Золотые бабочки

Глава 1

Закатное солнце — живописец, с которым не может сравниться ни один человеческий художник, — крупной кистью хлёстко и смело расписывает небо, бросая золотые брызги бликов на дома, заставляя пылать их огнём. И Хюгельгау горит.

Хюгельгау — большой город, растянувшийся по холмам. Город черепичных крыш и узеньких улиц. Мой город. Сейчас он виден, как на ладони: все его маленькие домики, теснящиеся друг к другу, все причудливые изгибы и сплетения улиц, всё многообразие оттенков от тёмно-бордового до нежно-золотистого.

Отсюда не видно грязи и мерзости, с которыми мне пришлось столкнуться в последнее время.

Четыре месяца… Именно четыре месяца назад умер старый граф Гросвальдский, и его место занял единственный сын и наследник — Кэрзэ Альтбаум, в чьей резиденции я сейчас и нахожусь.

Я отворачиваюсь от окна и в который уже раз оглядываю комнату.

Просторная, светлая, роскошная, только в полном беспорядке, будто в ней шла ожесточённая драка: плотная занавеска наполовину содрана с окна, в шёлковом пологе над огромной кроватью зияет дыра, а все фарфоровые вазы разбиты вдребезги. Стулья и стол из красного дерева были перевёрнуты, а позолоченные канделябры выглядели так, будто бы ими швыряли в стену. Но всё это я уже успел поднять и расставить как смог.

Я бывал в этом доме и раньше. Ещё при жизни своего уже покойного учителя мастера прорицаний Вершнайта. Да и после его кончины тоже часто захаживал к старому графу. Тот очень уважал мой труд и доверял моим прорицаниям. И я никогда не ошибался. Я не могу ошибаться. Я был успешным прорицателем, ко мне обращалась и знать, и простой люд. Мне казалось, что жизнь удалась.

Но всё изменилось, когда старый граф скончался.

В город приехал его сын и, отскорбев положенные девять дней, тут же устроил званый вечер с танцами и играми. За первым балом последовал второй, а за ним и третий. Молодой граф Альтбаум кутил не переставая. Нет, меня это не волновало. В конце концов, кто я такой, чтобы следить за графом и его имуществом? Мы жили в параллельных мирах, не пересекаясь. Но, видимо, кто-то шепнул ему о том, что его покойный отец прислушивался к прорицателю, и граф вызвал меня к себе.

Он прямо с порога заявил, что не верит в прозрение будущего и что считает меня шарлатаном. Такое отношение меня возмутило, всё-таки я привык к иному обращению, поэтому ответил, что мухи тоже не верят в солнце, а оно, меж тем, существует. Наверное, этим я и разозлил графа, потому что он потребовал предсказание. И не абы какое, а предсказание своей смерти. На мой взгляд, это одно из наиопаснейших предсказаний. Нет, оно опасно не для меня, как для исполнителя и провидца. Знание о собственной кончине опасно для заказчика. Редко кто просит о таком предсказании. Старый граф вот не просил.

Но я был уже заведён и не стал переубеждать молодого графа, а добросовестно выполнил свою работу. Для неё мне не нужны шары, чаши и карты, я умею обходиться без этих магических концентратов. Мне достаточно лишь взять человека за руку и погрузиться в медитацию. Что я и сделал.

Обычно я вижу реалистичные картины, будто бы выхваченные из будущего. Несколько неподвижных картинок, которые сменяются поочерёдно. Но в тот раз было всё не так. Картина была одна, и она двигалась, изменялась. Я видел абсолютно чёрную пустоту, а в ней графа Кэрзэ Альтбаума, его фигура постепенно оплавлялась, превращаясь в горящую свечу, а затем появились золотые бабочки, красивые золотые бабочки, которые летали над свечой и не сгорали от пламени. Нет, напротив, они тушили его. Они его убивали.

Да, тогда я впервые увидел этих золотых бабочек. И это перечеркнуло всю мою жизнь.

Взгляд рассеянно ползёт по стенам и останавливается на трюмо из красного дерева. Непроизвольно вглядываюсь в отражение и морщусь. Потрёпанное шмотьё, исхудавшее тело, высохшее бледное лицо, с ввалившимися красными глазами, которые кажутся подсвеченными изнутри, от чего и мне становится жутко, что уж говорить про остальных людей. И даже волосы, снежным серебром которых я гордился, стали тусклыми и серыми. Вот что делают с чародеем жизненные перипетии.

Тогда, четыре месяца назад, узрев это странное предсказание, я не придумал ничего лучше, чем честно выложить то, что увидел. И граф Кэрзэ Альтбаум, конечно же, поднял меня на смех, обозвал недоумком, шарлатаном и выставил за дверь.

Это было чертовски обидно, никто никогда не унижал меня так. Но я был обескуражен своими видениями, поэтому находился в растерянности и не смог достойно постоять за себя, так что просто сжал кулаки и ушёл.

Но я не знал, что граф окажется настолько мелочным и мстительным.

Он высмеивал меня на публике при каждом удобном случае, он издевался надо мной, рассказывая небылицы за моей спиной, параллельно красуясь своей учёностью. И горожане, те горожане, которые ещё вчера ходили ко мне за советами, стали отворачиваться от меня. Одни верили этому новоявленному выскочке, преклоняясь перед его учёностью, другие просто желали выслужиться перед ним, третьи, как тупое стадо, следовали за пастухом. И самое ужасное, что я разучился предсказывать. Нет, не полностью. Но теперь, чтобы прозреть будущее, мне требовались невероятные усилия. Я понимал, что дело во мне, что моя неудача превратилась в барьер для души. Я понимал это! Но ничего не мог сделать.

В отчаянии я даже изготовил настойку из золотых цветков анимокул. Эта настойка помогает разогнать туман перед внутренним оком и ослабляет барьеры. Но даже она не помогла.

И за какие-то три месяца из мастера прорицаний, живущего в респектабельном районе, я превратился в уличного попрошайку, который погадает за медный грош.

Так что же сегодня, сейчас, я делаю в этом месте? Как я вообще попал сюда?

Ничего не помню.

Очнулся я в этой комнате пару часов назад, и выглядела она, как место побоища. Окна и дверь наглухо заперты, на мои крики никто не отзывался. И вот я сижу здесь и не представляю, что нужно от меня новоявленной «графине».

Да, теперь тут всем заправляет графиня. А граф Кэрзэ, лежит в могиле.

Всё-таки золотые бабочки затушили свечу.

Слышу щелчок замка и подбираюсь, оборачиваюсь к двери. Она медленно отворяется, и в комнату входит она — графиня, Голден Блюме.

Очаровательная хрупкая девушка с удивительными золотистыми глазами, изумительной красоты лицом и роскошными золотыми кудрями появился здесь месяц назад в качестве подруги одного из гостей. Подробностей я не знаю, но очень быстро «подруга гостя» превратилась в любовницу графа, и их отношения только крепли с каждым днём, что для ветреного графа было удивительным, ведь он менял любовниц, как перчатки. Но каким-то образом Голден очаровала графа до такой степени, что он больше ни на кого не смотрел. Она вообще умела очаровывать всех, про неё говорили везде: на торговой площади, в барах, на портовых пристанях, и уж в высшем свете наверняка тоже шептались. В общем, до того, как увидеть её впервые, я уже был наслышан об удивительном цветочке графа Гросвальдского.

А когда увидел её… О да, слухи не врали: красота Голден действительно не знала равных. Такого нежного, сияющего создания я не встречал никогда. Но вокруг неё летали бабочки. Те самые золотые бабочки из моего видения! Они порхали вокруг неё, а при моём появлении обязательно подлетали ко мне и, как бы издеваясь, кружили рядом. И никто их не замечал. Даже сама Голден. Их видел только я. Лишь я один!

Мне не требовалось прозревать будущее, чтобы понять — вот она, погибель графа. Ещё месяц, два, три — и «золотая бабочка» потушит «свечу» графа. Моё видение не было бредом, просто оно оказалось запутанным, к чему я не привык.

Несколько дней я тихо радовался своей правоте, а потом, видя, как свихнувшийся от любви граф задаривает свою пассию, сжал кулаки, запихал гордость в дальний угол души и пошёл к графу.

В память о добрых отношениях с его отцом я хотел раскрыть графу глаза, хотел, чтобы он понял, какая опасность ожидает его рядом с этой девушкой. Но граф снова посмеялся надо мной. Он выставил меня в зал, где его ожидали гости, и во всеуслышание обвинил меня в сумасшествии, исказил мои слова до неузнаваемости и тут же объявил о помолвке с Голден. Гости графа смеялись надо мной, они толкали меня, когда я проходил мимо, показывали пальцами. Я кое-как выбрался из графской резиденции. А дальше…

Я смутно помню, что было дальше. Кажется, я пил и безбожно напился. Потом потянулись безрадостные дни, наполненные мечтами о мести. А потом город потрясла новость о безвременной кончине молодого графа Кэрзэ Альтбаума. Он умер на охоте, вылетел из седла и ударился головой о камень. И следом же Хюгельгау загалдел о новоявленной графине Голден, потому что граф действительно сыграл с ней свадьбу, даровав и титул, и состояние.

Услышав эту новость, я хохотал как ненормальный. И снова напился.

Подумать только! Этот дурак Кэрзэ не просто умер, но ещё женился на причине своей смерти, отдав ей при этом всё богатство!

Мне больше нечего было желать. Правда, и в этом городе мне делать тоже было нечего. И я уже почти совсем решил уезжать, как…

Как оказался здесь.

Как я тут оказался? Зачем понадобился графине? Всего этого я не знаю или не помню.

Голден подходит к столу и ставит прикрытый крышкой поднос, от которого явственно веет ароматом жареного мяса и свежей выпечки. Сегодня графиня не в расфуфыренных одеждах, как при наших прошлых встречах. На ней строгое чёрное платье, а волосы собраны в простую причёску, как и подобает скорбящей вдове. Но самое главное — вокруг неё не летают золотые бабочки.

Почему? Потому что пророчество уже сбылось? Или дело в чём-то другом?

Мне кажется, что ответ на этот вопрос очень важен, но нащупать его я не могу.

— Как чувствуешь себя, Зэльбер? — с улыбкой спрашивает новоявленная графиня.

— Зэльбер Шметэрлинг, — поправляю её я. — И давно мы с вами, графиня Гросвальдская, на «ты» перешли?

— О! Так ты ещё не вспомнил? Что ж, я помогу тебе…

Голден, очаровательно улыбнувшись, в два шага подходит ко мне, обхватывает руками и впивается губами в мои губы. Я замираю в изумлении, не в состоянии оттолкнуть её, не в состоянии сопротивляться такому неожиданному натиску. Её язык бесцеремонно лезет мне в рот и начинает ласкать.

Чёрт! Что она себе позволяет? Это уже слишком! Слишком нагло! И…

Слишком… сладко.

Удивительный вкус. Удивительный и знакомый. Приятный. В груди волнительно трепещет сердце…

Да что это со мной? Нужно остановить эту наглую особу!

Я хватаю её за плечи и отстраняю от себя.

— Как ваша память, господин маг? — облизываясь, спрашивает Голден. — Прояснилась?

— Моя память в полном порядке, в отличие от ваших манер, графиня Гросвальдская, — говорю я, отступая на несколько шагов назад. — Или вы так увлеклись любовными победами, что после того, как околдовали несчастного Кэрзэ, решили приняться за остальных? Но тогда мне не понятно, почему ваш выбор пал на столь незначительную фигуру, как моя скромная персона?

— Околдовать вас, господин маг? — улыбается Голден, а в глазах вспыхивают золотые искры. — Я была бы счастлива. Я действительно хотела бы видеть страсть и обожание в ваших холодных, таких пронзительно алых глазах. Я хотела бы, чтобы они были устремлены только на меня и ни на кого более. И, быть может, у меня ещё не всё потеряно?

Она крадучись, медленно подходит ко мне.

Да что тут творится, в конце-то концов?!

— Такой гордый, прекрасный и звенящий, как струна, — почти поёт Голден. — Тогда, среди всех этих напыщенных и чванных господ вы в поношенной одежде сверкали подобно алмазу. И вы так же сверкаете сейчас, господин маг. Я не могла не влюбиться. Просто не могла. И знаете, господин маг, я, пожалуй, воспользуюсь своим положением и вашей растерянностью. Всё-таки я теперь не просто заброшенная на чужбину любовница барона и даже не «графский цветочек», а графиня. А ведь я понравился вам ещё тогда, когда была лишь любовницей графа.

Понравилась? Она? Когда? О чём это она говорит?

Вопросы не успевают слететь с языка — от сильного толчка я падаю на кровать, и Голден бабочкой вспархивает на меня сверху.

— Что вы себе позволяете? Прекратите! — возмущаюсь я, отстраняя графиню, которая уже буквально лежит на мне.

Хоть я исхудал и ослаб, но сбросить с себя эту настырную даму вполне могу. Только вот не хотелось бы прибегать к силе: всё же передо мной, вернее на мне, женщина, хоть и совершенно беспардонная.

— Графиня, вы сошли с ума. Возьмите себя в руки, — пытаюсь урезонить её словами.

Но она только улыбается и одним движением распускает узел в волосах. Мягкое золото волнами рассыпается по её плечам, касается моего лица, я чувствую нежный цветочный запах. Очень редкий и знакомый запах, но не могу вспомнить цветок.

— Сошла с ума? Да, я уже давно сошла с ума… С того самого дня, как впервые увидела тебя… — шепчет Голден прямо мне в ухо и облизывает его.

Я судорожно глотаю ртом воздух, пытаясь унять возбуждение, которое растекается по всему моему телу от прикосновений этой златоглазой нахалки. Она уже расстегнула мою рубаху и ласкает грудь, а я лежу и ничего не могу сделать, хоть и не связан. Её руки такие нежные, а губы такие ласковые, что я просто не хочу отстранять её. Не хочу!

А ещё я отчётливо понимаю, что было. Это уже было! Она уже целовала меня, ласкала, обнимала. Мы занимались любовью. Но когда? Где? Этого я не помню совершенно.

— Расслабься, Зэльбер, — шепчет Голден. — Расслабься… Эффект от анимокул скоро пройдёт. Ты же говорил что-то про трое суток от последнего принятия. Не напрягайся. Позволь памяти воскреснуть… Позволь мне любить тебя всю эту ночь…

Анимокул? Настойку из цветов анимокул я принимал последний месяц в надежде, что она поможет снять внутренний барьер. Но никакого толка. Так про какой эффект она говорит? Нет, у этой настойки есть один возможный неприятный побочный эффект: временное раздвоение личности, но… Неужели оно?..

Ловкие, умелые руки раздевают меня и ласкают так, что я невольно стону и закрываю глаза. Закрываю глаза и воспоминания приходят сами. Воспоминания о том, что творилось с тем, вторым мной.

Я вспоминаю, как ругался с хозяином комнатушки, выбивая отсрочку оплаты. Вспоминаю, как чуть не подрался с горшечником, который вздумал насмехаться надо мной. Вспоминаю, как Голден приходила в мою коморку, как говорила, что готова убить графа за оскорбления, нанесённые мне, как целовала мне руки, как обнимала меня, а я с усмешкой принимал всё это. Вспоминаю, как мы занимались любовью…

Сладкий огонь заполняет каждую клеточку моего существа, я открываю глаза и вижу её — Голден. Она, глядя на меня затуманенными страстью глазами, прижимается ко мне, соединяется со мной, и я ощущаю весь жар, всё её нетерпение.

Впрочем, нетерпение и сладкий жар у нас общие. Одни на двоих. Мы сливаемся в безумном танце, качаемся на волнах нежной страсти. А потом я не выдерживаю. Обхватываю её гибкое тело, стискиваю в объятиях и одним рывком валю на кровать, заставляя исступлённо стонать, кричать. И кричу сам…

— Ну что, хорошо я умею возвращать память? — отдышавшись, тихо спрашивает Голден.

Я киваю, гладя её по щеке. Не могу сейчас говорить.

— Кстати, ты, конечно, ещё не слышал, но люди поговаривают, что на месте гибели Кэрзэ видели порхающих золотых бабочек.

Злая усмешка ползёт по губам.

Да! Теперь они запоют по-другому. Теперь они будут говорить, что мои пророчества верны, что графа погубили золотые бабочки. Хотя бабочки тут ни при чём. Я просто не смог понять, не смог проникнуть в суть символов, потому что ранее не сталкивался с подобным.

И это не удивительно.

Даже находясь под действием настойки и видя явные знаки, я не мог, не догадывался посмотреть на всё под другим углом, расширить своё зрение. Но настойка каким-то причудливым образом разделила моё сознание на два полюса: терпение и гнев. И если я-терпение готов был мириться со всеми унижениями и даже, спрятав гордость, пошёл к графу предупредить о источнике гибели, то я-гнев копил обиду и злость. И когда эта чудная дева пришла ко мне, предлагая свою помощь, разве я мог отказаться?

О нет. Я всё спланировал сам и собственноручно приготовил дурманное зелье, которое Голден подлила в бокал графу перед охотой. А потом, после смерти графа, я сам приказал запереть меня в этой комнате, дабы обезопасить и себя, и окружающих, потому что пост-эффекты от настойки непредсказуемы. Я добросовестно просидел здесь трое суток, дожидаясь окончания действия настойки. Дожидаясь, когда два моих «я» соединятся в одно.

Что я чувствую теперь? Не знаю. Наверное, это похоже на удовлетворение. Во всяком случае, моя белая сторона терпения готова терпеть мою чёрную мстительную натуру. И в конце концов, кто я такой, чтобы идти наперекор своим же предсказаниям?

Улыбаюсь Голден и поворачиваюсь к зеркалу. В отражении чётко видно татуировку.

Эту татуировку я сделал вскоре после принятия настойки. Хоть разум и отказывался понимать, осознавать смысл пророчества, но подсознание спокойно принимало правду.

Иначе сейчас на спине у меня бы не красовалась ажурная золотая бабочка.