ты был?

Пока я подбираю челюсть мисс Фергюсон довольно улыбается сквозь свои очки. Уж празднует победу. Я не сдаюсь так просто. Первое правило лжеца — лги до конца.

— Я не понимаю, мисс Фергюсон. Я слушал вас очень внимательно, и только чуть-чуть отвлекся, чтобы вспомнить, принимал ли я сегодня лекарство. Приемы расписаны по минутам.

Каково вам? Это почти то же самое, что поднять руку на уроке, и с уверенным видом продиктовать ответ, который окажется неверным. Весь класс смеется, но смеется не над ответом, а над самоуверенностью. Мисс Фергюсон смотрит в одну точку какое-то время. У нее профиль точь-в-точь как у моей тетки, терпеть ее не могу. Вечно сует свой нос, причем везде и всегда. Однажды она сломала изобретение Бора и попыталась свалить все на собаку.

— Кай, должна признать, ты врешь очень убедительно, но я не хочу, чтобы твои таланты распространялись на наши занятия. Я хочу помочь, но спасение утопающих — дело рук самих утопающих, хотя бы отчасти. Если тебе интересно, я не давала никаких советов, это была сказка про маленького ежика, и да, она не имела ничего общего с той девочкой, просто я хотела проверить слушаешь ли ты. Оказалось, нет. На будущее, зрительный контакт необходимо поддерживать хотя бы раз в три минуты, иначе собеседник начнет что-то подозревать. Мы договорились?

— Вы считайте меня утопающим?

— О, нет, конечно. Это просто метафора.

— Но метафоры, в основ необдуманные, именно они и выдают ваши настоящие мысли. Мисс Фергюсон, вы у себя в голове считаете себя спасателем, а своих пациентов — утопающими, я прав?

Если уж играть в Шерлока Холмса, то не только ей. Я прочитал все книги сэра Артура Конан Дойля, и тоже слегка подучился использовать «дедукцию», думаю, Фергюсон тоже.

— Нет смысла отрицать это. Хотя, то что, что ты сейчас сказал, конечно сильно утрированная форма. Так мы договорились?

— О чем?

— Ты больше не будешь врать мне.

— А вы?

— Любишь мороженое?

Ох. откуда она это знает? Да я гору золота отдам за одну только карамельку! Если бы родители хоть иногда позволяли... я не говорил этого раньше, но в нашей семье никто не ест сладости. И бургеры. И жвачку тоже. Мы ведем «здоровый образ жизни» говорит папа, и вся эта «новомодная дрянь» нужна лишь для того, чтобы уничтожить нас, как нацию. Все вредно. Все-все вредно. Папе кажется, что еда, которая продается в супермаркетах почему-то убьет нас. Мне кажется, папа не очень умный. Он говорит о здоровом образе жизни, но курит, как паровоз. Запрещает маме покупать в магазине сельдерей, а вот бекон с фермы — пожалуйста. Мне одному кажется, что это не самая полезная в мире пища? Мисс Фергюсон попала в самую точку. Сопротивляться бесполезно.

— Да. Откуда вы знаете?

— Я могла бы сказать, что ты часто облизываешь губы, а на рукаве — след от порошка какао, плюс, а подушечках пальцев — следы размазанные от краски. Такое бывает, когда долго мнешь в руках конфетный фантик. Но нет, миссис Шварц просто рассказала мне о строгих правилах, которые существуют в вашей семье. Полагаю, тревоги твоего отца безосновательны?

— Скорее всего. Я ценю вашу попытку меня подкупить, но...

— Никаких возражений!

Если бы я был хоть немного взрослее и сообразительные, я бы обязательно отказался, но... что в сущности здесь такого? Я буду кормить ее маленькими подробностями, которые ничего не значат, но без лжи, как и было оговорено. Я только выиграю.

— Уговорили.

Фергюсон улыбается.

— Тебе нравится «Кофе, сливки и все что с ними связанно»?

— Думаю, лучше «Фламинго». Странные у нас названия, правда? Есть еще мясная лавка «Розовая свинка» и магазин молочных продуктов «Лактозные радости»

— Не могу не согласится.

Глава 5

Уже две недели я хожу к своему новому психиатру. Должен признать, все не так плохо, как можно было бы ожидать. Конечно Фергюсон видит меня насквозь, и порой я нет-нет и взболтну лишнего, но пока все под контролем. Психиатрическая больница мне не светит. Зато мое расследование остановилось на месте. Я в четвертый раз просмотрел все семейные фотографии (там, где должен быть Бор просто пустое место), во второй навестил соседей (даже под прикрытием) и опросил тех, кого долго-долго откладывал на потом. Одноклассников Бора. Почти все из них не такие потные и агрессивные подростки, какими кажутся. Исключение составили только две девочки. Почему-то они решили, что я хочу познакомиться, и решили сделать это предметом шутки. Мне сказали, что у меня смешной голос и я коротышка (разве я виноват?). А у них плохое чувство юмора. Вот что. Но о брате все равно никто не помнит.

Одна очень хорошая новость в ряду средне-хороших новостей. И эта новость спит сейчас на краю моей кровати. Симпатичная, пухлая мордашка, короткие толстенькие лапки. Дневничок, ты догадываешься, о чем я? Мне купили собаку, позавчера. Помесь лабрадора и золотистого ретривера, сначала я так и хотел назвать ее, Новость, но передумал. Я не знаю, мальчик это или девочка. В конечном счете это не так уж и важно. В общем, Пуфф. Я так назвал этого медведя. Не знаю, откуда взялось это слово. Он такой пушистый, мягкий и толстенький. Определенно, Пуфф. Вчера он (ладно, пусть будет он), весь вечер скулил. Отец сказал, скучает по семье. Их было семь штук (семь, красивое число), а Пуфф только два месяца. Естественно, скучает. Но это ничего, сегодня он уже пободрее. Привык ко мне и даже начал облизывать руки. Думаю, сегодня пойдем на прогулку. Может быть, прямо сейчас.

Возможно, наш город можно назвать самым некрасивым во всей Америке, может, даже и во всем мире, но мне повезло. Я живу на окраине, а чуть дальше есть хорошенький лес. Мне не разрешают ходить туда одному, но сейчас утро и дома никого нет. Так почему бы не отлучится на десять минут? Никто не заметит, а лесной воздух полезный. А еще там очень красиво, особенно сейчас, осенью.

— Пуфф, хочешь немного прогуляться?

Что за вопрос, конечно, хочешь. Вот только мой щенок почему-то сопит и неохотно открывает глаза, когда я ставлю его на пол. Уж не болеет ли он?

— Да нет, просто лентяй. Маленький пушистый лентяй, пытаешься задобрить меня? Думаешь, если будешь лизать мои ладони, я насыплю еще корма в твою миску и мы никуда не пойдем? Ошибаешься, Пуфф.

Я цепляю поводок, беру с собой бутылку воды и сухие крекеры, и мы выходим. На улице только чуть-чуть холодно и чуть-чуть дует ветер, но солнце светит ярко и яркие кленовые и дубовые листья разбросаны по всем дорожкам. Их подметает старый дворник с длиннющей острой бородой. Ему лучше на глаза не попадаться. Однажды я видел, как он ударил бездомную собаку палкой. Она просто пробегала мимо, боюсь, как бы он и на Пуфф не замахнулся. Хороший человек никогда бы никого не ударил просто так. Я всегда руководствуюсь этим принципом, и с удовольствием рекомендую его всем. Если вы не знаете, хороший человек, или плохой, посмотрите, как он обращается с животными. Этот способ еще никогда меня не подводил. Однажды, даже спас. Моим другом в детстве был Джордж Шоу, я, Шоу и Бор проводили много времени в детстве. Однажды он до смерти забил камнями воробья. Бедный воробей! Как он чирикал и плевался кровью, как дергал тонкими лапками! С тех пор я видеть не мог Джорджа, потом оказалось, не зря. Пол года назад он напал на одноклассника в парке, с перочинным ножиком. Теперь он в психбольнице, и я думаю, для него там самое место. Правда, с этим моментом связано еще одно воспоминание, и тоже неприятное. Когда я рассказал об этом случае Бору, который тоже дружил с Джорджем. Может быть, даже больше чем я, Бор спросил «И что? Это же всего лишь птица.». тогда я простил его, сам он никогда не забивал воробьев, но сейчас, вспоминая это я думаю, что мы с братом не были такими уж друзьями. Бор был странный. Иногда, выше всякой меры. Ему нравилось надо мной шутить. Я называю это «шутками», хоть иногда эти шутки очень близко граничили с издевательствами.

— Нет смысла сейчас об этом думать, Пуфф. Бежим наперегонки?

Отправляю сообщение Фергюсон: «Я разговариваю со своей собакой. Это нормально? И еще, у меня теперь есть собака». Не знаю, зачем я это отправил. Просто захотелось поделиться с кем-то. Хоть и не очень хочется признавать, но в последнее время она нравится мне все больше и больше, как специалист, конечно. Мы даже почти друзья (ведь не запрещено дружить со взрослыми?).

Ну вот, мы с Пуфф дошли до леса. Здесь просто великолепно пахнет. Как можно описать запах леса? Это запах свободы, запах природы такой, какая она есть. Сегодня люди сильно отделились от природы, а вот в Пуфф еще сильны инстинкты. Сложно поверить, моя ленивая собака вдруг ожила, начала бегать по ковру из листьев и охотится на стрекозу. Наверное, последнюю стрекозу этого года. Сегодня уже двадцать второе октября.

— Идем, идем. Смотри, не испачкайся, иначе, нам с тобой попадет!

Пуффик лезет в грязь. Только не в мою смену! Я натягиваю поводок и веду его в другую сторону. Пуффик скулит и вырывается, мне приходится взять его на руки.

— А ты тяжелый, братец. Или я слишком слабый. Интересно, смог бы здоровяк Гарри протащить тебя хоть километров?

К сожалению, собаки не разговаривают. А может, к счастью. Представить только, приходит человек с работы а пес ему: Хозяин! Хозяин! Хозяин! Жуть, да и только...

— Пуфф, иди-ка сам.

Я ставлю собаку на землю и вытираю капельки пота со лба. Не думал, что осенью может быть так жарко. У меня сырая рубашка и по спине катится струйка воды. Снимаю куртку и обвязываю ее вокруг пояса. Куда это я забрел? Уж точно не к обрыву, как полагалось! Спокойно, главное — не паниковать. Именно из-за паники погибло так много людей на «Титанике», паника все портит, отключает людям мозги и заставляет толпы бушевать и давить друг друга. Я просто забрел в чуть-чуть новое место, в этом ничего страшного. У меня же с собой мобильный, и даже вода и еда. Нет, телефона нет... наверное, остался в другой куртке. И все равно, у меня все шансы выбраться, ведь ушли мы совсем недалеко.

Кажется, дом в той стороне, на западе, потому что солнце сейчас там, и остается около четырех часов до заката. Или, дом был на востоке? Я помню, папа говорил мне о нашем расположении относительно Дорланд-сити, только, кажется, это в другой стороне.

— Пуфф, может ты подскажешь, откуда мы пришли?

У собак должен быть хороший нюх. Но ему только четыре месяца, и никто не занимался дрессировкой. Если даже он знает, то как мне узнать это? Остается только идти в самом вероятном направлении, периодически оставляя пометки, а если ничего не выйдет, тогда уж идти на север, как учат бой-скаутов.

Спустя полчаса мы устали и Пуфф залез в терновник. Куча репьев на лапах. Уж это точно не останется незамеченным. Но есть и хорошая новость. Кажется, мы скоро выберемся. Впереди я вижу знакомое дерево — старый раскидистый дуб. Мы были здесь с Бором, абсолютно точно были тогда, на пикнике. Кажется, и обрыв был где-то рядом, но теперь мне уже все равно на обрыв. Я устал хочу домой и хочу есть. До дуба идти не так уж далеко (если было бы далеко я просто бы не разглядел его), но кажется до него не добраться. Сначала я очень быстро пошел, потом побежал, но кажется, что чем быстрее я стараюсь да него добраться, тем дальше он отдаляется. Меня не проведешь, лес!

— Эй, Пуфф! Сейчас ты разрушишь коварный замысел дурацкого леса! Он задумал обдурить нас, но это мы обдурим его! Пуфф, взять!

Если бы кто-то слышал это, наверное подумал бы, что я сошел с ума. На самом деле это своеобразная защитная реакция — способ взбодриться. Я подбрасываю в воздух желтый летающий диск. Пуфф тут же кидается за ним, высоко подпрыгнув вверх, вот это инстинкты!

— Молодец, хороший мальчик! Я и не знал, что ты так умеешь.

Еще два-три часа назад толстый неповоротливый щенок несется со скоростью, превышающей скорость света, и вдруг... замедляется на пол пути, почти повиснув в воздухе, а потом и вовсе исчезает. Меня охватывает паника? Что это было? Где Пуфф? Что я скажу родителям? Я оглядываюсь, и вижу Пуфф, которая все так же мчится, но теперь с противоположной стороны, хватает диск зубами и приземляется рядом.

— И что же такое ты сделал?

Щенок заливисто гавкнул так, что у меня уши заложило. Кажется, он сильно подрос. Да он точно подрос, и в холке выше моего колена. Что происходит? Я по-настоящему схожу с ума? Надо отсюда выбираться!

— Слушай, Лес! Я пошутил, отпусти нас, пожалуйста!

О боже, как жалко это выглядело. Мне и самому стыдно, но страшно больше, чем стыдно. Чувствую, что-то прохладное и влажное коснулось моей головы. Кажется, пошел дождь? Я оглядываюсь, и вижу гигантский собачий нос... размером больше моей головы! Это уже слишком. Земля уходит из-под ног и чувства постепенно оставляют...

***

Я очнулся от холода и понятия не имею, где я, и сколько времени прошло. Рядом лежит Пуфф, мягкая шерсть. Как здесь темно. Я что, умер? Нет, кажется, все в порядке. Свет! Только что стало гораздо светлее. Теперь это комната, напоминающая большой купол с круглыми покатыми стенами. Даже предположить не могу, что это за место. Так мог выглядеть тенисный шар изнутри, или бутон цветка. А еще, кажется, кто-то читает мои мысли. Снова стало темно, а затем светло. Я снова оглядываюсь, а сердце готово во много раз перевыполнить норму по количеству ударов в секунду.

На самом верху вися старые деревянные часы. Те самые,что у нас на кухне. В этом нет никаких сомнений, даже царапинка на циферблате, все сходится! На них висит что-то. Это лист бумаги, сложенный пополам. На них красивым старинным почерком оставлена запись. Это что, для меня? Ну а для кого же еще! Здесь написано «Не возвращайся». Охотно.

Я итак больше никогда в жизни не вернусь в этот лес.

После того, как я сказал это мысленно, начали происходить еще более необъяснимые вещи. Стены купола в один момент превратились в золотую пыль. Пуфф взвизгнул. Мы оказались в невесомости на один миг.

У меня в руках учебник по истории. Я на диване, дома, а Пуфф лежит на подстилке рядом. Это был самый короткий путь из леса до дома, но повторить его я вряд ли захочу. Все в порядке, сейчас все в порядке. Кажется, мы вообще никуда не ходили. То же самое время — двенадцать двадцать, Пуфф все также ленив. Только не помню, что читал историю прежде чем пойти в лес. л чувство, что все это уже когда-то было. Может, позвонить доктору? Нет, руки словно не мои. Совсем не слушаются. Я бы мог подумать, что мы не были ни в каком лесу и я, например, просто придумал все это. А как же тогда записка? Она все еще со мной, хотя время все тоже, на Пуфф нет колючек и грязь на моих джинсах и рукавах куда-то исчезли. Остается проверить лишь одно. Я иду к часам. Точнее, часы идут ко мне. Комнаты сдвигаются и собираются, точно веер. Под моими ногами промелькнул старый бордовый ковер из зала, потом показался паркет коридора, потом — пол кухни, уже довольно старинный, выкрашенный буро-зеленой краской.

Остановившись прямо напротив старого неработающего телевизора, пространство закончило всхлопываться. Я стаю затылком к старым часам и чувствую, как они пялятся на меня. Не знаю точно, кто «они», но предположения не самые лучшие. По спине пробегает холодок. Вот сейчас, по всем законам жанра я должен обернуться. Обернуться, и удивиться, или истошно закричать, или, в конце концов, просто проснуться в своей постели в холодном поту. Да, но перед этим удивиться или закричать, возможны и промежуточные варианты. Я стою смирно и стараюсь не дышать. У меня не хорошее предчувствие.

Слышны голоса. Далеко, но не столь, чтобы слова превращались в сплошной неразборчивый шум, похожий на шипение радио. Они разговариваю. Я прав, это они.

— Неужели, ему нисколько не интересно посмотреть? Хоть одним глазочком!

— А я говорила тебе, что слишком рано. Люди пугливы. А страх убивает любопытство.

— Разве я пугала кого-нибудь? По-моему все было очень даже мило.

— Их пугает все. Что необычно для них.

Голоса на минуту затихли.

— В чем дело? Почему мы молчим? — спросил первый голос.

— Тсс! — сказал второй, очень высокий и хитрый. — за нами подслушивают.

Мое сердце опустилось вниз громко стукнув напоследок. Сейчас, сейчас все будет. Я не выдерживаю напряжения и давящей тишины и разворачиваюсь. Голоса засмеялись и рассыпались в воздухе. Что же это такое?

— Обманули! Обманули!

Я не выдерживаю больше:

— Что вам нужно от меня? Кто вы такие? Может уже хватит доставать меня!!!

Я сорвался на крик и случайно плюнул слюной на пол. Так вовсе не планировалось, к тому же, это было очень опрометчиво. Вдруг они рассердятся и мне снова начнут сниться кошмары. Или что похуже.

— Посмотри, какой он злой! Лойе, разве нам нужен был злой мальчишка? — голос делано-обиженный, но, кажется, еще вполне доброжелательный.

— Злой-незлой. Злой-незлой. Нам неважно. Главное — мальчишка. Живой. Думаешь, озлобленность повлияет на вкус?

Ох, мамочки. Мурашки пробежали сотнями по коже.

— Не пугай его! — говорит второй голос. — мы — друзья.

Второй голос засмеялся, громко и вульгарно, а потом добавил серьезно:

— Друзья, так друзья.

Я решил, что пора и мне узнать, что здесь происходит.

— Я не мешаю вам? Кто вы такие, и, главное, где вы?

Голоса начали перешептываться, а потом тот, что собирался меня съесть начал отвечать:

— Мы — золотые, и мы всюду.

— В каком смысле, всюду? Как водяной пар или воздух? У вас нет тел?

Наша кухня начала стремительно расширяться. Все мебель, обои, все как будто вылиняло и стало белоснежным. В центре начал формироваться кокон или... вихрь, вихрь из золотой пыли. Он начал принимать очертания и приближаться все ближе. Из него появилась рука, тонкая, почти настоящая, но как будто состоящая из отдельных пикселей — пылинок.

— Лойе имеет ввиду, что мы можем обретать форму, если захотим. А можем не обретать.

Я осторожно прикоснулся к руке из пыли. На ощупь совсем как живая.

— Она в самом деле живая. — добавил первый голос, девичий.

— Вы можете читать мысли?

— Нет. Просто нетрудно было догадаться.

Маленький золотой вихрь остановился и замер. Песок постепенно начал принимать все более и более человеческие очертания. Это точно девочка. Не очень высокая, чуть ниже меня, с вьющимися волосами, торчащими во все стороны, только вот все, и лицо, и руки, и одежда, и ее волосы — одного цвета, золотого. Довольно жутко, если честно. Как будто человека облили краской.

Девочка снова подала мне руку, предлагая поздороваться.

— Мо. Очень рада.

Я пожал ее руку.

— А я Кай. Выглядишь... блестяше.

— Я знаю.

Мо крепко сжала мою руку, стало даже больно. Вдруг от ее ладони как будто откололось. Золотая корочка слетела и оставила на руку квадратное розовое пятнышко. По рукам, лицу и шее Мо пробежали тонкие трещинки, золотая оболочка треснула и в одно мнгновение обрушилась.

— Теперь не так блестяще, зато привычнее. — сказала Мо и зашагала в сторону. — Лойе, ты не хочешь представиться? — обратилась она ко второму, совершенно невидимому.

Теперь она выглядела как обыкновенная девочка. Мне и в голову не пришло бы боятся, встреть я ее. У Мо смуглая кожа, очень длинные рыжие волосы и только глаза и одежда остались золотого цвета.

— Лойе? — повторила Мо. — еще десять секунд, и я тебя не прощу!

Наконец, появился и второй вихрь. В этот раз все произошло быстрее, из него появился человек, похожий на статую, в один миг «раскололся» изнутри, подняв тучу золотистой пыли и остановился, завязывая шнурки. Этот тоже был еще не взрослый, но старше меня и на целую голову выше. У Лойе были светлые волосы и такие же золотые глаза, как у Мо. Они очень похожи, может потому, что оба из пыли, а может, потому что родственники.

Лойе улыбнулся мне белоснежными зубами и подошел ближе. Я хотел было уже поздороваться с ним, но вспомнил про то, что он собирался съесть меня и передумал.

— Да ладно тебе! — сказал Лойе, потирая ладони на которых были остатки пыли.

— Это была просто глупая шутка, — вмешалась Мо. — Не шути так больше! — прибавила она этому длинному в золотых кроссовках.

Кроссовках?!

— Хорошо-Хорошо. Кай, я Лойе, очень рад. Обещаю больше при тебе не шутить.

Лойе обнял меня за плечи, что было довольно по-дурацки и тихонько прибавил.

— Если ты конечно вполне уверен, что это шутка.

Этот смазливый тип с первых же секунд не понравился мне.

— Хорошо. Вот и познакомились. — начал я, отряхивая с куртки кусочки пыли. — А теперь объясните мне, что здесь происходит, и при чем тут вы и я?

— Мы?

— Да. Ведь вы не ребята из соседнего двора, верно? Что происходит со мной, с этим домом, вообще со всем... последние три месяца?

— В таком случае, предлагаю присесть, — заявил Лойе, приземлившись в невесть откуда взявшееся кресло и по-пижонски заложив ногу на ногу. — Разговор будет доо-олгим. Верно, сестрица? Вам тоже не помешает приземлиться.

Спустя секунду и Мо сидела в таком же красном (странно, почему и оно не золотое?), обитом бархатом кресле. Я тоже нашел себя сидящим на... старой деревянной табуретке, у которой тут же с грохотом сломалась ножка. Лойе громко рассмеялся, а вместе с ним и Мо.

Ужасно, когда с тобой ведут себя так. Я бы ушел, если бы только мог.

— Прости, — виновато попросила Мо, и сломанная табуретка исчезла. — с гостями так не обходятся, какие мы невежливые, Лойе!

— А по-моему, посмеяться вместе — отличный способ завязать знакомство. Правда, хмурая мордашка? — обратился он, как будто мне было два года, не больше. — Так и ущипнул бы тебя за щеку, если бы мог. Погодите-ка, я могу!

Рядом со мной появилась рука из золотой пыли. Я ударил по ней что есть силы, и она рассыпалась. Не выдержу больше ни секунды унижения, хватает мне школы, и Гарри!

Лойе посмотрел сквозь стену прищуренными золотистыми глазами.

— Может быть, достаточно прений? Я хочу получить ответы. Не вести с вами диалоги и выяснять, кто круче (в самом деле, золотые детки?!), не заводить дружбу, и вам не удастся запудрить мне мозги. Я просто хочу знать, что происходит, и вы мне ответите на все вопросы. Мой первый вопрос: где Бор?