Золотой тритон на чёрном поле

Пролог

Дворец провонял гарью от кухни и казарм до собственно королевских покоев, но честное слово, я не имел к этому никакого отношения. Это обслуга краснолесских катапульт постаралась: новейшие, особо дальнобойные осадные машины (я один подумал про гномов?) забрасывали столицу бочонками с горящей смолой, пока их сёстры попроще крушили стены. Мы втроём, разумеется, здорово поубавили и тех, и других, но город и дворец всё равно заметно пострадали от пожаров.

Мне ещё в начале осады выделили покои из трёх комнат, в которых я после отъезда помощников оставался один, причём уже довольно долгое время: с учениками последнего курса академии, решившими с риском для жизни, зато очень неплохо заработать на каникулах, я расплатился из собственного кармана, а вот его величество не торопился выплатить мне деньги по контракту. Прямо не отказывал, конечно, потому что отказаться расплатиться по контракту, зарегистрированному у главы местного отделения Гильдии наёмников, рискнёт разве что Император Единого Севера… впрочем, в Империи отделений Гильдии нет, там и без нас как-то управляются. Однако и рассчитаться с долгом его величество не торопился.

Я всё понимаю, казна практически пуста, страна разорена, даже королевский дворец проще отстроить заново, чем привести в порядок. Вот только я не привык работать бесплатно, а уж прощать свои долги после того, как Георг Седьмой, государь Краснолесья, лично объявил награду за мою голову, совершенно не был намерен. К концу осады на меня шла настоящая охота, все мало-мальски умелые стрелки выцеливали на стенах мою скромную особу, не спасали даже доспехи рядового стражника. Вернее, спасали, но ровно до того момента, когда очередная Большая Буря разбивала очередную баллисту или катапульту — там уже притвориться рядовым стражником не получалось. За одно это следовало бы требовать премиальных в размере той самой награды.

Только вот мне бы хоть положенное как-то стрясти. Эх, не люблю скандалить, но, похоже, придётся. Придётся потребовать аудиенции у сира Гвидо, ныне короля Приболотья, и на аудиенцию эту явиться в компании главы столичного отделения Гильдии — она законной пятой части по моему контракту тоже ещё не получила и охотно поддержит требование оплаты услуг. А начинать своё правление со скандала и ссоры с самой влиятельной на юго-западе континента гильдией… Ну, я очень надеюсь, что подобной глупости сир Гвидо не сделает. У него и так недоброжелателей хватает: трон-то он занял без всяких к тому оснований, прорубившийся до звания королевского маршала и баронского титула, но всё равно почти нищий дворянин с какой-то, даже по меркам Приболотья, унылой окраины. Это сейчас он спаситель и избавитель, а как зимой начнётся в стране настоящий голод, так недовольные правлением самозванца тут же найдутся в любых потребных заговорщикам количествах.

Впрочем, это исключительно его проблемы. Я пока что с пользой для головы и тела употреблял нечаянную передышку, ожидая, когда сир Гвидо соизволит мне заплатить. Библиотека дворцовая уцелела, хвала Девяти, и я дни напролёт читал, гулял по остаткам обгоревшего сада, отсыпался, медитировал — короче, всеми способами восстанавливал порядком растраченные за время непрерывных боёв силы, как магические, так и жизненные.

В саду меня сир Ансельмо, граф Поречья, и отловил.

— Господин Шторм. — Он изобразил что-то, отдалённо напоминающее кивок: я как-никак злой и страшный колдун, со мной даже поздороваться можно, невзирая на моё происхождение.

— Ваше сиятельство, — я отзеркалил его кивок. — Тоже решили прогуляться перед сном?

— Да, — не поморщившись, соврал он. — В саду всё-таки меньше пахнет гарью.

Я учтиво признал, что так и есть, и выжидательно уставился на него. Так я и поверил, что королевский казначей, дядя неудавшейся претендентки на слишком долго пустовавший трон Приболотья, вышел на закате покормить знаменитых приболотских комаров. Я в спальне-то своей запретил заново стеклить выбитое окно, потребовав вместо этого затянуть его куском тафты — спать я могу хоть на голой земле, не то что в излишне проветренной комнате, но здешние комары доведут до исступления кого угодно. Даже местных жителей, особенно таких привычных к комфорту, как придворный щёголь с то ли выщипанными, то ли аккуратно подбритыми бровями и усиками.

— Я слышал, — проговорил он, — вы имели сегодня беседу с верховным жрецом?

Я согласно наклонил голову:

— И обещал пожертвовать на восстановление храма Девяти, как только его величество заплатит мне.

Вообще-то, его святейшество не нашёл ничего умнее, чем обвинить меня в безбожии. Понятия не имею, чего он надеялся этим добиться. Я совершенно непритворно удивился обвинению и напомнил, что Меллеры на собственные деньги построили в Горячем Камне новый храм Канн, а сам я всегда исправно жертвовал и Торну Владыке ветров, и — по старой, бакалейщицкой ещё привычке — Канн Покровительнице всего живого. То, что я отучился в Академии Магии и до сих пор якшаюсь с тамошними учениками, вовсе не делает меня безбожником, заявил я верховному жрецу. Мне ведь предлагали ученичество у настоящего восточного мага, не последнего даже по тамошним меркам, но я вернулся в родные края, не соблазнившись перспективой войти в Старую, очень старую семью. Его святейшество кисло похвалил меня и моё намерение поделиться неправедными деньгами (с чего это неправедными-то?) и даже обещал поторопить короля с оплатой моих нечестивых услуг.

Неужели не соврал? Я с любопытством посмотрел на сира Ансельмо: что скажете, господин королевский казначей?

— Скажите, господин Шторм (ну, вот не нравится ему моя фамилия, что тут поделаешь — слишком плебейская, видимо), — молвил в задумчивости граф, — вы намерены просить места при дворе?

— При дворе? —Я удивился ещё больше, чем обвинению в безбожии. — Я боевой маг. Что мне делать во дворце? Бить крыс молниями?

— То есть, нет? — Теперь, кажется, удивился он.

Наверное, с точки зрения любого дворянчика, каждый человек или не человек, волею случая оказавшийся рядом с троном, должен зубами и ногтями вцепиться в подвернувшуюся возможность остаться при дворе. Но я-то сын почтенного и очень небедного бакалейщика из весьма влиятельного, несмотря на низкое сословие, семейства. По вбитой с детства привычке я первым делом ищу выгоду, а не славу. Что я забыл на скамеечке у подножия королевского трона? Меня уже пытались подстрелить — теперь будут стараться отравить или зарезать? Спасибо, обойдусь.

— Нет, — решительно заявил я. — Как только я получу свои деньги, я немедленно уеду.

— А если, — всё так же задумчиво продолжил граф, — его величество предложит вам кое-что другое вместо денег?

Что за рыцарь без оруженосца?

Наземным строительством Дом Ильфердина занялся довольно давно, и так же давно Меллеры снабжают его продовольствием. Только официальный договор о поставках муки и масла был подписан два с лишним века назад, но чтобы гномы кого-то признали своим постоянным торговым партнёром, нужно не меньше века честных и добросовестных отношений до этого подписания. Словом, кланы наши сотрудничали давно и тесно, и колечко (гномами же изготовленное) с печаткой, на которой красовались мельничные крылья, позволяло любому из Меллеров получить в любой общине гномов из Дома Ильфердина кредит на любую разумную сумму.

Я взял сразу два. Гончая к пергаментам с золотыми кирками и молотами была давно привычна, поскольку практически все наёмники, зарабатывающие на контрактах настоящие деньги, предпочитали деньги эти хранить у гномов — поглубже под землёй, подальше от волнений и невзгод верхнего мира. Так что глава отделения охотно приняла причитающуюся Гильдии пятую часть по контракту в виде векселя, а не золотом. А вот его святейшество кривился и вертел в руках кусок первосортного пергамента с печатью Дома Ильфердина так, словно это была заведомо фальшивая бумажка, выданная мошенником, бежавшим от наказания из Вечного Леса. Мне его недовольные гримасы, впрочем, были безразличны, а на его замечание по поводу векселя я, пожав плечами, ответил, что золота у меня как не было, так и нет, потому что пожалованный мне его величеством надел продавать я точно не намерен. А выдавать наличные гномы очень не любят, они всеми правдами и неправдами стараются вместо золота предложить вкладчику услуги каменщиков или кузнецов. Неужели, ваше святейшество, вам ничего не надо строить или хотя бы чинить? Он пожевал губами, ещё покривился, но вексель оставил себе, а не швырнул мне обратно. Не то чтоб я на это всерьёз наделся, но служители Девяти очень не любят гномов (как и орков, и эльфов, и прочих нелюдей), и верховный жрец мог не захотеть допускать подземных нечестивцев даже до починки амбаров и мостовых, не то что келий и молельных залов. Однако где вы видели жреца, отказавшегося от пожертвования в каком бы то ни было виде? Его святейшество с неохотой, но взял пергамент, пробормотал привычное: «Да вознаградят тебя Девятеро по делам твоим» (судя по тону, светила мне не награда, а суровая кара), — на том мы и расстались. Больше меня в некогда Комариной, а ныне королевским указом Чистой Заводи не держало ничего.

А вот само Приболотье покидать мне было рано. Пожаловав меня рыцарским званием за неоценимые заслуги в деле защиты столицы от подлых врагов, Гвидо Первый обрадовал меня заодно «землями между Плешивым кряжем и верхним течением Ивицы». Звучало красиво, но сколько я помнил карту, значило это, что его величество щедрой рукой откроил мне от королевских владений приличный такой кусок сплошного болота. Абсолютно непригодного для земледелия, сомнительного в плане иных доходов, зато с уже готовой крепостью — Камышовой башней. На эту-то башню я и хотел взглянуть, прежде чем ехать к дяде, главе нашей семьи — хвастаться посвящением в рыцари и просить помощи.

Проснулись ли в его величестве остатки совести, или он просто надеялся слегка так подкупить неслабого боевого мага, но вместе с титулом, башней и щитом мне досталась дивной красоты гнедая кобылка лисских кровей, резвая, злющая и вздорная. Мы всю дорогу до самого села с явно уже не актуальным названием Мостовое выясняли, кто из нас хозяин, но добрался я до этого Мостового в полтора раза быстрее, чем рассчитывал. Я как-то больше привык к туповатым пожилым скотинкам, слишком флегматичным, чтобы обращать внимание на молнии и огненные шары, которые всадник кастует прямо из седла, а тут мне всучили… вручили породистую тварь, которая, закусив удила, понеслась галопом, даром что меня вполне устроила бы и неторопливая рысь. До Тальников, главного города Пореченского графства мы домчались в четыре дня, и ещё полтора мне потребовалось, чтобы оказаться в Мостовом.

Село оставляло довольно тягостное впечатление, как и Тальники. Но если город просто был грязным, бедным и неухоженным, то обычное прибрежное село явно неспроста огородилось стеной из плотно пригнанных заострённых брёвен. Одни ворота в этой изгороди выходили на дорогу, вторые — на берег Ивицы, и именно их закрыли первыми, не дождавшись даже настоящих сумерек. Это я, правда, узнал чуть позже, но причина была мне ясна и без жалоб местных жителей. Похоже, граф, осев в столице со всей семьёй, делами своей вотчины интересовался только в плане собранных податей, а уж управляющие в мыслях не имели заботиться о безопасности вверенного им населения.

Дорогой вдоль Ивицы народ понемногу пользовался до сих пор, хотя бы для поездок из села в село, но обозы в Семиречье давно по ней не ходили — отчасти, я думаю, потому что не ремонтировали её с тех самых времён, когда единое эльфийское царство распалось на нынешние королевства и княжества. Тем не менее, какой-никакой трактир в Мостовом имелся. Большей частью он, конечно, был просто кабаком для местных, но комнаты в нём сдавались по-прежнему, как клятвенно заверил меня похмельный мужичок с деревяшкой вместо левой ноги, несущий стражу у «верхних» ворот. Я подивился пафосному названию простого деревенского заведения — «Звёздная росстань», надо же, — но поехал в указанном направлении. Впрочем, ехать там было, особенно для Заразы с её прытью…

По обеденному времени во дворе трактира не было никого из прислуги. Только болталась, явно не зная, куда себя девать, молоденькая орчанка в новенькой, но дешёвой и плохо на ней сидевшей кольчужке (дешёвой по наёмничьим меркам, понятно — рекруту из крестьянских парней, например, даже такую не купить, только взять у гильдейского интенданта в долг). Щит у клыкастой красотки тоже был самый простецкий, как и вся амуниция, а вот кистень на поясе не был ни новым, ни дешёвым. Судя по тому, как тяжело моталась здоровенная шипастая дура на цепи, приклёпанной к потемневшей от времени рукояти, принадлежал кистень в своё время воину, даже по меркам горных орков, довольно крупному. Как с ним управлялась девчонка, пусть ростом она и догоняла меня, а в плечах была даже пошире моего, я представлял себе с трудом. Но очевидно, неплохо управлялась, раз забралась так далеко на юг и осталась жива, здорова и со всем своим добром. Нет, никаких указаний на клан в её одежде и причёске не имелось. Даже волосы были очень коротко обрезаны, видимо, чтобы не давать подсказок ни количеством кос, ни манерой их плести, но и по чертам лица, и по сложению было ясно, что девица родом со Злого хребта. Что́ я, соседей наших не узнаю и не отличу от южан? Отношения наши сложно, конечно, назвать добрососедскими, но орки в Горячий Камень наведываются регулярно (поодиночке и небольшими группами, понятно) — продать шкуры и камушки, купить на вырученные деньги людской провизии, которая в горах считается лакомством, или набрать в лавочке галунов-пуговиц, пряжек, подвесок, тесёмок и бахромы поярче, потому что на старинный Указ длиннозубые плевать хотели с вершин своего Злого. Однако на девчонке ничего ни яркого, ни золотого-серебряного не имелось, и я испытал всплеск отстранённого любопытства: это она не нарывается, зная наши законы, или просто все деньги потратила на снаряжение?

Впрочем, когда имеешь дело с Заразой, задумываться о посторонних вещах определённо не стоит. Эта тварь столько раз пыталась встать на дыбы или начинала бить задом именно тогда, когда я собирался спешиться, что я уже всерьёз подумывал о том, чтоб продать её первому попавшемуся барышнику. Вернее, обменять у него на спокойную и неторопливую верховую лошадь и такую же вьючную. С учётом цен на лисских лошадок барышник ещё должен был бы приплатить мне, но за характер Заразы я согласен был сделать скидку. Одна беда — ни в разорённом Приболотье, ни в Краснолесье, в очередной раз неудачно поссорившемся с соседями, после войны наверняка не осталось свободных лошадей. Как пожаловался всё тот же мужичок у ворот, я самую малость разминулся с королевскими сборщиками, которые забрали всю скотину под ничего не стоящие долговые расписки. Ими предполагалось подати погашать, но не более четверти в год. Четверть в год, ага! А пахать следующей весной на ком? На королевских сборщиках?

Прошу прощения, отвлёкся. Безрезультатно поискав взглядом кого-нибудь из хозяев или прислуги, я начал спешиваться, бдительно следя за тем, чтобы Зараза не выкинула свой любимый финт ушами, но тут орчанка живо подскочила к нам и вцепилась в роскошную гриву.

— Слезай, я подержу, — великодушно предложила она, и я получил очередное подтверждение правильности своих догадок: такой твёрдый, гортанный, с жёстким придыханием перед гласными выговор был только у орков Злого хребта, да и говорила девчонка на диалекте нашего королевства — с южанами ей, наверное, нелегко было общаться. — Ух ты, какая красавица!

Она принялась гладить и похлопывать Заразу, трепать её гриву и бормотать что-то на родном наречии. Я его знаю неплохо, но орчанка приговаривала что-то не более осмысленное, чем восторги любящей матери, тискающей своё чадо, и я не стал вникать в подробности.

— Давай, я её отведу в конюшню и почищу хорошенько, — предложила меж тем орчанка, пока я стаскивал с лошадиной спины свой дорожный скарб в новеньких, ещё поскрипывающих сумках.

— На обед денег нет? — хмыкнул я.

На широкие скулы легли косые пунцовые пятна.

— Я же не попрошайничаю, — буркнула девчонка.

— Ладно, — поразмыслив, решил я. — Расседлаешь, вычистишь и приходи, а я пока закажу нам поесть.

Трактир был темноват, грязноват и невелик, но что-то в нём было такое… Уютное, я бы сказал. Аура приятная. Это не значило, разумеется, что хозяин не сжульничает по мелочи, если подвернётся такая возможность, но в этом месте определённо можно было сесть, привалиться спиной к стене, вытянуть ноги под столом и заказать кружку-другую пива, не проверяя, легко ли кинжал выходит из ножен и полностью ли заряжено колечко, зачарованное на приступ панического страха у всех окружающих. Зачем мне колечко, зачарованное коллегами-мозголомами? Ну, цепную молнию я могу кастануть хоть со связанными руками, хоть с кляпом во рту, но для крестьян, ремесленников и прочего люда, который не носит ничего, даже отдалённо похожего на броню, моя молния — это смертный приговор. Я молнией взрослого огра убиваю на раз-два, а слава мясника мне сто лет не нужна. Народ же нашего брата-мага в массе своей не сильно любит, а в пьяном виде, к большому несчастью для себя, перестаёт бояться. Вот чтоб боялись, я и ношу на левой руке не только меллеровскую фамильную печатку, но и зачарованное кольцо с пятью мелкими и неяркими аметистами. Магическую силу в него я могу влить и сам, а подновлять понемногу выдыхающееся заклинание обращаюсь к коллегам, практикующим магию Управления Разумом — жуткую вещь, если разобраться. Куда страшнее некромантии, а тем более грозной, но честной и незамысловатой магии Стихий. Я вот стихийник в чистом виде, и как бы ни сожалел об этом мой бывший напарник, заставить клопов выстроиться в колонну и умаршировать вон из трактира мне не по силам. Впрочем, вряд ли это под силу и менталистам. Сомневаюсь, что у клопов имеется достаточно разума, на который можно воздействовать.

Я вошёл и сразу щёлкнул пальцами, призывая клубок Ведьмина огня: погода наконец направилась, и в низком помещении с маленькими окошками ориентироваться после яркого солнца было сложно — не хотелось мне натыкаться на столы и запинаться об скамьи по дороге к стойке. Тем более, что вся мебель была сдвинута к центру зальчика, а две порядком растрёпанные женщины поливали стены и пол вдоль них кипятком из ковшей.

— Доброго дня, красавицы, — сказал я, с интересом следя за их занятием. Надо же, в деревенском трактире делают большую уборку? Я думал, на такое сподвигаются только владельцы дорогих престижных заведений вроде столичного «На розовом облаке». — Тараканов шпарим? Гневим Канн?

Младшая, с виду побойчее и вообще больше похожая на хозяйскую дочь, чем на служанку, хихикнула и ответила, для приличия прикрывшись локотком:

— А нас матушка Иветта на это благословила, вашмилсть. А вы магик, да? А можно нам сюда такой же клубочек, чтоб светил поярчее? А то с лампой у самой стенки боязно, вон смола-то повытопилась, как полыхнёт — Девятеро спасите!

Напарница шикнула на неё, но та отмахнулась:

— Да чего ж я, не вижу, что ль, ихняя милость на такую ерунду гневаться не будет. Посмеётся только над дурочкой деревенской, ежели чего. Верно, вашмилсть?

Я кивнул, усмехнулся и подвесил «клубочек» над её головой. Она с любопытством шагнула туда-сюда, Ведьмин огонь как привязанный двинулся за нею, и обе молодки восхищённо выдохнули.

— А долго он так будет гореть? — спросила старшая, явно что-то такое про себя прикидывая.

— Не очень, с полчасика.

— А-а, — разочарованно протянула она. — Жалко.

— Не успеете домыть, ещё наколдую, — пообещал я.

— Ой, вот спасибочки-то, — обрадовалась младшая. — Вы, вашмилсть, присядьте покуда вон там, у окошечка. Отец придёт, вы уж с ним поговорите. Мы-то чего, подай-принеси, перинку взбей…

— Спинку потри, — в тон ей продолжил я. Она опять хихикнула, стрельнула в меня глазками, но ответила с нескрываемым сожалением:

— Это нет, муж побьёт, а отец ещё добавит, чтоб задом не вертела. А вы чего ж, вашмилсть, без слуги, что ли, ездите? Так вон, хоть у нас наймите. Скотину забрали, хлеб плохо уродился, а на одной рыбе не больно-то перезимуешь. Только свистните, так парни толпой набегут наниматься, не поглядят, что магик.

Я неопределённо повёл плечом, прикидывая, с чего вдруг бойкая тёртая бабёнка взялась величать меня «вашей милостью»? Окно, напротив которого она стояла, выходило на деревенскую улицу, а не на трактирный двор, и не могла молодка увидеть ни породистую лошадь, ни щит у седла (на хрен мне не нужный, честно говоря). Одет я был в своём излюбленном походном стиле: удобно, надёжно, очень дорого, но совершенно не броско. Печатка с мельничными крыльями была гномами изготовлена из какого-то медного сплава, а зачарованный перстень — из дешёвого серебра, такого низкопробного, что стражники к нему не цеплялись. Даже те из них, кто не сильно жаловал магов, потому что узенькая тусклая блестяшка с водянистыми невзрачными камешками на нарушение Указа тянула с большим трудом, максимум на десяток золотых штрафа, как за сукно, крашеное в синий, зелёный либо алый цвет. Что родные мои братья, что двоюродные-троюродные и десяти золотых жалели на штраф, обходя Указ хитромудрыми способами, когда формально придраться не к чему: сукно — оно и из мериносовой шерсти сукно; охра — она охра и есть, не жёлтая и не алая, а так, коричневая, пусть и с золотистым либо красноватым отливом; ажурная вышивка — это всего только вышивка, а не запрещённое для торгашей кружево, и уж про пряжки-пуговицы нечего даже говорить. Медь это всё, господа стражники. Из-Под Горы, но всё равно медь, а про гномью работу в Указе ни словечка нет, так что нет никаких оснований для штрафа. Впрочем, ни в Горячем Камне, ни в Белых Увалах к Меллерам не цеплялись, а сами мы не напрашивались. Я вот только поневоле носил узенькую полосочку серебра, но уж за неё готов был выплатить хоть все полсотни, как за алый бархатный плащ с золотой цепью. Который, смешно сказать, теперь я имею полное право носить, как и шёлк, и кружева, и любые украшения, хоть с бриллиантами. Вот только, как это определила дочка трактирщика? У меня же на шее до сих пор болтается гильдейский жетон, а к нему прилагается только обращение «сударь», да и то, если у наёмника оружие и снаряжение достаточно до́роги, а иначе будешь просто «эй, ты, как тебя там?»

— А что за девица длиннозубая у вас во дворе болтается? — полюбопытствовал я, присев, как мне и предложили, у окна в ожидании хозяина. — Выглядит, как наёмница, но жетона на ней нет. Вольная?

— Да хто ж её знает? — охотно откликнулась бабёнка, снова взявшись шпарить тараканов. — Они ж про Грету Лягушачий Рот наслушались да толпой побежали в наёмницы, девки-то орочьи. А что полукровка она, да выросла в городе портовом, не в горах, и на всякую шваль с малолетства нагляделась, про то не думают.

— И что лыцарей таких, как его милость Бертран, на тыщу один и есть, про то тоже не думают, — буркнула старшая, противно шкрябая ковшом по дну ведра: кипяток, похоже, в ведре уже кончался. — Ладно, коль просто с пузом домой воротится, у орков, я слыхала, в том позору нет. А ну, как задурят голову, а потом тюк по темечку да в воду?

— Да тюкнешь такую! — фыркнула младшая. — Она ж с самого утречка в село-то заявилась. Как-то ж ночью отбилась от утопцев?

— Много их тут у вас?

— Утопцев-то? Ой, Девятеро спасите! Скорей бы уж холода, что ли. А то до настоящего свету ни по воду не сходить, ни птицу на реку не выпустить.

— И на том берегу?

Словоохотливая собеседница моя неожиданно замялась, а вот напарница её проворчала, хоть и с видимой неохотой:

— Да не, ваша милость, все тут. Кого им там жрать-то? Которые девки к Сагитте за мост бегают, те больше гоблинов всяких опасаются. Гоблины-то солнца не боятся, а до нашенских девок, сказывают, больно охочи. Убить не убьют, да кто ж возьмёт после гоблинов?

— Франко взял, — возразила младшая. — Как ему Данка показала, какого добра ей зелёные за утеху в подол накидали, так он её сей же час в храм потащил.

— Ну, — ядовито откликнулась старшая, — то-то ж он её зелёными этими и попрекает, как нажрётся. Ладно, старший у них такая ж жердина, как сам Франко, да белобрысый такой же, а то б его батюшка ещё и гоблинским отродьем обозвать надумался. Ой, — спохватилась она, — мы тут болтаем, бабы-дуры, а вам, ваша милость, сплетни наши сто лет не сдались.

— Да нет, — сказал я задумчиво, — кое-что интересное я точно услышал.

— Это про Сагитту-то? Она ж просто ведьма болотная, вам не ровня, — возразила младшая. — Вам, поди, только пальцами щёлкнуть, как давеча, тут-то от её хибарки и углей не останется. Не то гоблины башню вашу заняли? Дак вам и гоблины те на одну молонью. Зря, что ли, вас Штормом кличут?

— Надо же, — искренне удивился я. — Слухи меня опередили?

— А то! — с непонятной гордостью заявила она. — Как сборщики приехали скотину описывать да сгонять, гады ползучие, несытые, так все новости обсказали. Хоть какой прок был с дармоедов, а то сидим тут, делов не знаем.

Я рассеянно покивал. Заинтересовали меня, понятно, не гоблины и не ведьма болотная, а какого такого добра зеленошкурые могли накидать в подол подвернувшейся им девице, что деревенский парень не побрезговал после них девицу обесчещенную к алтарю повести? Башню пограбили, или в болотах есть что-то ценное? Ладно, отстраивать башню заново я всё равно найму гномов, а уж они точно разберутся, есть в болотах что-то ценное, или башня эта будет у меня просто приложением к титулу.

Я бы ещё послушал, пожалуй, обеих бабёнок, но тут явился наконец хозяин, тащивший ещё два ведра с кипятком, и я быстро и легко договорился с ним о комнате на недельку. А ещё стребовал остатки воды в очень кстати протопленной мыльне, а потом основательный обед в комнате, раз уж в зале идёт уборка. И да, вещи в мою комнату, а когда придёт та орочья девчонка, пусть тоже меня там подождёт.

Простодушное дитя гор не стало сидеть в комнате, а без всякого стеснения заявилось ко мне в мыльню, попросив оставить и ей водички, чтобы умыться с дороги. Я, в общем, не страдаю излишней стыдливостью, да и стыдиться мне пока что нечего. Жирок я набираю легко, отцовская порода, и от спокойной жизни вполне могу за год-другой превратиться в такого же хомяка, как мои братья-кузены. Вот только спокойной жизни у меня толком не было с того самого дня, когда отец нехотя дал мне разрешение ехать на восток, в Академию Магии, так что я легко выдержал взгляд орчанки, исполненный чистого, бескорыстного любопытства, как же устроены под одеждой человеческие мужчины. Судя по тому, что взор горной девы был пристальным, но недолгим, ничего ни нового, ни интересного для себя она не высмотрела.

Я тоже на неё не сильно пялился. Нет, в моей жизни бывало много всякого, разок по пьяни я даже умудрился оказаться посередине между весьма раскованной парочкой с факультета целителей. И я совершенно спокойно отношусь к оркам любого пола, только вот в качестве любовных партнёров они меня не привлекают совершенно. Даже с дороги. Даже после двухнедельного поста.

Словом, я поделился с девицей чемеричной водой, пояснив, для чего она нужна, и даже допустил её до своего тыла — ту самую спинку потереть. А потом оказал ответную услугу слегка оторопевшей орчанке: такого извращения, как мочалка, обитатели Злого хребта, похоже, не знают. Но кажется, девчонке понравилось. По крайней мере, её не в меру рельефные для женщины мышцы расслабились под моими руками. Не сомневаюсь, что если бы я себе позволил лишнего, руки бы мне тут же переломали, но я только честно и добросовестно исполнил обязанности банщика, не более того, и все остались живы, здоровы и вполне довольны мытьём.

— А давай, ты меня наймёшь, — предложила она, наворачивая рагу с утиными потрохами (с птицей гады ползучие, несытые не стали связываться, угнали только скотину). — Какой же рыцарь без оруженосца?

— Такой, как я. Звёздочка моя, оруженосцев не нанимают, подобную честь ещё заслужить надо. — Тут я, каюсь, усмехнулся и уточнил: — Так, по крайней мере, считается.

— Ну, тогда просто найми, — легко уступила она. — Ты ж на болота собрался. Туда разве можно в одиночку?

— Да можно, в общем, — задумчиво проговорил я. — Хотя опасно, конечно. Даже вдвоём. Иногда особенно вдвоём.

— Не доверяешь, да? — прямо спросила она.

— Ну, звёздочка, кабы ты в Горячем Камне пришла ко мне наниматься, назвалась честь по чести да на своём оружии поклялась, я бы и раздумывать не стал. А ты даже клановых знаков не носишь — и я тебе верить должен?

Она потупилась было, потом вскинула голову и отчеканила:

— Дедовым кистенём клянусь, что есть у меня причина скрывать имя и клан. И им же клянусь, что не предам тебя. — И тут же совсем другим тоном спросила: — А почему звёздочка?

— Так вон у тебя, — я кивнул на кистень, лежащий у неё под рукой, — штука какая… лучистая. Имя своё ты называть не хочешь, но как-то же обращаться к тебе надо? Будешь Астрой тогда, что ли.

— Чего? — опешила она. — Цветочком?

— Астра — это звезда на Старшем наречии.

— Эльфьем, что ли? — она презрительно покривилась, помолчала, раздумывая, но не прекращая при этом энергично орудовать ложкой, так что я придвинул к ней и свою тарелку, а сам взялся за лепёшки под абрикосовый взвар — молока в Мостовом, увы, больше не водилось. — Ладно, — решила она наконец. — Зови как хочешь. В бою ты меня не видел, стало быть, с тебя за мою службу еда и ночлег. Так у вас, да?

— Пока да, — кивнул я. — Нанимаю тебя, названная Астрой, на неделю за стол и ночлег, а там посмотрим.

Про́клятый мост и Камышовая башня

Камышовая башня располагалась почти напротив Мостового. С поздней осени и до самой весны, когда ивы на берегу стояли голыми, то, что от башни осталось, можно было видеть в селе с любого места, достаточного высокого, чтобы ограда не закрывала противоположный берег. Например, из окна той комнаты, что я снял в «Звёздной росстани». Пока что, в разгар лета, я видел только туманную (утро вообще занималось мутноватое) сплошную зелёную полосу, но мальчишка, который принёс мне вычищенные сапоги и починенную по мелочи куртку, с горящими глазами подтвердил, что зимой много раз видел башню злого колдуна, а кое-кто из парней постарше даже бывал там.

— А что за колдун и куда делся? — поинтересовался я.

По словам мальчишки, Морт был обыкновенный злой колдун, страшный и вредный, и очень злопамятный. Ещё он с гоблинами якшался, а ещё заставлял припасы возить прямо к нему, сам в село носу не казал. Платил, правда, исправно и щедро, но всё равно таскаться на болота к нему было боязно, а отказать и того страшнее: а ну как всерьёз разозлится да не бурю с градом нашлёт, а чего похуже? Падёж там на скотину или вовсе поветрие моровое?

Я сдержанно хмыкнул, но смолчал, конечно. Устроить небольшую бурю с градом и я могу, если поднапрягусь, и любой погодник, если тоже недельку-другую будет сбрасывать силу в накопители, а потом разом высвободит. Но ни один стихийник, хоть боевик, хоть погодник, не способен наложить мало-мальски серьёзное проклятие, это штучки малефиков. Которые даже огонь в камине разжигают, раздувая угли или используя огниво, ибо к магии Стихий в большинстве своём не способны абсолютно. Кажется, мой предшественник, чтобы ему не докучали рыбаки и земледельцы, просто объявил своей заслугой удачно подвернувшуюся грозу, а уж малефику устроить парочку пустяковых проклятий — как мне костёр разжечь. Либо, наоборот, был мужик магом Стихий, как и я, а своим проклятием объявил случившиеся по естественным причинам неприятности. Поскольку народ в массе своей свято уверен, что маги могут всё и разом: разжечь одним взглядом костёр из сырых дров, прогнать клопов из трактира и наслать почесуху на посмевшую отказать чародею девицу низкого звания, то сельчане дружно решили, что колдуна лучше не злить. В село он не суётся, в дела местные не лезет, за мясо-муку платит тут же полновесным серебром — и хвала Девяти, так бы и дальше. Зато утопцев всех повывел и даже каких-то совсем уж страшных тварей с вот такими когтями. Это после уже новые завелись.

— А потом?

— Да хто ж его знает? — солидно отозвался мальчишка. — Он же, колдун-то, никому не докладывался. Пропал и пропал. Мужики раз к нему съездили, другой, а в башне пусто. Старостин младший аж в подземелье спускался, вроде как глянуть — а ну, как жив, только выйти не может? Ногу вдруг там подвернул аль головой стукнулся… А нигде никого, только жуть такая мужика взяла, аж пробкой вылетел, даром что на вепря хаживал, — не подумавши о возможных последствиях, заложило браконьера наивное дитя, а я так и быть не стал уточнять, на каком именно берегу мужик охотился на вепрей. — Вот, — мальчишка задумался, припоминая, что ещё болтали в его селе про злого колдуна. — Так башня и стоит, осыпается, — неуверенно проговорил он. — Там уж поди и подземелья все залило, и полы все прогнили. Вы за день туда-сюда не управитесь, вашмилсть, а в башне ночевать поди хуже, чем на самом болоте. Как темнеть начнёт, так вы сразу к Сагитте ступайте. Это от моста влево по тропке, рядышком совсем. Я для мелкой за корешками от кашля бегал, знаю, пироги цельными корзинами относил. Она, Сагитта-то, сама кухарничать не любит, да и недосуг ей. Мы ей всё больше стряпню да жарево таскаем.

— Ясно, — проговорил я, прикидывая, что к болотной ведьме надо бы в самом деле наведаться. — Скажи-ка отцу, чтобы мне лишнюю курицу положил с собой. — Я с вечера договорился, что трактирщик соберёт мне припасов на денёк-другой. — Потолкуем с вашей Сагиттой.

Мальчишка шмыгнул носом и неожиданно попросил:

— Вы уж, вашмилсть Сагитту бы того… не трогали, а? Она хорошая, ворчит только, ровно бабка старая, а так добрая. И чего, ежели ведьма? Будто ведьмы непременно злые бывают! Вон даже от того Морта польза была, а Сагитта ж у нас заместо лекаря.

— Да не трону я вашу ведьму, — отмахнулся я, про себя подивившись благоразумию и терпимости деревенского мальчишки. Впрочем, сын трактирщика другим быть и не должен. В идеале, конечно. Так-то среди хозяев всяческих заведений, как ни странно, упёртых дураков тоже хватает. — Мне она не мешает. Беги, отца с завтраком поторопи.

Пешему и налегке на тот берег перебраться было не слишком сложно, а тащить с собой в болота капризную и пакостную (и очень, очень дорогую!) кобылу я не собирался, даже если бы настил моста был цел. Когда рассвело по-настоящему, ворота открылись, сельчане толпой повалили на поля и в сады, которые здесь располагались большей частью за оградой Мостового, а мы с Астрой двинулись к мосту, который у местных многообещающе звался Про́клятым. До него было с пол-лиги по разбитому, запущенному, но всё-таки тракту. Во что превратилась заброшенная на долгое время дорога на противоположном, низком и топком берегу, представить было несложно.

Коричневый от солнца, жёсткий и узловатый, как старый корень, дедок в компании нескольких мальчишек бодро хромал чуть впереди. Компания тащила корзины и деревянные клещи, и я окликнул добытчиков, спросив, не раков ли они собрались ловить. Мне охотно ответили, что ну да, раков, их самых. Под мостом и чутка вниз по течению их тьма-тьмущая. Я, каюсь, трупоедами брезговал, но в качестве предлога к разговору они сгодились только так. Дедок оказался словоохотливым, а в его свите нашёлся сорвиголова, побывавший-таки в окрестностях моего будущего замка. В присутствии настоящего колдуна, да ещё посвящённого в рыцари, парнишка, правда, смущался и робел, но с посильной помощью дедка я из него выудил подробности похода. Весьма для меня неутешительные, да.

Пока по мосту возили припасы в башню, его, надо думать, хоть как-то чинили. Но теперь мост тут и там был наскоро не подлатан даже, а так, сделан хоть сколько-то проходим для молодых, ловких и резвых. Интересно, а если кому-то всерьёз понадобится помощь болотной ведьмы, она вот по этим, вкривь и вкось брошенным доскам будет перебираться на другой берег? Или она вообще в селе не показывается, потому что деревенская жрица вряд ли будет ей рада? И тогда вот по этому раскачивающемуся на подмытых опорах, опасно проседающему под ногами мосту к ней нужно будет тащить больного или раненого? Или как они тут обходятся? Для меня интерес совсем не праздный, потому что боевики традиционно бездарны в целительстве, и я, к примеру, в обязательном порядке таскаю с собой несколько очень недешёвых зелий, чтобы в случае чего до целителей этих хотя бы добраться. Но сам я даже кошачью царапину магией залечить не рискну — не моё, как бы хуже не сделать. Стихийники, конечно, не вредят больным одним своим присутствием, как малефики, но всё, на что мы способны — разве что быстренько прокалить на магическом огне хирургический инструмент или бинты, вскипятить воду и тут же охладить её, наколдовать лёд в любое время года и оказать прочую мелкую помощь врачевателю. Не более того.

На мосту я несколько раз оглядывался на Астру: как она там? Она уверенно держалась у меня за спиной на расстоянии двух-трёх шагов, давая нам обоим пространство для манёвра, если что. А уж старые узенькие горбыли, «которых не жалко», накиданные как попало и местами даже не прибитые к дырявому настилу, этой горной козе вообще никаких проблем не доставляли. И о том, что существует такая штука, как головокружение, она, по-моему, просто не подозревала. Когда я в очередной раз оглянулся, Астра сказала (очень недовольным тоном):

— Я умею плавать, Шторм.

— В кольчуге?

— Ну, скинешь мне доску, если свалюсь, — невозмутимо отозвалась она. И под нос себе проворчала на родном наречии: — Кто ещё первый свалится.

— Даже не надейся, — фыркнул я. Сломанный Клык всегда ржал над моим произношением, но всегда великодушно переводил не по́нятое и объяснял тонкости в значении некоторых слов. Ну и, разумеется, щедро делился своими познаниями в ругательствах самых разных горных племён и народов. Жаль, мало мы с ним пообщались, ушёл он в охранники к какому-то сородичу-полукровке.

Астра так же хохотнула в ответ на мои слова, вот совершенно девочка не умеют себя вести с нанимателем. Потом, посопев немного, спросила:

— А кто у тебя на щите? У варанов нет гребней, у виверны крылья должны быть. Этот… как его? В южных болотах который водится? Крадил, да? — М-да… Интересная мне встретилась орчанка. Даже про крокодилов от кого-то слышала.

Щит вообще-то оставался в моей комнате со всем прочим барахлом, но Астре он, видимо, запал в душу — новенький, блестящий, с неведомой хвостато-гребенчатой тварюшкой, сиявшей золотом на чёрном лаковом поле. Герб мой, я так понимаю, всё это время не давал покоя дочери гор, где тритоны не водятся в принципе.

— Тритон, — сказал я ехидно. Выбранное мною для герба существо повергло герольд-мастера в пучины шока, но я спросил его самым светским тоном, а кого ещё мне брать? Жабу, что ли? Так лягушка — это герб известной княжеской фамилии, а я же должен как-то подчеркнуть, какими именно землями я владею.

— А тритон — это кто? — живо заинтересовалась Астра. — Он большой? Кого ест?

— Встретим — покажу, — пообещал я. — А ест всех, кого поймает. — Она заметно насторожилась, а я только гнусно ухмыльнулся.

Мост мы миновали благополучно, но сразу за ним вправо уходили две глубокие колеи, заполненные то ли до сих пор не просохшей дождевой, то ли грунтовой водой. Между колеями и по бокам от них густо росла осока. То есть, выглядела эта дрянь, почти как обыкновенная осока, только поярче, позеленее, но когда я потрогал жёсткие, словно жестяные, узкие зазубренные листья, на моём пальце немедленно вспухла красная полоса, на которую, словно на нитку, нанизались бисеринки крови. Я слизнул их — язык ощутимо зажгло, и я торопливо отплевался, надеясь, что сок просто жгучий, а не ядовитый. Паршиво. Даже если лошади (а лучше волы) и протащат по такой, с позволения сказать, дороге фуры с припасами, инструментом и прочим, эта зловредная родня осоки исцарапает им ноги. Так что путь для обоза надо как минимум расчищать, а местами наверняка и гать стелить. Нанять бы мужиков из Мостового, так без охраны они побоятся лезть в болото, а чтобы обеспечить их охраной, мне надо как минимум вернуться в Тальники и оставить там заявку. А если учесть, что в послевоенном Приболотье с платёжеспособностью не очень, наш брат наёмник может в те же Тальники не заглянуть до самого зимнего Солнцеворота, а то и до весны. Проще в Белых Увалах нанять сразу целый отряд, а местные пока что пусть хотя бы мост починят. Ох, и устроил же мне геморрой его величество с этим посвящением в рыцарское звание! И отказаться никак нельзя: семья точно не поймёт. Они моим мажеским-то патентом гордились побольше, чем годовым товарооборотом, а уж то, что один из Меллеров теперь зовётся сир Алекс… как бы у отца и дяди головы не закружились от моего стремительного взлёта по сословной лестнице.

Налево, в обход озерца стоячей коричневой воды, уходила основательно так утоптанная тропка, и я решил первым делом поговорить с обитательницей болот. Всё же она тут живёт постоянно, знает каждую жабу в лицо и как-то ладит с гоблинами, раз они её не трогают.

Однако Сагитты на месте не оказалось. Видимо, ушла травы собирать или наловить кого-нибудь на обед. Дверь в её хибарку не была даже символически заперта, и ведьмины коты с интересом и надеждой смотрели на нас: не принесли ли мы хозяйке чего-нибудь вкусненького и не поделимся ли с ними, раз хозяйки дома нет? Мы действительно решили перекусить, пока есть возможность сесть за нормальный стол и вскипятить воду, не выбирая для костра клочок земли посуше. Одну из кур, сперва сваренных в супе, а потом зажаренных до коричневого глянца, я разломил пополам, половину отдал Астре, косточки из своей половины скормил котам, а вот после Астры косточек не осталось, к жестокому разочарованию усатой банды. Она свою половинку просто сгрызла с хрустом, как молодая псина, я аж позавидовал её зубкам.

Мы прибрали за собой, я оставил на столе приличный такой, с мой кулак, кусок сахара. Надеюсь, гоблины в гости к ведьме не шастают, иначе не доживёт мой подарочек до её возвращения, не устоят зелёные перед таким искушением. Для них сахар — не лакомство, а что-то вроде болотника или маковой воды, они с него то ли пьянеют, то ли впадают в транс. Морт, скорее всего, на сахаре гоблинов и держал: у кого есть деньги на три-четыре головы в месяц, тот получит чуть ли не рабов в своё безраздельное пользование. Главное, сразу вбить в зелёные головушки, что сахар не хранится в твоей башне, а его туда всего лишь привозят, редко и нерегулярно, и пытаться ограбить тебя смысла нет. Наоборот, пока ты тут, живой, здоровый и богатый, к тебе и будут возить священный «сладкий камень». Морт, видимо, сумел вдолбить эту несложную мысль в черепушки здешнему клану. Осталось выяснить, помнят ли об этом гоблины.

Путь к башне был долгим, утомительным и грязным. Никто по-настоящему опасный нам не встретился, поскольку для утопцев и шептунов не время, а гоблины отлично знают, от кого лучше держаться подальше. Двое здоровых (я имею в виду, не больных, не раненых, не вымотанных до последнего предела) и хорошо вооружённых бойцов — для мелких вертлявых созданий серьёзная угроза, а людских и эльфийских чародеев зеленошкурые чуют то ли тощими задницами, то ли ещё чем. С настоящими магами не связываются без самой крайней нужды даже их шаманы. Я только прибил молнией не в меру наглого молодого кабана, но тащить его на себе, когда мы сами-то кое-как ползли, местами чуть не по колено в вязкой, плотоядно чавкающей грязи? Тушу пришлось бросить, хотя Астра не удержалась и вырезала несколько приличных кусков мяса: куры курами, а настоящее мясо бросать падальщикам даже меня жаба душила. Я в это время нарезал лозняка, потому что мне категорически не нравилась ложбинка, пересекающая заброшенную дорогу — я бы не удивился, если бы мы ухнули в жидкую грязь по пояс.

Словом, когда мы доползли до башни, было уже хорошо за полдень. Солнце жарило со всем южным пылом, мошки заедали нас, несмотря на вонючую жирную мазь, подаренную трактирщиком дорогим гостям, ленивый ветерок тащил с юго-запада характерный запах застоявшейся воды и гниющей растительности. М-да… Я, наверное, ещё подумаю, стану ли я чинить этот гнилой, крошащийся зуб, торчащий из лозняка и камышей. Пожалуй, меня вполне устроит обращение «сир Алекс», а денег у меня и без надела побольше, чем у большинства благородных сеньоров. Это третьих-пятых сыновей, обученных профессионально махать мечом, в любом королевстве пруд пруди, а боевые маги на нашей стороне Данувия — редкость, и как всякая редкость, стоят дорого. Меня уже несколько раз заказчики находили напрямую, подписывая контракт с гильдией уже по факту найма, а не оставляя заказ главе отделения. Сир Гвидо, кстати, тоже приглашение прислал мне лично. И на кой-мне, спрашивается, вкладывать деньги (да не только свои, а семейные, изымая их из оборота) в постройку новой крепости, если жить тут вредно для здоровья, опасно и просто глупо? Морт, как я понимаю, в своё время просто закончил какие-то свои исследования и вернулся в более приличное место. И правильно сделал, по-моему.

— Похоже на ваши дозорные башни в горах, — сказала Астра, с любопытством разглядывая мрачное сооружение из позеленевшего понизу камня. Кое-как обтёсанного и сложенного как придётся — я прямо слышал ехидные слова гномов о криворуких верзилах, возомнивших себя каменщиками.

— Скорее всего, как дозорная и строилась, — согласился я. — Большой гарнизон здесь не держали, хоть что-то осталось бы от казарм, а вот дюжину-полторы человек, чтобы следить за перевалом в Плешивом кряже — наверняка.

— А почему забросили? Там, по ту сторону гор, никого нет?

— Есть, ещё как. Там на побережье отличные места, с плодородной землёй и прекрасным климатом — живи не хочу. Впрочем, именно за такие места люди обычно и грызутся особенно свирепо, — со вздохом прибавил я. — Приморские княжества постоянно друг с другом воюют. А здешние башни забросили, скорее всего, когда долина начала превращаться в болото.

Я подозрительно посмотрел на облезлую арку. Ворот в ней не было — сняли, видимо, или люди, или гоблины. За аркой виднелся темноватый и тесный внутренний двор, вернее, небольшое пространство между самой башней и стеной, её окружающей. Там было тихо, не чувствовалось никакого шевеления, и я прикидывал про себя, просто лень мне туда идти или мои бывалые окорока чуют неприятности? Деревенские мальчишки периодически туда лазают, как я понимаю, чтобы хвастать друг перед другом своей храбростью и ловкостью. Трусят они при этом, разумеется, изрядно — как же, башня злого колдуна! Но я-то злых колдунов не боюсь, я и сам маг, и не особенно добрый при этом. Может, Морт на прощание навесил какую-нибудь гадость, чтобы не лезли куда уж совсем не следует? Средней силы артефакт или парочка рун на двери подземелья — и вот уже у любого храбреца холодный пот по спине и сердечко в пятках. Похоже, мужик был всё-таки малефиком, а буря с градом случилась сама по себе, просто удачно подвернулась.

Я счистил с сапог налипшие комья грязи: и скользко с ними, и лишняя тяжесть. Башня стояла на скальном основании, дорога перед нею была твёрдой, сухой и довольно ровной. По пути нам попадались ещё два-три таких каменистых островка, так что если потребуется сделать насыпь, булыжник для неё найдётся поближе гор — в болотах наверняка имеются такие же… Тьфу, насыпь уже строить собрался! Осмотрю башню, раз уж добрался сюда, и подробно объясню дяде, почему Меллерам на хрен не нужны эти «земли между Плешивым кряжем и верхним течением Ивицы».

Но прежде чем осматривать башню, мы набрали кучку всяких деревянных обломков посуше и развели во дворе костёр, чтобы пожарить вепрятины на ужин и, пока она жарится, передохнуть после похода по непролазной грязище.

— Держись за мной, вперёд не суйся, — сказал я Астре. — Встанешь между мною и противником — получишь молнию меж лопаток.

— Ага, — она слегка поёжилась, вспомнив, видимо, погибшего во цвете лет вепря.

— Убивать уже приходилось? А то мне только твоих истерик не хватает.

— Приходилось, — мрачно ответила она. — Рыдать и трястись не буду, не бойся.

— Очень на это надеюсь, потому что у меня для борьбы с истериками есть только одно средство.

— И я даже знаю, какое, — буркнула орчанка и потёрла ухо. Похоже, наставник у неё был вроде моего. Нас, будущих боевых магов, тренировали на пленных абесинских пиратах, и именно на этих тренировках стихийники быстро и уверенно делились на боевиков и погодников — «чистоплюям», по выражению нашего преподавателя Хафиза, прямая дорога была в погодники, «кораблики по морю гонять». А у него оставались сплошь злобные ублюдки, способные шарахнуть по толпе Огненным Штормом. Вроде меня.

Во дворе не было никого. Справа и слева от главного строения разваливались какие-то сараюшки; навес, прилепившийся к стене с левой стороны, вообще обрушился; дверь в собственно башню повисла на одной петле и поддалась с отчаянно протестующим скрипом. М-да… Спиральная лестница, огибая башню по периметру, вела и наверх, и вниз, в подземелья. Вниз я решил пока не соваться, поскольку понятия не имел, много ли толку будет от Астры в случае нападения какого-нибудь лича. Сомнительно, конечно, чтобы Морт стал личем, но вдруг да стукнула мужику в голову идея достичь бессмертия таким вот сомнительным способом? Я же не знаю, ни кто он был, ни чем тут занимался. Поднимемся-ка мы лучше на крышу, заглядывая попутно на все три этажа — там разве что гоблины поселились, а с ними даже Астра разберётся, особенно с моей поддержкой.

Скажу прямо, недооценил я свою клыкастую красотку. Стол и ночлег? Маловато будет, готов исправиться — пяток золотых она точно заработала. В её котомке нашлась «кошка» на длинной, тонкой, но очень прочной верёвке с вплетёнными через каждый локоть деревяшками. Поскольку самым опасным созданием в башне была полусгнившая лестница, Астра очень выручила меня. Метнуть «кошку» в ближайший оконный проём, хорошенько подёргать верёвку, закрепляя крючья в каменной кладке (хорошо, что строили не гномы, за их стены хрен так зацепишься), горной козочкой взлететь по проваливающимся прямо под ногами ступеням, надёжно устроиться в окне и оттуда сбросить верёвку мне — сокровище, а не девушка! Такими вот перебежками, страхуясь на каждом пролёте, мы добрались до площадки на крыше. Брусья перекрытия меньше пострадали от влажной жары и древоточцев, чем ступени лестницы, а вот парапет, наоборот, почти весь растрескался и осыпался. Зато с площадки болота были как на ладони до самых скал на юго-западе. Да, башню точно построили как сторожевую когда-то. И ни в таком качестве, ни для наблюдения за ходом светил она мне совершенно не была нужна.

О правах и обязанностях сеньора

Мы плотно поужинали прямо на крыше, там же и остались ночевать, полагая, что вряд ли какой-нибудь утопец учует нас снизу, с земли, а если и учует, сюда ему по трухлявой лестнице не подняться. Я, разумеется, накидал гномьих огненных ловушек вокруг люка, ведущего на крышу, однако больше для пущего спокойствия, чем по необходимости. Караулили мы посменно, однако никто нас не потревожил, и на рассвете мы по всё той же Астриной верёвке спустились сперва на стену, а с неё — на землю, минуя лестницу. Сагиттины коты, когда мы добрались до её домишки, обрадовались мне, как родному, — я под негодующее сопение Астры угостил их остатками жареной вепрятины, — но хозяйку мы дома опять не застали, хотя кусок сахара со стола перебрался в шкафчик на стене и слегка убыл в размерах. Ждать ведьму я не стал, хоть и жаль было, что не удалось с нею поговорить, и передохнув после марш-броска по липкой жирной грязи, мы с Астрой вернулись в Мостовое.

Село встретило нас настороженной тишиной и запертыми, несмотря на стоящее почти в зените солнце, воротами. Впустили, впрочем, нас без единого слова, я и постучать толком не успел, но в домах по обе стороны улицы были плотно закрыты все окна-двери (в такую-то жару!), и сама атмосфера была пугливо-мрачной. Тихо было — нереально, подозрительно тихо. Оказалось, что ночью тот одноногий мужичок, который обычно караулил ворота, зачем-то открыл их и вышел за ограду. Самого его загрызла какая-то тварь, а в открытые ворота вошли, как к себе домой, утопцы, сожрали уток и кур, до которых сумели добраться, убили нескольких собак — главным образом, у тех хозяев, которые своих лохматых сторожей держали на цепи — и здорово покалечили нескольких смельчаков, выскочивших с топорами и вилами разбираться, что там за переполох.

Так, по крайней мере, изложил мне ночные события всё ещё бледный от пережитого трактирщик, пока прислуга таскала горячую воду с кухни в нетопленую мыльню и спешно готовила подобающий обед для моей милости. В то, что сир Шторм то и дело сам варит себе и напарникам ячменную кашу на костре, трактирщик, видимо, поверить не мог. Или не хотел, потому что жареная на топлёном масле молодая капустка, а к ней утка с яблоками — это вам не перловка с салом. Такой обед куда подороже стоит. Я, правда, не возражал, потому что каши, сваренной на костре, я ещё досыта наемся, пока буду добираться до Белых Увалов через разорённое Приболотье и через Краснолесье, проигравшее очередную войну с соседями. Ну вот не живётся спокойно тамошним королям! Каждый из них, едва сменив предшественника на троне, считает прямо-таки долгом своим попытаться оттяпать у соседей кусок земли побольше и пожирнее, и тот факт, что попытки эти раз за разом проваливаются, ничему краснолесскую династию не учит. Кстати, по поводу «добираться»…

— А как там Зараза моя? — спросил я обеспокоенно: жалко было бы лишиться скотины, даже такой пакостной.

— Да к нам-то на двор ни одна тварь не зашла, ваша милость. У нас, милостью Девяти, и своя ограда хороша, и ворота накрепко запираются. За чужое ведь, случись чего, отвечать, — торопливо ответил трактирщик.

Я кивнул, он успокоенно перевёл дух. Эк он меня боится — так и ждал, похоже, что я, не разбираясь, кто и в чём виновен, кинусь судить и карать направо-налево. Это у графа Ансельмо младший сынок таков, тот, который числится сеньором здешних мест, или это Морт по себе оставил такую память? Да в таком случае на меня с моими торгашескими привычками будущие подданные молиться будут. Да-да, гоблины, лягушки, тритоны, цапли и кулики ежевечерне будут петь мне хвалу. У лягушек, кстати, должно неплохо получаться. И у Сагиттиных котов тоже.

Я помылся, переоделся в чистую смену, взял взаймы для Астры платье трактирщицкой дочери, а самой хозяйке платья вручил целый ворох грязного, потного, пропитавшегося болотной водой тряпья. Положив сверху мелкую серебряную монетку со словами: «А это тебе, красавица. Не мужу, не отцу — тебе». Она вспыхнула, но быстрым вороватым движением сунула монету куда-то за пазуху. Девятеро знают, что она подумала (то есть, догадываюсь, конечно, и ничего не имею против: бабёнка молоденькая, ладная, чистоплотная — что ещё нужно на пару ночей?), а вот Астра, по моему настоянию задрапированная простынёй до самых ушей — я ж её нанял, мне и полагалось следить за её добропорядочным поведением, — на новенькое, добротное, без единой латки платье смотрела с таким кислым видом, словно её пытались обрядить в рубище отшельницы из Ордена Пустынниц.

— Надевай, не кривись, — хмыкнул я. — Потерпишь денёк, наши женщины всю жизнь в таком ходят.

— По горам в таком не полазаешь, — буркнула она.

— До ближайших гор неделя пути по болотам. И вообще, звёздочка моя, ты ещё четыре дня у меня на службе, делай что велено. Или мы расстаёмся тихо и мирно, не питая недобрых чувств друг к другу?

— Не обедали ещё, — возразила орчанка, неохотно напяливая платье прямо на голое тело. — А день пока что не кончился. Сегодня ты ещё меня кормишь.

— Резонно, — вынужден был согласиться я.

Но спокойно пообедать мне не дали. Я заедал жаркое черешней, когда прибежал какой-то парнишка, путающийся в рясе послушника, словно всего день-другой, как надел её, и залопотал, что святая мать Иветта желает видеть меня, и прямо вот сей же час. Смотрел он на меня при этом большими несчастными глазами и явно не знал, кого ему бояться больше — страшного колдуна, швыряющегося куда ни попадя молоньями, или жрицы, которая спросит, ещё как спросит с него за невыполненное поручение.

— Я пойду с тобой, — немедленно заявила Астра.

— В храм Девяти?

— А нельзя?

Я усмехнулся, демонстративно окинув её долгим взглядом: платье оставляло открытыми щиколотки, однако это полбеды, потому что из-под подола торчали голенища грубых сапог. Но под одеждой совершенно явно не было вообще ничего, даже короткой рубашки, не то что нижней юбки, да ещё и неровно обрезанные волосы после мытья торчали, как прутья в вороньем гнезде.

— Женщинам с непокрытой головой нельзя, — наставительно проговорил я, опустив вряд ли понятные для орчанки мелочи вроде нижних юбок.

— Ну, так я платок попрошу, — удивилась она моей непонятливости. — В храм сходить — неужели не дадут?

Платок ей, конечно, дали. Как же, длиннозубая девица собралась в храм истинной веры! Та самая трактирщицкая дочка (Дана? Дара? Как же её?) немедленно притащила настоящий «мануфактурский» платок с розами, похожими на коричневые капустные кочаны, и лично повязала его так, чтобы полностью спрятать под ним бесстыдно короткие волосы Астры. Ещё и суконную безрукавку заставила напялить, с вышивкой и речными ракушками по вороту и подолу — нижнюю юбку то ли пожалела, глянув на подол, цепляющийся за голенища сапог, то ли побоялась связываться с дикаркой, которая спокойно разгуливает по трактиру чуть ли не голая.

Мальчишка-послушник страдал, мялся, но поторапливать нас не смел, только шумно вздыхал и смотрел тоскливо. А вот матушка Иветта меня удивила, и весьма: обычно служители Девяти нашего брата не жалуют. На мага, пришедшего в храм помолиться и оставить пожертвование, сплошь и рядом смотрят так, словно он тут единственно для того, чтобы поглумиться над святынями. И взглядом, и выражением лица, и мелкими, неосознанными телодвижениями почти любой жрец даёт понять магу: «Убирайся отсюда, проклятый безбожник, тебе здесь не рады». Так вот, матушка Иветта была мне рада. Когда я вошёл в маленькую сельскую часовенку, по откровенно просветлевшему лицу жрицы разлилось такое облегчение, словно меня сам Торн, покровитель путников, к ней послал.

— Сир Алекс, — выдохнула она, теребя простые деревянные чётки, — благодарю вас, что пришли.

— К вашим услугам, святая мать, — я поклонился. Не как жрице, пожалуй, а вполне светски: матушка Иветта красавицей не была, но по породистому личику, а ещё больше по осанке, по взгляду, по манере держаться ясно было, что она, мягко говоря, не крестьянка. Вот только жреческий балахон на ней уже лоснился местами от старости, а на локтях и вовсе был аккуратно подштопан. И покрывало на голове заметно протёрлось на привычных сгибах, в любой момент начнёт расползаться непоправимо. Мне прямо неловко стало за графа и его младшего сыночка. На крестьян своих им плевать, лишь бы подати платили, но служителей Девяти оставлять без всякого внимания — это вообще как? И куда смотрит его святейшество? Или королевского казначея укорять в небрежении — это вам не магов шпынять?

— Пойдёмте, пожалуйста, со мной. — Святая мать только коротко глянула на мою спутницу, но ни слова не сказала о том, как дивно смотрится кистень, свешивающийся из-под вышитой безрукавки. Или бедной женщине было не до орочьих изысков в одежде? — В крипте лежит тело того несчастного, который зачем-то открыл ворота. Взгляните, может быть, вы сумеете определить, какая… какое существо могло нанести такие раны?

Ох, что там было определять… Если бы утопцы нашли бедолагу раньше, чем его тело успело остыть, мне, возможно, и пришлось бы пристально разглядывать следы зубов и когтей. Но поскольку утопцы сразу же радостно ломанулись в открытые ворота, никто не помешал твари высосать сторожа почти досуха, а остывшее обескровленное тело утопцев уже не заинтересовало, да и наелись они в селе досыта. Я указал жрице на характерные раны, оставленные кровососом на горле жертвы:

— Тут и думать нечего, святая мать. Это шептун.

Астра непонимающе нахмурилась (она и в крипту за мной увязалась, кто бы сомневался), но мать Иветта схватилась за голову.

— Я могу поставить в воротах Щит Небес, — горестно проговорила она. — И завтра смогу, и ещё раза два или три. А потом? Сармендес милосердный! Я же не дева-паладин из Ордена Пути, я простая деревенская жрица. Шептун! Сир Алекс, когда вы едете обратно в столицу? Не сочтите за труд, отвезите моё письмо гранд-мастеру Игнацио. Он давно обещает мне прислать отряд, чтобы разобраться наконец с утопцами — может быть, хоть теперь поторопится? Я могу, конечно, отправить с письмом послушника, но когда ещё он доберётся до столицы? Вы там будете гораздо раньше.

Астра подёргала меня за рукав и спросила, о чём это мы: южан она и правда понимала с трудом. Я коротко пояснил.

— А разве этого шептуна нельзя убить? — удивилась Астра. — Зачем кого-то ждать?

— Можно, — согласился я. — Только для этого надо выйти за ворота, а там бродит целая толпа утопцев, которая только и ждёт любезного приглашения в гости. Звёздочка, я легко прибью хоть одного шептуна, хоть пару, но выходить в одиночку против толпы нежити — я не настолько высокого мнения о себе. И вообще, мне сперва жениться надо и оставить наследника для моего болота, а потом уже красиво умирать.

— Вот уж красиво, — покривилась она. — Сожрут заживо, и вся красота.

Жрица напряжённо нахмурилась, поскольку говорили мы с Астрой на северном диалекте, который святая мать разбирала с заметным усилием. Но моё заявление о шептунах она точно поняла, потому что спросила:

— А если я отпугну утопцев Благодатью, вы справитесь с шептуном?

— А у вас хватит сил на Благодать? — усомнился я. — Прошу простить меня, святая мать, но Благодать не всякий паладин сможет наложить.

— Если я заберу силу алтаря, можно попробовать.

Я только головой покачал. Забрать силу… ты удержи её потом. Дорогой наставник наглядно пояснил нам действие зелий дополнительной магии. Просто дал выпить каждому по глоточку — не всем сразу, разумеется, строго по очереди, чтобы быть в состоянии разобраться с последствиями. Дополнительные магические силы — красота, да? Сразу становятся доступны заклинания, о которых ты и мечтать не мог, и разворачиваются прочие заманчивые перспективы? Вот мечтай и дальше. Потому что для дополнительных сил, к которым ты не готов, которые не заработал, расширяя понемногу свой резерв, в тебе нет места, если можно так выразиться. Чувство при этом такое, словно тебя тошнит и пучит одновременно, и если продолжать сдерживаться, то всё это добро того гляди из ушей потечёт. Выпейте пять-шесть кружек пива и ступайте прогуляться в Верхнем городе под ручку с девицей из приличной семьи, тогда вы получите отдалённое представление о том, что такое эта не заслуженная, не заработанная вами дополнительная магическая сила. Не думаю, что с опустошённым алтарём будет иначе.

Всё это я как мог деликатно изложил жрице.

— Но что-то же надо делать! — возразила она. — Иначе шептун так и будет выманивать сельчан за ворота. А охранять ворота группами по пять-шесть человек…, а в поле как потом работать? Лето и без того выдалось неурожайное, если ещё зерно не убрать вовремя, потому что ночами крестьяне не будут спать, я просто не представляю, как люди переживут эту зиму.

Я кивнул. Почему только все эти вопросы волнуют единственно жрицу Мостового, а не графа и его управляющих? Это ведь в интересах сеньора, чтобы его люди были живы, здоровы и благополучны. Коровы, чтоб хорошо доиться, должны хорошо и питаться, а с голодных больных овец и шерсть настрижёшь соответствующего качества. Или я чего-то не понимаю? В нашем торговом доме всегда сурово наказывали за лень и ещё строже — за воровство, но уж на оплате труда работников не экономили никогда: как едят, так и работают. Или это ясно только торгашам, но никак не первому сословию?

Мы поднялись из крипты обратно в молельный зальчик, которому больше всего подходило описание «бедненько, но чистенько». Хм. А разве глава прихода не имеет хоть какие-то права на часть собранной десятины? Жрица с тяжким вздохом ответила, что последние несколько лет вся её доля в десятине уходит на ремонт часовни, потому что предшественник просто безобразно запустил здание. Злые языки в селе поговаривали, будто уезжая в Тальники, святой отец, кряхтя, запихивал в карету увесистый сундучок, никому не доверив его погрузку, но самой матери Иветте достались в наследство только неаккуратно заполненные расходные книги и часовня, в подвале которой только что поганки не росли по углам.

— Зато, — сказала она с безрадостной улыбочкой, — я тут словно незамужняя сеньора без отца и братьев, сама себе хозяйка. Ни защитить своих людей толком не могу, ни хозяйство поднять. Но всё равно это лучше, чем в столичном храме быть пятой помощницей третьей жрицы Хартемгарбес. Так что́ мы решили с шептуном? Я знаю, члены Гильдии наёмников не работают бесплатно, но, может быть, не сир Алекс, а Алекс Меллер согласится принять оплату зерном и маслом?

Мысль была неплоха. Я велел мальчишке-послушнику найти старосту и привести его в «Звёздную росстань». Он посмотрел на жрицу, та кивнула, и мальчишка умчался. А я вернулся в трактир, прикидывая, как мне проще всего уничтожить хитрую и очень, очень опасную тварь, не рискуя жителями целого села? Мать Иветту придётся брать с собой в любом случае: шептуна Небесным Щитом не остановишь, но утопцев он задержит хотя бы настолько, чтобы успеть закрыть ворота. А открывать их придётся, потому что пока не выйдешь за них, хитрая тварь и близко не подойдёт. Швырять в шептуна молниями, стоя на приставной лестнице по ту сторону ограды, не получится.

В трактире, несмотря на раннее время, было полно народу — кажется, мостовичане не рискнули выйти за ограду после того, что случилось ночью. Зря, конечно, но это я, опытный боевой маг, знаю, что шептуны выползают на охоту после заката. В крайнем случае, в тёмных глухих местах, вроде старого леса с буреломами и зарослями ельника, могут выбраться из своего укрытия на часок-полтора пораньше. Крестьяне же если и слышали о том, что на ярком солнце шептуны беспомощны и спешат укрыться хотя бы в тени, проверять это на своей шкуре не торопились. И я их, в общем, понимал: если уж более-менее знакомые им утопцы чуть не убили нескольких здоровых нестарых мужиков, очень ловко управлявшихся с топорами и косами, то связываться с куда более опасной тварью желающих не имелось. Что ж, не можешь сделать сам — заплати специалисту. И вам крупно повезло, ребята, что мне не особенно нужны наличные. Что плодами садов и полей я возьму даже охотнее.

Староста явился так быстро, словно бежал от самого дома до трактира. Может, в самом деле бежал? Вон как раскраснелся. Тяжело отдуваясь, он спросил, правда ли моя милость согласна прибить упыря и почём это выйдет? Для меня, едва я вошёл, освободили лучшее место у самого окна (которое я тут же распахнул настежь, потому что иначе в трактире можно было задохнуться), и я сидел там, как знатный сеньор, в гордом одиночестве… нет, в компании настороженно зыркающей по сторонам Астры, которую нервировали порядком уже пьяные крестьяне, шумными кучками сидевшие за соседними столами. Однако как только староста произнёс волшебное слово «почём», моментально стало тихо-тихо, а народ начал подтягиваться ко мне поближе, заставив Астру положить руку на пояс, за который она заткнула рукоятку своей увесистой «звёздочки». Я пояснил, что готов взять плату… скажем, сушёными сливами, абрикосами, яблоками, и что тут у вас ещё растёт? Орехи? Сгодятся и орехи. А пастилу ваши бабы делать умеют? Гномы на ура брали варенье, но для варенья нужен сахар, а сахар далеко не всем по карману, так что и пастила сойдёт: для жителей подземелий даже орехи и сухие фрукты — редкое лакомство. Если я прибью шептуна совершенно бесплатной для меня молнией, а заплатят мне пастилой и орехами, я подкину семье неплохой куш.

Народ обрадовался, что можно отделаться такой ерундой, которую ни на рынок осенью везти не придётся, ни перекупщикам за гроши отдавать, и дружно ринулся пить за моё здоровье. Я потребовал себе ещё черешни и отправился в свою комнату медитировать. Пусть местные хоть до поросячьего визга перепьются — на здоровье, мне их помощь всё равно не нужна. Наоборот, они будут мне только мешать. Разувшись и закинув ноги на табурет с мягкой подушечкой, я поставил миску с ягодами себе на живот, но мой блаженный бездельный транс был безжалостно прерван Астрой.

— Шторм, — спросила она задумчиво, — а разве не здешний владетель должен защищать этих людей? Или хотя бы нанять тебя сам для их защиты?

— Дай-ка мне вон ту кружку, — сказал я, потому что вставать мне было лень.

— Зачем?

— Косточки кидать, — пояснил я. Астра хмыкнула, но кружку мне принесла, а сама села рядом и запустила мозолистую лапку в мою миску. Я не возражал: черешни было много. — А что касается защиты… да, звёздочка моя, защищать своих людей — обязанность сеньора. Собственно, все предки нынешних сеньоров начинали с того, что захватывали клочок земли, который способны были оборонить от разбойников, монстров и диких зверей, а земледельцы платили им за защиту. Но знатные господа с тех пор порядком обнаглели и считают теперь, будто с них вполне достаточно того, что они милостиво дозволяют крестьянам ковыряться в их земле.

— А если крестьяне уйдут?

— Куда, Астра? Все пригодные для использования земли давно заняты и худо-бедно поделены. Уйдёшь к плохому хозяину, будет то же самое. Уйдёшь к хорошему… От хороших люди не бегают, там своих хватает, чужаков вряд ли примут. Свободны только совсем уж дикие места вроде заречных болот, но там ведь ничего и не вырастишь. Это барон Драконлинг зачем-то был нужен Ранлитт настолько, что она позволила ему заселить Золотое нагорье. Но в дне полёта от логова Малсары вряд ли кто-то хотя бы коз пасёт.

— Там тролли, — задумчиво сказала Астра. — Троллей она не трогает. А они к ней не лезут. А ты сегодня пойдёшь убивать шептуна? — она сделала упор на «сегодня».

— Да, пока он ещё кого-нибудь не сожрал.

— Я с тобой.

Я в ответ только фыркнул:

— Ни минуты в этом не сомневался.

Охота на охотника

Вечер выдался — только романтичной девице голову морочить, читая стихи и исподтишка лаская дрожащие пальчики: полная луна, россыпи звёздных самоцветов по чёрному бархату ясного неба, шелест лёгкого ветерка в листве… хоровой звон легендарных приболотских комаров, тоскливый вой псины на цепи, сочное хлюпанье Астры, дорвавшейся до корзинки переспевших, а потому отданных даром — «всё равно ж пропадут» — абрикосов. Я её предупредил, чем ей это грозит, но она самоуверенно отмахнулась, заявив, что настоящий орк со Злого хребта переварит всё, что угодно. Ну-ну, кто-то завтра побегает… Зато, глядишь, через задницу быстрее дойдёт, что старших надо слушаться. Или хотя бы слушать.

На площади перед часовней горел костёр и сдержанно гомонили мужики, собравшиеся, если что, всем скопом бить проклятую тварь, а то и не одну. Они сначала столпились было у ворот, но я без всяких церемоний их прогнал, чтобы не мешали мне охотиться на шептуна. Выманивать добычу из возбуждённой толпы хитрая тварь в жизни не станет — это опасно уже для неё самой. Шептуны любят небольшие сонные компании, в которых не сразу хватятся того, кто отошёл в сторонку по каким-то личным делам, а когда хватятся, то уже не будет ни возможностей, ни времени найти отошедшего и отбить его у кровососа, который жертву свою выпивает очень, очень быстро, перекусывая артерию и жадно глотая бьющую фонтаном горячую кровь.

Вдвоём с Астрой мы, впрочем, пробыли недолго: как только стемнело по-настоящему, к нам подошла мать Иветта. Честно говоря, я бы охотно обошёлся и без её помощи, и тем более — без помощи орчанки. Я бы вообще, если б меня спросили, остался бы сидеть под воротами в одиночестве, ибо не факт, что шептун станет выманивать именно меня. Он мог прикинуться отцом Астры, явившимся за блудной доченькой, мог принять вид мужчины, в которого была влюблена в юности жрица, а мне совершенно не хотелось схватываться с бабами, одна из которых легко могла раскроить мне череп кистенём, а вторая — от души врезать Тишиной. Да, на стихийников Тишина действует в разы слабее, чем на малефиков, потому что Тьмы, как ни крути, в нашей магии нет. Но когда очень ловкая, быстрая и смертельно опасная тварь норовит вцепиться тебе в горло, деликатно оглушать и связывать дамочек, рвущихся к любимым и родным, может быть просто некогда, а бить всерьёз… молоденькую дурёху просто жалко, я ведь и убить могу или как минимум всерьёз же покалечить, а за жрицу местные меня попытаются сжечь заживо на уже пылающем костре. Сбега́ть же из села в даль и в ночь, в крепкие объятия утопцев мне совершенно не хотелось. Равно как и устраивать бойню, после которой отношения с возможными соседями станут очень, очень напряжёнными.

Но Астра была не на шутку оскорблена моей попыткой от неё отделаться и наотрез отказалась уходить, даже сгоряча ляпнула, что разрывает наш договор, раз я (Я!) его нарушаю. А жрице проезжий маг вообще не указ, даже если он теперь сеньор соседнего владения. Так что девочки устроились на толстом бревне напротив меня. Бревно, очевидно, лежало у ворот, чтобы в случае чего подпереть их — мало ли, вдруг шестидюймовый брус не выдержит напора нападающих. Астра принялась точить нож, а мать Иветта — почти беззвучно молиться, прикрыв глаза и перебирая чётки. Это монотонное вжиканье и лёгкий перестук деревянных бусин быстро вогнали меня чуть ли не в транс, всё-таки прошлая ночь была достаточно беспокойной — на прогнившей крыше рассыпающейся башни посреди болот. Я уже почувствовал, как сознание поплыло, и тут меня окликнули.

Вернее, не меня. Просто показавшийся невероятно, неправдоподобно знакомым, разве что непривычно хриплый и одышливый голос позвал довольно громко:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Запоздавший путник явно не боялся привлечь своими воплями внимание утопцев, которые должны были уже выбраться из-под своих коряг и топляков. Он больше опасался того, что его просто не услышат.

— Откройте, кто там живой! У вас должен был остановиться маг Алекс Меллер… то есть, Шторм. Я его брат!

— Андреас? — неверяще спросил я.

— Скворец, ты? — радостно отозвался он, и я непроизвольно дёрнулся, услышав детское прозвище: неужели правда братец, а не шептун? — Так и знал, что ты здесь!

Я, чуть помедлив, сдвинул влево, не вытаскивая из скоб, тяжёлый брус, которым на ночь закладывались створки ворот. Сомнения рвали меня в лохмотья, когда я приоткрывал массивную створку — я знал, совершенно твёрдо знал, что шептун может принять любой облик. Вернее, что он создаёт иллюзию, которая делает его точной копией того, кого он увидел в твоём сознании. Но Андреас стоял на пятачке, залитом ярким лунным светом, знакомый до последней морщинки под глазами, измученный, осунувшийся, в каких-то ужасных башмаках на босу ногу… Он перехватил мой взгляд, кривенько усмехнулся и пояснил:

— Разбойники попались добрые и заботливые, даже не побили, просто ограбили. А вместо сапог дали вот это — не босиком же мне бежать до ближайшего жилья. С собой даже звали, чтоб нежити не попался, но я подумал, что лучше уж пробегусь, а то мало ли… Надолго ли их доброты хватит…

Он сделал пару шагов к воротам, запнулся, потерял башмак, выругался и зашарил ногой по земле, пытаясь вдеть ступню в грубое, корявое страшилище.

— Да плюнь ты на него, давай скорее сюда! — не выдержал я. — Сейчас утопцы пожалуют, а ты возишься.

— Сейчас-сейчас, вот он. — Всё-таки плохо иногда жить в сравнительно безопасной стране, где нечисть-нежить водится только совсем уж в глухомани. Сложно поверить, будто тебе что-то грозит в двух шагах от жилья. — У тебя же всё равно запасных сапог нет, — проворчал братец, изловив наконец обувь. — А я отцовский кабинет спалил, представляешь? Стол со всеми бумагами, шкафы…

Я похолодел.

— А… отец? Матушка? Алисия с детьми?

— Все живы, — торопливо заверил он. — Отцу только волосы опалило, ну и лицо немного. А остальные вообще ничего не поняли: дым, треск, ругань… Отец сказал, что лампу уронил прямо на документы, а я к тебе. То есть, тебя искать. Ты был прав, Скворец, так больше нельзя.

— Сир Алекс! — тревожно позвала мать Иветта. — Утопцы идут, я ставлю Небесный Щит. Тащите своего брата сюда, а то он, кажется, плохо понимает, куда попал. И закрывайте ворота, Щит я долго не продержу.

Щиты она явно ставила очень редко — неумело поставленный, слишком резко и с избытком вложенной силы, он аж полыхнул зарницей. Нелепые, обманчиво неуклюжие и медлительные фигуры, ковыляющие снизу, от реки, шарахнулись от него, а Андреас прикрылся рукавом от ослепившей его вспышки. Я вылетел за ворота, чтобы схватить его за шиворот и тащить в безопасность огороженного поселения, но в этот момент иллюзия свалилась с твари. Она, поняв, что уже не обманет, открыто метнулась ко мне, а я, движимый рефлексами боевика, с двух рук врезал по ней молнией, которой и тролля бы оглушило. Шептуна отшвырнуло, приложило о плотно утоптанную землю, а из ворот с душераздирающим боевым воплем вылетела Астра. Раскрутив дедушкино наследство, она врезала им по уродливой лупоглазой голове. Зря, конечно — шептун уже был мёртв. Зато вдвоём мы быстро и дружно затащили добычу за ворота, захлопнули створку и заложили брусом.

На вспышку и вопль уже бежал народ от костра, огненные блики метались по лезвиям топоров и кос, а над убитым шептуном стояла, не в силах даже попятиться от него, мать Иветта, и вид у неё был такой, словно сейчас она свалится в обмороке.

— Да ничего страшного, небольшое истощение, — утешил я бледную до прозелени жрицу, сгрузив её на узенькую жёсткую койку в чистенькой, но просто неприлично скромной келийке. — Я отправил Астру в трактир — рыбу-то вам, надеюсь, можно? Или вы давали обет есть исключительно овощи и злаки?

Мать Иветта покачала головой. Покрывало я с неё снял, и оказалось, что волосы у неё не просто очень коротко острижены, а вообще сбриты, и над висками татуированы маленькие рожки — знак жрицы Хартемгарбес, богини любви. И что она делает в этой дыре? Жрица, понятно, не сама богиня. Приречному селу больше подошла бы служительница Канн или хотя бы Кантирита, Владыки вод. А храмы Хартемгарбес обычно располагаются в достаточно крупных городах, где у них свой, довольно специфический контингент прихожан, вернее, прихожанок. То есть и молоденькая девушка может прийти и помолиться рогатой красавице, дарующей счастье в любви, но чаще её милости просят совсем другие дамы. Ладно, не моё дело.

Я распустил шнуровку балахона у горла, придирчиво оглядел лежащую женщину: пояса нет, рукава что у ризы, что у нижней рубашки просторные, ничто не душит, не давит, не мешает дыханию и кровообращению. Я поправил подушку под её головой и полез в поясную сумку.

— Что это? — подозрительно спросила жрица, глядя, как я зубами вытаскиваю пробку из тёмного, почти непрозрачного флакона. — Это же зелье для магов.

— Нет, просто укрепляющее. Но даже если бы было восстанавливающее магические силы, вам бы не повредило. Святая мать, уж вы-то должны знать, что наши с вами умения и навыки имеют сходную природу. Просто мы это зовём магией, а вы — божественной силой.

— Святотатство, — вымученно усмехнулась она. — Хотя вы правы, конечно. Ладно, давайте ваше зелье.

— Мерзость неописуемая, — предупредил я, подавая ей флакон. — И много не пейте, глоток-другой, максимум три.

Я хотел помочь ей приподняться, но она сама повернулась на бок, оперлась на локоть, привстала и взяла у меня зелье. Выбрав золотую середину, она сделала два глотка, непроизвольно передёрнулась и вернула мне флакон.

— Действительно, вкус неописуемый, — сказала она, ложась снова и замученно прикрывая глаза. — Ох, Девять богов! Это у переколдовавших магов всегда так?

— Бывает и хуже, — утешил я. — Тошнит?

— Немного.

— Сейчас Астра принесёт что-нибудь поесть и вина, вы поспите, и к утру всё пройдёт.

— Я даже весной, благословляя поля, так не выкладывалась, — пожаловалась она. — Хотя там вроде бы сил должно было уходить больше.

— Там вы отдавали их понемногу в течение дня, а сегодня выплеснули разом. И там крестьяне радовались благословению и радостью своей делились с вами. Вы целый день получали подпитку от своих прихожан.

— А вот вам приходится рассчитывать только на себя?

Я кивнул, глядя на белую гладкую шейку в распахнутом вороте. Я бы очень охотно помог потратившейся святой матери восстановить часть сил, но увы… Нет, разумеется, жрица Хартемгарбес не давала обетов целомудрия, но я маг, то есть проклятый безбожник, по мнению любого служителя Девяти, и допустить меня до своего тела ни одной жрице в голову не придёт. Всё равно что орку или гному отдаться, бездушной нелюди.

— У вашего брата тоже есть способности к магии? — спросила она сочувственно, не догадываясь, кажется, о моих мыслях. — Я читала, что шептуны всегда выбирают для своих мороков именно тех, кто нам не просто дорог, а кто вызывает наибольшую тревогу.

— Да, именно так, — подтвердил я. — Встревоженный человек редко способен рассуждать и действовать логично — очень удобно для кровососов. Я вот, например, не подумал о том, как это Андреас поехал куда бы то ни было без охраны? Хотя мою семью даже на храмовые службы всегда сопровождают два-три бойца, не то что в поездках.

— А вы так боитесь за своего брата? Почему? Вы же маг, вы знаете, как управляться со своей силой.

— И этому меня, с моего согласия и при моём горячем желании, опытные наставники учили несколько лет, — уточнил я. — А Андреас не хочет признавать свой дар, он боится его и пытается подавить. Но сила-то никуда не девается, она кипит, как вода под тяжёлой крышкой, и при любом удобном случае вырывается наружу. Поэтому когда шептун сказал, что сжёг отцовский кабинет, я так легко поверил ему — это действительно может случиться в любой момент.

— Молитва перед алтарём, — прикрыв глаза, проговорила мать Иветта. — Польза для всех: ваш брат освободится от излишков силы, алтарь напитается ею.

— Я знаю, я так ему и советовал. Просто… — я вздохнул. Не всегда есть возможность пойти и помолиться у алтаря кого-то из Девяти. Довольно часто приходится просто зажмуриться, размеренно подышать и прочесть про себя обращение к Канн, к примеру. Но потрясения бывают настолько же сильными, насколько внезапными, и тогда твоё желание жечь, ломать и крушить может осуществиться раньше, чем ты его осознаешь. Магов в первую очередь учат именно этому — держать свои силы в узде. И именно это я год за годом пытаюсь вбить в голову своему братцу.

А он упирается, заявляя, что одного мага на семью более, чем достаточно.

— Почему ты с нею не остался?

— А мне никто и не предлагал.

Воняло горелой плотью, костёр уже не пылал, а ровно и жарко светил раскалёнными углями, на которых тлела бесформенная чёрная туша — мостовичане жгли дохлого шептуна, ни дров, ни масла не пожалели. Зря, разумеется, но раз им так спокойнее, пусть дурью помаются и ночку не поспят. Зато будут чувствовать себя в сравнительной безопасности. Кое-кто приволок не только масла для костра, но и «домашнего вина» (бражки ягодной, если уж называть вещи своими именами), и народ у огня расхрабрился настолько, что готов был воевать и с утопцами. Разумеется, «ежели полезут» — чтобы вывалиться толпой за ворота и рубить нежить плотницкими топорами, выпито было всё же недостаточно, хвала Девяти.

— Но вашей шаманке нужна была твоя помощь, — возразила Астра.

— Ту, которую она могла от меня принять, я ей оказал. А если б полез помогать дальше, не спрашивая её согласия, то мальчишка-послушник побежал бы звать вон этих, — я мотнул головой в сторону щупленького, но горластого мужичка, как раз провозглашавшего тост за матушку Иветту, заступницу и вообще святую. Кажется, сельчане главной героиней посчитали её. Впрочем, это-то ерунда, лишь бы не передумали расплатиться осенью. А то я ведь и обидеться могу. Будет тогда Мостовому гроза с градом — Морт заплачет в уголке, униженный и посрамлённый. — Лучше скажи-ка мне, звёздочка моя, — ласково проговорил я, — ты мне ничего объяснить не хочешь?

Даже в потёмках (мы сидели не у самого костра, а в отдалении, в стороне от толпы) видно было, как блеснули глаза Астры, но она буркнула:

— Это вот ты о чём?

— О том, что с шептуна в самый пиковый момент слетела иллюзия. Жрица такого сделать не могла, она действительно не дева-паладин: даже щиты толком ставить не умеет, где уж ей развеять морок. Не она и не я, кто остаётся?

Астра сердито посопела, но подумала немного и неохотно ответила:

— Я была ученицей шамана.

— Ключевое слово, как я понимаю, «была»? Кстати, да, я заметил, что речь у тебя слишком гладкая и правильная для девочки, спустившейся с гор.

— Младшая жена у отца из ваших, — скупо обронила Астра.

— И не заблудившаяся в горах пастушка, да?

Она промолчала. Ах, ну да, она же скрывает даже клан свой, не то что семью.

— Ладно, не важно. Так что там с шаманом и твоим ученичеством?

Астра размазала по щеке очередного комара, ещё посопела и сказала:

— Я могу призвать Предков, но я их не слышу. Кому нужна шаманка, которая не может получить ответы на свои вопросы?

— А быть всего только подручной ты не захотела?

Она не ответила, но и так всё было ясно. И очень знакомо: как же я сам был жестоко разочарован, когда выяснил в академии, что способностей к любой магии, кроме стихийной, у меня нет ни малейших! Что я могу даже не пальцами щёлкнуть, а просто посмотреть на сложенные дрова с готовой растопкой, чтобы трут весело полыхнул, но ни наложить, ни снять проклятие не способен в принципе. Это в академии-то, где детишки магов в …надцатом поколении на таких, как я, и без того смотрят, как на тараканов, а уж зло и мерзко подшутить над нами считают просто своей святой обязанностью. А я только и мог в отместку приморозить подол мантии к скамье или подпалить щёголю любовно завитые и окрашенные в самые неожиданные цвета гладкие крупные локоны… Эх, юность моя студенческая!..

Впрочем, что-то я отвлёкся.

— А ещё ты умеешь отгонять нежить, да?

— Круг, — сказала она всё так же неохотно.

— Из которого нельзя выходить до рассвета?

— Да.

— Я был уверен, что это сказки, — удивился я. — Вернее, не сказки, а такая же ерунда, как волкогонная трава против оборотней.

— Если ты начертишь, ерунда и получится, — уязвлённо отозвалась Астра. — А в мой никакой утопец не пролезет, пока какой-нибудь дурак изнутри сам не выйдет к ним. У орков своё колдовство. — Она опять замолчала, скрючившись с несчастным видом. — Шторм, а ты правда не видел, что это шептун? Или подманивал поближе, чтобы бить наверняка?

Ох, как же хотелось использовать её великодушную подсказку.

— Не видел, — признал я. — Эти твари как-то умеют заставить верить им. Или я просто действительно постоянно жду какой-то беды, связанной с магическим даром Андреаса.

— А почему он тебя назвал Скворцом?

— А у меня в детстве была привычка всё время что-нибудь напевать.

— А-а.

Луна уже ушла за реку, на мой берег, с реки доносился неясный шум-плеск-бульканье. Изредка потрескивал догорающий костёр. Астра сидела, скорчившись, обхватив себя руками и чуть раскачиваясь.

— Ты когтями шептуна не поранилась? — хмурясь, спросил я. — Что-то ты мне не нравишься, звёздочка моя.

— Нет, — сказала Астра несчастным голосом. — Ты правильно говорил, чтобы я не ела столько абрикосов. Надо было тебя слушать…

Дорожные разговоры

Зараза была оскорблена до самых глубин своей лошадиной души, но я оставил седло трактирщику на хранение, а на чистокровную лисскую кобылу навьючил припасы в дорогу — я думал добраться для начала до Трёхгорья, где жил мой кузен, и уже оттуда ехать домой; а поскольку почти весь путь пролегал по землям, по которым прошлась война, рассчитывать на чьё-то гостеприимство было бы недальновидным. Заплатить я, разумеется, мог хоть за стол, хоть за постель, но найдётся ли у хозяев, что на этот стол поставить даже в обмен на серебро? Я решил подстраховаться, и лошадиное мнение на этот счёт меня не заботило.

Астра увязалась за мной, кто бы сомневался. Расспросила меня о гильдии, уточнила, правда ли, что туда берут всех желающих, и тоже решила идти в Белые Увалы, где отделение гильдии было одним из самых крупных, богатых и известных, поскольку именно там имелось что-то вроде учебного центра для новичков. Я не возражал против её компании: девица крепкая, сообразительная, к походной жизни привычная, а вдвоём путешествовать по стране, которую сначала от души пограбило чужое войско, а потом — королевские сборщики, было гораздо спокойнее. Не то чтоб на нас прямо из каждой придорожной рощицы выскакивала банда свежеиспечённых разбойников, но дезертиров, сколотивших шайки из оставшихся без скотины крестьян, хватало. На наше счастье, народ это был то ли трусоватый, то ли просто трезво оценивающий свои и наши силы, так что до серьёзных стычек дело не дошло ни разу. Однако расслабиться я себе не позволял даже в попутных трактирах.

Дорогу я наметил так, чтобы максимальную часть пути пройти по Приболотью, а Краснолесье проскочить по самой кромке, по практически необжитым местам, где со времён единого эльфийского царства остались стоять вековые леса — именно там проходит весьма невнятная граница между владениями Георга Седьмого и графа Орландо. Официально я, разумеется, врагом краснолесских вояк быть перестал в тот момент, когда закончился мой контракт, но про награду за мою голову я не забыл. Ссориться с гильдией краснолесскому государю тоже, конечно, не стоило бы, но, во-первых, в том ли он после неудачной войны настроении, чтобы задумываться о последствиях своих действий? Во-вторых, кто-то из его солдат мог и по собственной инициативе попытаться свести счёты с колдуном, повинным в гибели и увечьях десятков своих товарищей по оружию. Будь со мной хотя бы небольшой отряд вроде тех, что сопровождают обозы, я бы прятаться и красться огородами не стал, разумеется. Но пока со мной шла всего только орочья девчонка, рисковать я не хотел.

По дороге выяснилось, чем женщины орков отличаются от наших. Кроме одежды и страшненьких клыкастых мордашек, практически ничем, оказывается. Потому что Астра, едва мы вышли из той деревеньки, где заночевали после Мостового, первым делом спросила, много ли у меня детей. Вот ведь любопытное создание. Не успела вылезти из нужника, в который её загнала корзинка помятых абрикосов, а туда же, дети ей мои интересны.

— Ни одного, насколько это от меня зависело, — довольно рассеянно ответил я. Ну, не нравился мне чей-то порядком запущенный сад, подступающий к самой дороге. Слишком уж он был густой и тенистый, и миновать его никак не получалось: он отжимал остатки тракта к самому берегу, а этот берег, напоминаю, был довольно высокий и местами даже обрывистый, не то что мой.

— Как же так? — поразилась моя спутница. — Ты же могучий колдун, Шторм. Разве можно оставлять такой дар без наследников? Ваши женщины так боятся иметь детей от колдунов? Пойдём со мной, в мой клан, и наши женщины передерутся за право родить от тебя великого шамана!

— А что скажут их мужья? — хмыкнул я, прикидывая, из какой именно дыры в плетне на нас выскочит шайка отчаянно трусящих и от этого непредсказуемых и невменяемых, абсолютно не пригодных для переговоров новоявленных разбойников.

Астра посмотрела на меня почти с жалостью, как на малолетнего дурачка.

— Любой воин будет гордиться тем, что именно его жену или дочь выбрал знаменитый шаман, — пояснила она с лёгкой снисходительностью в голосе. — И лучше бы тебе выбрать двоих или даже троих, чтобы твоя избранница не слишком, как у вас говорят, задирала нос перед остальными.

— А ещё лучше — пере… любить всех женщин детородного возраста, кроме уже беременных и кормящих, а там как Девятеро решат, — ухмыльнулся я, но Астра сарказма не оценила. Она энергично кивнула, разве что прибавила:

— Если только ты не будешь торопиться и останешься погостить на месяц или два, иначе слишком быстро растратишь мужскую силу.

— А потом у вас родятся неслабые маги, которые будут считать себя орками и детьми орочьих воинов, — продолжил я. — Из которых ваш шаман сделает не каких-то подручных, а прямо-таки запредельно, по вашим меркам, могучих шаманов, так? И станете вы грозой всех окрестных племён, и повторит ваш вождь с такой поддержкой то, что удавалось только Крэг Хаку, Брату Дракона — соберёт он под свою руку все орочьи племена Злого хребта, а может, и до южан дотянется. Так?

— Да! — Ух, как глазки у девушки полыхнули.

— Отлично. А теперь вспомни, где расположен мой родной Горячий Камень? И кем для остальных горожан станут мои родственники, когда орочье войско придёт штурмовать город, а главной ударной силой этого войска будут мои бастарды? Держи Заразу крепче.

Несомненным достоинством Астры было то, что получив чёткий приказ, она не переспрашивала и не пыталась выяснить, зачем я это приказал, а молча и сноровисто исполняла приказанное. Зараза и правда дёрнулась было, когда цепная молния ударила по старому покосившемуся плетню, местами свалив его окончательно, местами лишь переломав прутья — только обломки и куски коры полетели под испуганные вопли и удаляющийся треск веток. Кобыла рванулась тоже удрать от злобного чародея подальше, но Астра повисла на ней всем своим немаленьким весом, умудряясь при этом ласково уговаривать нервное создание не бояться и быть хорошей девочкой. Ну, нет. В болото эту хорошую девочку! Мне что, орка какого-нибудь нанять, чтобы за нею ходил и её, чуть что, успокаивал?

— Как ты узнал, что там засада? — спросила Астра с любопытством. — Это такое колдовство?

— Нет, просто место слишком удобное, а после войны слишком много желающих поправить дела за чужой счёт.

— Но ты всё-таки не хотел их убивать, да?

— А зачем? Звёздочка моя, я не маньяк. Я убиваю только тогда, когда нет иного выхода, но уж тогда не сомневаюсь и не раздумываю.

Она задумчиво кивнула. Но, кажется, не этим словам, а тому, что я сказал раньше — о том, зачем мне нужно плодить сильных шаманов среди соседей, немало проблем доставлявших и без такой поддержки. Я так подумал, потому что она неожиданно сказала:

— Если вдруг тебе некуда будет пойти, — мало ли как в жизни бывает? — сильного шамана, хоть человека, хоть эльфа, всегда примет любое орочье племя.

— Ещё бы, — усмехнулся я. Что бы там девочка ни говорила про орочье колдовство, позволяющее спокойно спать внутри круга, за которым шляются толпы утопцев, однако сильных шаманов у орков можно пересчитать по пальцам, и на это хватит одной руки. Причём, все они полукровки, а Харунэ так и вовсе фейри, дочь беглой друидки, которая выросла с младенчества среди орков, орком себя и считала, а эльфов, гонителей покойной матери, ненавидела так люто, как её приёмной родне и не снилось. Собственно, при силе орков, их выносливости и запредельной живучести, им недоставало только быть сильными магами, чтобы захватить континент, с которого люди мало-помалу почти выжили его первоначальных хозяев. Но нет, чего не было, того не было — плохо давалась магия оркам, и оставалось только благодарить Девятерых за это.

— А что касается детей, — сказал я, потому что раз уж Астра заговорила об этом, то, ясное дело, не слезет с меня, пока не получит удовлетворяющий её ответ, — за Меллера, будь он хоть некромантом, любая приличная девица из третьего сословия побежит вприпрыжку, подобрав юбки. Да и, прямо скажем, какая-нибудь нищая дворяночка тоже, поломавшись, согласится. Особенно если не только не брать за ней приданого, а вместо этого долги её отца и братьев погасить.

— Тогда почему ты не возьмёшь себе жену?

— Потому что наш глава её для меня пока не нашёл. Неясно было, на ком и на каких условиях можно меня женить, — хмыкнул я. — Теперь, впрочем, стало ещё непонятнее, с этим моим болотным титулом.

— Твой… кто? — не поняла Астра.

— Мой дядя, старший брат отца, глава нашей семьи, — пояснил я, но орчанка от такого пояснения окончательно впала в растерянность.

— Ты же взрослый мужчина и воин, Шторм, — озадаченно проговорила она. — В военном походе ты должен подчиняться вождю, или как там у вас в гильдии зовётся тот, кто командует остальными? Но как может кто-то другой указывать тебе, какую девушку взять в жёны?

— Давай-ка передохнём, — сказал я, углядев впереди излучину ручья, впадавшего в Ивицу. Через ручей этот, вялый и мутноватый, вёл наспех сколоченный и небрежно подлатанный мосток, а в излучине на том его берегу росла старая раскидистая ива — очень кстати по такой жаре. — Мы уже неплохо прошлись по холодку, можно и перекусить слегка.

Зараза тут же залезла в осоку (обыкновенную, не такую едкую шипастую дрянь, как в моём болоте) и принялась с удовольствием хрупать жёсткими и зазубренными, но сочными листьями. А мы с Астрой устроились в тенёчке и вытащили из седельной сумы по пирогу и бутыль грушевого взвара, поскольку молока до самых Белых Увалов, я так понимаю, купить нам будет негде.

— Видишь ли, звёздочка моя, — проговорил я, поудобнее устроившись на выступающем из земли корне и привалившись спиной к стволу, — основать вольное баронство и, что гораздо важнее, отстоять его за последние век-другой смог разве что барон Драконлинг. Угадай, почему?

— Из-за дракона, конечно, — даже удивилась глупому вопросу Астра. — Кто же посмеет тронуть того, кто дружен с драконом?

— Не дружен, а состоит в законном браке с ним. Вернее, с нею. Словом, Бертран Драконлинг добился нынешнего положения не своими силами, а пользуясь покровительством Ранлитт. Обычный же человек… или гном, или орк, или эльф — неважно… в одиночку не добьётся вообще ничего. Великого и могучего Сандро, чьим именем до сих пор пугают детей, одолела банда обыкновенных вольных охотников во главе с типом, которого изгнали за какие-то подвиги из паладинов Ордена Пути. То есть, один тип, натасканный на борьбу с тёмными тварями, один боевой маг, парочка лучников, парочка громил с мечами или алебардами — и пожалуйста: некромант, наводивший ужас на половину континента, был доставлен заказчикам в мелко нарубленном виде. Понимаешь, к чему я клоню? Ни башня в глуши, ни толпа поднятой нежити тебя не спасёт, если за тобой нет какой-то силы. Сандро ведь в самом деле был жуткий тип, через его ловушки и отпугивающие артефакты эти ребята со всеми своими амулетами и Тишиной бывшего паладина кое-как прорвались. Но никто его о заказе на убийство не предупредил даже туманными намёками, никто за него мстить и не подумал… в сущности, мешал-то он очень многим, а вот нужен не был вообще никому. Что его и сгубило в результате.

Я доел пирог (невкусный, масла пожалели, тесто получилось жёстким и сухим), вытер пальцы об траву и сделал хороший глоток из бутыли. Взвар, напротив, был выше всяческих похвал, насыщенный, в меру сладкий, в меру кисловатый и слегка терпкий. Жаль, по такой жаре много его с собой не увезёшь, потому что никакие охлаждающие чары на полуденном солнце долго не выдержат. Я налил себе полную кружку, а бутыль отдал Астре, подумав, что неизбалованная дочь диких гор непременно захочет вытрясти из неё все грушевые кусочки до последнего, тогда как сам я варёные фрукты-ягоды не очень люблю.

— Вот поэтому, — сказал я, — едва я вернулся из Лиги Серебряных городов, как тут же побежал вступать в Гильдию наёмников. Будь я какой угодно злобный и могучий колдун Шторм, ответил бы мне его величество Гвидо Первый, что денег нет, и выставил бы вон. Или вообще, придумал бы, за что казнить, чтоб не надоедал. А с Гильдией наёмников связываться даже среди королей желающих нет. — Астра смотрела на меня всё так же хмуро и непонимающе, и я продолжил: — Семейство обыкновенных бакалейщиков Гильдии наёмников не ровня, конечно. Но ведь Меллеры, во-первых, богаты настолько, что вполне способны перекупить у Ночных свой контракт и нанять их для ответного, если вдруг найдётся придурок, который захочет свести счёты с нами подобным образом. Во-вторых, довольно многочисленны сами по себе, а через браки обзавелись немалой дальней роднёй, и при этом никто ни с кем, заметь, всерьёз никогда не ссорился. Далее, своей земли у нас, разумеется, нет, но пшеницу, овёс, ячмень, подсолнечник, рапс и прочее мы скупаем по всему юго-западу континента. А это значит что? Правильно, постоянные оптовые поставщики, с которыми мы стараемся поддерживать хорошие отношения. Далее, муку, крупу, масло и другой провиант мы продаём очень много кому, от гномов до эльфов Вечного Леса. С которыми опять же находимся в неплохих отношениях. Так что случись что-то плохое с кем-то из Меллеров, где бы он ни находился, у него всегда найдутся либо родственники, либо торговые партнёры, которые помогут, поддержат, да хотя бы дадут знать остальным, что случилась какая-то беда. Любой член нашей семьи знает, что может в любой ситуации рассчитывать на поддержку всех остальных Меллеров. А от него взамен требуется только одно — поступать всегда так, как это выгодно семье, и брак не исключение. Вернее, брак — это временами главное, что ты можешь сделать для семьи. Скажет дядя, что так нужно, и я хоть за тролля замуж пойду. Потому что если какие-нибудь вольные придут штурмовать мою Камышовую башню, им придётся иметь дело не с грозным колдуном Алексом Штормом, а со всем семейством Меллеров. А в придачу — с тем племенем троллей, откуда родом мой супруг. Понятно, что я имею в виду, когда говорю, что жену мне подберёт глава нашей семьи?

Астра задумчиво кивнула.

— Да, — сказала она. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Всё равно, что вождь отдаст своих дочерей за вождя соседей, чтобы их дети принадлежали обоим племенам и не могли воевать с братьями хоть по отцу, хоть по матери. Так бывает иногда… редко. Чаще всё-таки несколько кланов объединяются для войны, но потом расходятся, поделив добычу.

Я усмехнулся. Да, орочьи кланы не любят родственных отношений с соседями: брат не может пролить кровь брата — по меркам весьма кровожадных орков, это неслыханное преступление. Но как иначе призвать к ответу не в меру обнаглевших родственничков, пытающихся захватить лучшие охотничьи угодья? Очень, очень неохотно, по каким-то совсем уж выдающимся причинам орочьему воину отдадут девушку из чужого клана, поэтому призрак вырождения постоянно ухмыляется в клыкастые орочьи лица. Вот и захватывают орки при налётах на людские поселения молодых женщин и маленьких детей, а в некоторых городках регулярно воруют монастырских подкидышей прямо из корзины у ворот. Разумеется, вовсе не для того, чтобы сожрать младенцев, а чтобы разбавить опасно сгустившуюся орочью кровь жиденькой человеческой. И кстати, занятная вещь: наши женщины легко рожают каких угодно полукровок — хоть полуэльфов, хоть полуорков, хоть полугномов. Но никакая иная раса не может смешаться напрямую с другой, только через наше «посредничество». Да и то лишь через одно-два, а лучше три поколения, когда нечеловеческой крови останется не больше четверти. Легендарная Харунэ, к примеру, так и не обзавелась наследниками, которым передала бы свой неслабый друидский дар, потому что от орков детей у неё быть не могло, а рожать от человеческих пленников, видимо, было ниже достоинства великой шаманки.

И не получится ли со временем, что быстро плодящаяся, легко приспосабливающаяся к любым условиям человеческая раса в конце концов поглотит все остальные? Просто растворит в себе, а гномья или эльфийская кровь будет проявляться разве что сложением да цветом глаз?

Старые знакомые

— Идём, идём, а за целый день почти никто навстречу не попался и не догнал, — удивлённо ворчала Астра ближе к вечеру, когда перед нами в полный рост встала дилемма: присмотреть удобное, хотя бы с трёх сторон закрытое место для ночлега прямо у дороги или прибавить шагу и попытаться дойти до следующей приречной деревеньки?

— Страда, — я пожал плечами. — Некогда туда-сюда шляться, работать надо. Это только бездельники вроде нас с тобой разгуливают. Кстати, вон там облако пыли ветер несёт, посмотри-ка, у тебя зрение наверняка острее: это народ с поля возвращается или что?

Астра прищурилась, потому что низкое уже солнце светило сбоку и мешало смотреть.

— Да, — подтвердила она, — идут какие-то люди с этими… как их? Кривые лезвия на таких длинных палках.

— С косами, — перевёл я. — Понятно. Значит, село недалеко, до заката успеваем, если местные как раз в это время работу заканчивают.

— А почему соседский король пошёл воевать весной? — спросила Астра. — Разве не умнее было прийти осенью, когда урожай уже собран?

— Ты только при деревенских такое не ляпни, а то побьют, — предупредил я. — Умнее… Осенью дожди начнутся, дороги размоет, как застрянут обозы в грязи, так и до первых морозов ни подкреплений тебе, ни оружия, ни провианта. Да и я так понимаю, урожай должны были собирать уже под присмотром краснолесских солдат.

Да уж, Георгу Седьмому просто фатально не повезло с погодой в затеянной им войнушке. Он терпеливо дождался, пока просохнут дороги, чтобы двинуть на Приболотье свои войска, но когда он уже основательно увяз в осаде нескольких крупных городов и само́й столицы, начались дожди. Мелкий, нудный, бесконечный, почти осенний дождь размывал потихоньку колеи, въедался в одежду, свалив часть солдат с разгулявшейся не по сезону лихорадкой, портил припасы там, где их недостаточно бережно хранили, и просто по мелочи отравлял жизнь. А ещё так и не дал жечь поля при отступлении, а потравить удалось заметно меньше, чем сгорело бы в такую, как теперь, погоду. Никому, наверное, не молились так истово, как Владыке вод Кантириту, этим летом. Да, сначала он чуть не сгубил излишней сыростью весь урожай. Но именно он не позволил предать огню то немногое, что выросло под холодным дождём.

Астра, выслушав это, пожала совсем не женскими плечами, только кольчужка, которую она снимала исключительно на ночь, звякнула.

— Ну, так пришёл бы, когда подморозит. Кто его только воевать учил?

— И не говори, — иронически поддакнул я. — Надо было ему военного советника завести из ваших, а он не догадался.

Астра сердито посмотрела на меня, посопела, но смолчала. А то я бы припомнил ей сплошь неудачные в последнее время попытки горных орков напасть на окрестности Горячего Камня. Наши пограничные гарнизоны не дремали, а среди вольных сынов гор явно были у командующего пограничной стражей прикормленные осведомители, потому что слишком уж вовремя становилось известно о готовящихся набегах. Думаю, потому и разрешили оркам поодиночке и небольшими группами бывать в пограничных городах, чтобы под видом продажи шкур и камушков туда могли спокойно заявляться осведомители. И, возможно, именно им позволялось в конце концов переселиться в предместья вместе со всеми жёнами и детьми, потому что в моём детстве никакой орочьей слободы в Горячем Камне не было и в помине, а теперь понемногу вырос целый посёлок. В который люди, впрочем, без крайней нужды даже носа не суют.

А по поводу близкого села я оказался прав, и ночевали мы в доме старосты, наслышанного уже об истреблении мною шептуна. Ну, ещё три-четыре перехода — и мы окажемся в Тальниках, где, возможно, удастся купить пригнанных сборщиками, но забракованных вояками лошадей. Или у кого-нибудь из местной знати обменять мою породистую Заразу на скотинку попроще — с доплатой, разумеется.

***

Мне много где приходилось бывать, и города я повидал всякие. И новенькую-чистенькую, любовно обихоженную Драконью Башню, и заносчивую, пафосно-пышную Астарту, столицу Серебряной Лиги, и маленькие нищие приграничные городишки, и без числа средненькие во всех отношениях, где центр побогаче, а домишки окраин держатся то ли на честном слове своих жильцов, то ли на их же соплях (скорее, второе — со сквозняками-то, посвистывающими из щелей в полу и в стенах). Поэтому Тальники меня удивляли безмерно: родовое гнездо графов Пореченских, немаленький город, расположенный на высоком, сухом, удобном берегу довольно крупной реки, связанный с окрестными сёлами остатками до сих пор сохранившегося эльфийского тракта — да он просто обязан был стать торговым центром, где управляющие шахт, изгрызших север Приболотья, закупались бы всем тем, что ловится в реке и растёт в весьма благоприятном для сельского хозяйства климате. У нас, смешно сказать, постоянные поставщики имелись на границе с Вечным Лесом, где зимы куда длиннее и суровее здешних, а бывший шахтёрский посёлок, ныне крупный и богатый город Горячий Камень торговал провизией так бойко, как Тальникам, куда выгоднее расположенным, и не снилось. Канн милосердная, это до какой же степени надо быть плохим хозяином, чтобы прохлопать возможности, которые сами в руки лезут?!

— Надо было мне у короля просить не титул, а руку какой-нибудь из дочерей графа Ансельмо, — довольно легкомысленно заметил я, когда пышногрудая подавальщица притащила мой заказ — пригорелую с одного бока, а с другого даже на вид полусырую старую курицу. Наверное, она слишком хорошо неслась, раз ей позволили дожить до таких почтенных лет, но ради меня бедную несушку всё-таки зарезали. И совершенно напрасно. Ну, вот почему я омлет не заказал? Астра поперхнулась разбавленным пивом, услышав о моём желании взять в супруги дочку графа Поречья (впрочем, оно и к лучшему, что пиво разбавлено: пьяные орки — это что-то неописуемое), а подавальщица глупо хихикнула. — Обвенчались бы наскоро, — продолжил я, — она бы осталась во дворце, а я бы поехал не в болота, а просто в Мостовое и занялся бы тамошним хозяйством. Лет за пять-шесть, думаю, привёл бы его в порядок.

— Ты же колдун, — сказала Астра, прокашлявшись, — что ты смыслишь в хозяйстве?

— Да уж побольше твоего, звёздочка моя, не сомневайся. Нас с детства заставляли поработать везде, где только можно. Мы и зерно перевеивали, и мешки из фур разгружали, и масло на прессе отжимали, и книги конторские вели. Чтобы, во-первых, знали, на каких деревьях деньги растут. А во-вторых, чтобы сразу могли определить, хорошо работники потрудились или лодырничали.

Астра неопределённо повела бронированным плечом — кольчугу она даже в трактире не сняла. Орки умеют плавить железо и ковать оружие, но даже тащить на своём горбу барахло, награбленное во время налёта, орочий воин сочтёт ниже своего достоинства. Он заставит это делать тех человеческих мужчин, кто спрятался или сдался, даже не попытавшись защитить своих женщин и детей, а стало быть, не может считаться ни мужчиной, ни разумным существом вообще, а годится только на роль бессловесной скотины. Так что Астру я своим рассказом порядком, кажется, разочаровал: могучий колдун Шторм — и таскал мешки с мукой, фи.

Зато подавальщица, разгружая с подноса миски-кружки, то и дело как бы невзначай задевала меня полной гладкой рукой. Я не отстранялся, но и не спешил поощрять девицу. Нет, у неё всё было на месте, но какая-то она была… пресная. Трактирщицкая дочка в Мостовом не знала умных слов и вряд ли умела читать и писать, но чувствовались в ней и исправно работающие мозги, и характер, и темперамент, а эта… Я уж лучше схожу в заведение почище, поприличней — среди тамошних дам порой попадаются получившие неплохое образование или хоть просто бойкие и языкастые, с которыми можно всласть поточить друг об друга зубки, а не уныло перепихнуться за горсть медяков.

Время было позднее для обеда, но лавочники и мастеровые ещё не скоро потянутся пропустить стаканчик и обменяться сплетнями, так что темноватый и грязноватый зал был почти пуст. Только в самом углу компания откровенно безденежных юнцов с дедовыми мечами тоскливо поглядывала по сторонам в безнадёжных поисках то ли щедрого простака, то ли хотя бы развлечения. К нам с Астрой они однако не цеплялись: кому и за что был пожалован чёрный щит с золотым тритоном знало уже, кажется, всё Приболотье. Самые умные из сопляков даже попытались изобразить что-то вроде покровительственно-снисходительных кивков. Ну да, я был и старше, и опытнее, но за их тощими задницами волочились хвосты родословных, а я только-только сделал шаг вверх по сословной лестнице. Ссориться с глупыми детишками в мои планы совершенно не входило, поэтому я учтиво ответил на приветствие и сделал вид, что полностью поглощён местной паршивой едой и выпивкой. Ну, и беседой с Астрой, конечно.

Так что когда дверь открылась, впуская в низкий тёмный зал поток света, пыли и горячего воздуха, мы все дружно посмотрели, кого там принесло в неурочный час.

— Эльфийка? — удивилась Астра. — Так далеко от своего леса?

— Фейри, — поправил я. — Ну, так и Злой хребет отсюда тоже не близко, звёздочка моя.

Волосы у вошедшей были вполне обыкновенного для эльфов и их родичей соломенного… о, прошу прощения, золотистого окраса, без всяких сине-зелёных оттенков, поэтому Астра и не разглядела в новой посетительнице крови фей. Между тем, цвет глаз у той был таким, что кое-кто всерьёз думал, будто Берилл — это её настоящее имя. За плечами у неё, ломая все легенды об эльфах, торчал приклад тяжёлого арбалета гномьей работы, а за то время, что мы не виделись, она отпустила хвост до самых лопаток, но собрать волосы в «приличную» женскую причёску, видимо, не пожелала, а заплести боевую косу не рискнула. Нарвалась бы на настоящих, породистых эльфов из Вечного Леса — могла бы не то что без косы, а вообще без головы остаться. Собственно, изгнаннице даже длинный низкий хвост вряд ли особо дозволялся, но остричь волосы в кружок, как какая-нибудь короткоухая наёмница, Берилл, разумеется, не могла. Нет-нет, лучше смерть.

На лица скучающих юнцов при виде одинокой остроухой даже без гильдейского жетона на шее снизошло вдохновенное предчувствие развлечения, но я всё испортил, помахав рукой и крикнув:

— Риэль! Иди сюда.

— Ты её знаешь?

— Вместе начинали в гильдии, но потом её сманили вольные, — скороговоркой и очень негромко, помня о кошачьем слухе эльфов и их родичей, ответил я. — Но мы с нею неплохо ладили, и теперь я попытаюсь её нанять, а ты, будь добра, помолчи.

Астра надулась, недовольная моим решением нанять какую-то остроухую дохлячку, когда у меня есть она, такая сильная, умелая, выносливая… правда, не очень опытная. Она уставилась на не потёртый даже, а откровенно облезлый приклад за хрупким эльфийским плечиком, и кажется, легко домыслила, в каких переделках арбалет вместе с хозяйкой должен был побывать, чтобы изделие не кого-нибудь, а гномов приобрело такой заслуженный вид.

А Берилл, подойдя, вполне приветливо кивнула мне, скользнула взглядом по Астре, как по ручному зверю или просто моему имуществу (если вы и правда думаете, будто эльфы гномов не любят, а людей презирают, то орки могут кое-что рассказать о том и о другом), непринуждённо уселась за наш стол, взяла мою кружку, брезгливо понюхала пиво в ней и отставила подальше.

— С твоими-то деньгами мог бы найти заведение и поприличнее, — заметила она.

— Гномы не дают кредиты наличными, а я порядком поиздержался, закупившись в дорогу, — пожал плечами я. — Цены на продовольствие просто сумасшедшие.

Берилл, покривившись, кивнула. Ей, думается, даже этот средней паршивости трактирчик был не по карману, и сюда она совершенно точно заявилась, прознав о том, что я в городе. Я почти ничего не слышал о ней с того времени, как она ушла к вольным, но сейчас у неё явно шла чёрная полоса: двигалась она немного скованно, словно не до конца поправилась после ранения, из-под расстёгнутой кожаной куртки выглядывала несвежая рубашка (у Берилл — несвежая!), и какой бы непроницаемый вид она ни пыталась изобразить, однако взгляд, брошенный на старую плохо прожаренную курицу, был слишком уж голодный. Не как у того, кто проходил полдня по городу и нагулял аппетит, а затравленно, тоскливо, привычно-голодный. Я разделал старушку, павшую жертвой хозяйской жадности, полусырой бок отдал Астре, ничего не имевшей против, тощую чёрную ножку с прожаренной стороны взял себе, а верхнюю четвертинку, даже чуть поболее того, подвинул Берилл. Она благодарно склонила голову и с безупречным изяществом приступила к еде. Астра хмуро зыркнула на неё, но не сказала ни слова. Умная всё же девочка. И временами дивно послушная.

— Мне нужно в Белые Увалы, — без обиняков сказал я. — Можешь провести меня через Краснолесье так, чтобы ни одна собака не гавкнула?

— Условия? — деликатно отламывая кусочек от своего ломтя хлеба, спросила Берилл. Вид у неё был такой, будто она ещё хорошенько подумает, соглашаться ли на какие угодно выгодные условия, но я торгаш или кто? То есть я-то боевой маг, конечно, но происхождение не скроешь и не подделаешь.

— Обычные, по ставкам вольных. Расчёт в Трёхгорье.

Она заставила себя чуть помедлить, словно и не шла сюда, чтобы либо занять у меня сотню-другую, либо напроситься со мной в более благоприятные для жизни места, нежели разорённое войной Приболотье.

— Хорошо, — коротко сказала она. — Проведу через Буреполом. Устроит?

— А через него можно пройти?

Берилл повела узким плечиком и с нажимом проговорила:

— Я — проведу.

Закупленный в дорогу довольно скромный, по моим меркам, запас провизии, мы затащили для пущего спокойствия в снятую в трактире комнату, а ночевать Астра ушла в конюшню, чтобы стеречь там свою ненаглядную Заразу. Просто любовь у девочек с первого взгляда, взаимная и страстная. Даже жаль разлучать. Кстати, с моими мечтами обменять лисскую скотину на что-то попроще пришлось расстаться: кто мог позволить себе такую лошадку, тот безвылазно пропадал в столице, в Тальниках же оставались благородные господа без денег и без связей. Кобылу лисских кровей им и держать-то было негде, не то что кормить-лечить-сводить с жеребцами. То есть подкатывал было ко мне типчик с щегольскими усиками и бегающими глазками, просил «продать лошадку в рассрочку», но я в качестве гарантии запросил с него закладную на дом, и он сделал вид, что оскорбился. Даже что-то там мяукнул про порядочных людей и про купцов. Я прибил крошечной молнией жирную зелёную муху под потолком и рассеянно переспросил, что он сказал. Повторить усатик не рискнул.

Так что Зараза устроилась на ночь в конюшне того же трактира, где снял комнату я. В тамошней «лучшей комнате» я приказал протереть столы и подоконники, помыть полы и сменить постель. Хозяин без особой охоты распорядился, а я потребовал ещё и горячей воды на троих. Трактирщик недовольно посопел, поворчал про то, что за такие деньги не надо ли мне ещё и девиц из «Мимозы» позвать, но велел натаскать в мыльню воды и нагреть её. Так что спать мы с Берилл ложились в чистую постель в прибранной комнате.

Кровать была одна, и мне предстояло жестокое искушение — одетая в одну только мою сменную рубашку, отмытая до скрипа, накормленная досыта и больше не похожая на бродячую кошку фейри у меня под боком. Я успел уже подзабыть, каким наваждением она была для меня десяток лет назад, и теперь обосновывал для себя, почему я хочу предложить ей колечко. Ну, первым делом, с нею можно не беспокоиться о бастардах, поскольку она уже вышла из того очень недолгого возраста, когда фейри способны к зачатию, а «сеять дикий овёс» — это, знаете ли, совершенно не по-меллеровски. Я вовсе не желал осчастливить какую-нибудь девицу или вдовушку ребёнком, который напугает её замёрзшей в корыте водой или загоревшимися занавесками. Однако и постоянные меры предосторожности тоже… утомляли. Ещё Берилл была сказочно, по человеческим меркам, красива и обладала истинно кошачьей грацией. Ещё… Канн милосердная, ещё я просто хотел её!

Вот только она пока что слишком зависела от меня, чтобы лезть к ней с непристойными предложениями.

Немного о значении геральдических цветов и прочих символов

Если бы не щит, который был некстати и неудобно пристроен поверх вьюков, я бы, наверное, выглядел зажиточным простолюдином, нанявшим двоих вольных бойцов в дорогу. Впрочем, щит мог быть и заказом кого-то из благородных господ, который я взялся доставить заказчику. Ну, на взгляд кого-то или совершенно невнимательного к мелочам, или просто туповатого, так наша компания, наверное, и выглядела. А вот для тех, у кого глаза и мозги были на месте, смотреться мы должны были очень странно: маг с гильдейским жетоном на шее и двое сопровождающих его вольных. Да ещё и парочка такая колоритная, орчанка и фейри — непонятно и подозрительно.

Лезть с расспросами однако дураков не было, а после череды заброшенных соляных шахт и частью сгоревших, частью разграбленных, обезлюдевших посёлков при них места пошли настолько глухие, что расспрашивать или хотя бы просто подозрительно коситься стало некому. Леса в этой части Приболотья регулярно вырубались на нужды шахтёров, но просеки быстро затягивались ежевичником, шиповником, таволгой, а там, где лес после вырубки заболачивался — багульником с его душным, ядовитым ароматом… Краснолесское войско через эти, местами весьма колючие, заросли ломиться и не пыталось, Засолье штурмовали исключительно со стороны обжитых областей. А вот Берилл нас именно через всю эту колюче-пахучую благодать и повела. Я не очень понял, зачем. По моим прикидкам, добраться до местности с многообещающим названием Буреполом можно было и менее экзотическим способом. Но не с фейри же спорить в лесу. Дорогу она выбирала с минимальным количеством колючек, ни волки, ни кабаны, ни тем более самодельные разбойники нам не попадались, двигались мы сравнительно быстро, а что от запаха багульника у Астры, да и у меня тоже разболелась голова… ну, стрела в боку или пропоротая клыками нога — это гораздо больнее.

Ближе к закату третьего дня мы перешли вброд широко разлившуюся, но мелкую речку с неприятно илистым, скользким дном, прорвались через заросли краснотала и оказались на неожиданно открытой, солнечной (на мой взгляд, даже слегка избыточно солнечной) поляне. Астра, не сдержавшись, издала восхищённый возглас: сколько хватало глаз, на поляне цвёл кипрей — словно ярко-розовое покрывало лежало. Над ним деловито гудели пчёлы и прочая насекомая живность, лёгкий ветерок шевелил пышные кисти, заставляя яркий ковёр переливаться всеми оттенками от почти белого до фиолетового. Вот только торчали тут и там из этой красоты чёрные остовы сгоревших деревьев. Видимо, год-другой назад здесь прошёлся лесной пожар, но то ли заглох в ивовых зарослях, то ли ветер был не настолько силён, чтобы огонь перекинулся на другой берег, а кипрей, как всегда, первым заселил гарь.

— А шёлк бывает такого цвета? — совершенно неожиданно спросила Астра.

— Бывает, — сказал я. А Берилл окинула долгим взором грязные штаны орчанки, сшитые из грубого, почти не гнущегося сукна, её простецкую кольчужку и неровно остриженные волосы, хмыкнула и уточнила:

— Но тебя за такое платье где-то высекут кнутом, а где-то всего лишь оштрафуют на полсотни золотых. Есть у тебя полсотни?

— Это не мне, — равнодушно ответила та. — А в горах до ваших глупых законов никому дела нет, наши девушки всегда замуж выходят в красном платье. Ну, или в розовом, или в багряном — каком получится.

Берилл презрительно фыркнула то ли над «вашими законами» (себя она, несмотря на изгнание, всё равно считала вассалом Владычицы — не подданной же какого-нибудь короткоухого короля становиться!), то ли над орочьими свадебными и прочими обычаями. Впрочем, она великодушно признала, что красное платье для брачного пиршества подходит куда больше, чем траурное белое.

— Разве белый — это траурный цвет? — удивилась Астра.

— Белый — это вовсе не чистота, как у людей теперь принято считать, — пояснил я, ощипывая на ходу листочки помоложе, позеленее и складывая их в узелок, на ходу же связанный из носового платка. — А если чистота, то только в смысле полного отсутствия жизни: зима с её снежным покровом, ледяные вершины гор, то есть холод, пустота, смерть или сон всего живого. И белые платья наших невест родом из тех времён, когда девушка, уходя в род мужа, словно бы умирала для своих родных. Её и оплакивали, словно покойницу, и одевали соответственно. Это потом уж напридумывали про невинность, непорочность и прочую чистоту.

— Хорошо же ваши мужчины думают про самих себя, — со смешком сказала орчанка. — Чиста, потому что не знала мужчин, да? Стало быть, мужчины — это грязь? А зачем ты выбрал чёрный цвет для своего щита, Шторм? Ты его не считаешь траурным?

— Чёрный — это мудрость, смирение, ну и печаль, да, — я отмахнулся от пчелы, недовольной вторжением.

— Слово в слово про тебя, — восхитилась Берилл.

— Я же маг, мне положено быть мудрым, — обиделся я. — Зелёным, что ли, герб было делать? В цвет своих угодий? Ну, а золото есть золото. Про благородство, богатый внутренний мир и прочую ерунду герольды насочиняли уже потом, но истинное значение золота — просто богатство, и уж никак не духовное. Чёрный — мудрость — магия. Золотой — богатство — происхождение. Маг-торгаш, пожалованный рыцарским званием — вот что значит мой герб.

— А рыцарство в нём символизирует тритон? — ехидно спросила Берилл.

— Почему бы и нет? Жрёт всех, кто мельче и слабее — чем не отважный и благородный рыцарь? — Астра хохотнула: тритона я ей показал ещё в болоте за Мостовым, отловив и посадив на ладонь. — Я, правда, потом уже подумал, что надо было хоть цаплю на герб просить, — признал я уже серьёзно. — Но поразмыслил и решил, что даже к лучшему не сообразил это сразу, а то ещё Рогозинские бы углядели то ли насмешку, то ли угрозу: у них на гербе лягушка, у меня — цапля.

— Вот уж угроза для одного из древнейших ваших родов — какой-то бакалейщик, пусть даже обучившийся колдовству.

Я опять пожал плечами:

— Для господ из первого сословия главное — честь (так, как они её понимают, правда), и никакого урона для своей чести они не потерпят. Оно мне надо — настраивать против себя захиревший, обнищавший, растерявший влияние, болезненно подозрительный и обидчивый, но всё равно кичливый род?

— М-да, — протянула Берилл насмешливо, — рыцарь из тебя и впрямь, как из тритона свирепый хищник.

— Годам к семидесяти, если доживу, — отозвался я, — Большую Бурю я смогу призывать одним щелчком пальцев, я надеюсь. Но, боюсь, даже к семидесяти годам, глядя на такую вот красоту, я буду думать: «Эх, что ж кипрей в такой глухомани-то так вымахал? Собрать, вывезти, высушить — это ж такие деньги на кипрейном чае можно было бы заработать!» — Я продемонстрировал плотно набитый узелок, Берилл усмехнулась и оборвала несколько цветущих кистей. Вернее, самых верхушек, где цветы ещё не распустились. — Из листьев чай вкуснее, — сказал я.

— Листья для этого надо сперва правильно высушить, — возразила она. — А цветы можно просто бросить в кипяток.

— Вместе с пчёлами, — проворчала Астра. Она тоже сорвала несколько цветков, но только для того, чтобы отгонять насекомых.

Заразе кипрей тоже не нравился: высокий, густой, пахучий, но не вкусный, да ещё и вьётся над ним целая туча всякой крылатой дряни. Однако Берилл даже моим мнением не интересовалась, не то что орочьим и лошадиным, и мы пересекли розовые заросли наискосок, выйдя опять к берегу мелкой речушки. То ли это была та самая, которую мы недавно переходили вброд, просто делала узкую вытянутую петлю; то ли это был приток, неотличимый от основного русла — понятия не имею, никогда раньше так глубоко в здешние леса не забирался.

— Ставим лагерь, — объявила Берилл и указала место, выбранное по ей одной ведомым признакам.

— Не слишком близко к воде? — усомнилась Астра.

Та не соизволила ответить, только смерила орчанку таким взглядом, что даже мне захотелось слегка щёлкнуть ей по носу — чтобы не задирала.

— И солнце ещё высоко, — упрямилась Астра. — Ещё целый час могли бы идти себе да идти.

— А ты знаешь, что будет на том берегу? — ласково спросила Берилл. — Лучше скажи спасибо, что я перед завтрашним переходом даю вам возможность хорошенько отдохнуть.

— Вот уж спасибо, — буркнула Астра. — А дров где здесь набрать? — И она обвела рукой открытый, даже без зарослей ивняка берег.

— Найди обгорелый ствол и наломай с него веток потолще.

— Обугленных, чтобы горели почти без дыма? — уточнила Астра.

— Умное дитя, — иронически восхитилась Берилл. — Сама ведь всё поняла. Давай живей, я есть хочу.

— А сама?

— А сама на разведку, — отрезала Берилл. — Алекс, с тебя ужин.

— Ага, — хмыкнул я. — А как вернёшься, спинку тебе потереть и сделать массаж ступней.

— Годится, — царственно кивнула она и исчезла в розовом великолепии, даже цветущими верхушками не шевельнув.

О да, на следующий день мы её заботу оценили. Я, правда, до сих пор был уверен, что глубинные охотники живут в подземельях, на то они и глубинные. Но то ли они слишком расплодились под землёй, то ли их вытеснили какие-то более опасные твари или просто отогнали шахтёры, только эти мелкие хищники выбрались на поверхность. Старый лес из тех, что повсеместно зовутся глухими или вообще чёрными, в котором даже в полдень не особенно светло и даже в разгар лета не слишком жарко, глубинных охотников, похоже, вполне устроил. Уроженцы подземелий, были они почти слепыми, но слух и обоняние имели на зависть собакам, а действовали слаженно и дружно, куда там волкам. Эти лесные, кстати, были куда покрупнее обычных — взрослые самцы доставали мне головой почти до пояса. Видимо, пищи в лесу гораздо больше, чем в пещерах и заброшенных шахтах, а ещё просто теплее. На наше счастье, чешуя у них так и осталась белёсой, заметной издалека, так что бить их цепной молнией было очень удобно, а Берилл как-то очень уж привычно отстреливала их из арбалета. Тех же, что прорывались к нам вплотную (бегали они быстро, даже слишком), остервенело лупила своим кистенём Астра и лягала Зараза. Кобыла, кстати, меня весьма удивила: у тупой вроде бы скотины хватило мозгов понять, что мы её единственная надежда пройти через мрачную чащобу живой, поэтому она не пыталась удрать, унося на спине наши припасы, а держалась рядом, очень метко круша копытами похожие на птичьи черепа.

— Я думала, — выдохнула Астра, выломившись на полянку, где было слишком солнечно для этих тварей, — что они только в пещерах живут.

— Ты же спустилась со своего ледника туда, где теплее и сытнее, — поддела её Берилл. — Чем они хуже?

— Ты не знаешь, зачем я спустилась, вот и помолчи, — огрызнулась Астра.

Поверх вьюков она, верная себе, накидала несколько тушек неудачливых охотников, выбрав из убитых нами тех, что помоложе и покруглее.

— Их едят? — в сомнении спросил я, потыкав пальцем в твёрдую, совсем не рыбью чешую.

— Ага, они вкусные, на птиц похожи. Эти молодые, пожарятся быстро.

Я вопросительно посмотрел на Берилл, не очень доверяя орочьему вкусу. Она неопределённо мотнула головой и сказала:

— Вечером пожарим, нам надо до заката выбраться из чащи.

— Лес скоро кончится, да?

— Лес — нет, но дальше места пойдут песчаные, сухие, там будет сосняк почти без подлеска. Обыкновенный сосняк с обыкновенным зверьём.

— Волкам я просто обрадуюсь, — согласился я.

— Волки после войны сытые и ленивые, и к живым особо не лезут.

— Пожалуй.

Пока мы так перекидывались словами, пока я поправлял на Заразе сбившиеся вьюки, а Берилл озабоченно осматривала арбалет, Астра быстренько, отработанными движениями выпотрошила добычу — похоже, у себя в горах ей частенько приходилось охотиться на этих тварей. Чешую сдирать она не стала, только выпустила кишки и выгребла прочие потроха, даже сердца-печёнки бросила, хоть и посмотрела на требуху с сожалением. Внутрь тушек она напихала крапивы (надрав её голыми руками, бр-р) и связала их попарно за нижние мощные и когтистые лапы. Верхние, обманчиво хилые на вид, обвисли, словно крылья, лишённые перьев, и глубинные охотники в самом деле стали походить на забитых и уже ощипанных птиц, даже зубастые пасти не портили впечатления, узкие и вытянутые, с костяным наростом на конце.

Мы с девочками наскоро перекусили, перевели дух и двинулись дальше. Впрочем, вторая половина дня была гораздо спокойнее, потому что день стоял жаркий, а жару глубинные охотники явно не любили. Собственно, они и нападали-то на нас яростнее всего с утра, а чем ближе к полудню, тем всё более редкими и вялыми становились атаки. После полудня же твари и вовсе попрятались. Когда-нибудь, наверное, их отдалённые потомки окончательно приспособятся к жизни на поверхности, но пока что солнце было их врагом.

К закату лес в самом деле стал редеть, а к сумеркам мы вышли на опушку. В темноте глубинные охотники могли, конечно, последовать за нами и на открытое место, но зачем? Еды им хватало у себя в лесу, а прочим хищникам могло очень не понравиться нарушение установленных границ охотничьих территорий. Чешуя, понятно, защищает тело лучше, чем мех, но опытный старый волк вполне способен в один взмах зубами оторвать голову, сидящую на длинной тонкой шее — уж это-то пришельцы из подземелий давно должны были себе уяснить. По сторонам мы поглядывали, конечно, но всерьёз нападения не ждали.

Остановились на ночёвку мы у подножия довольно высокого холма. С нашей стороны склон у него был почти отвесным, и напрыгнуть на нас сверху без риска свернуть себе шею вряд ли кто-то мог. Ещё место было удобным тем, что чуть ниже нашего лагеря из расселины пробивался родник — маленький, слабенький, но намывший себе за много лет приличную такую ямку. Из неё вода сбегала тонким невразумительным ручейком, почти сразу терявшимся в траве, но в самой ямке скапливалось полтора-два ведра вполне чистой проточной воды. Её легко хватило и нам зачерпнуть котелок, и для Заразы набрать. Мы развели костёр, вскипятили воду, заварив в ней мой кипрей. Потом, когда растопка прогорела и неторопливо занялись толстые корявые сучья, мы подвесили над огнём одного из глубинников. Остальных трёх я собирался запечь на углях для завтрака и завтрашнего перехода, как посоветовала Астра. Чешуя, кстати, была очень удобной для этого: ни в листья заворачивать, ни глиной обмазывать тушку не надо.

Пока жарился глубинный охотник, а Астра обхаживала Заразу, я наполнил ведро, отошёл от родника вниз, чтобы не залить природную чашу грязной водой, кое-как ополоснулся выше пояса, снял сапоги…

— Лучше отойди подальше, — со смешком сказал я Берилл, которая наивно думала, будто ко мне в походе можно подойти незаметно.

— Зачем? — не поняла она.

— Запахом моих босых ног можно убить всё живое на пол-лиги вокруг.

— А портянок — ещё на лигу?

— Пожалуй.

— Давай поживее, я тоже хочу, — сказала она, глядя, как я, расстелив по траве портянки, встаю на них и потихоньку поливаю ноги ледяной родниковой водой.

— Тебе-то зачем? — удивился я. — От Астры пахнет посильнее, чем от тебя, но её это не волнует.

— Для человека я, может, и пахну фиалками, — фыркнула она. — Но только для человека.

— Ну… не фиалками, конечно, — справедливости ради заметил я. — Но иногда я понимаю, почему для большинства эльфов те, кто связывается с людьми, кажутся извращенцами.

— А ты слушай больше всяких чистокровных снобов, — пренебрежительно ответила Берилл. — Алекс, практически все эльфы и их родичи неравнодушны к вам, и даже запахом немытых ног нас сложно отпугнуть. Древняя кровь, она такая… древняя. Холодная, застоявшаяся. И, скажем, спровоцировать какого-нибудь короткоухого на откровенное насилие — неплохой способ почувствовать хоть что-то: страх, боль, но при этом и желание. Хотя бы как отголосок чужой похоти. Однако, разумеется, ни один настоящий эльф в таком не сознается. Перворождённые выше такой ерунды, как эмоции.

— А ты?

Она помолчала, развязывая тесёмки своей рубашки с чувственной неторопливостью танцовщицы из дорогого борделя.

— А я, — сказала она, не сняв рубашку, а с прямо-таки змеиной грацией выскользнув из неё, — не эльф.

Семейные ценности, в том числе и материальные

Мой дед по материнской линии был бастардом некоего барона. Имя называть смысла нет, потому что барону с избытком хватало законных сыновей и бастарда он так и не признал. Однако же о ребёнке он тем не менее позаботился в меру своего состояния и порядочности: дал ему неплохое образование и пристроил секретарём к чиновнику средней руки, а не просто сунул соблазнённой девице небольшое содержание, чтобы выкручивалась с ребёнком как сумеет. Дед же в свою очередь постарался, чтобы его дочери хотя бы обращали на себя внимание манерами, вкусом и прочими достоинствами, искупающими отсутствие мало-мальски приличного приданого. Старшую он даже сумел выдать замуж, но она скоро овдовела, потому что с мужем у них была очень уж существенная разница в возрасте.

Младшая, ни на что не надеясь, подумывала о покрывале жрицы, но тут вмешался случай, а может, и рок, как знать: мой дядя, тогда ещё совсем молодой, уязвлённый насмешками какого-то хлыща над «неотёсанным торгашом», предложил юной вдовице кольцо своей фаворитки с тем, чтобы она обучила его застольному этикету и прочим тонкостям обхождения. Содержание, достаточное для того, чтобы без особых хлопот вырастить сына и даже накопить себе на приданое для нового брака, помогло «почти дворянке» решиться на такое самопожертвование. Дама она была — и есть до сих пор — энергичная, настойчивая и целеустремлённая, и через каких-нибудь полгода в Горячем Камне с некоторым удивлением заговорили о том, что Меллеры, оказывается, не просто неприлично богаты, но и неплохо умеют вести себя в обществе. Дед, подумав, велел моему отцу жениться на младшей сестре такой талантливой наставницы, и нас с братьями-кузенами с раннего детства учили не просто читать-писать-считать в уме, на бумаге и на абаке, а ещё и землеописанию, истории, этикету, а также живописи, вокалу, музыке и танцам. Не всерьёз, конечно. Так, для общего развития, но в академии я тётку готов был расцеловать за её уроки: очень у многих моих соотечественников были нешуточные проблемы с чтением заклинаний, но мне, после регулярных-то публичных декламаций Энн-Сеннат (на языке оригинала, разумеется) под собственный же аккомпанемент, ничего не стоило прочесть самое заковыристое словосочетание, легко выдерживая его ритмику. Я даже маленькую арфу купил, чтобы проще было учить заклинания, заслужив этим лёгкий интерес потомственных магов, вообще-то западных дикарей презирающих.

Эдгар, мой кузен, ныне проживающий в Белых Увалах, был теперь в столице графства таким же занятным образцом «отёсанного» купца, как его отец и дядя в Горячем Камне. Он был даже принят в кое-каких домах — «на правах ручного медведя», как он ворчал. Впрочем, ручной медведь, спев под аккомпанемент хозяйки какого-нибудь салона вполне приличным баритоном и позабавив этим гостей, обычно тут же умудрялся скупить на корню урожай у очередного щёголя, готового заложить поместье ради шитого золотом плаща. К Эдгару-то я и ехал, мечтая в дороге об имперской новинке, которой он хвастался в последнем письме: вместо привычного чана для мытья и стирки, гномы по его описанию и наброску от руки смастерили ему здоровенное, вёдер на двадцать, бронзовое корыто под названием «ванна», где взрослый мужчина мог без труда поместиться целиком. Над этой ванной нависал на стене резервуар с водой, горячей или холодной по желанию, и потянув цепочку, можно было открыть дырчатый, как у лейки, раструб, чтобы облиться с головы до ног. Мне прямо-таки не терпелось обновить такое диво, пока я плескался в очередном трактире над шайкой кое-как подогретой воды.

А Берилл не подвела — ноголомными чащобами, клёклыми болотцами, дремучими ельниками, которые, наверное, помнили ещё владычицу единого эльфийского царства, мы добрались до села, принадлежавшего графу Орландо, а вернее, кому-то из его вассалов. Если мы и побывали на землях Георга Седьмого, то ни он и ни я об этом так и не узнали, потому что единственными воинами, с которыми мы встретились, были дриады-лучницы, очень недовольные нашим вторжением. Нет, ничего смертельно опасного, как любят рассказывать иные придурки, не умеющие поладить с лесными девами. Нам троим — мне, Астре и Заразе — просто было велено убираться на все три оставшиеся стороны, кроме того самого глухого леса, лежащего в распадке между вполне себе заселёнными возвышенностями. Дочь озёрной нимфы, так и быть, могла пройти: родня как-никак, хоть и достаточно дальняя. Правда, Берилл была наполовину эльфийкой, а эльфов феи, дриады, нимфы и прочие лесные-речные создания не сильно любят, но всё-таки не настолько, чтобы гнать в шею.

Спорили мы до хрипоты. То есть, я старательно провоцировал дриад на продолжение спора, потому что иначе они бы просто развернулись и ушли, а если бы мы после их твёрдого «нет» всё-таки сунулись в запретный лес, нас бы сначала вежливо пугнули из луков, а если бы продолжили, несмотря на это, упрямо переться вперёд или, Девятеро храни, сами бы схватились за оружие — тут бы нам и конец. Тот самый, медленный и мучительный, о котором так любят рассказывать самодовольные идиоты, уверенные, что весь мир вертится вокруг них и все живые существа обязаны считаться с их желаниями и потребностями.

Нет, я вламываться в чужой дом без разрешения не собирался. Мы спорили и спорили с дриадами, и их командир понемногу переставала нетерпеливо притопывать ногой, всё порываясь развернуться и скрыться в подлеске. Уф-ф, очередной поклон матушке с тёткой и наставникам академии: на Старшем наречии я болтал, как на родном. А уж торговаться меня учил дед, так что у лесных дев переговорить меня не было шансов, только пристрелить, а я не давал ни малейшего повода сделать это.

В общем, я добился разрешения пройти через лес. Правда, в уплату за право прохода меня ждало великое унижение и нешуточное испытание — ублажить полдюжины остроухих и зеленовласых лучниц. Не в один приём, хвала Девяти, а за три ночи подряд, пока они конвоировали нас вдоль границ своих владений и по очереди стерегли. Берилл, мерзавка, гнусненько ухмылялась, так что я даже заподозрил, будто она не случайно выбрала именно эту дорогу. А вот Астра, которой я коротко изложил суть договора с дриадами (она Старшего наречия не знала и молча хмурилась, пока я старался сторговаться с лесными лучницами), прониклась сочувствием и даже вызвалась помочь мне «разогреть», как она выразилась, оголодавших девиц. На мой слегка ох… очень удивлённый вопрос, как она собирается это делать, орчанка без всякого стеснения выразительно лизнула свою кисть между большим и указательным пальцами. Я было собрался с возмущением отказаться, но ещё одна зеленоглазая стерва, старшая у дриад, прищурившись, долго разглядывала завидные стати уроженки Злого хребта и выдала наконец: «А что, это будет пикантно. Орк, надо же…» Кто-то буркнул что-то про любовь с волками и лесными котами, но большинство решило, что орк — это и впрямь пикантно.

Ну… очень не хочется это признавать, однако Астра в самом деле здорово меня выручила, потому что эти течные сучки, прости меня Канн, загоняли меня даже попарно, а не то что вшестером сразу. Ох, чтоб я ещё раз сунулся в лес, где водятся дриады! Лучше уж повеситься на суку прямо на опушке.

Как бы то ни было, через лес мы прошли, и село, к которому вывела нас полевая дорога, располагалось уже на землях графа Орландо. Трактира там не было, ибо кому он нужен в такой глухомани, но кабак, разумеется, был, — куда ж без кабака? — и его хозяин согласился пустить нас переночевать, а заодно помыться и постирать порядком пропотевшие и пропылённые вещи.

— А вы, болтают, со стороны Мавкина урочища пришли? — спросил кабатчик, когда мы, отмытые и одетые в одолженные портки-рубахи, наворачивали пожаренную с салом картошку под ледяное молоко. Заказать чего-нибудь покрепче я пока не рисковал, потому что очень уж неприветливо на нас смотрели все немногие встречные: как же, колдун и двое нелюдей, заявившиеся со стороны проклятого Мавкина урочища. Если б не золотая монета в моей руке, вряд ли бы я уговорил кабатчика проявить гостеприимство, да и ту он демонстративно положил на перевёрнутую пустую сковороду в наивной уверенности, что колдовское золото не выдержит соприкосновения с железом. Монета, разумеется, осталась золотым диском с чьим-то чеканным профилем, а не обернулась сухим листом или жабой, и кабатчик слегка оттаял. Настолько, что одолжил нам кое-что из тряпья на то время, пока его то ли дочери, то ли невестки почистят, постирают и починят наши вещи.

— Прошли по краешку, — почти честно ответил я. В самом деле, вглубь леса мы же не совались. В таком лесу можно неделями блуждать, а мы за четыре дня просто пересекли невнятную границу между Краснолесьем и Белыми Увалами.

— А, — с видимым облегчением сказал кабатчик, — ладно, коль так. А то жди потом, что сызнова подкинут мавкино отродье. Наших-то туда и палкой не загонишь, одна ведьма со своими выученицами за травами ходит. Ну, ей-то вроде как положено, вроде как она с мавками сговариваться умеет. А мужики дальней дорогой обходят. Ну их, тварей этих лесных. Даже ежели жизнь не выпьют, так ведь и белый свет не мил будет, ни на одну бабу больше не взглянешь

Я покосился на Берилл, но та только улыбалась презрительно, слушая глупого короткоухого пейзанина: обозвать дриад мавками — куда ни шло, но обвинить их в том, что они пьют чью-то жизнь? Или что после тощих мосластых лучниц не милы станут грудастые крестьянские девки? Пф-ф… Астра же, вслушиваясь в наш разговор, напряжённо морщила лоб. Она немного привыкла к южному диалекту, но Белые Увалы — уже не Приболотье, здесь говорили иначе, и ей опять надо было приспосабливаться к местному говору. Ничего, девочка, привыкай, раз уж собралась в наёмницы. Наёмники поневоле знают чуть не с десяток диалектов, потому что договориться о том, чтобы «водички попить-поесть-переночевать» надо уметь от Порожищ до Долгого Мыса.

— И часто подкидывают? — вежливо поинтересовался я. В отсутствии своих подкидышей я был уверен: мой противозачаточный амулет был изготовлен мастером-малефиком и ещё ни разу меня не подвёл. Так что ни девочек, которые вырастут настоящими дриадами, ни совершенно ненужных лесным девам мальчишек у меня появиться не могло. Ну, я очень на это надеюсь.

— Да говорю ж, не ходят наши туда, только пришлые. Вон прошлой осенью господина графа самый младший на охоту к нашему владетелю приезжал, так их, стало быть, в самое Мавкино урочище и понесло. Уж как наш сеньор господина Федерико отговаривал-отговаривал, так нет же, тому ни жить ни быть, надо стало на мавок поглядеть. Ну и… Кто заблудился и сгинул, кто не в себе вернулся, а весной нам в часовню-то и подкинули мавкино отродье. Как это его в святом месте в пепел не обратило только.

— Человек наполовину, — хмыкнул я. Вообще-то, любая дриада может спокойно зайти в любой храм и даже помолиться Канн, к примеру, и ничего ей не сделается, но мои сородичи почему-то свято уверены в том, что Девятеро озабочены исключительно людскими делами, а представителей остальных народов не любят так же, как сами люди. Вот только, спрашивается, для чего ж тогда теми же Девятью богами были созданы гномы, орки, эльфы и прочие?

— А куда его дели? — спросила Астра, которой явно не давал покоя подброшенный младенец.

Трактирщик повёл мясистыми плечами:

— Мальчишку-то? Да кому он тут нужен? Сеньору нашему отвезли, пускай он думает, куда его девать. Кто-то ж из графских людей заделал, среди наших дураков нет. Кой-кто орал, правда, что сжечь надо лесное отродье, да народ побоялся Канн прогневить. Ну, и мавки того… обозлились бы да пакостить начали. Им хоть мальчишки самим без надобности, а такого бы они точно не стерпели.

Астра только помотала головой. При всей орочьей кровожадности, ни один орк никогда не поднимет руку на ребёнка. Разве что на эльфёныша, но кто вообще видел детей эльфов? Мало их, а тех, что есть, никто не выпустит из Вечного Леса, пока не повзрослеют.

А вечером в кабаке собралась чуть ли не вся мужская половина села. Астра с Берилл ушли в выделенный нам на ночь чуланчик, чтобы не нервировать крестьян острыми клыками и острыми ушами, я же остался послушать разговоры и ответить на вопросы местных о войне в Приболотье. Народ беспокоился, что краснолесские, опять получив по шее, побегут от двойных податей проситься под руку к господину графу, который, пошлите ему Девятеро здоровьичка и долгих лет жизни, воевать сильно не любит и всё умудряется как-то так вывернуться, чтоб миром дело сладить даже с буйными и безбашенными южными соседями. Вот бы ещё и впрямь отдал кого из младших своих в примаки Изольде Драконышу, чтоб, значит, с драконом породниться и уже вовсе никого не бояться. А краснолесских тут ни даром не надо, ни с деньгами, которых у них и нету. Как начнут лезть куда попало, к тем же мавкам, или вон с гномами пойдут реку делить, а добрым людям потом расхлёбывай. И вообще… Самим тесно.

***

В Трёхгорье, столице Белых Увалов, чужаков не жаловали. Настолько, что купить там дом дядя так и не сумел. Пришлось арендовать его у тамошних колбасников, надеявшихся через нас наладить торговлю с гномами. Словом, официально дом в Трёхгорье принадлежал Зальцам, но на деньги Меллеров он был расширен, надстроен и обставлен так, что наши вложения, кажется, превзошли ту сумму, что на дом потратила семья Барта, номинального владельца этого дома. Как именно предполагается его делить лет этак через тридцать-сорок, понятия не имею. Возможно, договор будет продлён, потому что Зальцы вряд ли откажутся от такого выгодного партнёрства, и вряд ли Меллеры бросят такое перспективное место, как Белые Увалы, чьи графы действительно поколение за поколением демонстрируют чудеса дипломатии. Если ещё и в самом деле один из младших сыновей Орландо станет консортом Изольды Драконлинг, а Долгий Мыс утрётся и перестанет припоминать Драконьей Башне налёт Ранлитт, эти края могут стать одними из самых богатых и благополучных в нашей части континента. Если… Хорошее слово.

А во дворе нас ждал сюрприз — дядин крытый, на гномьих пружинных рессорах возок. Должно быть, дядя въехал в город в северо-западные ворота, раз мы с ним разминулись. А от северо-западных начинается дорога к шахтам, которые их прежний владелец счёл истощёнными и потому с лёгким сердцем сдал в аренду гномам на пятьдесят лет. Половина этого срока уже прошла, но гномы и не думали оттуда уходить, и дядя, скорее всего, наведался в посёлок при шахтах, где у нас должны были иметься постоянные покупатели. Не могли не иметься — зря, что ли, Эдгар почти десять лет уже здесь живёт?

Кузен, разумеется, был во дворе, встречая отца, а владелец дома стоял чуть в отдалении. Дядю моего он побаивался, хотя Зальц-старший выглядел куда грознее, а с ним-то Барт не стеснялся лаяться так, что только стёкла дрожали. Он чуть замялся, когда я, наобнимавшись с дядей и кузеном, подошёл к нему. Я так понимаю, мой новый статус был ему уже известен, и Барт не был уверен, что я продолжу считать его почти роднёй. Но я обнял его, от души похлопал по рыхлой спине, и он расслабился. Вот и отлично. Совершенно не собираюсь ссориться с кем бы то ни было без очень веских на то оснований.

Астра стояла, с любопытством озираясь по сторонам. Берилл сделала было движение уйти, вполголоса бросив, что будет в «Сломанной подкове» либо в «Трёх бочонках», но я поймал её за рукав, прошипев, что у меня к ней есть разговор, слишком личный для постоялого двора. Она иронически выгнула бровь, но спорить не стала. Эта сволочь остроухая откровенно провоцировала меня всю дорогу, так что я уже опасался, что не удержусь и без затей растяну провокаторшу где-нибудь под кустом. Честно говоря, дриады подвернулись очень кстати — для начала я сбросил скопившееся напряжение, а после такого приключения мне ещё с неделю было совершенно не до плотских утех. Дяде и кузену я обеих представил как своих спутниц, и Эдгар подозвал ключницу, сурового вида тётку, чтобы поручить ей пристроить куда-нибудь орчанку (про фейри он даже спрашивать меня не стал, понимающе усмехнувшись). Но тут Астра сказала, обратившись к дяде:

— Старейшина, ты позволишь мне говорить с тобой?

— С каких это пор молодые орки заговаривают со старшими первыми? — усмехнулся тот.

Она покраснела, потупилась, но тут же вскинула голову и отчеканила:

— Когда на то есть важная причина, старейшина. Накажи меня, но выслушай.

— Пять плетей, — откровенно забавляясь, но и заинтересованно сказал он. Астра равнодушно кивнула, соглашаясь на ничем не заслуженную порку, а я подумал, что надо бы узнать, кому он поручит это дело, и уговориться с мужиком, что наказание будет чисто символическим. Дядя меж тем искоса глянул на меня (не удивлюсь, если догадался о моих намерениях), а Астре позволил: — Говори.

— Прикажи сыну своего брата принять меня на службу, а я поклянусь четырьмя основами мира, что буду верно служить ему, — быстро сказала она. У неё даже губы побелели от напряжения, а у меня слегка отвисла челюсть: клясться стихиями-первоосновами мира? Серьёзно? Что такого клыкастой воительнице нужно от меня, если она практически в рабство мне себя отдаёт? Не бастард, надеюсь? Я вроде бы внятно и подробно объяснил, почему мне не нужны полуорки-шаманы.

Дядя, видимо, подумал о том же, потому что сощурился и спросил:

— И что за причина вынуждает орка давать такую клятву человеку?

— Пророчество, — коротко и очень неохотно ответила Астра.

— И как мой племянник должен его исполнить?

— Никак. Пророчество касается только меня.

— Алекса, очевидно, тоже, если он так важен для тебя, — возразил дядя.

— Это просто условие для исполнения пророчества, — угрюмо проговорила она. — Шторма это никак не коснётся, но я должна быть рядом.

Дядя посмотрел на меня, я пожал плечами:

— Девочка храбрая, сообразительная, неплохой боец и вообще… Я не против.

— Что ж. Пусть тогда принесут ведро воды, что ли, и головню, — дядя посмотрел на Эдгара, но тот чуть качнул головой, зная, что я отвечу.

— Зачем? — я изобразил лёгкую обиду. — Я маг-стихийник или кто?

На каменные брусья, замостившие двор, шмякнулся продолговатый кусок льда с заострённым концом — ледяное копьё, одно из простейших морозных заклинаний. В левой руке у меня угрожающе загудел комок огня. Прислуга, понемногу выбравшаяся во двор встретить гостей, приглушённо зашепталась, переглядываясь с восхищённым испугом, а у Барта загорелись глаза. Это двоюродный братец рассказы о моих похождениях вечно снабжает ехидными комментариями, а вот его домовладелец слушает их заворожённо, словно ребёнок — волшебные сказки. Даже не подумаешь, что толстый колбасник такой авантюрист в душе. Очень-очень глубоко в душе, но тем не менее…

Астра тем временем опустилась на колени. Надо знать орков, чтобы понять, чего ей это стоило. Что же это, интересно, за пророчество такое, если ради его исполнения орчанка без колебаний согласилась не только получить плетей за дерзость, но и встать на колени перед человеком, пусть он какой угодно сильный маг? Лёд быстро таял на нагретых солнцем камнях, лужица талой воды вполне уже годилась для клятвы, и Астра проговорила, тяжело роняя отрывистые фразы:

— Я, названная тобою Астрой, клянусь не изменять тебе, Алекс Шторм, ни мыслью, ни словом, ни делом до своей или твоей смерти. Клянусь служить тебе и беречь всё, что тебе дорого. Клянусь молчать обо всём, что станет мне известно о тебе и твоих делах. Клянусь, что не ищу выгоды во вред тебе и твоим близким. Камень знает, Вода слышала, Огонь видел, Ветер разнесёт мои слова.

Я чуть помедлил, выискивая подвох в её словах. Кроме того, что она так и не назвала своё настоящее имя, всё вроде бы было чисто.

— Принимаю твою клятву, названная Астрой, — сказал я. — Только не забывай, кого взяла в свидетели.

Я сбросил огненный шар прямо в талую лужицу, и оттуда с шипением взвилось облако пара.

— Ну теперь-то, — сказал я, обращаясь к Эдгару, — покажешь мне наконец свою имперскую новинку?

Планы на будущее

— Это твой кузен такой любитель изображать цветущую клумбу? — Берилл рассеянно позвякивала флакончиками с маслами, пока я раздевался и скидывал тряпьё в корзину. Чистые вещи для меня нашлись легко, хоть и были мне широковаты, особенно в поясе, а вот для фейри домашние лёгкие штаны и новенькую, всего раз или два надетую рубашку принесла ключница, сын которой пошёл в матушку — рослый, но худощавый, похожий сложением на эльфа (от платья Берилл с презрением отказалась).

— Больше его фаворитка, — ответил я. — Её пока нет в доме, она недавно родила и вообще на лето обычно уезжает из города вместе с детьми. Эдгар ей купил небольшую усадьбу за храмовыми садами — свежий воздух, солнце, зелень, сельские продукты…

— Она дворянка?

— Да, усадьба была куплена на её имя. Предполагалось, что она поможет Эдгару завести нужные знакомства в городе, а потом выйдет замуж, но по-моему, она решила, что ей и так неплохо живётся. Дочерей Эдгар признал, приданое им отложил раньше, чем они ходить начали, и Миранде денег даёт больше, чем она успевает тратить… В сущности, — я пожал плечами, — если сама она не уйдёт, он не станет искать другую фаворитку. Есть, конечно, любители похвастаться молоденькими любовницами, но у мужчин в нашей семье фаворитки больше похожи на младших жён каких-нибудь орочьих вождей. Всё отличие от законной супруги — колечко на пальце, а не браслеты на запястьях.

Я разделся, залез в ванну и с блаженным стоном вытянулся в горячей воде. Ванна была выше всяких похвал, глубокая, просторная и с приличным таким запасом длины — даже наполовину эльфийке не придётся ноги поджимать.

— Ну, ты выбрала? — поторопил я её.

— Жасмин, лаванда, роза или ландыш?

— Что угодно, только не роза. Хотя… после нашего пешего похода по диким места мои ароматы, наверное, только розовым маслом и отбивать.

Берилл хмыкнула и аккуратно отсчитала в воду десяток капель. От воды сразу потянуло жасмином, и я подумал, что надо будет купить у Аркадии простого мятного или хвойного масла, чтобы в самом деле не «изображать цветущую клумбу».

Я ждал, что Берилл опять устроит представление из своего раздевания, но она быстро и деловито скинула свои вещи в корзину и легко скользнула в воду, усевшись верхом на мои бёдра.

— И чем мы тут вдвоём займёмся? — мурлыкнула она, наклоняясь ко мне. Шнурок с волос она стянула тоже, и золотистые пряди свесились, почти падая мне на лицо.

— М-м…, а какие есть идеи? — я осторожно тронул багровый рубец, наискосок спускающийся с её плеча к животу. — Я вот предлагаю поваляться, отмокнуть, потом отмыться до скрипа и обсудить дальнейшие перспективы.

— И всё? — удивилась она.

— А тебя что-то не устраивает?

Она выразительно поёрзала, но я только сдвинулся немного, чтобы она не давила мне на колени.

— А мне казалось, — протянула она насмешливо, — что у тебя другие планы.

— Тебе показалось, — заверил я её.

Она провела изящной узкой ладонью по моему животу вниз-вниз-вниз, так что это уже становилось рискованным, и я перехватил её руку:

— Не сейчас, Риэль. Я ведь сказал тебе, что хочу серьёзно поговорить.

Она фыркнула, словно кошка, но руку убрала и вообще улеглась рядом, втискиваясь между мной и горячей бронзовой стенкой, так что и мне пришлось подвинуться и повернуться полубоком.

— Злишься? — спросила она.

— Из-за дриад? — я чуть шевельнул плечом. — Ну… есть немного. Но если я правильно понял, ты намеренно доводила меня до такого состояния, когда мне уже и Зараза бы сошла за партнёршу?

— Не буду врать, что это был единственный путь, — серьёзно сказала она. — Просто лучший из возможных. Впрочем, лучше всего было идти через Семиречье до самых Порожищ, а потом на запад, но это, разумеется, далековато.

— Да, пожалуй, — согласился я. — Пара месяцев пути.

Я помолчал. В горячей воде шевелиться было лень, и даже растянувшаяся рядом красавица-полуэльфа казалась просто приятным дополнением вроде душистого цветочного масла, а не живым соблазном.

— Я попросил Эдгара с тобой расплатиться…

— И он расплатился, — кивнула Берилл. Она тоже расслабилась, даже глаза прикрыла, так что можно было гордиться собой: мне, человеку, доверяет несносное остроухое создание. — Как и договорились, — добавила она, сдерживая зевок, — по обычным ставкам вольных, включая половину сегодняшнего дня. У вас, я так понимаю, вся семейка — такие же зануды, как ты?

— Нет, что ты, мне до братцев далеко. Я же наёмник, мне не нужно каждую неделю подводить промежуточные итоги, а раз в год — общий.

— Кошмар какой, — фыркнула она.

— Не было бы у меня способностей к магии, был бы я таким же, как Эдгар.

— И тоже снимал бы дом, как у этого бедного колбасника, — подхватила Берилл.

— Почему это он бедный?

— Потому что это не его дом, не его жизнь и семья не его.

— Дом-то как раз его.

— Ага, был при постройке или покупке. А теперь бедняге надо тянуться за твоим кузеном, а ему лень, и он не видит смысла: он же лавочник, не благородный какой, а его мучают тугими воротниками и вилками пяти видов. Да тут ещё фаворитка твоего кузена, с которой он наверняка и заговорить боится. Он пьёт?

— Бывает иногда. Но вообще-то, у него есть любовница, у которой он пропадает, когда только может.

— Толстая неопрятная баба, у которой можно ходить по дому босиком, ковырять за столом в носу и есть похлёбку из требухи костяной ложкой?

— И обгладывать свиные ножки под домашнее пиво, — хмыкнул я. — На самом деле, очень милая женщина, очень добрая и простая, хохотушка и немножко сплетница, хотя и правда не отличается ни любовью к порядку, ни особой чистоплотностью. Бедняга Барт у неё отдыхает душой и телом.

— Пожалуй, я его понимаю.

— Скажи это ему при случае, он будет счастлив.

— Ну, разумеется, — ехидно сказала Берилл. — Сплю и вижу, как бы порадовать беднягу колбасника, которого отец фактически выдал замуж за торгаша, пытающегося изображать из себя благородного.

— Не благородного, а просто образованного и воспитанного человека, — как мог миролюбиво поправил я. — И в первом, и во втором сословии сколько угодно тех, кто тоже ковыряет за столом в носу и легко обходится одной суповой ложкой.

Левая рука начала затекать. Очень хотелось подсунуть её под голову Берилл, а самому лечь на спину, но фейри точно восприняла бы это как сигнал к дальнейшим действиям. Я был бы всей душой за, но мне хотелось сразу придать нашим отношениям официальный вид… если заносчивая остроухая девица согласится, конечно. Или она моё предложение кольца и левой руки примет просто как повод затащить её в мою постель, и лучше будет показать ей, что даже после первой близости она не потеряла для меня привлекательности?

— Кстати, о хороших манерах — а где твой дуболом?

— Кто? Петер? С чего это он дуболом? — возмутился я.

— А ты считаешь его умным человеком?

Я пожал плечами. Вернее, правым, свободным. Петер не мог похвастать ни образованием, ни воспитанием, но дураком он отнюдь не был. В конце концов, быть напарником боевого мага — для мечника это показатель либо неслыханной терпимости к проклятым колдунам, либо весьма практического склада ума. Всё же магов в гильдии немного, контракты нам достаются всегда дорогие, а две пятых от пятисот — это, как ни крути, больше, чем половина от сотни. Близкими друзьями мы не были, но Петер умел и считать денежки, и принимать людей-нелюдей такими, как они есть, а что ещё нужно от напарника? Не всем же везёт так, как Искре с Ястребом. Впрочем, когда отношения с напарником становятся слишком близкими, это может быть по-своему опасно, потому что терять друга или любовника куда больнее, чем просто товарища по гильдии, как угодно привычного и надёжного. Ястреб вон несколько лет был одиночкой, никого больше близко к себе не подпуская, пока не спустилось с гор его нынешнее чудо с гномьим шнурком в эльфийской косе и с необработанным сапфиром в ухе.

— Женился, — сказал я про Петера. — Узнал, что в Больших Кошках за одной девицей дают в приданое сыроварню, но с условием, что будущий супруг удочерит юное создание с дивными изумрудными очами и острыми ушками. Полуэльфами Петера не удивишь, девица сама ему не так в супруги, как в дочери годится, а девочку он, по-моему, считает не приёмной дочерью, а кем-то вроде внучки. В общем, все довольны, даже гильдейские главы, потому что из гильдии Петер не вышел и продолжает аккуратно отчислять деньги во вдовью кассу, а на праздники посылает две-три головы неплохого сыра.

На порозовевшее от горячей воды лицо Берилл набежала тень. То ли она жалела, что ушла из гильдии (в которую теперь, разумеется, гордость не позволит ей вступить заново), то ли вспомнила о своей матери, которой могла разве что изредка, окольными путями, через десятые руки послать тайком весточку, чтобы не доставлять ей неприятностей перепиской с изгнанницей.

— Ты тоже из гильдии не выйдешь?

— Нет, конечно. Зачем? — Я вздохнул. — Я бы вообще плюнул на это болото и на башню в нём, да кто же мне даст? Увидишь, дядя выгребет все запасы на чёрный день, но наймёт гномов для строительства новой крепости. Я, конечно, постараюсь его отговорить, но чует моё сердце, не станет он меня слушать.

Левое плечо затекло окончательно, а вода понемногу начинала остывать, да и время шло к ужину, так что я лениво потянулся за мочалкой, а Берилл опять взялась нюхать флаконы — на этот раз с мылом. Мы сперва помогли друг другу оттереть въевшуюся грязь, потом — смыть пену, потом я всё-таки не удержался и поцеловал её, такую розовую, мокрую, скользкую и благоухающую очередной цветущей клумбой. Берилл не стала ни ломаться, ни упираться, и закончилось дело тем, с чем я честно намеревался подождать до разговора о кольце.

— А теперь ты как честный человек должен на мне жениться, —насмешливо заявила она, вытирая свою гриву. — Кстати, ты умеешь волосы сушить заклинанием?

— Умею, но они от этого портятся — тускнеют, пересыхают… Годится только на крайний случай, когда надо высохнуть очень быстро. А жениться не могу, прости. Для моего титула нужны наследники, и обязательно законные, чтобы ни одна сука не могла придраться. А колечко фаворитки не устроит вместо брачных браслетов?

Берилл какое-то время молчала, откровенно разглядывая меня. Горное масло в гномьих висячих лампах горело ярко, и под этим оценивающим взглядом я чувствовал себя немного неуютно.

— А я надеялась, что ты получишь своё и успокоишься, — проговорила она наконец. — Или это в дополнение к лисской кобыле — фаворитка-фейри?

— Ага, и орк-оруженосец, — усмехнулся я. — Соберу разных занятных зверушек, чтобы сразу было ясно, что я не простой рыцарь, а колдун. Риэль, Заразу можешь взять себе, мне гораздо больше подойдёт туповатый флегматичный мерин, которому всё равно, что я там из седла швыряю — медяки для попрошаек или огненные стрелы. Или я настолько плох? — я осторожно провёл кончиками пальцев по её щеке. — Я тебя разочаровал?

Она вздохнула.

— Нет, Алекс, для человека ты совсем не плох.

— Спасибо! — «Для человека»… ещё одна зараза на мою голову.

— На здоровье, — усмехнулась она. Впрочем, усмешку она тут же согнала с лица и сказала: — Мне надо подумать. Сам понимаешь, если я надену твоё кольцо, а через неделю от него откажусь, разговоров будет… По тебе тоже потопчутся, понятно, но больше пострадает всё-таки моя репутация. Я понимаю, — прибавила она, — что любой твой сородич покрутит пальцем у виска и посоветует мне бежать за тобой со всех ног, пока ты не передумал. Но я-то не твой сородич.

— Да-да, — проворчал я, — ты воин Вечного Леса, а я сын, внук и племянник не в меру отъевшихся лабазных пасюков. Я помню.

— В том числе, — кивнула она. — Но у тебя и достоинства имеются, так что я не отказываюсь сразу.

Не знаю, поняла ли она, почему я так торопился рассчитаться с нею. Наверное, увидев за столом только хозяев и их близких родственников, сообразила всё же, что это в походе я могу есть из одного котелка с обоими нанятыми мною для охраны спутниками; в доме же моего кузена и его торгового партнёра место прислуги — за кухонным столом. Так что, уже получив с меня деньги за сопровождение, Берилл становилась не наёмной охранницей, а гостьей, которую привёл я. Вернее, гостьей, пользующейся моим покровительством — какого бы положения она, полукровка, ни добилась в Вечном Лесу до своего изгнания, в Срединных Землях она была просто бродяжкой, за которой не стояла ни хоть какая-то семья, ни хоть какая-то гильдия.

Ела она мало и откровенно через силу, а сразу из-за стола попросилась у хозяев лечь пораньше, потому что поправиться толком после ранения она так и не успела (я с опозданием подумал, что горячая ванна совсем не была ей полезна). Дядя на правах старшего охотно ей такое разрешение дал. Почти сорокалетняя тётушкина муштра не пропала даром: дядя был безукоризненно вежлив и внимателен, но я-то видел, что мой выбор ему совсем не нравится. С одной стороны, я его понимал: никаких достоинств, кроме смазливой внешности да меткой стрельбы, за эльфами и их родичами не водится — ни основательности гномов, ни орочьей самоубийственной верности слову. С другой, мантикора меня закусай, Меллеры работали на благо семьи, в брак вступали с выгодой для семьи, знакомства заводили с выгодой для семьи… могли же мы хоть что-то сделать для себя! Это сам дядя и его младший сын даже фавориток себе выбирали с пользой для семьи, а я хотел хотя бы спать с теми, кто мне действительно нравится, а не с той, что приведёт меня на приём к влиятельным родственникам как своего ручного медведя. Навязывать, кроме супругов, ещё и фаворитов у нас было не принято, так что дядя ничего мне по поводу Берилл не сказал. Собственно, нас с ним и без того ждал не самый лёгкий разговор, оба знали это и старались без нужды друг друга не нервировать.

— Гномы из Дома Халната, — сказал дядя, когда мы перешли после ужина в кабинет Эдгара, — спрашивали о твоих планах, Алекс.

— Халнат? — удивился я. — Мы и с ними торгуем?

— Пока нет, но мне дали понять, что такая возможность будет рассмотрена.

Я, не сдержавшись, хмыкнул. «Правильные» гномы, насколько я знаю, с осуждением относились к тому, что Дом Ильфердина почти совсем забросил попытки обеспечить себя пропитанием самостоятельно и теперь практически полностью зависел от поставок Сверху. В общем, кое в чём они были правы: если вдруг сотрудничество Дома Ильфердина и Меллеров прервётся, тамошних гномов ждёт настоящий голод, потому что быстро найти крупных оптовых поставщиков им будет нелегко. Да только и Меллеров в таком случае ждут фантастические убытки, вплоть до разорения, потому что едва ли не половина того, что нами закупалось и перерабатывалось, шло Под Гору. А ещё стояли на мельницах и маслобойнях облегчающие и ускоряющие работу механизмы, которые только гномы и могли чинить и отлаживать. Да и вообще… с какой стати нам разрывать отношения? Я бы на месте «правильных» гномов, наоборот, прикинул, как бы тоже наладить регулярные поставки того, что под землёй не растёт категорически. В конце концов, никто же не требует от них платить наличными!

Что ж, вот, кажется, и до Дома Халната дошло, что Меллеры — существа полезные, хоть и дылды безбородые.

Только интересно, им-то зачем моё болото?

Перспективы

Ночью у Берилл начался жар, и я опять запоздало обругал себя за слишком горячую ванну, в которой мы ещё и провели столько времени! Мало этого, к утру Берилл ещё и раскашлялась так, словно часок провела под ледяным дождём, а после не сумела ни просохнуть, ни обогреться. Эдгар, к которому я бросился, едва начало светать, тут же послал за целителем, вернее, за целительницей, которая принимала детей у его фаворитки и вообще слыла особой знающей и умелой.

Ею оказалась улыбчивая женщина моих примерно лет с ямочками на круглых щёчках. Мягкое впечатление портил только выговор, слишком резкий, с металлическим галочьим прищёлкиванием в конце слов. Так, насколько я знаю, говорят в Империи Единого Севера, но какого… э-э… зачем вдруг целительнице понадобилось менять безопасную, стабильную жизнь в могучей и грозной Империи на попытки выжить в Срединных Землях, короли и графы которых вечно грызутся друг с другом? Ей пришлось почему-то бежать? Однако она явно не боялась ничего, что вряд ли характерно для беглецов из Империи, которых весьма успешно ловят тихие, неприметные люди, скромно называющие себя Искателями. В юности я как-то пообщался с ними разок на тему: «А не могли бы вы, господин Меллер, рассказать нам всё, что вспомните об одном вашем знакомом?» Мне никто, храните Девятеро, ничем не угрожал, наоборот, допрашивающие были любезны и предупредительны, а в конце беседы меня поблагодарили и м-м… компенсировали потраченное на неё время. Но у меня всё равно осталось стойкое впечатление, что я, во-первых, наговорил много лишнего и что, во-вторых, примись эти господа за меня всерьёз, я бы охотно сознался в попытке покушения на императора. Хотя, повторю, были они в высшей степени вежливы…

— Так, — сказала целительница, входя и по-хозяйски оглядывая выделенную нам с Берилл комнату, — моё имя Гортензия, просто Гортензия, без всяких сударынь, не люблю. А вы, дорогой, колечко своё снимите, будьте так любезны, или выйдите вообще. Отвлекает.

М-да… При всех её щёчках с ямочками, голосок был не только по-северному грубоват, но ещё и сделал бы честь любому старому капитану своим безапелляционным тоном. Даже у меня, типа к почтительности не склонного и вообще мага, мысли не возникло о возможности ослушаться. Я снял кольцо, зачарованное на разгон толпы, и отдал его Эдгару, который и привёл Гортензию к нам:

— В сейф убери, ладно? Опасная игрушка, не оставляй на виду.

Кузен зажал кольцо в кулаке, как ребёнок — монетки, с которыми его послали к булочнику, и пообещал, что вот прямо немедленно пойдёт и запрёт в своём сейфе. Оставалось надеяться, что его никто не перехватит по дороге с каким-нибудь важным и неотложным делом.

Я прикрыл дверь и повернулся к постели, на краю которой уже устроилась Гортензия.

— От кашля я давал настойку ревеня, — сказал я, — а жар немного удалось сбить уксусными обтираниями.

— Хорошо, — рассеянно отозвалась она. — Всё правильно. А теперь не мешайте, пожалуйста.

Она положила левую руку Берилл на лоб, правую — на подреберье и прикрыла глаза. Горло не смотрела, пульс не щупала, лёгкие не выстукивала, а прямиком полезла в ауру.

Меня продрало лёгким холодком по спине: знал я, кто так умеет. Был шапочно знаком с двоими-троими, а один из них меня даже лечил. Дерут… берут за свои услуги эти господа немало, зато лечат быстро и очень качественно, потому что безошибочно определяют причины любой хвори и пути её устранения.

Вообще, если их не злить, это милейшие люди. Беда только в том, что постоянно находятся идиоты, которым слуги Бледной Госпожи мешают жить спокойно, а ведь что «чистый» некромант, что тёмный целитель — это не те господа, с которыми стоит ссориться. Им же ни заклятий читать не надо, как малефикам, ни даже притрагиваться к обидчикам. Уверен, круглолицая Гортензия, не переставая улыбаться, вполне способна остановить сердце здоровому мужику (это если он её не очень сильно разозлил, и она решила убить его быстро и легко). Именно эти их умения кого-то просто пугают до желания уничтожить носителя такой силы, а кое-кто, ещё более тупой, мечтает заставить тёмных целителей служить не Бледной Госпоже, а ему, будущему царю царей, великому и бессмертному, или как там себя эти идиоты мысленно величают. А некромант, с которым вежливо беседуют о погоде и ценах на хлеб, и некромант разозлённый — это очень разные люди. Сандро, именем которого до сих пор пугают детей — яркий тому пример, хоть и удалось его убить в конце концов. Многие, кстати, верят, что он ещё вернётся. Я бы на его месте именно такие слухи и распускал, пока был жив. И не удивлюсь, если рано или поздно найдётся тип, который объявит себя возрождённым Сандро…

Но я, как всегда, отвлёкся.

— Ничего особенно страшного, — сказала наконец Гортензия, — однако запущено всё — нет слов.

— Купить пару баранов? — совершенно серьёзно спросил я. — Живых, понятно, не туш?

— О, какие мы догадливые, — с милой улыбочкой похвалила она. — Лечил кто-то из наших?

— Мастер Керрен.

— Лично не знакома, но наслышана, — кивнула целительница. — Нет, баранов не надо, обойдёмся. Пусть эльфийский сбор заварят и чего-нибудь сладкого к нему кинут. Варенья там, медовый пряник — всё равно.

— С чего вы этот пареный веник зовёте эльфийским сбором, хотела бы я знать, — буркнула Берилл.

— Для пафосу, — усмехнулась Гортензия. — Сами вы остроухие, и место ваше в вашем Вечном Лесу, но сбор — эльфийский и оружие, чтобы на стене в гостиной повесить — эльфийское, дипломатический язык — оттуда же, и вообще, в приличных семьях детишки обязаны вызубрить наизусть «Над росной свежестью лугов болиголов, высок и прян…» в переводе и в оригинале. Лежи спокойно, ушастенькая, больно не будет.

Берилл проворчала что-то о том, много ли городская лекарка знает о боли (видимо, моё предложение купить живых баранов она пропустила мимо острых ушек, не поняв, на что я намекаю). Гортензия только снисходительно улыбнулась. У меня не было ни приятелей, ни хоть сколько-то близких знакомых с факультета некромантии, но я слышал краем уха о том, что все ритуальные пытки будущие некросы обязательно испытывают на себе. Охотно верю. Многие стихийные маги именно потому и становятся погодниками, что слишком хорошо знают, какой это кошмар — взорвавшийся в руках огненный шар. Швырять этим созданием Бездны в живых существ не у всех духу хватает. Вот и будущим некромантам максимально доступным способом объясняют, каково придётся их будущим жертвам, чтобы сразу отсеять недостойных.

Оставив эту парочку и надеясь, что Берилл не наделает никаких самоубийственных глупостей, я сам сходил на кухню и попросил старшую кухарку заварить эльфийский сбор, а к нему подать розетку какого-нибудь варенья, если есть… На словах «если есть» сдобная пожилая тётушка оскорблённо поджала пухленькие губы и живенько накидала на мельхиоровый поднос полдюжины розеток, блюдечко орешков в меду, маленькую корзинку с тремя сортами печенья…, а ещё она умудрилась приткнуть сбоку обливной горшочек, из-под крышки которого зверски разило корицей. Я терпеть не могу корицу, но отношения Гортензии к ней я не знал и потому смирился. Старшая кухарка хотела послать с этим подносом кого-нибудь из помощников, но я сказал: «Я сам», — и утащил угощение в свою спальню. Ну, не хочется мне, чтобы за работой тёмного целителя наблюдали посторонние. Понятно, что Гортензия не расчерчивала сигилы на полу у кровати больной, но всё равно… дураку только дай волю посудачить о том, в чём он ни хрена не смыслит.

Когда я вернулся, Гортензия как раз заканчивала сеанс лечения. Лицо её было напряжённым и бледным, потемневшие волосы прилипли к вискам и ко лбу, а под глазами залегли тени. Похоже, Берилл как нельзя более вовремя меня встретила — уж очень сильно целительнице пришлось потратиться.

Я поставил поднос на столик у кровати, Гортензия сначала невоспитанно вытерла крахмальной салфеткой вспотевшее от напряжения лицо, а потом уже небрежно кинула её на колени. Варенье, без разбору зачерпывая его из розеток, она намазывала на печенье, которое для меня лично и без того было слишком сладким. Но я-то боевик, я бы сейчас на её месте жрал полусырое мясо, запивая красным вином, которое обычно не очень-то жалую, а целителям и мозголомам нужен сахар в любом виде, и чем больше, тем лучше. У них же главный рабочий орган — мозг. В отличие от нас, тупиц. Это ж мы практически сырую силу тратим, наспех преобразуя её в проявления стихий, а воздействие на чужой мозг (у кого он есть) и на чужую ауру — дело тонкое.

— Это вас такому в академии учили? — развеселившись, спросила Гортензия, выслушав мои иронические комментарии к пищевым пристрастиям магов разных Школ.

— А что, не так?

— Так, — признала она, облизав ложку и сунув нос в горшочек. Она даже поковырялась там, но поморщилась и сказала: — Ну вот, такую помадку корицей испортили! Нет бы ванильки положить… Так. — Она взяла салфетку, стряхнула с неё крошки печенья и вытерла рот. Маленькая капелька варенья (абрикосового, судя по цвету) осталась ею не замеченной, и мне захотелось слизнуть её с уголка рта. Берилл глянула на меня этак… ревниво, сколько я мог разобрать, а Гортензия усмехнулась. — Пла́тите за лечение, как я понимаю, вы, Алекс?

— Я верну, — сумрачно сказала Берилл.

Гортензия пожала округлыми плечами, выгодно обрисованными мягким полотном:

— С этим без меня разбирайтесь, пожалуйста. Но я в долг не лечу.

— За каждый сеанс отдельно или в конце всё разом? — деловито уточнил я.

— Вы меня просто восхищаете, — с умилением проговорила Гортензия. — В кои-то веки от меня не требуют чудес вроде немедленного исцеления! Да, я приду денька через два, а там посмотрим. Возможно… не обязательно, но возможно, потребуется и третий раз. Ушастенькая, какой криворукий коновал тебя лечил?

— На какого денег хватило, — огрызнулась Берилл. — Это ведь шлюхи и карманники могут бесплатно получить лежак в храмовом притворе, а остроухому отродью приходится платить за каморку в трактире и за услуги сиделки отдельно, потому что только за шлюхами и карманниками ухаживают послушницы.

— Ухаживают они у вас, — пренебрежительно отозвалась Гортензия. — Разнесут миски с баландой лежачим больным и считают свои обязанности выполненными. А кто не может поесть сам, тому, значит, не сильно-то и нужно. У меня первое время просто шок был от такого отношения. Я же по имперской привычке три дня в месяц бесплатно работаю в общественной лечебнице. У вас они храмовые, так что я поневоле знаю, как там обстоят дела.

Я с уважительным удивлением посмотрел на неё.

— Могу только позавидовать здешним шлюхам и карманникам, — сказал я.

Она рассмеялась.

— На самом деле мне самой это выгодно. В первый год моей жизни здесь мне дважды возвращали украденный кошелёк, потом с извинениями принесли назад мой сундучок с хирургическими инструментами, а теперь, похоже, всё ворьё в городе знает меня в лицо, потому что я в выходной день по рынку могу ходить с полным кошельком на поясе и ни одна сволочь его не тронет.

Мы договорились об оплате, и я вышел проводить её, а по дороге спросил у мальчишки, натиравшего мастикой полы, где моя орчанка. Оказалось, что дядя услал Астру к портному и броннику. Полагаю, это надолго. Особенно бронник.

Проводив Гортензию за ворота и за воротами этими проболтав с нею ещё с четверть часа (и каюсь, вовсе не о здоровье возлюбленной), я вернулся в спальню, но Берилл уснула, пока меня не было Да уж, больных такое лечение тоже выматывает, помню по себе. Я плотно прикрыл дверь, чтобы шум в коридоре и соседних комнатах не тревожил спящую, а сам пошёл к дяде в кабинет. То есть кабинет-то был Эдгара, но дядя оккупировал его с дня приезда, и я был уверен, что найду его там.

Так оно и оказалось: на столе лежала превосходная карта Приболотья, точная и подробная, наверняка гномами сделанная для собственных нужд, а дядя, что-то прикидывая, водил по ней карандашом, точнее, его резным костяным наконечником. Из чего я сделал вывод, что дядюшкины прикидки пока и на «карандаш» не тянули — сплошные «а если вот так?»

— Без твоих соседей никак не обойтись, — объявил он итоги своих размышлений, легонько постучав по Мостовому.

Я кивнул. Что бы я ни думал о неудавшемся регенте неудавшейся королевы Приболотья, о его отношении к правам и обязанностям сеньора и о его моральных качествах в целом, он был мне слишком нужен. Сами судите, наши обозы обязательно пойдут по его землям, для строительства нового моста и дороги мне нужно будет нанять его крестьян, а для того, чтобы всеми работами руководить, мне и моей команде надо будет целую зиму, а то и весь первый год жить где-то поблизости от Камышовой башни. Но на моём берегу придётся не жить — выживать!

— Надо взять в аренду у графа вот этот клочок земли у Про́клятого моста, — сказал я. — Построить там дом, кое-какие службы… Попросить его святейшество, что ли, замолвить за меня словечко перед графом? Пообещать за это, к примеру, всерьёз отремонтировать часовню в Мостовом. Как думаешь?

— Лучше новую построить. Судя по твоему описанию, это будет проще и быстрее. Возможно, что и дешевле, — возразил дядя.

Я вспомнил пучки бледных тонконогих поганок в углах крипты и согласился, что проще — точно.

— Попробую для начала написать его сиятельству, — сказал я. — А то буду просить верховного жреца помочь мне, а сам граф и знать не будет, что я от него чего-то хочу. Неудобно как-то.

— Неужели ты помнишь такое слово? — поддел меня дядюшка.

— Ну… так. Приблизительно, — хмыкнул я. — Меня только одна мелочь смущает в предложении Дома Халната. Смотри, вот здесь они хотят восстановить наземный посёлок для торговли с нами, — я тоже взял карандаш и ткнул им в обозначенные на карте развалины у самого подножия Плешивого кряжа. — Если мостовичане не врут, там когда-то была ещё одна крошечная крепость — сторожевая у перевала. Следующая — выше, на самом перевале, и перевал этот, как мне под великим секретом рассказал один тип, вполне проходим для пешего и не особенного тяжело нагруженного путника. А по ту сторону кряжа у нас кто?

— Князь Марат, — кисло сказал дядя. — Разбойничья морда.

— Он самый, — подтвердил я. — И болото с гоблинами и жабами ему на хрен не сдалось, зато посёлок гномов будет для его бандитов, как праздничная индейка на столе для кота: всю не утащишь, так хоть обкусать сколько получится. А гномы, будь уверен, потребуют, чтобы защитой посёлка озаботился я как сеньор Камышовой башни.

— Это как сказать, — возразил дядя. — Или они живут на твоей земле и тогда платят тебе подати. Или они сами себе хозяева, но тогда и защищаются пусть сами.

Я подумал, покрутил соблазнительную мысль так и этак, но сказал с тяжким вздохом:

— Я в стороне в любом случае не останусь. От посёлка до моей будущей башни обязательно будет построена дорога, способная выдержать гружёную фуру. То есть, я своими руками открою путь для типов, которые по горам скачут не хуже архаров, а уж по тракту, выстроенному гномами, они в момент доберутся до Мостового, где всей защиты — бревенчатая ограда. И в нападениях виноват буду я, потому что пока меня не было, Марат сидел у себя за горами и в Поречье не лез. То есть, мне в любом случае придётся нанимать десятка два охранников для своей крепости, да ещё столько же — для перевала. А доходов у меня не предвидится никаких. Ни в ближайшем будущем, ни в отдалённом.

— Деньги будут, — твёрдо сказал дядя. — Сколько понадобится, столько и будет. Хоть армию свою нанимай. — Он немного неловко ухмыльнулся и произнёс мечтательным тоном: — Зато представь: и гномы обживутся, и ты построишься, перевал откроется снова, и по нему опять пойдут обозы на побережье. Напрямую, не морем через Долгий Мыс или Плавничи. Вино, изюм, специи, оливки, масло из них, лимоны-мандарины… И не только наши обозы, Алекс! Много кто захочет воспользоваться прямым путём.

— И будут Камышинские самой состоятельной семьёй Приболотья, — иронически подхватил я.

— Будут, — заверил дядя серьёзно. — Может, не дети твои, но внуки — точно.

Что нам нужно для счастья?

Одно письмо я отправил графу Ансельмо в Чистую Заводь. В нём содержалась просьба рассмотреть возможность сдачи мне в аренду на пятьдесят лет участка земли в окрестностях села Мостового. Причём, всю сумму я обещал выплатить вперёд — если уж граф этим не соблазнится, тогда действительно только и останется, что просить содействия у его святейшества.

Второе ушло главе краснолесского отделения гильдии. Я вежливо интересовался, что́ мой старший коллега думает о назначении награды за голову члена гильдии, работающего по заверенному гильдией контракту? И что́ он думает о возможности моей работы в его отделении?

Третье не письмецо даже, а так, записочку в пару строк без адреса и обращения, уличный мальчишка унёс с моим твёрдым наказом без ответа не возвращаться. Ответ он принёс буквально через час, получил обещанную серебрушку и ещё одну за скорость и, страшно довольный, отправился кутить в булочную, вслух мечтая о кренделях с маком, тмином, орехами и ещё с чем выйдет — насколько денег хватит. Как же мало нужно людям для счастья, мне бы так!

Прибегали две бойкие говорливые дамочки от портного снять мерки с меня и с Берилл. Та кашляла, злилась и шипела, что ей ничего не нужно. Дамочки переглядывались и отвечали, что задаток получен, а куда заказчик денет свои вещи, на то его полная воля: захочет — сам будет носить, не захочет — храму пожертвует или вовсе в печке спалит. Я хмурился и думал, что надо бы дядю придержать немножко, а то Берилл исключительно из дурацкого принципа мне откажет. Просто потому, что на неё слишком сильно давят. Как любовник я её устраиваю, прелестей бродяжьей жизни без гильдии за спиной она хлебнула сполна, людей она успела изучить достаточно, чтобы понять, что официальная фаворитка — это не многоразовая подстилка, а вполне себе статус… Но вот она желает изъявить своё согласие тогда и на тех условиях, какие сама сочтёт достойными себя, а какой-то пасюк лабазный за её спиной решает, что́ ей носить!

Приходила Гортензия, подлечила упрямую бестолочь ещё разок. Я попросил провести и третий сеанс, даже если в нём и нет особой нужды. Не при Берилл, разумеется, просил — уже у ворот. Гортензия усмехнулась.

— Любовь зла, да, Алекс? Я не осуждаю, ни в коем случае. Должно же быть хоть что-то для души, а не для дела. Но ей-то вы об этом говорили?

— О чём? — не понял я.

— Что любите её?

— А так не видно?

Гортензия закатила глаза и слегка приложилась лбом к резному столбу, словно хотела к старому, еле заметному уже шраму добавить хороший такой синяк.

— Видно что́, Алекс? Что у вас много денег и вы хотите потратить их на эффектное обрамление себя, любимого? Что хотите предъявлять каждому встречному ручного эльфа? Ментальной магией ваша возлюбленная не владеет, считывать образы не умеет, а вы молчите о своих чувствах. И что она должна думать?

— Просто — думать, — огрызнулся я. — Посмотреть, что́ я делаю для неё, и сделать выводы. Она не девочка семнадцати лет, чтобы при луне ей в любви объясняться.

Гортензия вздохнула, постучала себя согнутым пальцем по лбу и ушла. Я какое-то время следил за её приметным лёгким плащом песочного цвета, слишком марким, по мнению почтенных горожан, и с непривычной в наших краях пелериной. Зато ворьё наверняка в курсе, кто именно носит такой плащик, и строго следит за тем, чтобы какой-нибудь придурок не сунулся к благодетельнице, которая аж трижды в месяц приходит в храм Канн и лечит всех подряд, не спрашивая, кто ты и как схлопотал нож в брюхо. Интересно, она свои некромагические способности при этом использует? Или так, мелкие операции, мази-настойки, как обычный целитель? В храме Покровительницы всего живого пользоваться умениями служительницы Бледной Госпожи вроде бы не с руки. С другой стороны, кому, как не Канн, знать, что нет жизни без смерти?

Ох, что-то меня занесло в философские дебри вместо того, чтобы делами заниматься. Одеться мне пришлось по-дорожному, потому что заказ мой у портного не был пока готов, камзол Эдгара был мне безнадёжно широк, а его рубашка с вышивкой и резными пуговицами дивно смотрелась с замшевой курткой, подшитой в стратегических местах аспидной кольчужной сеткой. Дома в Горячем Камне у меня и парадная мантия до сих пор валяется… то есть, конечно, висит в шкафу в полотняном чехле, с пучками сушёной лаванды в карманах, чтобы моль не поела (у Алисии, моей невестки, ничего нигде не валяется!), а здесь приходится пока носить то, что есть. Надеюсь, госпожа Ирма не обидится на мой вид.

Разумеется, она не обиделась, хотя сама выглядела безупречно. Этакая небогатая, но очень приличная вдовица, условно принадлежащая к первому сословию благодаря своему трагически прервавшемуся браку. Она возглавляла совет благотворительниц, помогающих девицам, «попавшим в сложное положение», а также раскаявшимся (вернее, просто состарившимся) блудницам. Миранда, фаворитка Эдгара, тоже в этом кружке состояла и вносила в его кассу порой чуть не четверть всего фонда. Так что меня госпожа Ирма приняла весьма любезно. Я сделал свой вклад в дело чудесного превращения постаревших шлюх в послушницы обители святой Гликерии, и хозяйка охотно согласилась разузнать, не хочет ли кто из уличных девиц встать на путь исправления, став служанками в моей будущей крепости. Что порядочные девушки не поедут в глушь болотную, да ещё и с незнакомым типом, ясно было даже приличной вдове. Собственно, я сперва подумывал нанять девиц прямо в Мостовом, но потом от мысли этой отказался: не хватало мне ещё слёз-соплей на тему потерянной невинности и требований женить на пострадавшей виновника. Своих забот выше головы, а бывшие шлюхи вполне будут готовы к дополнительным обязанностям, и вряд ли станут против них особо возражать — лишь бы платили «ночные», а платить я буду, это проще и спокойнее.

Заглянул я и туда, куда бегал с моей запиской юный любитель кренделей. Нет, ничего криминального — просто заказал самый подробный, какой только возможно, список любовниц и бастардов пореченского графа. Что? Любовники? Не сказать, чтоб сильно нужны, но давайте на всякий случай, если были и такие. Нет-нет-нет, просто список: кого как зовут, кому сколько лет, и прочее в том же духе. Вот задаток…

Да, неограниченный кредит — это вещь. Кстати, о найме собственной армии…

Здание отделения Гильдии наёмников, особенно такое, как в Трёхгорье, способно выдержать отдельную осаду в случае, когда город уже взят неприятельской армией, но на самом деле желающие штурмовать эти крепости внутри городов находятся не часто. Разве что совсем уж в хлам ужравшиеся трофейным вином победители, три дня на законных основаниях грабившие и насиловавшие горожан, не в состоянии сообразить, что это за длинные тряпки угрожающе-багрового цвета болтаются слева и справа от кованых дверей. Да и подвиги такие отцами-командирами отнюдь не поощряются, потому что те недоумки, которые покушались на имущество гильдии и на жизнь и честь обывателей, выложивших немалые деньги за возможность отсидеться в гильдейских подвалах, каким-то необъяснимым образом то и дело падают на ровном месте, ломая то ноги, то шеи, травятся несвежей солониной, умудряются свалиться с моста и влипнуть в прочие опасные для жизни неприятности. Нет, Гильдия наёмников не хвастает связями с коллегами из Ночной семьи, но особо и не скрывает их, связи эти — что тоже неплохо помогает поддерживать нейтралитет в нашем беспокойном мире.

Я с заметным усилием потянул на себя тяжёлую створку. Привратник был всё тот же, он кивнул мне и, не дожидаясь расспросов, сообщил, что Копчёный на месте, но очень, очень зол, потому что сестрицы Лесные Сумерки намылились-таки выйти из гильдии, прихватив с собою всех, кто умудрился вернуться из похода в Туманную лощину. Что уж они там нашли, про то вся компания молчит, как оборотень на допросе Ордена Пути, но видать, что-то сто́ящее, раз уходят.

— Всё равно идиоты, — убеждённо сказал я. — Даже если там портал прямиком в Рассветные Земли, из гильдии-то зачем уходить? Платили бы понемногу, как лавочники и трактирщики из наших, зато в случае нужды всегда могли бы за помощью обратиться.

— У кого ума нет, тому не добавишь, — согласился привратник, и я двинулся наверх, к злому главе отделения.

Лестница была подметена просто вопиюще небрежно, «на отгребись», как называл это мой бывший напарник. Я покачал головой, глядя на песок и мелкий сор в углах и щелях, и подумал, что Ленн видит совсем плохо, раз такое безобразие сходит рекрутам с рук.

Ну, так и есть: постучав, я услышал, как в ящик стола бросили что-то увесистое. Наверняка Копчёный пользуется стеклом для чтения, но стесняется этого.

— Здравствуй, Ленн, — сказал я, входя без разрешения.

Он сощурил глаза, вглядываясь, кто именно из наглецов к нему заявился — такие штучки позволяли себе хорошо, если полдюжины человек вроде нас с Ястребом. Впрочем, зрение Копчёного, может, и подводило, а вот на голоса память была отменная.

— Здорово, Шторм, — буркнул он. — Или как теперь тебя звать? Ваша милость?

— Ага, — ухмыльнулся я, усаживаясь напротив (Ленн нахмурился, но промолчал, зная, что орать и рычать на меня бесполезно, только время зря терять). — Сир Алекс, милостью Девяти и волеизъявлением его величества Гвидо Первого владелец и защитник земель от верхнего течения Ивицы до Плешивого кряжа. Ленн, ты же меня лет десять уже знаешь, я не идиот. Я прекрасно понимаю, что если б не Гончая с моим контрактом, хрен бы мне сунули под нос, а не земли от реки до гор. Или «Ступайте, любезный, деньги пришлём, когда появятся», или вообще нож под лопатку и скромный обелиск на могилку героя, так глупо погибшего уже после снятия осады. Сир из меня пока так себе, одно название, так что вся надежда у меня на гильдию. Хочешь, ежегодные взносы маслом, крупой и мукой платить буду?

— Ха! — сказал он, слегка оттаяв. — Сир из тебя в самом деле… Как был торгашом, там им и помрёшь. Чего надо-то? Людей не дам, у самого нету.

— Не давай, — согласился я, и Копчёный подозрительно на меня посмотрел. — Лучше скажи, у тебя в рекрутах никого из нищих рыцарей нет?

— Есть, конечно, куда ж без них? А тебе зачем?

— Расспросить про братьев-кузенов, не согласятся ли ко мне на службу пойти. Не все ведь, сам знаешь, в наёмники хотят. Кто-то сеньора предпочтёт.

— А в Приболотье все богатые и со своими наделами? — насмешливо поинтересовался он.

— Приболотских я не хочу, хочу своих привести.

Ленн задумчиво потёр багровое пятно на лбу.

— Ну, тут ты прав, пожалуй, — признал он. — Лучше, чтоб у твоих людей за короля и за Сармендеса был ты сам, а не дядюшка троюродный в соседней деревне.

— Вот и я о том же.

— Ладно, — сказал он поразмыслив. — Найди вечерком в трапезной или с утра в подвале блондинчика такого синеглазого, прямо прынца из сказки про волшебное яблочко. У него, кроме смазливой мордашки, ни хера больше нет, даже меч батюшка умудрился заложить и пропить. Вот и поспрашивай, нет ли у него такой же родни.

— А зовут-то как синеглазку твою?

— А Синеглазкой и зовут, — хохотнул Копчёный. — Парень, ясно дело, бесится с такого прозвища, а нашим, сам знаешь, только того и надо.

— Помню, — хмыкнул я. Пока не стал Штормом, был я и сам Пшеничкой. Это сейчас и волосы потемнели, и способности мои народ оценил, но молодые все хотят быть Шрамами и Вивернами, а зовутся сплошь и рядом Чубчиками да Цыпами. В лучшем случае. — А имя-то?

— Конрад он. Сир Конрад из какой-то там рощи.

Я кивнул, но вставая, сказал:

— А ты всё-таки подумай про взносы бакалеей, ладно? Всё равно ж закупать.

Со всеми этими прогулками-разговорами вернулся я только к ужину, хорошо ещё, что не опоздал. Берилл смогла наконец встать и присоединиться к нам за столом. Выглядела она, впрочем, до сих пор неважно, и я подумал, что мерки с неё снимать было рановато — поправится же ещё. Ну, насколько это возможно для эльфов и фейри с их недокормленным изяществом.

За столом разговор зашёл о музыке, и Эдгар похвастался купленной для Миранды лютней от мастера Сиэля. Барт покривился, прячась за салфеткой, а я попросил разрешения взглянуть на сей шедевр после ужина: уроки музыки, как ни странно, не отбили у меня желания «побренчать», как ворчали про эти уроки мои родные братья. Эдгар принёс мне лютню из простого тёмного дерева, без всяких украшений, я пробежался по струнам: о-о, какой звук! Такой насыщенный и мягкий, прелесть! В самый раз сентиментальные слёзки у девиц и их матушек вызывать:

Я от красы твоей в таком очарованье,

Что мне другой любви не нужно никогда

И вряд ли явится найти её желанье.

Когда смотрюсь в тебя, я в прелестях твоих

То благо нахожу, что дух наш услаждает,

И новый случай ли, мысль старая ль — но их,

Утех столь сладостных, ничто не прогоняет.

И в мире, знаю я, мой взор не повстречает

Такого чудного предмета никогда,

Что в душу новое мне влил очарованье…*

— Надо будет попросить Миранду, чтобы раздобыла для тебя приглашение на какой-нибудь приём, — хмыкнул Эдгар, забирая у меня лютню. Похоже, Миранда ещё не видела её, и потому Эдгар так над инструментом трясся. — Не всё же мне ручного медведя изображать. Поёшь ты уж точно получше меня.

— Скворец, — усмехнулся дядя. — Но приём — это неплохо.

— А на приёмах всегда такие вычурные вещи исполняются? — неожиданно подала голос Берилл.

Эдгар пожал плечами, подкрутил немного колки, заставив лютню звучать суше и строже. Голос у него, что бы он там ни говорил, был весьма неплох, хоть его и не мучили, отрабатывая прямо-таки сценическую дикцию, как меня в Академии Магии:

…Он поспешил на этот свет,

Плывущий меж густой листвы;

Он звал — но слышался в ответ

Лишь шорох в бездне тишины,

И на соцветиях травы

Дрожал под ветром светлый след

На тёмных бликах синевы,

В лучах бледнеющей луны.

При свете утренней звезды

Он снова шёл — и снова звал…

В ответ лишь шорох темноты,

Ручьёв подземных смех и плач.

Но хмель поник, и терн увял,

Безмолвно умерли цветы,

И землю медленно объял

Сухой листвы шуршащий плащ…**

Берилл чуть ли не впала в транс, слушая моего кузена, и я ревниво проворчал:

— Я могу и на языке оригинала, если что…

— А я как будто бы нет? — ухмыльнулся дорогой родственник. — Нас всех одинаково учили, если помнишь.

Ещё бы я не помнил, моя же мать и учила.

— Споёшь мне потом? — негромко спросила Берилл.

Я кивнул, не скрывая удивления: то она иронизирует над купцами, выучившими полдюжины вилок-ложек, то просит спеть. Давно не слышала родного языка или хотя бы хорошего перевода Энн-Сеннат? Ну… мне не трудно, и вбито какое-нибудь: «Ай! Лауриэ лантар ласси суринен, йэни унотимэ вэ рамар альдарон…» — в память мою намертво.

— Конечно, — сказал я. — Хоть сегодня. Вместо колыбельной.

* «Декамерон» Боккаччо, сонет немного переделан

** Толкин Дж.Р.Р., сказание о Берене и Лютиэн

Неприятности и препятствия...

Из загородного имения ненадолго приехала Миранда. Я думал, она хочет обновить гардероб к близящемуся приёмно-бальному сезону, но она закрылась с Эдгаром в его кабинете, и вышли они оттуда спустя почти два часа. Оба неплохо умели держать лицо, но я-то кузена знал чуть ли не с рождения. Сказать, что он в бешенстве, значило бы очень мягко и деликатно описать его состояние. Ну, теперь я точно знаю, что мои магические таланты унаследованы по материнской линии — будь иначе, дом уже полыхал бы вовсю или покрылся толстой коркой льда, потому что в таком состоянии удержать свои силы в кулаке способен только обученный маг.

К сожалению ли, к счастью ли, дядя уехал в посёлок гномов и раньше завтрашнего дня возвращаться не планировал, так что Эдгар без помех напился вечером в моей сочувствующей компании. А сочувствовал я совершенно искренне. Потому что Миранда решила-таки выйти замуж.

— Замуж? — уточнил я, подливая ему и себе «Пламени глубин»: Эдгар собрался не просто выпить с расстройства, а именно надраться до розовых в полосочку мантикор, средств же для этого лучше, чем гномий самогон, я лично знаю немного. — Или всё-таки взять консорта?

— Замуж, — буркнул кузен. — Старые Сады она принесёт законному супругу в приданое, как и положено порядочной девице.

— Это она зря, — вежливо заметил я, хотя на язык просилось: «Вот дура!»

— Это ещё что, Скворец, — вздохнул Эдгар. Он проглотил одним духом всё, что плескалось в бокале дорогущего цветного стекла и на какое-то время замолк и вообще замер, не дыша, потому что «Пламя глубин» пил всё же нечасто. — Благородный и великодушный жених, — ядовито продолжил он, отдышавшись, — желает удочерить всех трёх моих девчонок и требует, чтобы я отказался от отцовства, дабы девочки могли носить старинное и славное имя владетелей Белых Шелковиц.

— Вот как? — я покачал бокал в руке. Маслянистая жидкость (интересно, из чего же гномы гонят эту отраву?) лениво колыхалась, облизывая тонкое стекло, играющее переходами от бледно-розового до густо-вишнёвого: бокал был из тех, в которые разливают «Осенний менуэт» и прочие благородные напитки; это мы, тупые торгаши, хлестали из них самогон. — А что он даст им в приданое, кроме имени?

— Ну, так у них ведь уже есть приданое, — судя по тону, Эдгар передразнил бывшую уже, как я понимаю, фаворитку.

— То есть, ты отказываешься от отцовских прав, но всё равно обязан обеспечить девочек?

— Почему-то да.

— Занятно. А ничего, что законный приёмный отец имеет полное право распорядиться приданым падчериц по своему усмотрению?

— А вот не надо порядочных людей судить по своим торгашеским меркам, — наставительно проговорил Эдгар, опять-таки, видимо, цитируя сиру Миранду.

Я подробно изложил, куда, по моему мнению, следует удалиться зажравшейся и зарвавшейся нищебродке и её прыткому женишку. Больше десяти лет в Гильдии наёмников, а перед тем учёба в академии… Народу я повидал много и всякого, лексикон у меня был богатый — Эдгар аж заслушался.

— Запиши-ка мне всё это, а? — сказал он в восхищении. — С грузчиками и охраной общаться. А про Миранду ты так зря. Она меня, оказывается, с первого дня тихо, но пылко ненавидит, просто её воспитание требовало честно выполнять принятые на себя обязательства.

— А ненавидит-то за что? — поразился я. Эдгар, конечно, не прекрасный принц на белом единороге, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: Миранда для него была не просто красивой куклой, которую он одевал и обвешивал побрякушками на зависть половине города. Ладно, ладно, про их отношения я могу чего-то и не знать, но как он возился со своими девчонками… любая мать простила бы любые грехи такому отцу своих детей. Или не любая? Поди пойми этих женщин!

— За то, что отец продал мне её за выкупленную закладную на крепость. Спасая родовое гнездо от графского управляющего, уложил бедную девочку в постель к заезжему купчишке и даже не заикнулся про брачные браслеты.

— А если бы заикнулся, она бы сейчас ненавидела вас обоих за то, что носит плебейскую фамилию Меллер?

Эдгар только безнадёжно махнул рукой.

— Дашь мне послезавтра с собой твою зубастенькую? — спросил он. — Поеду в Старые Сады, заберу девчонок и няньку с кормилицей, а из орков и охранники отличные, и любая скотина их слушается, а у меня всё же полный возок детей будет.

— И за детей, даже чужих, любой орк хоть сам умрёт, хоть дракона голыми руками задушит не задумываясь, — кивнул я. — Ладно, я скажу ей. Заодно проветрится и в кирасе новой покрасуется. — И я от звёздочки своей отдохну немного, а то уже мозоли и на ушах, и на языке: она же в крупных городах подолгу не жила, ей всё любопытно.

Мы ещё выпили и помолчали немного. Вечер был прохладный, я сложил в камин лежавшие возле него в корзинке дрова, кинул в топку слабенький огненный шарик, и под бодро взявшееся с места потрескивание Эдгар сказал с тоскливой задумчивостью:

— Прав ты, Скворец. Что-то и для души должно быть, не только для дела.

— Да для души тоже не особо получается, — вздохнул я. — Существо заносчивое и мнительное разом — как тебе?

— Паршиво, — согласился он, и мы опять надолго замолчали.

Я ещё подбросил дров. Ровные аккуратные поленья шли для кухонной плиты, а для камина я нарочно велел набрать корявых и сучкастых, чтобы языки пламени хитро закручивались, облизывая прихотливо изгибающиеся и спутанные древесные слои. На огонь, как и на грозу, я могу смотреть бесконечно. Мне даже учиться медитации не пришлось, я с детства просто растворяюсь в стихиях, впадая в транс. Наставник всё никак не мог поверить, что у меня нет никаких корней на Лазурном Берегу. Он, по-моему, так и остался в полной уверенности, что мою бабку по материнской линии навестил как-нибудь тёмной ночью залётный «настоящий» маг. Мастью я, правда, никак не тянул на уроженца Серебряной Лиги, к тридцати годам я разве что тёмно-русым стал, но уж эльфы-то в нашей родне точно не отмечались, так что… может, и прав был дорогой наставник. Только что мне это даёт, кроме вполне вероятного рождения детей с такими же способностями к магии стихий?

— Ты видел, как гномы твоей орчанке тритона изобразили на щите и на нагрудной пластине? — хмыкнул Эдгар, тоже глядевший на огонь. — Саламандра самая настоящая, а не тритон.

Свой исключительно парадный щит, изготовленный дворцовым мастером, я собирался увезти в Горячий Камень, чтобы отец повесил его дома на стене или где уж он там надумает. А для Астры гномы из Дома Халната смастерили страшилище с заострённым нижним концом. Настоящему мастеру с таким щитом в руках и меча не надо, а уж девица, легко управляющаяся с капризным и своевольным кистенём, с щитом поладит без труда, я думаю. Щит был целиком из металла, но Астра — девушка крепкая, ей, как мне показалось, только в удовольствие было таскать его. Он ведь по-своему даже красив был — гномы как-то умеют придавать стали глубокий и зловещий чёрный цвет, словно бы впитывающий в себя падающие лучи. На щите и на кирасе даже бликов почти не было, только горели золотом фигурки, действительно больше похожие на саламандру, чем на тритона. Когда Берилл увидела Астру в эдаких обновках, у неё на лице такое смешение разнообразных чувств отразилось… Она однако смолчала. И молчала до сих пор, и пора уже было что-то с этим делать.

— Я хотел завтра пригласить на обед парня из гильдии, — сказал я. — Но, видимо, не стоит?

— Почему? Наоборот, пригласи, — возразил Эдгар. — А то будем завтра сидеть за столом, мрачные и молчаливые. На гостя хоть отвлечёмся немного, я надеюсь.

Мы ещё поболтали ни о чём, добив потихоньку бутылку. С камином я перестарался, а может, это «Пламя глубин» грело не хуже, чем настоящее. Пришлось выйти не просто… по важному и неотложному делу, а ещё постоять немного на весьма свежем ветерке. Так я и стоял, покачиваясь в такт старой груше, в кроне которой золотились в закатных лучах редкие, но крупные поздние плоды. А когда решил, что достаточно проветрился, и добрался до своей спальни, в её дверях я столкнулся с Эдгаром. Я вопросительно заломил бровь, но он только хмыкнул, ухватился для верности за косяк (у-у, как его развезло, оказывается) и бросил через плечо:

— Ты подумай об этом, Риэль, ладно?

— Это он о чём? — подозрительно спросил я, потому что пьяный, хоть и успокоившийся, но всё равно оскорблённый в лучших чувствах кузен много чего мог наговорить одной остроухой засранке.

— О тебе, конечно, — мрачно ответила та, но от объяснений отказалась категорически. Что меня, впрочем, ничуть не удивило.

У сира Конрада из какой-то там рощи в самом деле имелись дивные златые кудри и кукольно-синие глаза. Я, в отличие от подслеповатого Копчёного, не разглядел в Синеглазке каких-то особых красот (половину которых Ленн мог запросто нарисовать в своём воображении), но я, в сущности, извращенец в том, что касается внешней привлекательности. Мне, видите ли, мало правильных черт лица и отличной, благодаря регулярным занятиям с мечом, фигурки. Мне совершенно необходимо, чтобы вся эта красота была облагорожена признаками интеллекта или характера, а лучше бы и того, и другого сразу. Нет, я понимаю, есть таланты, умело маскирующее то и другое под маской пустоголовых кукол произвольного пола, но не в случае сира Конрада. Я, конечно, могу жестоко ошибаться на его счёт, но простоватое личико первого красавца на деревне явно говорило только о недалёком уме. Наверняка и задница у него была хороша с виду, вот только говорить-то с ним о чём после того, как отдашь должное его тылам? Нет, решительно не понимаю я тех, кого в любовниках-любовницах интересует только внешность.

У Миранды, задержавшейся на день, чтобы собрать и уложить все вещи, которые она считала своими, я попросил снисхождения к мальчику, приехавшему в столицу графства из бедной пограничной крепости. Вспомнив, видимо, своё детство, она великодушно распорядилась убрать со стола все приборы, кроме минимально необходимых. Она же, главным образом, и занимала разговором гостя, с завистливым восхищением разглядывавшего обстановку и с робким нахальством — собственно нарядную и красивую даму из тех, для кого он был не сыном единовластного хозяина крепости и всех живущих в ней, а всего лишь деревенским простачком, на которого и взглянуть лишний раз жаль времени.

Он попытался было сразу заговорить о том деле, ради которого я его приглашал, но Миранда с милой улыбкой мягко укорила его: «Что вы, сир Конрад, за столом — о делах?» — и принялась расспрашивать его об отцовской крепости и о близкой границе с мало-мальски цивилизованными (всё же самое западное из приморских княжеств), но всё равно буйными и лихими жителями побережья. Речь, кроме всего прочего, зашла и о недавней войне Чинара с соседями, в которой глупо и совсем не героически расстался с жизнью сам Высокий князь, умудрившийся подцепить жестокую дизентерию, которая и свела его в могилу за какую-нибудь неделю.

— Вот что бывает, когда пытаются запретить магию, — заметил я. — Уверен, любой сопливый кандидат Гильдии целителей вылечил бы его в два-три дня.

— Если это действительно была дизентерия, — возразил дядя, как раз к обеду этому вернувшийся от гномов. — В походе Высокого князя сопровождал младший брат в роли его то ли помощника, то ли адъютанта. Вернулся в столицу он с победой, с награбленным добром и с осиротевшим войском, и потому тут же попытался отобрать у среднего Крылатый шлем. Немного странно выглядит дизентерия, от которой старший умер, а младший даже не заразился. При том, что ели они за одним столом и из одной посуды.

— Если только средний братец всё это не подстроил сам, освобождая место в Верхнем кресле и заодно избавляясь от соперника в лице младшего, — заметила Берилл.

Они с дядей и с Эдгаром оживлённо принялись обсуждать такую возможность, а сир Конрад, разом заскучав, стал вполголоса выспрашивать у Миранды что-то про возможную общую родню. Один Барт был хмур и молчалив, хотя я думал, что уж он-то точно должен радоваться всего одной вилке с ножом, а не целой россыпи мельхиоровых пыточных орудий.

— Что-то случилось? — негромко спросил я, надеясь, что хоть он-то с любовницей не ссорился.

Барт шумно вздохнул.

— Потом, Алекс, ладно? — почти жалобно попросил он. — Мне и впрямь твоя помощь не помешает, только не сейчас. Ушей больно много. — И он опасливо глянул на Эдгара. Да уж, совсем мой кузен задавил беднягу, хотя вроде бы всего-навсего арендует у Зальцев половину дома. Ну… потом так потом.

После обеда мы перебрались в ту самую угловую комнатку с камином, где вчера состоялась наша с Эдгаром тихая пьянка. Кузен велел подать желающим вина, а ему — жуткого горького пойла, зёрна для варки которого привозили с того берега Абесинского моря. Он настойчиво убеждал нас с дядей хотя бы попробовать, но мы с непреклонной вежливостью отказались, а вот Берилл неожиданно составила ему компанию. Она вообще на кузена моего поглядывала с каким-то странным выражением, словно прикидывала что-то. Не Эдгарово ли колечко она предпочтёт надеть вместо моего? Кузен, как ни крути, в болото её не потащит, и дом у него куда комфортнее того, в котором в ближайшие пять-семь лет буду жить я. Ладно, пока не до ревности… Загнать змеюку поглубже и заговорить о том, ради чего я позвал в гости красавчика Синеглазку.

— Я попросил сира Конрада написать своим родственникам и знакомым, чтобы узнать, нет ли среди них желающих поступить на службу ко мне, — сказал я. — Честно говоря, я не очень верю, что желающие найдутся, но хотя бы попытаюсь поискать.

— Ты всё-таки думаешь, что к вчерашнему бакалейщику даже совсем бедные сеньоры на службу не пойдут? — уточнил дядя.

Я пожал плечами.

— На происхождение моё кто-то, может, и закрыл бы глаза ради грядущих возможностей. Но первые слова сира Конрада в ответ на мою просьбу были: «К колдуну?» Недооцениваешь ты, дядя, благочестия наших рыцарей. Я, впрочем, тоже недооценил, — признал я, чуть помедлив. — А ведь мог бы подумать о том, что у того же Бертрана Драконлинга практически нет вассалов, одни наёмники. Это при том, что он королевский бастард, и мать его отнюдь не дворцовая прачка, а баронесса. Но в Драконьей Башне построен потрясающий храм Матери Всех Живущих, а часовня Девяти богов стоит только в предместье, и настоятель её никаким влиянием у барона не пользуется, да и в самой-то Башне, как я слышал, бывает крайне редко и исключительно по неотложным делам. Так что просятся под руку барону сплошь нелюди да пейзане, надеющиеся на лучшую долю, а рыцари разве что из непризнанных бастардов или изгнанные из семьи. А я даже не адепт Матери Всех Живущих, я вовсе безбожный колдун.

— С чего это безбожный? — возмутился Эдгар.

— Потому что колдун, — пояснил я, и он только фыркнул негодующе, но что-то возразить на такой довод не смог. — Ведь так, сир Конрад? — спросил я.

Тот легко кивнул:

— В наёмники меня отец хоть нехотя, да отпустил, потому что на графскую службу надо явиться в своём доспехе, на коне и с мечом, а где ж этого добра наберёшь на шестерых? Но если я, скажем, к сиру Алексу под руку пойду, проклянёт не раздумывая. — И он с откровенным сожалением окинул очередным долгим взором канделябры, салфетки, посуду-приборы — одной обстановки столовой хватило бы, чтобы заказать новенькое снаряжение с головы до ног, да ещё на приличного коня осталось бы. — В самом деле, только изгои и согласятся.

Дядя нахмурился. Я же не просто Академию Магии закончил. Я, дурак упрямый, с боем прорвался в Ковен Боевых магов, прошу прощения за каламбур. Меня туда категорически брать не хотели. Меня мариновали и мурыжили как могли. Меня уговаривали, что в Срединных Землях моё звание магистра боевой магии ничего не будет стоить и никаких привилегий мне не даст, а в Серебряной Лиге я, по моим же словам, оставаться не намерен. Меня заставляли по два-три раза проходить разнообразные испытания, якобы сомневаясь в том, что я справился с ними самостоятельно… А я всё равно добился своего, и скромный пергамент с ковеновской печатью был мне куда дороже грамоты, которой Гвидо Первый откупился от настырного наёмника. Наивный кое в чём не по возрасту, глава нашей семьи думал, будто цепь магистра что-то значит в глазах нашего первого сословия. Ага, значит. Что я не ровня благородным сеньорам ни в одном месте, а гонору у меня — графы с баронами воют от зависти. И да, я подлый и гнусный безбожник, и связаться со мной — загубить доброе имя не только своё, но и всей своей семьи. Действительно, такое только бастарды да изгнанники могут себе позволить. Или очень немногие оставшиеся поклонники Матери Всех Живущих, но им проще свои услуги Драконлингу предложить.

— Найди через Ночных Путницу, — подала голос Берилл. — Она со своей командой хоть к некроманту наймётся, её такой ерундой, как колдовство, не напугаешь. А контракты на два-три года вольные любят ничуть не меньше, чем Гильдия наёмников.

Я, чуть помедлив, кивнул. Надо и правда сделать заказ Ночной семье на поиск Путницы и ещё двоих-троих глав вольных команд, у кого репутация поприличнее. В смысле, кто к своим обязательствам в отношении нанимателей относится с надлежащей серьёзностью: среди вольных хватает очень разного народа, откровенный сброд — совсем не редкость, но есть несколько приятных исключений, вот их и надо попытаться соблазнить длительным контрактом.

Назавтра неприятности не кончились. Я посетил госпожу Ирму и выяснил, что никто из девиц не изъявил пока что желания ехать в моё болото, в крепкие объятия утопцев. Ну, это и понятно: проститутки об окружающем мире знают куда больше, нежели приличные домохозяйки, и о Приболотье с его бедами наслышаны от клиентов. В отличие от казначея благотворительного фонда.

При разговоре нашем присутствовали две посетительницы деятельной вдовушки — женщина невнятного какого-то возраста и девочка-подросток, обе с характерной внешностью приморских жителей: чёрные волосы, чёрные глаза, крупные носы с горбинкой. Обе были в чёрном с головы до пят, и девочка была бы похожа на галчонка, не будь она такой молчаливой. Её то ли мать, то ли тётка, по обычаю женщин побережья, закрывала нижнюю половину лица платком, но от подростков этого, видимо, ещё не требовалось, и я подумал, что девочка довольно миленькая, несмотря на её приморский нос. Меня представили им (впрочем, хозяйка дома даже не старалась притвориться, будто это что-то большее, чем пустая вежливость): княгиня Смарагд с дочерью. Вдовствующая княгиня, очевидно. Скорее всего, её ввело в заблуждение название фонда, который возглавляла госпожа Ирма. «Сложные жизненные обстоятельства» бывают разные, и у вдовы-чужестранки они ничуть не проще, чем у забеременевшей горничной, но вряд ли госпожа Ирма ради жительниц приморья изменит уставу своего фонда. Кстати, о фонде…

— А скажите, сир Алекс, — с лёгким беспокойством спросила госпожа казначей, — ходят слухи, будто сира Миранда выходит замуж, и будущий супруг её, хоть и принадлежит к хорошему роду, увы, совсем небогат. Это правда?

— Я не знаю точно, за кого она выходит замуж, — честно ответил я, — но что обручение уже состоялось, слышал своими ушами.

Госпожа Ирма нахмурилась.

— Я рада за сиру Миранду, — отрывисто проговорила она, — однако боюсь, мой фонд лишится весьма существенной части взносов.

— Обратитесь лично к моему кузену, — посоветовал я. — Он никогда не отказывал Миранде, когда она просила у него денег для помощи недостаточно… осторожным девушкам. Думаю, не откажет и вам. В конце концов, его фаворитка была всего лишь посредницей, деньги предназначались вашему фонду.

— Действительно, — с облегчением признала она. — Благодарю за совет, сир Алекс. Я так и сделаю.

...и попытки их преодолеть

— Я еду в Горячий Камень. Ты со мной?

— Что мне там делать?

— Если ты согласна принять моё кольцо, я тебя официально представлю моей семье. Если нет… — Я вздохнул и сказал безнадёжно: — Если нет, давай заканчивать эти игры, Риэль. Я прекрасно понимаю, что у тебя нет никакого желания ехать со мной куда-то в глухомань, в болото, к комарью и утопцам. Мои… чувства к тебе — это исключительно мои проблемы. Ты достаточно известна среди вольных, так что компаньонов найдёшь без труда, а деньги за лечение вернёшь, когда сможешь.

Розовое золото заката стекало по листве старой груши, под которой стоял лёгкий летний столик. За ним Берилл и сидела. Она невоспитанно поставила локти на столешницу и некрасиво ссутулилась, так что мне нестерпимо хотелось сесть рядом и обнять своё невыносимое остроухое несчастье за обманчиво-хрупкие плечи. Однако нас могли увидеть хоть из дома, хоть из флигеля, где жила прислуга, а Берилл терпеть не могла никакой интимности на людях. Не хватало ещё, чтобы она разозлилась на мои объятия некстати и не ко времени.

— Я так понимаю, — сказала она, не поднимая головы, — в Горячем Камне в честь твоего посвящения в рыцари состоится пир, на который съедется твоя родня до седьмого колена. Извини, терпеть не могу шумные сборища. Давай, я лучше останусь здесь. Встречу тех, кто решит наняться к тебе, объясню, что от них потребуется… Кстати, если вдруг заявятся все пять команд, которым ты послал весточки, кого выбирать?

— Никого не выбирать, брать всех. — Я всё-таки, не удержавшись, провёл рукой по золотистому хвосту, рассыпавшемуся по безвольно согнувшейся спине, запутал в нём пальцы. — Ещё неизвестно, кто останется, когда они увидят, что́ им придётся охранять. Я оставлю тебе поручение для казначейства Ильфердина, чтобы ты заплатила им за ожидание. А сама ты в Приболотье со мной едешь?

— Еду, — неохотно сказала она. — Но не могу понять, зачем мне для этого надевать твоё кольцо? Я могу просто отработать свой долг за лечение.

— Нет, Риэль, — я выпутал руку из её волос и даже за спину её убрал от соблазна подальше. — Никто из Меллеров не спит со своими работниками, и если я тебя найму, никаких близких отношений между нами не будет. Ты хочешь постоянно быть у меня перед глазами, зная, что я себе не позволю даже притронуться к тебе? Да я через месяц-другой на людей кидаться начну. Реши уже, будь так добра, расстаёмся мы или ты становишься моей фавориткой. Хватит тебе времени до моего возвращения, чтобы всё обдумать?

— И тебя не смущает история, которая приключилась с твоим кузеном?

— Ну… я надеюсь, у тебя мозгов побольше, чем у нервной дамочки, обиженной на отца, который как мог берёг и защищал свои владения.

— Надейся, — хмыкнула она, поворачиваясь наконец ко мне. — Хорошо, ты вернёшься, быстренько и деловито объявишь меня своей официальной любовницей, и мы уедем в твоё болото. Согласен? И… Алекс, мне ничего не нужно.

Я опять тяжело вздохнул.

— Есть такая противная штука, Риэль, — сказал я наставительно. — Статус называется. Ты думаешь, мне нравится носить вышитую удавку на шее и есть рыбу одной вилкой, а десерт — четвёртой? Вот уедем в глушь болотную, и не будет там у нас других столовых приборов, кроме ложек и охотничьих ножей. Но броню тебе всё равно придётся носить из аспидной стали с золотой финтифлюшкой на груди — так уж полагается, ничем не могу помочь.

Расписывать мою поездку на север, а потом обратно было бы слишком долго и скучно. Торжества по случаю моего нового сословия и связанный с ними наплыв родственников — тем более. Нежелание Берилл во всём этом участвовать я, в общем, очень хорошо понимал и даже в какой-то мере разделял, но я-то не мог отказаться от участия в этих торжествах: тут же бы оказалось, будто я со своим новым сословием занёсся так, что родню теперь знать не желаю. Словом, в Белые Увалы я возвращался прямо-таки с чувством бесконечного облегчения, оттого что празднества остались позади и теперь можно спокойно заниматься делами.

Меня не было почти два месяца, и за это время в Трёхгорье приехала Путница со своими сорвиголовами, а ещё пришло письмо от Дёгтя с согласием подписать контракт, но попозже, ближе к Солнцевороту, когда его команда закончит одно дельце и сможет прибыть в Мостовое. Остальные же письма сплошь содержали отказы, потому что кому-то из вольных не нравилась сама идея связать себя слишком долгим контрактом, у кого-то просто имелись уже достаточно выгодные заказы. А вот на моё предложение, адресованное графу Ансельмо, ответил его секретарь — господин граф не имеет-де необходимости сдавать свои земли в аренду. Я только головой покачал: у господина графа крестьян уже чуть ли не среди бела дня жрут, я ему предлагаю не то что бесплатно решить проблему — ещё и заплатить за это, а он нос воротит? М-да… Не понять мне никогда благородных сеньоров. А уж ответ главы краснолесского отделения гильдии меня просто взбесил, потому что этот баронский ублюдок Готфрид холодновато-вежливо и весьма уклончиво излагал свою точку зрения на решение Георга Седьмого, и точка зрения эта была отнюдь не в мою пользу — это ещё что за новости? Никогда раньше Гильдия наёмников своих не сдавала! Я немедленно накатал пространную жалобу Совету, приложив копию и своего письма (а как же вы думали, я всегда оставляю копии со всех своих деловых писем, причём заверяю их у нотариуса), и ответа на него.

А ещё за те два месяца, что я потратил на поездку домой и обратно, в доме Эдгара прочно обосновалась княгиня Смарагд с дочкой. Она перед самым моим отъездом просила уделить ей хотя бы полчаса, и я с разрешения Эдгара пригласил её на обед. За столом мы с нею перебросились буквально парой фраз, она больше на расспросы дяди отвечала, пояснив, что её муж казнён за попытку переворота, а её изгнали, позволив взять с собой только немного денег, даже украшения конфисковали, включая те, что достались ей от матери. Теперь она была гувернанткой старшей дочери Эдгара, надеясь, что нынешний правитель Чинара удовлетворится таким унижением вдовы своего неудачливого соперника и не станет преследовать бедную женщину. При этих словах глаза бедной женщины так полыхнули, что я подумал: зря, пожалуй, средний братец не казнил вместе с младшим и его жену. Чует моё сердце, не казнь мужа, так своё гувернёрство она ему при случае припомнит. Прямо-таки с наслаждением припомнит.

— Нет у меня гордости, сир Алекс, — глухо обронила она, выговаривая слова с характерным приморским акцентом. — Гордость и достоинство — слишком дорогие вещи для бедной вдовы с маленькой дочерью. Я их не могу себе позволить, мне нужно дочь вырастить.

Я послушно кивнул. Ну да, ну да. Ни гордости, ни достоинства, сплошные попытки выжить самой и вырастить девочку — кто же спорит?

А вечером следующего дня меня отловил Барт и, краснея-потея, переминаясь с ноги на ногу, попросил взять с собой одного мальчонку… Ну, грешок молодости. Погулял он тогда с одной девицей да заделал ей ребёнка, а отец, едва он заикнулся про булочницу, чуть палку об него не обломал. Ну, выдал он зазнобу свою замуж, подыскал ей младшего брата мелкого лавочника, который спал и видел, как бы от первака отделиться — тот и согласился ради приданого невестин грех прикрыть.

— Ну, приданое-то он взял, — вздыхал Барт, — и лавку свою открыл, а Ивара-то за своего всё одно не считает.

— Бьёт? — хмуро спросил я.

— Да лучше б бил, — отмахнулся он, — чем так, через слово ублюдком звать да каждым куском попрекать.

— А сам забрать не мог? — неласково спросил я. — Твоя ведь кровь, не жалко?

— Куда забрать? — придушенно возопил он. — Сюда? К змеюке этой благородной, к Миранде? Да она б из него всю кровушку выпила!

— Ну, здравствуйте! — изумился я. — А ты-то на что? Она была всего лишь фавориткой Эдгара, а ты хозяин этого дома.

— Хозяин, ага, — буркнул он. — Не возьмёшь, значит?

— А куда я еду, помнишь?

— Так ведь живут же там люди как-то, — возразил заботливый отец. — А с тобой-то он и вовсе будет как за каменной стеной.

Мне нестерпимо захотелось сплюнуть, но я только сказал:

— Возьмёшь мальчишку, сходим в графскую канцелярию, ты его официально признаешь и так же официально мне в обучение отдашь. Чтобы я был его законным наставником и мог отчима послать лесом в случае чего.

— Да отчим на радостях выпьет и спляшет, если от него избавится.

— Да-да. А когда через пару лет парень, хорошо одетый и с кое-какими карманными деньгами, домой наведается с матушкой повидаться, тот ему живо припомнит, как поил-кормил, от себя с кровью отрывал. Нет уж, давай-ка всё по закону.

Барт страдальчески покривился (похоже, официально признавать мальчишку ему не хотелось), но всё же согласился, что лучше Ивару быть учеником колдуна, чем оставаться в доме материного мужа.

И уж совсем неожиданно со мной попросилась Гортензия.

— Намекнули мне тут, — невесело ухмыльнулась она, — что я слишком хорошо лечу. Кого совсем не надо бы, и тех на ноги ставлю. Ну, вот кто меня просил графскую любовницу от родильной горячки выхаживать? Так что, Алекс, хочу я уехать подальше и несколько лет посидеть где-нибудь в глуши. Ваше болото для этого мне прекрасно подходит. Возьмёте?

— Вы ещё спрашиваете? Конечно, возьму. Хотите, вообще женюсь?

Она коротко, сухо рассмеялась.

— Нет, — сказала она, — не хочу, уж простите. Вам наследники будут нужны, а мои наследники в меня пойдут, Вечной Жнице служить. Рыцарь-боевой маг — это ещё куда ни шло, а вот рыцарь-некромант…

— Новый Рыцарь Смерти? — меня против воли передёрнуло. Сир Аларик был как раз из тех, кому не повезло заинтересовать своими талантами удельного князька, мечтавшего о мировом господстве и бессмертии в придачу. Попытка сперва склонить на свою сторону строптивого некроманта, а потом наказать его за непослушание обернулась для князя бунтом в его стране, а потом войной на полконтинента, в которой никто уже не помнил, кто и с чего начал, зато все отлично знали, кто во всём этом виноват — Рыцарь Смерти, конечно. Храните Девятеро моих детей и внуков от такого дара.

***

Я не люблю ездить верхом, а дорога нам предстояла довольно дальняя, к тому же со мной ехали женщина, к бродяжьей жизни не склонная, и подросток, вряд ли вообще хоть раз садившийся в седло. Так что я очень заранее заказал гномам такой же, как у дяди, крытый возок на пружинных рессорах (очень уж мне понравился такой способ путешествовать, это вам не пешком по горам и долам), но побогаче украшенный и с моим гербом. Несмотря на его массивный вид, возок легко тянула пара лошадей, а смотрелся он так, что встречные патрули только что честь не отдавали бронзовой фурнитуре и золочёным тритонам, опять-таки больше похожим на саламандр. Править этим механическим дивом взялась Астра, решительно потеснив важного полугнома и отдав ему на откуп всё железо, а себе оставив лошадей. На Заразе же гарцевала Берилл, и паршивка слушалась её без единого звука: эльф наполовину как-никак, Астра даже приревновала, по-моему. Четверо вольных, ставших на пять лет моей гвардией, в одинаковых аспидных кирасах с золотыми тритонами сопровождали нас верхом. Сам я обрядился в дорогу в парадную мантию с серебряной цепью магистра второй ступени, а поскольку стояла уже глубокая осень, поверх этой красоты на мне был плащ из антрацитово-чёрного сукна с золотой тесьмой. Не знаю, служил ли на границе с Белыми Увалами кто-нибудь из тех солдат, что штурмовали в своё время Чистую Заводь, но меня никто не опознал, поскольку в возок мой никто толком и не заглядывал — пошлину за всех нас заплатила Путница, а мне вроде как и заниматься подобной дорожной чепухой было не по чину.

Так мы и ехали: важный тип в карете с гербами, с ним женщина сплошь в мехах и прилично, хоть и скромно одетый мальчишка, — то ли слуга, то ли паж, — сопровождаемые бывалыми бойцами в гномьей работы броне. Никто ни разу нас не остановил, а в трактирах я сразу уходил наверх под непрерывные поклоны хозяев. Погода стояла холодная, но ясная, дороги были в приличном состоянии, и уже на четвёртый день мы покинули Краснолесье, повернув после Щучьего Носа на юг.

В дороге хватало свободного времени, и я взялся выяснять, кого же мне сосватал Барт. Ивар на него совершенно не был похож, кстати; в матушку, видимо, удался, белобрысый, светлоглазый, худой и нескладный. Впрочем, последнее было следствием того возраста, когда руки-ноги стремительно вытягиваются, а остальное за ними не успевает, и совсем уж безнадёжно отстают мозги. У кого-то со временем всё приходит в относительную гармонию, кто-то так и остаётся подростком до седин. Посмотрим, к какой категории принадлежит Ивар Зальц. Впрочем, первые два-три дня я его не трогал, давая привыкнуть, потому что боялся он меня до одури и на моё требование звать меня дядей ответил: «Ага, ваша милость, как прикажете».

— Ивар, — сказал я, когда он перестал наконец забиваться в самый уголок и закапываться там в ворох пледов, — вот для этого, — я зажёг на ладони слабенький огненный шарик, — мне не нужно ни есть детишек, ни насиловать их. Я маг, и не особенно добрый, но для моего колдовства кровавые жертвы совершенно не нужны. Приставать к тебе я тоже не буду, даже не надейся.

Гортензия согласно хмыкнула и из недр своих чернобурок вытащила дорожное зеркальце в костяной оправе.

— Посмотрись в него, ребёнок, а потом выгляни в окошко и полюбуйся на остроухую красотку с арбалетом за спиной и с кольцом на левой руке. И подумай, если умеешь, кому ты нужен после неё?

— Что ж вы так жестоко, — укорил я её, потому что на бледных скулах мальчишки явственно проступили неровные пунцовые пятна.

— Я целитель, мне доброй быть нельзя, — совершенно серьёзно ответила она.

Ивар глянул на неё, приоткрыв рот. Злой целитель в его представления об окружающем мире, похоже, не вписывался.

— А я слыхал, ваша милость, будто вы бродяг в храме задаром лечили, — возразил он. Надо же, смеет всё-таки возражать — я-то боялся, что парень вырос забитым и туповатым.

Гортензия пожала плечами.

— Клятва, — просто сказала она. — И привычка с тех времён, когда я ещё жила в Империи. — И она тронула тот самый почти заживший шрам на лбу — след от клейма, какие носят законопослушные маги в Империи. — А скажи-ка, ребёнок, ты читать умеешь? — опередила она меня.

— Я и писать могу, — обиделся Ивар. — И считать нас при храме учили.

— При храме?

— Ну да. Отчим меня хотел в послушники отдать, как пятнадцать сравняется, вот и велел в тамошнюю школу ходить, чтоб не позорился потом.

— Вот это молодец, — восхитился я. — Приданое взял, лавку открыл, а пасынка в послушники сплавил, чтобы тот с родными детьми за наследство не судился. Жаль, я этого до отъезда не узнал. Ты родному-то отцу об этом говорил?

— Так я ж его и не видел толком, — простодушно отозвался мальчишка. — Отчим всё матушку им попрекал, всё думал, будто она по сю пору к нему бегает, а она говорила, что как замуж выдал, так хоть раз вспомнил бы.

— Вот как?

— Ага, ругались они сильно, мать с отчимом. Из-за меня да из-за приданого. А господину Зальцу я вроде как вовсе без надобности был, не знаю, с чего вдруг он про меня вспомнил.

— Торговый партнёр, наверное, историю эту раскопал, — усмехнулась Гортензия. — Кузен у вас, Алекс, тот ещё тип. Мягкие лапки, да в лапках царапки.

— Там не царапки, — хмыкнул я. — Там когти, как у пардуса, длинные и кривые — только попадись. Вот бы кого мне в управляющие лет этак через десять… Ладно, будем обходиться тем, что есть. Буду из тебя, дорогой ученик, готовить управляющего. Если толку хватит и лениться не будешь, научу всему, что знаю сам. А если нет… у меня племянников много, а с тобой пусть отец возится. Родной отец, понятно, к отчиму ты точно не вернёшься.

Мальчишка недоверчиво посмотрел на меня.

— Шу́тите, ваша… ой, то есть, дядя. Какой из меня управитель? Смех один.

— Пока никакой, — охотно согласился я. — А там посмотрим.

Столица Приболотья всё ещё зализывала раны и ожоги, но постоялый двор «Весёлые комарики» принимал гостей как прежде. Ивар тихонько хихикнул, поглядев на вывеску, где комары чокались кружками, из которых выплёскивалась пенная жидкость, совершенно не похожая на кровь.

Он всю дорогу жадно смотрел в окошко, а в сравнительно безопасных местах перебирался к Астре на козлы (мастер Горан целыми днями дрых позади, на ящике с инструментом, а вечером, отоспавшись за день, принимался холить и нежить свой ненаглядный возок, бурча себе под нос про бестолковых верзил, не способных даже содержать в порядке изначально неплохо — неплохо для эльфов, понятно — построенные дороги). Эти двое, Астра и Ивар, просто нашли друг друга, потому что как орчанка донимала расспросами меня, так мальчишка, за свои тринадцать, что ли, лет ни разу дальше храмовых садов не бывавший, так же требовал пояснений ко всему увиденному. Задавать вопросы что мне, что Гортензии он пока не решался, а вот в Астру впивался голодным приболотским комаром. Та, надо отдать ей должное, отвечала подробно и терпеливо — если знала ответ. Если нет, вечером отдувался я.

Ещё мне было интересно, как поладят тёмная целительница с несостоявшейся шаманкой — поладили прекрасно. То есть Астра с первой же встречи прониклась к Гортензии глубочайшим почтением, а та сказала как-то раз: «Подожди, девочка, вот не будет рядом ни глаз лишних, ни ушей, тогда и поговорим нормально». Не о том ли пророчество и было? В котором юная шаманка должна была находиться рядом со мной, но сам я ей при этом не особенно был нужен? Ну, вот, пожалуйста — находясь рядом со мной, она познакомилась с сильной и опытной некромагичкой. Спрошу как-нибудь при случае.

Я снял в «Весёлых комариках» почти половину второго этажа, чтобы расселить всю нашу компанию, и на следующий же после приезда день отправился добиваться приёма у верховного жреца. Отправился в сопровождении одного-единственного мечника из команды Путницы, чтобы не нервировать его святейшество видом нелюдей, колдунов, бывших дев-паладинов и беглых жриц (у Путницы команда была прямо-таки на подбор, начиная с самой изгнанницы из Ордена Пути). Мантию и цепь магистра боевой магии я благоразумно убрал в сундук до лучших времён, а оделся скорее как зажиточный простолюдин, нежели владелец роскошного болота. Ну, благослови Канн, взятка для его святейшества у меня была весомая — неужели откажет?

Родственные души

У верховного жреца нашлись очень важные и неотложные дела, и принять меня он не мог. Но я мог подождать. Или прийти завтра. Я пожал плечами и ответил раздувающемуся от чувства собственной значимости молодому жрецу, что если его святейшество заинтересован в постройке новой часовни исключительно за мой счёт, он может выдать мне разрешение-благословение на строительство хоть лично, хоть через посыльного в любое время в течение этой недели. А лишний раз беспокоить такого занятого человека я не считаю для себя позволительным. Пока секретарь, или как это в жреческой среде называется, подбирал достойный ответ наглому колдуну, я откланялся. Мне и без игр в «подождите часика два-приходите завтра» было чем заняться, пусть я и не верховный жрец.

Равноденствие и праздники сбора урожая давно прошли. Крестьяне продали излишки (а порой и совсем не излишки) и выплатили подати сеньорам, ремесленники рассчитались со своими гильдиями за минувший год — пришло время сеньорам и главам гильдий вносить налоги в королевскую казну. Я тоже решил на всякий случай заглянуть в казначейство, и торгашеское чутьё меня не подвело: в казначействе меня порадовали новостью о том, что я должен уплатить налог за половину этого года. И нет, векселя́ не принимаются, даже Дома Ильфердина. А ещё чиновник казначейства, в подражание господину графу, видимо, то ли выщипывавший, то ли подбривавший усики и бровки, любезно просветил меня, что неуплата налогов в течение пяти лет ведёт к конфискации владения. То есть, его можно заложить, разумеется, отдав под управление назначенного королём чиновника, пока тот не взыщет недоимку полностью, но поскольку с моих земель покамест никакого дохода нет и не предвидится, то скорее всего, я их и заложить вряд ли сумею. Я поблагодарил за разъяснения и вышел, покачивая головой в восхищении: его величество не просто откупился никому на хрен не нужными болотами от настырного наёмника. Он ещё и придумал способ, как получить с меня за это деньги. Ну, или земли свои обратно, если моя жадность окажется сильнее честолюбия. Нет, титула-то я, разумеется, не лишусь, но что такое титул без лена?

Так что предстояло мне героическое свершение — получить у гномов кредит наличными. Может быть, при слове «казначейство» дрогнут даже каменные гномьи сердца? Надежды на это было немного, но уж очень не хотелось посылать за деньгами в Горячий Камень: привези-ка их оттуда в Комариную… тьфу ты, Чистую Заводь. Одна охрана влетит дороже, чем любые дополнительные проценты, которые потребуют бородачи. А потребуют они обязательно, гномы же.

Имелось у меня и ещё одно дело в их слободе. Карл был весьма неплохим малефиком, но в дорожных стычках обычно пользовался посохом, зачарованным на шаровые молнии, по моему предвзятому мнению, слишком медлительные и чересчур мощные, моментально разряжающие посох. И вообще, Карл, по его же словам, чаще пользовался посохом как тяжёлым копьём — одним движением рычага тот ощеривался длинным гранёным лезвием. Не знаю, как в бою, а разминаясь с Родериком, Карл демонстрировал прямо-таки запредельное, по меркам магов, боевое искусство. Впрочем, со спины его за мага, особенно малефика, принять было сложно: типичный такой северянин, выше меня на голову и вдвое шире в плечах, блондинистый и синеглазый куда там сиру Конраду. По лицу, впрочем, сразу ясно было, что он маг — нашего брата вообще опознать несложно, и никакой мантии с посохом для этого вовсе не требуется.

Потому что пороки магов, как и обычных людей-нелюдей, весьма разнообразны, но есть один, присущий всей мажеской братии без исключения. Если вдруг вам встретится скромный и застенчивый тип, смущённо лепечущий себе под нос, будто он-де волшебник, смело плюйте ему в потупленные глазки. Потому что не бывают маги ни скромными, ни застенчивыми. Велика и несокрушима наша гордыня, и все прочие наши недостатки корнями уходят в неё. Сложно, знаете ли, сомневаться в себе, страдать от своего несовершенства и мучиться поисками смысла жизни, когда по мановению твоей руки смертоносной стеной встаёт ревущее пламя или, на глазах ржавея и истлевая, сползают с врагов разом пришедшие в негодность доспехи. И сколько нужно времени, сил и здоровья, чтобы магическими знаниями и умениями овладеть — это ведь тоже накладывает отпечаток, давая дополнительный повод для гордости: я сумел, я добился! И размазывая кровь, текущую из носа, или стискивая разламывающиеся виски, ты гордишься собой вдвойне. И что тебе после этого бароны и виконты, потрясающие свитками с именами своих предков? Да, предки были велики и могучи, но вы-то, ребята, тут при чём? Вы пользуетесь тем, чего добились они, а не вы, тогда как двадцать поколений магов Лиги Серебряных городов — это всего лишь закреплённые в семье способности к магии, и потомственных серебряных магов ждёт такая же изнурительная работа по овладению ими, как и нас, западных дикарей. Ещё б нам не быть после этого самодовольными и заносчивыми.

Но посох я оплевал и потащил Карла к гномам делать новый, который собирался зачаровать лично. С нами пошла и Несвятая Мать Иллария, та самая бывшая жрица, и увязался Ивар, в котором любопытство окончательно пересилило страх перед злобными колдунами. Гортензия с Путницей отправились по столичным лавочкам — девочки они или кто? — и позвали с собой Астру. Илларию тоже звали, но той гномы показались более интересными, чем тряпочки-побрякушки. А Берилл с Родериком остались играть в шары. Не знаю, на что они играли, и учитывая специфическое чувство юмора Родерика, не стал даже спрашивать.

После отчаянного торга со старостой слободы, в результате которого я таки выдрал из важного старого гнома обещание в два-три дня добыть для меня нужную сумму в золоте, мы зашли по очереди к двум ювелирам, но Карл поперебирал камушки от изумрудов до простого кварца и только плечами пожал. Я попытался подсунуть ему сначала аквамарины, потом здоровенный кристалл берилла, бледный, но безупречно-прозрачный. Ничего, ни малейшего отклика. Ювелир, похмыкав над нашими попытками выбрать камень с завязанными глазами, послал нас к камнерезу, и мы пошли к камнерезу.

Грохот, вопль и отборная брань как на подгорном наречии, так и на местном — аккурат перед нашим приходом мастер Керн навернул ящик с образцами. Только что рассортированными, как я понял из его ругани. Карл тут же сделал стойку, как охотничий пёс, Иллария тоже напряглась, и я светски спросил у гнома:

— И часто вот так?

— Да что ни день, так какая-нибудь дрянь приключится, — простонал тот, стаскивая с ноги башмак и мрачно разглядывая наливающийся багровым ушиб. — Вот же ж, кирку тебе в зад, а? На днях собрался пожрать — локтём сковородку зацепил, горячего мяса себе на колени вывалил. Послал ученика к травнику, тот сбегал за мазью, всё путём, а я только в руки склянку взял — она возьми да вывернись, глубинники меня сожри, сама вдребезги и вся мазь на полу. Осколки стал собирать — палец порезал. Вроде всё ерунда, а так одно к одному — озвереть можно!

Я вопросительно глянул на Карла, тот энергично кивнул.

— Давно? — спросил он и зачем-то полез под массивную тумбу с витриной, по стеклу которой паутинкой разбегались трещины, тоже, видимо, результат неудачливости хозяина. — Алекс, — с командой Путницы мы были на ты и по именам, успею ещё поиграть в сеньора, — дай-ка кинжал, он у тебя длинный.

— Ещё он дорогой и очень острый, — проворчал я, но кинжал подал.

А ещё щёлкнул пальцами, создавая мелкое ледяное копьё, завернул его в носовой платок и вручил Керну. Гном подозрительно посмотрел на добытый магией лёд, но, кряхтя, нагнулся и приложил компресс к синяку, недоверчиво следя за тем, как Карл выковыривает из-под тумбы клочья мягкой серой пыли, закатившуюся монетку, какие-то бусины и ржавую хомутную иглу.

— А это что за хрень? — вытаращился на неё Керн. — Нечего у меня такими иглами шить.

— Вспоминай, мастер, — усмехнулась Иллария, — кто тебе напакостить хочет?

— Вам только первый десяток или всех? — ехидно отозвался гном. Видимо, от холодного компресса ему полегчало, раз он не только шипеть и ругаться перестал, но ещё и острить попытался.

Ивар тем временем понемногу собирал и складывал раскатившиеся камни обратно в ящик, подолгу восхищённо разглядывая их. Кусок молочного опала он вообще потёр об рукав, полюбовался таинственно мерцающими в глубинах камня переливами огней, вздохнул и неохотно выпустил из рук. Заказать ученику в подарок к Солнцевороту перстенёк, что ли? Печатку нашу Эдгар на него торжественно надел в ратуше сразу же, как Барт подписал официальное признание своего бастарда, а я — принятие Ивара Зальца в личные ученики, считай, в семью. Однако печатка с мельничными крыльями — не украшение, это просто знак принадлежности к семье, а тут будет у парня недорогой, но приятный подарочек. Когда подрастёт, девушке своей передарит, потому что годика через три-четыре кольцо ему уже с трудом на мизинец налезет…

— Коряво сработано, — заявил меж тем Карл, брезгливо выпихивая иглу на середину комнаты кончиком кинжала. — То ли недоучка, то ли вообще ведьма какая-то дикая постаралась. Даже свой конец на заказчика не перебросили. Эхом не ему прилетит, а самому малефику недоделанному.

— Эхо дорого стоит, — отозвалась бывшая жрица, тоже нагнувшись к ржавой железке и так же брезгливо проводя над нею раскрытой ладонью. — Вон пусть Алекс просто иголку спалит ко всем ограм, да и дело с концом. А за хлопоты возьмёт яшмы какой-нибудь хороший кусок.

— Чего? — возмутился гном. — А кто подбросил, тот, стало быть, ни при чём останется?

— А он и так ни при чём останется, — опять пожал завидными плечищами Карл. — Я же говорю, Эхо по магу ударит, раз уж он или она не додумались на заказчика обратку перевесить. Я вот всегда конец на таких любителей подгадить накидываю. Я что? Мне заплатили, я свою работу выполнил, аккуратно и надёжно. Но если у жертвы ума хватит в храм Сармендеса пойти или в ответ малефика нанять, отвечу не я, а тот, кому чужой хлеб с маслицем мешает свою ветчину жрать.

— А ведьма, стало быть, утрётся, да так всё оставит? — резонно вопросил гном. — Ой, как-то плохо верю я в такое. Небось тут же побежит счёты сводить с тем, из-за кого влипла. Так что вы это, судари мои, давайте ваше Эхо! А я из той яшмы выточу вам хоть всех Девятерых ваших. Если сработает, понятно.

— Сработает, — нехорошо усмехнулась Иллария.

— И чего надо? Чёрного петуха или там крапивы с кладбища?

— Сорокалетнюю девственницу, — хохотнул Карл. — Не беспокойся, мастер, мы тут не в некромантов играем. Так обойдёмся.

Иллария выпрямилась, потёрла поясницу, поправила на шее какой-то амулет, и вдруг откуда-то стало ясно, что это не просто коротко стриженая наёмница в замшевых штанах и гномьей броне (ну да, вся эта компания даже в гномью слободу попёрлась в кирасах — изображать мою охрану и вообще производить впечатление), а действительно жрица Сармендеса, может, и не самого высокого ранга, но совершенно точно опытный мастер ритуалов.

— Щит ставь, Алекс, — подсказал Карл, скрываясь внутри переливающейся радугой сферы, похожей на гигантский мыльный пузырь. Ивар следил за ним и Илларией с восторженным ужасом. Я заломил бровь:

— Мне-то зачем? Я стихийник, мне ваши литании…

— Смотри, я предупредил.

Иллария шикнула на него и завела нараспев: «Сармендес, отец богов, к тебе взываю…» Карл немедленно умолк, а Ивар так и вовсе отставил ящик и замер, почтительно прижав руки к груди.

Вот всегда я говорил и повторю ещё раз: умения жрецов имеют ту же природу, что и наши. А иначе какой смысл начитывать катрены ровным голосом в одном, взятом с начала и до конца темпе? Будь это просто молитва, обращённая к кому-то из богов, какая разница, где делать вдох и какими пассами её сопровождать? Но Иллария совершенно точно творила строго выверенный обряд и литанию зачитывала-выпевала, словно сложное заклинание, в котором ни единым звуком ошибиться нельзя. И после этого нам ещё что-то говорят про наше богопротивное колдовство?

А Несвятая Мать сильна была, ничего не скажешь. Как это её отпустили из храма, с такой-то силой? Мне, разумеется, литания не повредила, но скастовать даже слабенькую молнию точно бы не дала. Другое дело, что действие речитатива ограничено временем его чтения, оглуши жреца или заткни ему рот — и всё, колдуй себе на здоровье. Если ты стихийник или тот же менталист, конечно. Малефику-то будет очень плохо. Но никто из нас ни затыкать, ни перебивать жрицу в мыслях не имел, и она дочитала литанию до конца. Заслушался даже Керн, никак прихожанином Девяти не являвшийся. Заслушался-засмотрелся на плавные пассы. Так. Кажется, сейчас будет кое-что забавное — гном, заигрывающий с человеческой женщиной. Яркая брюнетка с заметными усиками, плотная, крепко сбитая, она была вполне во вкусе подгорных жителей, а что носом Керн упирался в золотого тритона на её груди, так когда это гномам их рост мешал смотреть на бестолковых верзил сверху вниз?

Иллария вытерла лоб и виски, я достал из поясной сумки флакон укрепляющего зелья, она привычно вытащила зубами пробку и сделала два хороших глотка. А вот привыкнуть к вкусу этой отравы невозможно, поверьте на слово. Илларию передёрнуло, и Керн задушевно спросил, может, пивка? Ну, запить вот это ваше пойло? Она охотно согласилась, Керн кликнул служанку, та заглянула в зальчик, очень недовольная, с закатанными по локоть рукавами и с мокрыми красными руками, но на требование принести пива кивнула с такой готовностью, что даже Ивару ясно было: она и себе нальёт кружечку.

А мы с Карлом взялись изучать образцы. И начали с яшмы, потому что я много раз замечал: если женщина ляпнет что-то, вообще не думая, в большинстве случаев она окажется права. Пресловутая интуиция женская, очевидно — «кусок какой-нибудь яшмы» Карл нянчил в ладонях, как котёнка. Только Ивара разочаровал, выбрав невзрачную голубовато-серенькую в редких цветных крапинках. Керн ради такого дела отвлёкся от попыток уболтать бывшую жрицу на «заглянуть как-нибудь вечерком» и одобрил выбор, сказав, что яшма отличная, хоть и местная. Выслушав, зачем она нужна, гном задумался, потом сказал:

— А не проще тебе, парень, готовое копьецо купить или там алебарду? А я уже глядеть буду, как туда камень приспособить. У копья можно змею, к примеру, вокруг древка пустить, а у алебарды за обухом заместо крюка приладить хреновину какую.

И мы, выпив пива (Ивару я тоже позволил полкружечки, чтобы не чувствовал себя обделённым), пошли к кузнецу. Карл выбрал у него алебарду без крюка, зато имеющую, кроме собственно топорика, ещё и длинное узкое лезвие, которым можно было колоть, как копьём, и мы понесли эту алебарду обратно к Керну. Мастер заметно хромал, но смотрелся уже куда веселее. Обещал выполнить заказ вне очереди как раз где-нибудь за недельку, мы договорились с ним, что Эхо как раз и пойдёт платой за материал и работу, и расстались вполне довольными друг другом.

— …Нет-нет, я не хочу ни штраф платить, ни к столбу под кнут становиться.

— Но ты посмотри, как я в этой парче выгляжу: это же не платье, это ещё одна кираса будет, разве что понаряднее. О, Лара! Взгляни-ка, что нам перепало. Хочешь такое платье?

Перепал девочкам отрез вишнёвой парчи, так густо затканной золотой канителью, что рослая и плечистая сира Гвендола, более известная как Путница, действительно смотрелась бы в нём, словно обряженная в чересчур нарядную кирасу, длинноватую разве что. Иллария однако только глянула на отрез, усмехнулась и сказала:

— А мне все встречные начнут кланяться и просить благословения, потому что приталенное мне шить глупо, поскольку нет у меня никакой талии, а свободное получится точно как парадная жреческая риза. Астра вон пусть возьмёт, пошлёт домой какой-нибудь из сестёр. У вас ведь положено замуж в красном выходить?

Звёздочка моя с сожалением покачала головой. Как-то она изменилась, кстати, но я не понял, как именно, пока она не поправила короткую густую чёлку. О, да её Гортензия с Гвендолой к цирюльнику сводили. А то она обросла, и короткие неровно обрезанные волосы понемногу превратились в неопрятные пряди разной длины. Опытный мастер же заставил даже орочьи жёсткие, несгибаемые патлы лечь аккуратной густой массой, сделав мою клыкастую красотку похожей на мальчишку-пажа.

— С кем послать? — спросила она, погладив богатые золотые узоры и тяжко вздохнув. — В горы-то? Если только встретим кого-то из орков, так пока один другому будут с рук на руки оказию передавать, во что эта… парча, да? Во что она превратится?

— А откуда она вообще у вас? — спросил я, потому что судя по тому, как девочки спихивали несчастный отрез друг другу, достался он им недорого.

Оказывается, отрез собиралась купить некая важная дама. Ей уже отмерили и начали отрезать нужный кусок, когда бдительная Астра засекла девицу, сопровождающую даму, за попыткой запихать в рукав большой лоскут белого шёлка из корзины с продаваемыми за полцены остатками и прочими обрезками. Дама тут же устроила скандал, попытавшись обвинить «тупую дикарку» в том, что она оговаривает честных людей. Оскорблённая Астра завернула девице руку за спину, чтобы не дёргалась, и вытащила из рукава целый моток кружев. К счастью ли, к несчастью ли, в лавочке, кроме моих девочек, околачивался ещё какой-то мужичок, так что свидетелей попытки воровства хватало. Дама совсем разнервничалась, заявила, что ноги её отныне в этом гнусном месте не будет, и ушла, хлопнув дверью. А поневоле откроенный от штуки парчи отрез хозяин вручил Гвендоле, от души поблагодарив за спасение добра.

— Выходит, он и раньше видел, что служанка этой дамы у него ворует, а шум поднимать боялся, — неожиданно заявил Ивар. Все посмотрели на него, он смутился и пояснил: — Больно жирно отрез парчи за шёлковый лоскут да за моток кружавчиков. А вот за то, что отвадили воровок — в самый раз.

— Алекс, — ухмыльнулся Карл, потрепав мальчишку по волосам, — он тебе точно не родной? По мне, так весь в тебя.

— Ну, ученик же, — возразил я. — Хороший ученик, сообразительный. Схватывает на лету… А вы, ребята, я гляжу, такие же мастера находить проблем себе на… на хвост, как и я?

— Ага, — легко подтвердила Гвендола. — Так что сработаемся, Шторм, не сомневайся.

Не хочешь зла — не делай добра. Мужичок, который болтался в той самой лавочке, оказался тальниковским торговцем, наведавшимся в столицу за новым товаром: Солнцеворот не за горами, а стало быть, будут праздничные приёмы, к которым потребуются новые наряды и вообще, народ набежит за подарками. Набрал Бланко всего понемногу и теперь страшно боялся, что в дороге на его таратайку нападут разбойники. Понятно, что никому в лесу не нужны шелка и бархат, но ведь испортят же больше, чем сопрут! А на надёжную охрану денег не хватало, и без того сударь Бланко в долги залез, надеясь вернуть их с будущей прибыли. Собственно, он собирался покупать место в попутном обозе, но ведь именно на обозы разбойники и слетаются, как мухи на… хм… рыбу. Я подумал немного и позволил ему ехать с нами, взяв в уплату символическую штуку крашеного сукна, не самого дорогого, но вполне приличного, и штуку того полотна, что не так давно начали ткать Веберы, пуская по льняной основе шёлковые отходы. Оборотистая семейка, кстати. И головастая. И с гномами тоже наладили деловые отношения. Подсказать дяде, что ли, чтобы кому-нибудь из наших подобрали супруга или супругу из Веберов? Или вон Ивара женить — признанных бастардов наверняка и у знаменитых ткачей хватает.

Дела вроде бы потихоньку направлялись: и верховный жрец прислал важного вида пергамент, где мне официально дозволялось строить часовню хотя бы и на чужой земле; и подбежавший на улице мальчишка сунул в руки листок с впечатляющим списком имён и дат. Погода всё ещё держалась… ну, сносная — можно было ехать в Тальники. Я предложил сударю Бланко ехать в моём экипаже, оставив надёжно уложенный и укрытый от дождя товар на возчика. Торговец тканями охотно согласился, потому что мягко покачивающийся на гномьих пружинах возок — это вам не колымага, подскакивающая на каждой колдобине так, что никакие подушки не спасают многострадальные зады от непрерывной тряски. В уплату за комфорт я устроил Бланко настоящий допрос, и он охотно (бакалейщики ну ни в каком месте не были ему конкурентами) вывалил на меня целый ворох сведений, кто есть кто в Поречье вообще и в Тальниках в частности. Очень нужная и полезная информация, особенно в части, кто из чиновников какие подарочки любит.

А разбойники нас не трогали. То ли опасались связываться, то ли просто не видели смысла: мы ж не провиант везли и не одеяла с полушубками. Не удивлюсь, впрочем, если это мои цветочки ручки приложили. Не знаю, умеют ли такое тёмные целители, но не удивлюсь, если умеют и не такое. Особенно, если им помогают орочьи шаманки.

Так, без всяких приключений, мы и добрались до Тальников, где я рассчитывал сделать небольшую передышку и уладить кое-какие дела.

Сбывшееся пророчество и его последствия

— …Да что вы, ваша милость, кто же это станет единственную в селе лавку жечь? Гроза сильная была, а у Фиша на складе как раз бочонок лампадного масла стоял: Фиш из города его привёз, а отцу Бруно передать не успел. Не будь этого масла, может, отстояли бы хоть дом — дождь такой хлестал, что не особо бы там разгорелось. А так масло полыхнуло, разлилось, а горящее масло, сами знаете, дождём не зальёшь.

Я кивнул и сделал вежливый глоток вина. Вино было неплохое, но мне нужна была ясная голова.

— А сам Фиш? — спросил я. Если, храните Девятеро, лавочник сгорел в своём доме, тогда нечего и думать строиться на прежнем месте: ни одну собаку в такую лавку и палкой не загонишь.

— Вернулся в город, к старшему брату в помощники, но пьёт по-чёрному, так что помощи от него… — Омар, графский управляющий, махнул толстенькой ручкой. Был он невысокий, кругленький, но не пухлый, а тугой и подвижный, этакий мячик. Судя по его носу и хитреньким глазкам-маслинкам, либо сам он в молодости перебрался в Приболотье со слишком уж беспокойного побережья, либо ещё полвека назад это сделали его родители. Скорее, второе, потому что речь у него была, как у настоящего местного уроженца, без всякой приморской гортанности. — Хотите у него лавку в Мостовом выкупить?

— Для мальчика, — я глянул через плечо на переминавшегося за моим креслом Ивара. — Пусть учится вести дела.

Ивар что-то придушенно пискнул, но под моим строгим взглядом замолк и снова чинно сложил руки на спинке моего кресла.

Омар одобрительно покивал, и мы с ним обговорили цену, которую имело смысл предлагать владельцу сгоревшей лавочки. А заодно обсудили желание одного полугнома построить в Мостовом мастерскую. Управляющий ничего не имел против, разве только честно предупредил, что заказов у местной голытьбы гномий мастер вряд ли дождётся. Но если он думает работать на меня, то это, разумеется, другое дело.

— Вы позволите дать вам совет, ваша милость? — сказал Омар, когда в принципе мы уже договорились и осталось только и мою сделку оформить надлежащим образом, и Горана привести за разрешением на строительство мастерской.

— Разумеется. Не обещаю, что последую ему, но выслушаю с интересом.

— Не шутите так больше.

— То есть?

— В прошлый свой приезд сюда вы пошутили, что готовы заключить брак с любой из дочерей графа, на его усмотрение, — пояснил Омар. — Сир Армандо был просто в бешенстве, как я слышал. От вызова его удержал только сам господин граф, сказав ему, что ещё с десяток поколений для вашей семьи будет слишком большой честью выходить на поединок даже с кем-то вроде засольских сеньоров, не то что с графами Поречья.

Я сдержанно хмыкнул. Напугали бабу… э-э… членом, а боевого мага — вызовом от графского сыночка, привыкшего махать мечом на турнирах да поединках. Но теперь понятно, почему господин граф не желает иметь со мной никаких дел. Эх, а я-то размечтался, что попрошу у него руки какой-нибудь побочной дочери от смазливой дворцовой прачки… Оказывается, мой честно оплаченный список любовниц и бастардов только на растопку годится. Ладно, переживём. В конце концов, не все же дворяночки-бесприданницы похожи на сиру Миранду. Наверняка можно найти и тех, кто оценит не только мой кошелёк, но и характер, и отношение к законной супруге. Ну, я очень на это надеюсь.

— Вы бы вообще с господином графом поаккуратнее, ваша милость, — продолжал Омар. — Его величество женится на сире Инессе: как-никак по материнской линии там кровь прежней королевской династии. А сира Инесса — родная племянница господина графа.

Я понятливо кивнул. Посадить племянницу на трон, а самому стать при ней регентом графу Ансельмо не удалось, но он, видимо, убедил Гвидо, что настоящая королевская кровь совсем детям самозванца не помешает. Я, правда, не очень верил в то, что граф сумеет вертеть королём посредством своей племянницы. Всё-таки разогнать целую толпу, грызущуюся вокруг пустующего трона, и усесться на него при отсутствии малейших законных прав — это надо было суметь, и одними воинскими талантами такой финт не объяснишь. Дядя королевы, конечно, дополнительно упрочит своё положение при дворе, но что он сможет влиять на короля — сомневаюсь. Мне лично сир Гвидо показался человеком, который и сам точно знает, чего хочет.

Но это, конечно, не повод ссориться с соседями, особенно такими знатными и занимающими высокое положение.

— А вы, господин Омар? — спросил я. — Вы не боитесь неприятностей, связанных со мной, раз уж я невзначай оскорбил сира Армандо?

— Вы думаете, господин граф с сыновьями вникают в такие мелочи, как имя лавочника или кузнеца? — иронически вопросил управляющий. — Я должен высылать оговорённую сумму в столицу, а уж где и как её добуду — это моя головная боль. Столичное житьё дорого, денег надо много, а война, неурожай, нашествие утопцев — это, право, такие мелочи по сравнению с желанием графини приобрести новую карету. Я вам честно скажу, ваша милость, если вы свою башню отстроите заново и жить в ней останетесь, я в храме Девяти полностью все покровы обновлю за свой счёт. Вы неделю всего в Мостовом провели и тут же какую-то тварь пострашнее утопцев уничтожили, а уж пока строиться будете, поневоле и утопцев перебьёте. Мне же выгода сплошная: на наёмников денег нет, а Ордену Пути после войны хоть разорвись, отовсюду обнаглевшие твари полезли.

Когда я вернулся в трактир, в котором опять пришлось снять чуть ли не половину комнат, чтобы не спать по трое-четверо в одной кровати, почти вся моя команда коротала время до ужина в холле второго этажа, поближе к камину. Вот что за обыкновение у этих южан мёрзнуть всю зиму в домах с каминами, всё тепло которых тут же улетает в трубу? Как будто трудно настоящую печь сложить! Берилл с Родериком играли в карты, Иллария с Гвендолой что-то шили — не было только страшных тёмных магов, некроманта с малефиком. А детишек то ли Гортензия, то ли Иллария засадили за книги, но если Ивар откровенно страдал над какими-то хрониками, то Астра хмурилась, ёрзала, взлохмачивала волосы и снова утыкалась в свой том, захваченная изложением, хотя явно была с изложенным не согласна.

И я подумал, что нет девочке пути обратно в горы. То есть она наверняка вернётся, когда сочтёт предсказание исполнившимся, но уже через неделю-другую затоскует по жизни, в которой было больше не комфорта, нет — уж об этом-то дочь Злого хребта вряд ли станет тосковать. А вот что не будет больше ни книг, ни людей, с которыми их можно обсудить — это начнёт убивать её день за днём, стань она хоть верховной шаманкой клана. Кто-то понемногу выпивает по праздникам или просто промокнув-продрогнув — а кто-то становится горьким пьяницей; кто-то может выкурить под настроение трубочку болотника и до следующего случая даже не вспоминать о нём — а кому-то без него плохо и тошно; кого-то заставить читать может только грозный дядька — а кто-то с головой бросается в описанные другими людьми миры и уже не может обойтись без них, словно пьяница без вина или курильщик без болотника. Астра на свою голову оказалась из вторых. Может, приказать ей охранять Гортензию? Та ведь точно что-то интересное для тёмного целителя в орчанке разглядела. Храните меня Девятеро от того, чтобы задушить чужой дар, не дав ему развиться, а глупая девчонка, помешанная на чести и верности слову, запросто откажет Гортензии, потому что будет считать себя обязанной следовать своей клятве. Надо поговорить с Гортензией об этом. Если ей нужна ученица, я просто прикажу Астре оставаться с нею, пока я не построю свою башню.

А Гортензия оставалась в Тальниках, даже дом в аренду начала подыскивать. «Извини, Алекс, — сказала она, — но в Мостовое я с тобой не поеду. Что мне там делать? Мозолить глаза тамошней жрице? Вправлять грыжи и вывихи? А у кого-нибудь из твоих работников хватит денег со мной расплатиться? Я останусь здесь до тех пор, пока у тебя не появится крепость, где и для меня найдётся уголок. А ютиться несколько лет на постоялом дворе — извини. Послать за мной ты, разумеется, сможешь в любое время: приеду и сделаю всё, что в моих силах, если вдруг помощь моя понадобится. Но и только, не обижайся».

Разумеется, я не обиделся. У Гортензии вообще не было никаких причин следовать за мной так далеко, она и в Щучьем Носу могла отлично устроиться, и тем более — в Чистой Заводи. Но вот доехала же до Тальников и собиралась переселиться ко мне, когда будет куда. А в Мостовое её тащить, некромага — в деревню, где все друг у друга на виду и где лезть в чужую жизнь каждый считает даже не правом своим, а священной обязанностью… Как бы возрождённый Сандро не сменил пол после этого.

Я посмотрел на Ивара, который с натугой одолевал свой томик и никак не мог взять в толк, зачем ему все эти давно умершие короли. Да, парень явно не из тех, кому интересны войны, интриги и перевороты.

— Дочитывай главу, — сказал я, — и неси абак и тетрадь. Покажу тебе, как делить с помощью абака.

— Ага! — он аж подпрыгнул с радостным облегчением. — То есть, это… хорошо, дядя!

Считать ученик любил и считал быстро и точно, ему даже отчим поручал проверять расходные книги, как он похвастался, когда я спросил, умеет ли он пользоваться абаком. Умел — складывать и вычитать, а когда я показал ему, как умножать и считать проценты, у него глаза загорелись, словно у кота. Он вообще ворчал потихоньку, на кой-сдались ему история с землеописанием, если ему надо будет вести расходы да присматривать за тем, чтоб служанки не вертели жопами без меры. Ну то есть землеописание-то ещё ладно: надо же знать, откуда какой товар привозят. А с историей что делать? Зато счёт — дело нужное и интересное, особенно когда не надо в уме держать гору цифири, а можно гонять себе шарики по проволочкам. Абак я ему купил простой, деревянный пока что, и шарики уже лоснились от его пальцев, до того усердно Ивар практиковался в умножении. С таким же энтузиазмом он только у Родерика учился худо-бедно махать деревянным мечом. Вот куплю на его имя лавочку в Мостовом и подарю на открытие двадцатиразрядное страшилище из цветного камня, на каких мастера ритуалов рассчитывают положение светил и прочие условия проведения.

— Жениться тебе надо, — с тонкой ухмылочкой заметила Берилл. — Если уж ты с мальчишкой, который тебе даже не родня, так возишься, могу представить, каким отцом ты будешь.

Ивар зыркнул на неё из-под белёсой чёлки: фейри он не любил то ли всех вообще, то ли конкретно эту противную задаваку, но влезать в разговор как бы дядюшки с его фавориткой, разумеется, не посмел.

— Сначала построиться нужно, — возразил я. — Чтобы было куда жену привести.

— Нет, Алекс, Риэль права, — неожиданно вмешалась Иллария, подняв голову от пялец (она не просто шила, а вышивала что-то, с неожиданным проворством орудуя иглой). — Кто знает, что может случиться? А в случае твоей смерти родственники-бакалейщики не будут иметь никаких прав на земли, пожалованные тебе. То есть всё, что ты успеешь сделать, достанется короне, и дай-то Девятеро, чтобы королевские чиновники сумели этим распорядиться. А вот если ты женишься, наследство получит вдова, которая вряд ли откажется от помощи твоей родни. И уж если вы успеете ребёнка родить, тогда твои труды точно не пропадут зря — у Камышовой башни будет законный наследник.

— Спасибо за напоминание о моей возможной смерти, — усмехнулся я, — но ты права, конечно.

В самом деле, надо купить дом в Тальниках, оставить его Гортензии, чтобы обживала-обставляла вместо арендной платы, а дяде написать, чтоб поторопился с невестой для меня. Если я разберу старую башню, начну строить новую и проложу дорогу к ней, а меня задерёт слишком резвый кабан, то мантикоре под хвост полетит всё, что я успею сделать, тут Иллария права. Королевские и графские управляющие умеют только долги выбивать. Строить что-то новое, пусть даже удачно начатое, они не способны, и затянет понемногу в болото гати и насыпи, а недостроенная башня будет торчать таким же сломанным зубом, как нынешняя разваливающаяся. А так, оставить жену в Тальниках и постараться обеспечить её наследником, чтобы и она не скучала, и мои труды не пропали в случае чего… Действительно, так будет лучше.

— А Гортензия где? — спросил я.

— Медитируют на пару с Карлом, — ухмыльнулся Родерик, тасуя карты с ловкостью бывалого шулера. — Вдвоём, говорят, медитировать приятнее.

— Дурак, — проворчала Гвендола, перекусив нитку и распялив на руках шитьё, чтобы оценить результат. — И кобель при этом, одно только на уме. Сидят они оба перед камином, сложив ручки на коленях — сходи в замочную скважину полюбуйся.

— А мы завтра на тебя полюбуемся, как ты весь лишайными пятнами расцветёшь, — прибавила Иллария.

Я сдержанно хмыкнул. Когда меня без очень, очень веских причин отрывали от медитации, тот, кто меня отвлёк, рисковал получить молнию в лоб. Лёгонькую, конечно, исключительно для вразумления. Малефик, стало быть, пользовался такими же слабенькими проклятиями. Чем могла приласкать суицидально настроенного недоумка тёмная целительница, лучше было даже не представлять.

— Я хочу предложить Гортензии, чтобы дом она не арендовала, а купила для меня, — сказал я. — Сходите с ней посмотреть дома на продажу, хорошо? И как охрана, и дома проверить заодно — мало ли, почему продаются, а Карл любую пакость с порога учует.

— Мы с Ларой вообще-то тоже, — заметила Гвендола.

— Конечно. Но вы просто учуете, а он поймёт, что именно за пакость и есть ли смысл возиться с её снятием.

— Ну… это так, — признала бывшая дева-паладин.

— Ты мне уже дом без меня покупаешь? — иронически поинтересовалась Гортензия, выходя из комнаты и на ходу застёгивая длинный ряд мелких пуговок на рукаве (вечно эти женщины придумают себе какую-нибудь мороку). — Вот ведь, только отвернись…

— Не тебе, а себе, — поправил я, — но так и быть, можешь пожить там немножко. Иллария вон подсказала, что жениться мне надо срочно, а не в шалаш же на болоте молодую жену вести.

— Разумно, — согласилась она. — И кстати, Алекс, сильно тебе нужна Астра? Я понимаю, бойцов у тебя маловато, но может быть, всё-таки отпустишь её ко мне?

Надо же, какое редкое у нас с Гортензией единомыслие.

— Конечно, — кивнул я. — Звёздочка моя, ты так согласишься остаться с Гортензией и охранять её, пока она не переедет ко мне в крепость, или приказать нужно?

Астра отложила книгу, глаза её сверкнули, но она всё-таки спросила:

— А это не будет нарушением моей клятвы?

— А разве ты не клялась защищать всё, что мне дорого? Гортензия мне, знаешь ли, очень дорога — где ещё я найду такого целителя? Мы уедем, а я не хочу, чтобы она оставалась совсем одна в чужом городе. Будешь её телохранителем… и ученицей, если она согласится.

Астра впилась в целительницу жадным взглядом.

— Ты согласишься? — замирая, спросила она.

— Посмотрим, — усмехнулась та. — Ты просто не знаешь ещё, о чём просишь, девочка. Как только узнаешь, желания у тебя сразу поубавится, уверяю тебя.

— Она тебе так надоела, что ты сплавил её к Гортензии?

— А я думал, ты порадуешься, что рядом со мною больше не будет никаких орков.

— Без неё будет скучно, — пожала плечами Берилл. То есть я по шуршанию и шевелению одеяла догадался, что пожала плечами: окно нашей с нею комнаты выходило на реку, а там поздней осенью никаких огней не горело, ночь же стояла пасмурная, ни луны, ни звёзд. — Слишком тихо и спокойно.

— Ну, потерпи немного.

— Лет пять, пока построишься?

— Зачем? Ивару и полугода хватит, чтобы допечь всю команду. Вот он ещё немного освоится…

Берилл то ли хмыкнула, то ли фыркнула, повозилась в темноте и заползла под моё одеяло, своё накинув сверху: угли в камине погасли, и комната быстро остывала. Раньше, чем прислуга являлась утром с охапкой дров и разжигала огонь в камине, вставала только неугомонная Путница. Даже Карл с Родериком тащили Ивара на утреннюю разминку уже после того, как в комнате хоть немного теплело.

— Прикажи в своей будущей крепости сразу устроить такие же печи, как в доме у твоего кузена, — потребовала Берилл, складывая на меня длинные и холодные, словно лягушачьи, ноги.

— Ага, — согласился я, зажимая её ледяные ступни между коленями, чтобы отогреть. — А ещё заведём целую кошачью банду, как у Сагитты. Теперь я, кстати, понимаю, зачем ей полдюжины котов — чтобы просто не мёрзнуть ночами.

— Она настолько страшна, что с нею согласны спать только коты?

— Не знаю, я так и не увиделся с нею. А увидеться всё-таки будет нужно: на гоблинов удастся выйти только через неё.

— Предвечная! Гоблины-то тебе зачем?

— За тем, что они всё болото вдоль и поперёк облазили и сэкономят нам немало времени, указав самые опасные места.

— С какой радости им это делать?

— Сахар, Риэль, сахар. Священный сладкий камень, за который они душу продадут, не то что укажут непролазные трясины.

— Торговец сладкой смертью, — хмыкнула она. — Ещё болотником начни торговать.

— Боюсь, у меня и других забот хватит.

Мы оба замолчали. Сверчок, стрекотавший у камина, тоже заткнулся наконец, хвала Девяти — замёрз, наверное. Терпеть не могу этих тварей, бесит меня их трескотня, и никак я не могу взять в толк, чему так умиляются иные любители их «песенок». Я бы и этого прибил, но он, похоже, имел немалый опыт общения с постояльцами и на глаза не показывался.

— Интересно, кого твой дядюшка тебе сосватает? — сонно пробормотала Берилл, понемногу пригревшись и оставив на мне только одну ногу, согнутую в колене, да и то больше в кошачьем желании пометить свою территорию, как мне кажется.

— Одно из двух, — невесело усмехнулся я. — Или это будет разумная девушка, которая согласится на дружеские отношения, или мне достанется капризная дура, с которой никаких отношений не выстроишь в принципе.

Деловые и прочие предложения

Найти Фиша было несложно. Чуть сложнее оказалось доставить его домой не сильно помятым и убедить старшего брата, чтобы запер его до следующего утра где-нибудь в погребе для протрезвления. Впрочем, лавочник хмурился недолго — ровно до тех пор, пока не услышал волшебные слова: «Хочу купить сгоревшую лавку». Помявшись, он предупредил, что дела у младшего и до пожара шли так себе, еле им с женой хватало на хлеб с маслицем, а уж после войны в нищем Мостовом и вовсе за покупателями с собаками гоняться надо будет. Вряд ли он так переживал за мой кошелёк — скорее, боялся связываться. Я, не скрываясь, ответил, что мне на самом деле нужен только склад, и эластичная совесть лавочника легко на этом успокоилась. Мы договорились, что младшенького завтра утром приведут в человеческий вид и доставят к управляющему господина графа. Ещё старший из братьев заискивающе попросил денежки отдать в его руки, а уж он сам о младшем позаботится: сами видите, вашмилсть, можно ли такому больше медяка доверить.

Далее меня ждала строительная гильдия, где я нанял плотницкую артель и заказал через гильдию лес для постройки дома в Мостовом и склада при нём. Оттуда я отправился в гномью слободу и договорился там о строительстве часовни. Да-да, помню, служители Девяти не любят нелюдей и неохотно допускают их в храмы, даже в подсобные помещения. Но мне нужны были, во-первых, качество и скорость; во-вторых, мастера, с которыми можно будет расплатиться нашим товаром, а не деньгами. А если верховный жрец не захочет освящать часовню, выстроенную гномами… Нет, не могу себе такого представить. Чтобы жрец — и отказался от чего-то бесплатного? Освятит, никуда не денется. Вернее, пришлёт матери Иветте приказ провести все необходимые обряды.

На все эти блуждания по городу и переговоры ушло немало времени и сил, а темнеет поздней осенью рано, так что в трактир я опять вернулся в сумерках. Торги с гномами особенно меня вымотали, и Астра, сопровождавшая меня, но в переговорах, разумеется, участия не принимавшая, смотрела с откровенным сожалением. Ей явно хотелось завершить нашу беседу уже в первые полчаса, от души врезав кистенём по мраморной столешнице в доме старосты. Но если она могла себе позволить, стоя за моей спиной, хотя бы молча клокотать от сдерживаемого недовольства, то я должен был хранить тон любезно-равнодушный, дотошно при этом следя за вычислениями хитрого старикана, который намеренно ошибся в свою пользу сотни этак на полторы золотых. Понятно, что для нашей семьи полторы сотни — сумма небольшая, но ведь репутация, будь она неладна! Меллера нагрели — об этом ещё полвека зубоскалить будут и Под Горой, и Наверху.

Словом, в трактир я приполз голодный, усталый и злой, и Путница благоразумно дождалась, когда я поужинаю, чтобы уже после трапезы поговорить со мною наедине. Переваривая неумеренно плотный ужин, я сидел в кресле у самого огня, блаженно вытянув к нему ноги и водрузив их на низенькую скамеечку, и сделал настолько символическую попытку привстать, что Гвендола только рукой махнула: сиди уж, мученик.

— Я написала в Большие Кошки, — сказала она, садясь в соседнее кресло, из которого с великой неохотой убралась Берилл. — Где-то после Солнцеворота в Мостовое привезут моего сына. Учти, я не разрешения твоего спрашиваю, просто предупреждаю.

Я вздохнул. Никакого права запрещать Путнице тащить ребёнка в село, которое летом штурмуют утопцы, а зимой — наверняка волки и разбойники, я не имел, однако считал, что это очень плохая идея.

— А разве в Больших Кошках ему не лучше? — безнадёжно спросил я. — Безопасно, по крайней мере. Сколько ему?

— Уже восемь, — отрезала она. — А в нашей семье управляться с мечом и щитом учат с шести. Пусть привыкает к тому, что жизнь не бывает ни лёгкой, ни безопасной, всё равно у него не будет ничего, кроме меча и щита. К тому же его ведь ни один орден не примет по милости дуры-матушки, да и с королевской службой как ещё получится — у магистров Пути влияния хватает.

Я не нашёл, что возразить суровой матери, которая, в общем, была права: её сына ждал такой же, как у неё, путь наёмника, и готовиться к этому следовало с детства. Но всё-таки не с восьми же лет!

— Пойми, Алекс, — неожиданно тоскливо и безнадёжно проговорила Гвендола, которая мне до сих пор казалась несгибаемой, — я Брендона вижу от силы три-четыре раза в год, и то урывками. А тут ты предложил мне контракт на пять лет. Я пять лет смогу жить вместе с сыном, видеть его почти каждый день, учить…

— Ты и после сможешь остаться, — возразил я. — Ты же готовилась не просто мечом махать, тебя всерьёз военному делу учили, а мне понадобится маршал. Я маг, со мной никто не занимался ни фортификацией, ни тактикой, ни прочим. — Я невольно усмехнулся: в академии только таких занятий не хватало для полного счастья! И без того головы пухли от обилия того, что в них следовало впихнуть. — У меня был напарник — опытный мечник, который и решал, куда мне встать и кого первым выводить из строя. А сам я… — я крутанул в руке огненный шар, настоящий, не тот клубочек пламени, которым приводил в восхищённый испуг прислугу в Эдгаровом дворе, — тупой боевик.

Гвендола заворожённо уставилась на злобно гудящий, точно растревоженное осиное гнездо, рыжий косматый ком.

— Тишина на меня действует плохо, — самодовольно, каюсь, предупредил я. — Это же сила стихий, для которых я просто проводник. Нет во мне Тьмы.

— Зато самомнения выше облаков, — буркнула она.

— Скажешь, без оснований? — Я стряхнул огненный шар в камин, где он тут же смешался с языками пламени. — Подумай, Гвен, ладно? Вольные охотники — это только звучит красиво. Гортензия вон уже одну вольную неделю выхаживала после плохо залеченной раны. У тебя имя, опыт, репутация — тебя будут слушаться охотнее, чем колдуна. А моему маршалу не надо будет мотаться по половине континента. Это ведь только в молодости хочется везде побывать и всё попробовать, а с возрастом начинаешь понимать, что в разных местах только говорят по-разному, да ещё пиво где-то получше, где-то похуже.

— Замуж ещё позови, — проворчала она.

Я сдержанно фыркнул. Женщина, которую учили военному делу с шести лет, выглядит, разумеется, весьма… специфично. Очень на любителя, я бы сказал. Лицо-то у Гвендолы было вполне привлекательное, хоть и не обременённое излишним интеллектом, а вот со спины, особенно в броне, она больше походила на мужчину. Впрочем, дворянских девушек, как и их ровесниц из третьего сословия, очень редко берут замуж ради красивого личика и точёной фигурки.

— Мне ещё пожить хочется, — сказал я не слишком дипломатично: дипломатия — это точно было не по части Путницы. — Где какой-то болотный властелин в первом поколении — и где Гвендола из Барсучьей Норы?

— Из Барсучьей Норы? — неожиданно развеселилась она. — Тебе так твои осведомители доложили? Требуй деньги назад, Шторм, хреново они поработали. Мой брак с Леоном из Барсучьей Норы был признан недействительным, мой сын — ублюдок, которого отец не успел признать, потому что до последнего надеялся доказать его законное происхождение, а я как была, так и осталась Гвендола из Соколиного Гнезда.

Я, не сдержавшись, присвистнул, но всё же уточнил:

— Дочь графини Элеоноры?

— И её консорта, — кивнула Гвендола. — Законная седьмая дочь, из семьи не изгонялась, прав не лишена, наследства тоже… хотя наследства там, для седьмой-то дочери…

Я покачал головой. Зеленодолье, чьей столицей было Соколиное Гнездо, лежало на восточном берегу Данувия, но от Серебряной Лиги его отделяли унылые топкие земли, населённые дикарями, весьма не любившими чужаков, а от Империи Единого Севера — гряда Бурых Скал. Не особенно высокие, Бурые Скалы вполне преодолимы, да и по Данувию до самых Порожищ можно спуститься на боевых кораблях, однако Империя, поглотив несколько мелких княжеств и королевств, на долгое время обеспечила себе проблемы на юге, и маленькое, но воинственное графство оставила, видимо, на попозже, когда проглоченное переварится. Тем более, что в Бурых Скалах даже гномы не нашли ничего мало-мальски ценного, и главным источником дохода для Зеленодолья была шерсть тонкорунных овец и козий пух, кипами вывозившиеся на юго-запад, в мануфактуры Срединных Земель. Затевать войну с привлечением речного флота ради лишнего стада баранов? Вот и император решил, что дело того не стоит, и Зеленодолье оставалось последним, кроме, разумеется, Лиги Серебряных городов, самостоятельным государством на восточном берегу. Правителем Зеленодолья становился старший из наследников, неважно, сын или дочь, но по какой-то прихоти судьбы (или в самом деле во исполнение проклятия Рыцаря Смерти) уже который век двое-трое старших детей непременно рождались женского пола, а то и вовсе у графини и её консорта одна за другой появлялись на свет дочери и ни одного сына. Как у нынешней Элеоноры, к примеру.

— В нашей семье, — сказала тем временем Гвендола, рассеянно вороша дрова в камине, — всех детей учат бою. Ни вышивать, ни вести хозяйство со времён той самой Маэвы Соколиное Гнездо ни одна девица не умеет, только воевать. А я хотела не просто сравняться славой с Маэвой. Я решила стать паладином, — мечтательно проговорила Гвендола. — Так и видела себя в сияющих доспехах и на белом коне, поражающей драконов… Смешно. И когда меня десять раз предупредили, что орден требует обета безбрачия, я только отмахнулась: какой ещё брак, когда столько нечисти бродит по земле? Три года была рекрутом, потом прошла посвящение…, а потом влюбилась, дурёха. Тайно обвенчалась с таким же влюблённым нищебродом, но осталась в ордене. Супруг, кстати, не возражал — привести меня ему всё равно некуда было.

— А потом ты родила, — подсказал я.

Она кивнула.

— Это не осуждалось особо, хоть и не одобрялось: с нас же требовали не целомудрия, а всего только клятв не вступать в брак, чтобы лишь братья-сёстры по ордену были нашей семьёй. Но магистр приказал увезти моего сына в приют при женской обители, а я устроила скандал, вопя, что это мой законный наследник и никто не имеет права отнимать его у меня. В общем, замужество моё перестало быть тайным, и меня изгнали из ордена. Брак объявили недействительным — я ведь уже принесла обеты, Леон отказывался это признавать и добивался королевского суда, про нас вовсю сплетничали. Кто-то что-то сказал про Брендона — якобы усомнился, Леон ли его отец, когда в матушкином ордене и без тайного мужа хватает кавалеров… Мой супруг, который не супруг, вызвал шутника на поединок, но был убит… Зачем я тебе всё это рассказываю? — словно очнувшись, вдруг спросила она. — Или это твои мажеские штучки?

— Гвен, — укоризненно вздохнул я, — ты же была паладином, вас должны были учить основам магии. Не бывают боевики менталистами, тебе ли не знать. Тонкая наука управления разумом и грубая сила стихийников никак не сочетаются, всё равно что грузчика учить плести кружева. Просто тебе надо было выговориться, а тут я подвернулся, никакой магии. — После небольшой паузы я прибавил: — Я не болтаю о чужих делах, Гвен. И моё предложение остаётся в силе. Или я рылом не вышел — иметь маршалом Гвендолу Соколиное Гнездо?

— Да нет, отчего же? — усмехнулась она. — Но давай не будем торопиться. Мне ещё пять лет по контракту служить, а за пять лет много всякого может случиться.

Выезжали из Тальников мы под мелким ледяным дождём, но он очень скоро перешёл сперва в мокрый снег, потом в крупу. Холодало чуть ли не с каждым часом, но оно и к лучшему: старый разбитый тракт присыпало снегом, который хоть немного заровнял колдобины. Лошадьми вместо Астры стала править Иллария, которую я попытался было загнать в возок, потому что против волков и разбойников её литании были бесполезны, а допускать до ближнего боя жрицу я категорически не хотел, как бы она ни доказывала, что и с булавой неплохо управляется. В возке теперь ехали Ивар и Горан, до самых носов закутанные в пледы, а остальное пространство внутри было забито разным барахлом. Самому же мне пришлось пересесть на Иллариного мерина (на моё счастье, флегматичного и послушного, как я и хотел), потому что волки за военные лето и осень отъелись, расплодились и обнаглели безмерно.

Здешние хищники были мельче наших, северных, и на «серых» совсем уж не тянули: и у наших брюхо было желтоватым, но у здешних даже по хребту шла тёмно-рыжая полоса. В одиночку местный рыжий волк даже безоружному взрослому мужчине не был особенно опасен, да только поодиночке эти твари вряд ли даже на зайцев охотились. Чуть ли не на каждом перегоне от села до села нас атаковали стаи в два-три десятка голов, и не хвастаясь скажу, что главным их противником был я. То есть новый посох Карла, выстреливающий один за другим мелкие, но злые огненные шарики, мог и лучнику помешать целиться, и магу бы не дал нормально прочесть заклинание (ну, кроме боевика вроде меня), а уж зверей пугал неописуемо. Но мои волны огня, катившиеся по мёрзлой, однако ещё толком не заснеженной земле, заставляли волков отчаянно визжать и скулить. Они валялись в символическом пока что снегу, пытаясь сбить пламя, а в них летели арбалетные болты, огненные шары и молнии. Кто-то удирал, на ходу зализывая ожоги и раны, кто-то так и оставался на поживу таким же отъевшимся и обнаглевшим воронам, однако волков было много, и нападения повторялись день за днём — они даже темноты не ждали.

Карл в восхищении крутил головой, неизменно приговаривая: «Вот же силён ты, Шторм, сволочь, а?» — Родерик, в очередной раз оставшийся не у дел, только хмыкал, Горан ворчал, что опять не удалось с топором размяться, а у Путницы было такое странное выражение лица, что я не знал, о чём и думать. Одна Иллария вела себя так, словно ничего особенного не происходит, а вот Ивар после каждого отбитого нападения смотрел на меня, словно я был самим Торном, спустившимся с небес. Так, не без проблем, зато без потерь, мы и добрались до Мостового.

Хозяин «Звёздной росстани», увидев нашу компанию и узнав, что к Солнцевороту ожидаются ещё пятеро, озадаченно поскрёб в лысеющем затылке. Что прибудет из города плотницкая артель, на это он рукой махнул: не благородные, чай, встанут на постой по домам, где сумеют. А вот где нас всех пристроить? Гостевых комнат-то всего две и есть, и в той, что я летом занимал, всего одна койка, хоть и широкая, троим места хватит. Разве что моя милость согласна потесниться и заместо стола вторую поставить? Так ведь всё одно женщинам придётся в одной комнате с мужиками ночевать — неловко оно как-то. Потесниться моя милость была согласна, а над «неловко» мои девочки повеселились от души: когда где-нибудь в лесу или в горах, разбудив сменщиков для дежурства у костра, ныряешь на ещё не остывшее место под одеялом, то очень мало заботишься о том, какого пола там спит товарищ по команде. Внутри команд близкие отношения были редкостью, ни у Илларии, ни у самой Гвендолы ничего не было ни с Карлом, ни с Родериком, так что пары определились быстро: мы с Берилл, понятно; девочки с нами, потому что ни я, ни фейри ни разу в злокозненном храпе не были уличены; Ивар с Карлом, потому что Карл — здоровенный лось, а Ивар, наоборот, тощий и много места не занимает; и Родерик с Гораном, потому что только они и остались и потому что оба храпели зверски.

Мы, собственно, и обсудить своё размещение толком не успели, как заявился староста, сгорающий от нетерпения: что там моя милость надумала и чем собирается платить? Мои орехи, сушёные сливы и прочая пастила, кстати, честно меня дожидались, поскольку дураков ссориться ни с Алексом Штормом, ни с Алексом Меллером не было. Я спросил, как сами-то местные предпочтут, деньгами или провиантом? А работы у меня для них на всю зиму хватит. Начать хотя бы с того, что ограду нужно перенести, потому что участок под лавку, вернее, под склад мне был нужен побольше нынешнего, а для новой часовни внутри ограды места просто не хватит. Староста обещал назавтра собрать общий сход, хотя тот уже стихийно наметился в самом трактире в этот же вечер. А я решил, не откладывая, поставить в известность о грядущем строительстве мать Иветту.

Берилл с Гораном в часовню не пошли, Карл тоже не рвался доказывать кому бы то ни было своё благочестие — отправились мы с учеником да Иллария с Гвендолой. Родерик вроде бы тоже собирался, но по дороге как-то незаметно отстал («Уже бабу нашёл, кобелина», — восхитилась Путница). Ивар сам торжественно нёс две штуки ткани, которыми расплатился сударь Бланко, у Гвендолы под мышкой тоже что-то такое мягкое и объёмное имелось. Так что матушке Иветте было вручено сперва это что-то, завёрнутое в простую холстинку, — подозреваю, что тот самый отрез вишнёвой парчи, — а после и мой ученик поцеловал жрице ручку и ломающимся баском попросил: «Матушка, благословите новую лавку построить». Та обещала освятить участок, как только старую гарь расчистят, и немного, как мне показалось, смутилась подношению. Мне она кивнула как старому знакомому, на Гвендоле особо не задерживалась взглядом, а вот Илларию этак полувопросительно назвала сестрой. Та однако решительно мотнула головой:

— Не сестра, святая мать. Решением капитула лишена сана за богопротивные мысли, в коих дерзостно упорствовала. Точнее сказать, за то, что говорю, как думаю, но не думаю, кому это говорю.

— Это какие же мысли? — с любопытством спросила мать Иветта, и я тоже уставился на Илларию с интересом: самому о таких вещах спрашивать не хотелось, не моё это дело, но если уж есть возможность узнать ответ…

— Мысли о том, что если Сармендес в своей неизречённой мудрости дал нам силу бороться против тёмной волшбы, стало быть, он зачем-то и самую волшбу волей своей допустил? — усмехнулась она. — И стало быть, наша обязанность не просто истреблять её по мере сил, а изучать, чтобы знать досконально. И для этого привлекать на свою сторону тех магов, кто её практикует, потому что именно они посвящены во все тонкости, не зная которых, бороться сложно, а иной раз и вовсе бессмысленно.

— И говорилось это много раз, громко и прилюдно, — с понимающей усмешкой закончила мать Иветта. И я опять подумал о том, как и почему очутилась в Мостовом жрица Хартемгарбес, место которой было как минимум в Тальниках.

Ладно, Девятеро с нею, своих проблем выше головы, не до чужих тайн. Но в том, что мать Иветта женщина не просто умная, а ещё и практичная, я убедился лишний раз, и меня это совсем не расстроило. Побольше бы таких.

Коварные происки и банальное недопонимание

— …У меня такое впечатление, что неприязнь жрецов к магам культивируется намеренно. Словно специально понемногу создаются такие условия, чтобы маги покидали Срединные Земли.

— Либо, защищаясь или просто озлобившись, причинили вред целой толпе, вплоть до убийств с использованием магии. Давая тем самым новый повод для противостояния.

Нет, эти двое просто нашли друг друга. Иллария-то хоть с Карлом могла поговорить, не выбирая слов попроще, а бедняжка Иветта, сосланная в деревню, уже и забыла, наверное, что такое образованный человек в собеседниках. Однако Несвятая Мать даже в разговорах с малефиком, видимо, не испытывала такого ощущения единства мировоззрений, потому что, рассуждая о политике Храма в отношении магов, они с Иветтой то и дело перебивали друг друга, но не споря, а именно что уточняя детали.

Я слушал очень внимательно — до сих пор у меня как-то не было возможности взглянуть на всё это со стороны жрецов. Мне-то их отношение к нашему брату казалось очевидным: во-первых, конкуренты; во-вторых, очень уж наглые и самоуверенные конкуренты. Ну, то есть мне, разумеется, попадались отдельные разумные и адекватные жрецы — но в том-то и дело, что отдельные, вроде здешней матушки. В остальном, Храм, как я полагал, не любил магов именно за наши возможности, на которые не сумел наложить лапу.

А Гвендола, которая вроде бы подрёмывала у догорающего камина со стаканчиком сливовой наливки в руке, внезапно выплыла из своих грёз, чтобы скептически вопросить:

— Да кому это надо?

— О-о, — усмехнулась мать Иветта, подливая Илларии и себе, — и это меня дочь графини Элеоноры спрашивает? Сир Алекс? — она вопросительно качнула кувшином в мою сторону, и я, подумав, придвинул стакан: Ивар был отправлен в трактир с наказом приготовить комнату к нашему с девочками возвращению, послушника мать Иветта послала проводить моего племянника, а я велел обоим мальчишкам поужинать хорошенько за мой счёт, не сомневаясь, что тем найдётся, о чём поболтать за едой. Так что лишних ушей не имелось ни в жилой пристройке, ни в часовне вообще, и мы могли спокойно выпить и поговорить. Я бы, правда, вместо Гвендолы предпочёл иметь собутыльником-собеседником Карла, но Путница в разговор особо и не лезла. Полагаю, не так уж ей были интересны отношения магов и жрецов, да и образование у неё было… Сама сознавалась, что до вступления в Орден Пути даже читать умела плохо.

— У матушки моей магов в замке нет, — вяло огрызнулась Гвендола. — Не любят в наших краях колдунов, так что незачем и кого-то специально настраивать.

— Не любят, — согласно кивнула Иллария. У них обеих с Иветтой щёки разгорелись и азартно блестели глаза — кажется, наша компания неплохо скрасит здешней матушке долгую скучную зиму. — И соседи ваши за Бурыми Скалами не любили. Очень не любили, так что там тоже не было колдунов. А теперь у Зеленодолья нет соседей. Ну, не считая Империи Единого Севера.

— То есть? — нахмурилась Путница. Она рассеянно покачивала полупустой стакан в руке, и наливка опасно плескалась у самых краёв.

— То и есть, — сказала мать Иветта, отсалютовав ей полным стаканом и сделав хороший глоток. — Моя наставница была родом из Железногорья, одна из немногих выживших во время штурма. Она мне и рассказала, как это было. Как подошли к укреплениям два имперских легиона, но вместо того, чтобы атаковать неприятеля или вызвать его на переговоры, имперские полководцы приказали своим малефикам наложить на железногорское войско Скорбь. Жрецы, участвовавшие в походе, пытались защитить солдат Тишиной, но малефики круг держали не в первый и, думаю, не в десятый раз, а жрецы собирались наспех, чуть ли не сбегались по тревоге, когда заклинание уже начало действовать. Сколько-то его удалось ослабить, но о том, чтобы развеять, вообще речи не шло.

Меня передёрнуло. Скорбь — штука мерзкая, действует даже на сильных духом, а те, кто послабее или просто в тот день были чем-то всерьёз опечалены, могли и не дождаться штурма, зарезавшись или накинув ремень на ближайший сук самостоятельно. Сопротивляться можно, но всё равно боевой дух в результате должен был не упасть даже — рухнуть.

— Потом был обстрел, — продолжила Иветта, — и имперские арбалетчики сменяли друг друга, перестраиваясь после каждого выстрела под защитой тяжёлой пехоты, так что это был сплошной ливень болтов. А потом эта тяжёлая пехота пошла в атаку, а за их бронированными спинами и ростовыми щитами шли боевые маги. Наверняка послабее, чем вы, сир Алекс, вот только их там было не трое, как при защите Чистой Заводи. В одной-единственной… не битве — бойне железногорская армия перестала существовать, потому что против легионов, в которых служат малефики и боевые маги, бесполезно выставлять даже элитные рыцарские отряды. Разве что паладинов в освящённых доспехах, так много ли их выставишь?

— А после боя, — пробормотал я, — имперские целители собрали своих раненых, наскоро черканули сигильскую звезду на сравнительно ровной площадке и зарезали десятка полтора-два пленных из тех, за кого выкупа не дождёшься и у кого по морде видно, что проблем он доставит, стоит только отвернуться на минуту.

— Вот этого не знаю, — признала Иветта. — Спорить не буду, возможно, так и было.

— А о чём тут спорить? В Империи некромант — вполне себе обычная магическая специальность, а уж тёмный целитель в обозе каждого легиона обязательно есть хотя бы один, чтобы руководить ритуалом передачи жизненных сил от пленных своим раненым.

— Вы вот это всё серьёзно? — шокированно спросила Гвендола. — Это, по-вашему, имперцы воду мутят? А без них бы все прямо души в колдунах не чаяли? Я вот скажу вам, что без Карла мы бы, конечно, из нескольких передряг живыми не выбрались, но у меня то и дело руки чешутся шею ему свернуть, и Империя тут точно ни при чём.

— Свернуть — не свернуть, но настучать хорошенько по этой шее действительно часто руки чешутся, — согласно хмыкнула Иллария. — А когда я смотрю на волков, которые горят живьём в твоих, Алекс, огненных волнах, я даже представить себе боюсь, что это легко могли бы быть и люди.

— Если б не эти огненные волны… — возмутился я.

— Знаю, — отмахнулась она. — Но согласись, что выглядит жутко даже для бывалого бойца. А про Империю ты не права, Гвен. Магов не любили во все времена, потому что сложно их любить, без обид, Алекс. Однако культ Матери Всех Живущих учил, что все мы её дети, а наша вера учит, что у Девяти есть дети и есть пасынки. Вместе со всеми нелюдями в пасынки эти попали и маги. Вот только почему-то те, кто постарался от пасынков избавиться, теперь вынуждены молиться не Девяти, а Создателю с Пророчицей Его.

— Опару в горшке не удержишь, — подхватила мать Иветта. — Империя будет расползаться дальше. На западе у них эльфы, с эльфами связываться — ради чего? Ради леса? Весь северо-восток и так принадлежит Империи, так что дальше имперцы двинутся на юг. Сначала на своём берегу Данувия, потом на нашем, потому что на Лазурный Берег они вряд ли полезут, там маги — не чета имперским. Не при нас, конечно, это всё случится и, может быть, даже не при наших детях, но придут легионы и в Срединные Земли. А Храм, словно в сговоре с ними, настраивает людей против тех, кто мог бы хоть что-то легионам этим противопоставить.

— Ну, вы и мастерицы страшные сказки сочинять, — фыркнула Гвендола, ничуть не впечатлившаяся доводами. — Стратеги х… храмовые! — она одним духом допила наливку и решительно встала. — Доносить про такие разговоры здесь некому, понятно, но ты бы, матушка, попридержала язык, что ли. Одну вон слишком болтливую, — она кивнула на Илларию, — уже сана лишили. А бывшую жрицу даже Гильдия наёмников не приняла.

«А мага легко и без затей сдал королю глава краснолесского отделения этой самой гильдии, — подумал я. — Совет его за такие дела мордой по столу повозит, разумеется, но ведь сам факт, что сдал…» Ещё мне было очень интересно, права ли Гвендола в том, что просто паранойя у жриц разгулялась? Они ведь и правда не стратеги, мягко говоря. Но в войсках Империи маги действительно служат в обязательном порядке. Да, собственно, в Империи всех, имеющих хоть какие-то способности к магии, обязательно, а порой и принудительно учат способностями своими овладевать. Причём за государственный счёт, не как в Серебряной Лиге, где способный, но неимущий подросток вынужден чуть ли не в рабство идти к наставнику — или не справившись со своей силой, окажется в могиле или на каторге. Есть, оказывается, в Серебряной Лиге специальные тюрьмы, где и кандалы преступников ждут антаровые, блокирующие магию, и охрана знает, чего от магов ждать и как с этим справляться. Вот у кого Ордену Пути поучиться бы, да разве господа магистры станут кланяться злобным восточным колдунам?

А жрицы, ссыльная и лишённая сана, может, и поспорили бы с бывшей девой-паладином, но тут вернулся послушник, при нём же вести крамольные разговоры дураков не было, даже пьяных. Мы распрощались с матушкой, обещав заглядывать, когда время будет, и отправились в «Звёздную росстань». Илларию, правда, пришлось чуть ли не тащить — пока она сидела за столом, болтала она весьма бойко, а вот ноги, в отличие от языка, слушались её неважно.

— Алекс, — задушевно спросила она, повиснув у меня на шее, так что я пошатнулся: да уж, это вам не субтильная дриада, — ты на меня обиделся, да? Не обижайся, ладно? Ты хороший мужик, хоть и маг. Вот хочешь, я тебя поцелую?

— А остроухая тебя потом траванёт по-тихому, — буркнула Гвендола. — Или пристрелит вроде как нечаянно. Законную жену она ещё стерпит как-нибудь, а в тебя как бы болтом не попала в свалке. Случайно, понятное дело.

Я скептически хмыкнул: фейри, ревнующая человеческого самца к такой же короткоухой самке? Фи! Вот что я пропадал где-то целый вечер, пока она скучала в трактире даже без шулера Родерика — это да, это она мне припомнит не раз и не два, и с таким наслаждением, что ревнивые жёны горько заплачут от зависти. А я ещё и вернулся навеселе в компании двух пьяных баб…

— Целуй, — дозволил я. — Всё равно терять уже нечего. Только сначала я Ведьмин огонь призову, ладно? Темно, как у абесинского пирата… э-э… под мышкой. — Вечер был ясный, но безлунный, жалких отсветов из окошек явно недоставало, чтобы хоть сколько-то различать колдобины и затянутые ледком лужи. Хвала Кантириту, вся эта благодать подмёрзла, и не надо было брести по щиколотку в грязи.

— А что ты делал у абесинского пирата под мышкой? — хихикнула Иллария, символически чмокнув меня в щёчку.

— Под мышкой — ничего, — заверил я.

— Да-а? А там, где сперва хотел сказать?

Ну, что-то на свежем воздухе Несвятую Мать развезло окончательно, хотя, по идее, должно бы наоборот.

— Да тоже ничего, — сказал я примирительно. — Я не насильник, а пленный абесинец по-хорошему бы не дался.

— А за обещание лёгкой смерти? — влезла Гвендола.

— То есть, без угроз и без подкупа такому, как я, никто не даст, что ли? — обиделся я. — Ну, спасибо! Буду знать, что ты обо мне думаешь.

— Ладно, ладно, — отступила она. — Я бы тебе тоже дала, да арбалетчицы твоей боюсь… Ах, ты! — Это ледок на луже коварно припорошило снегом, и Гвендола на нём чуть не растянулась.

— Ох, дамы, не буду я больше с вами пить, — проворчал я, подхватывая её под локоть, словно мало мне было повисшей на мне Илларии. — Карла в следующий раз зовите, он вас обеих просто закинет на плечи и дотащит до трактира. А у меня и на одну сил не хватит.

Им это показалось забавным, они заржали, так под это ржание мы и добрались до трактира. Моё счастье, что Берилл не сидела в зале и не видела, как я вваливаюсь с двумя пьяными подругами под ручку. Но что уже завтра она будет знать во всех подробностях, когда и как мы вернулись — не сомневаюсь ни минуты. Как бы в самом деле не притравила слегка.

Ивар к поручению отнёсся добросовестно, и всё наше с Риэль барахло было аккуратно сложено в сундук, развешено по крючкам на стене или лежало в маленькой тумбочке, сменившей стол. Я невольно заинтересовался старинной, но неплохо сохранившейся мебелью: похоже, она стояла в какой-то кладовке с тех времён, когда село действительно было Мостовым, то есть построенным у моста, а по мосту этому шло оживлённое движение. И если прочая обстановка трактира в то время походила на эту тумбочку, украшенную резьбой, с гнутыми ножками, с затейливыми бронзовыми ручками-замочками, то название «Звёздная росстань» уже не казалось чересчур вычурным. Возможно, имелся в Мостовом постоялый двор и для народа попроще, да захирел и был заброшен за ненадобностью, а «Росстань» уцелела, превратившись в деревенское питейное заведение? Я вспомнил дядины блистательные планы о восстановлении прямого пути к морю. Если им суждено сбыться, Мостовое ждёт новый расцвет. Если… Хорошее слово.

Я оставил своих дам умываться и укладываться, а сам ушёл во вторую комнату. Берилл там вовсе не скучала, одинокая и несчастная — они азартно резались в карты с Карлом (выигрывал, кстати, малефик, я даже заподозрил какое-нибудь лёгонькое проклятие вроде невезения или рассеянности), пока Ивар дисциплинированно страдал над очередной исторической хроникой. Позвали и меня, но я отказался: в азартных играх, причём абсолютно любых, мне хронически не везёт так, что любой малефик только озадаченно чешет в затылке; да и не слишком мне это интересно — не люблю я ситуаций, когда приходится полагаться почти исключительно на везение.

— А где Горан? — спросил я.

— А его хозяин утащил посмотреть, что там с кухонной плитой, — сказал Карл, сгребая монетки в кошелёк. — Наш полугном пытался объяснить, что он больше по железу, но ты же знаешь репутацию подгорного народа: если гном, хоть и наполовину, значит, разбирается и в строительстве, и в печах, и в инструменте. Горан, видимо, решил, что посмотреть будет проще, чем объяснять, почему не хочет. А вы как? До чего договорились с местной матушкой? Что хорошо посидели, можешь не рассказывать, сам вижу.

Я сдержанно хмыкнул. С координацией у меня вроде бы всё было в порядке, и язык не заплетался — наверное, завистливый нос тёмного мага просто учуял дух сливовой наливки

— Что она проведёт очистительный обряд над сгоревшим домом, а то слухи ходят, что недаром он сгорел от молнии, да ещё при активном содействии лампадного масла, — сказал я. — Прежний владелец якобы прогневил богов. Ерунда, понятно, но пусть мать Иветта сделает круг под какую-нибудь молитву, чтоб мужики не боялись горелые брёвна растаскивать.

Карл кивнул и спросил Берилл, играют они ещё разок или как? Та проворчала, что с двумя жуликами играть — без штанов остаться. Карл самодовольно ухмыльнулся и заверил, что если б он и правда жульничал, то у кое-кого остроухого не осталось бы и подштанников, не то что штанов.

— Охотно верю, — буркнуло «кое-кто остроухое». — Пойду-ка я лучше спать. Алекс, ты идёшь или будешь дожидаться Горана?

— Да я, собственно, хотел дать девочкам возможность спокойно умыться, раздеться и лечь спать, — пожал плечами я. — Но думаю, они уже управились.

— Эти девочки при нас преспокойно обсуждают свои женские делишки, — проворчал Карл. — Так что даже не надейся их смутить. Даже если затеете постельные игры в их присутствии, они разве что советы начнут давать, но не смутятся точно.

Ивар быстро глянул на него поверх книги, потом — на нас с Берилл и покраснел, но вид у него был неодобрительный. Подросток из небогатого квартала, пасынок мелкого лавочника — для него мой роман с «нелюдью» ни в какие ворота не лез. Ладно, в борделе снять разок эльфийское отродье, но кольцо ей на руку надевать? Не то чтобы меня это сильно огорчало… К тому же с таким воспитанием можно было не бояться того, что отданного на моё попечение ребёнка совратит страшный тёмный маг: если Карл попытается распустить руки, Ивар, я думаю, немедленно мне пожалуется. Впрочем, в отличие от Родерика, который в первый же вечер в незнакомом селе нашёл себе любовное приключение, Карл девицами интересовался весьма умеренно, а уж костлявое тельце моего ученика вряд ли бы вообще его соблазнило. Так что я с лёгким сердцем оставил их вдвоём, а сам пошёл спать.

Свечу Иллария с Гвендолой, ложась спать, не потушили, но я, поморщившись, задул её и призвал Ведьмин огонь, потому что хозяин, желая мне угодить, где-то откопал ароматизированные свечи, засалившиеся от старости и с весьма… изменившимся от долгого хранения ароматом — до утра теперь запах не выветрится. Надо будет сказать трактирщику, чтобы не ставил больше эту дрянь. И вообще, когда поедем в Тальники, надо будет купить там ящик свежих, дорогих и качественных свечей, потому что темнеет рано, а писать и считать много чего придётся.

— Сердишься? — спросил я Берилл, ложась с краю и аккуратно подтягивая её к себе. Она не воспротивилась, но и энтузиазма не проявила. Впрочем, я её вполне понимал, поскольку вторая кровать стояла через проход шириной в полтора-два шага, нам даже одеваться по утрам придётся по очереди. Я тоже не имел намерения предаться разнузданному разврату, но и просто лежать рядышком с фавориткой, чинно сложив руки поверх одеяла, не собирался.

— Если помнишь, — усмехнулась она, — я сама отказалась идти в вашу часовню.

— Да я-то помню.

— И ты, — она совершенно по-кошачьи фыркнула, — всерьёз ждал от меня девичьих истерик? Алекс, я вдвое старше тебя, если считать на ваши годы. Немного поздно для того, чтобы изображать капризную человеческую девицу, не находишь?

— До сих пор у тебя неплохо получалось, — не сдержавшись, заметил я.

— Проверяла длину поводка, — с усмешкой ответила она. — Выясняла, что ты согласен терпеть, а чего лучше не делать ни при каких обстоятельствах. Должна сказать, что прямо-таки не знаю, восхищаться твоим терпением или слегка презирать тебя за него же.

— Что я боюсь тебя потерять и потому согласен терпеть слишком многое, тебе в голову не приходило? — ядовито, чтобы совсем уж не сорваться, поинтересовался я.

— Была такая мысль, — она дёрнула плечом и сделала движение высвободиться из моих рук. Я не стал её удерживать. — Не могу понять только, зачем? Чего тебе бояться? Тебе ни пальцами щёлкать, ни свистеть не нужно, чтобы сбежалась целая толпа.

— Целая толпа желающих натрясти с меня монеток, да-да, — согласился я. — Риэль, у меня на одной руке пальцев хватит, чтобы пересчитать тех, кто развязывая тесёмки на моих штанах, не представляет вместо них шнурок от кошелька — развяжи, и золотые монетки потекут ручьём. Я, я сам, вот такой, как есть, нужен близким родственникам и… и кому ещё? Я даже про жену такого сказать не смогу, потому что её уж точно будут выбирать, исходя из обоюдной пользы. И вот в кои-то веки находится женщина, которая на меня шипит, когда я оплачиваю её счёт портнихе. А ты спрашиваешь, зачем ты мне…

Она ничего не ответила. То ли Иллария, то ли Гвендола смешно и слегка раздражающе посвистывала носом во сне. Вторая могла и не спать, слушая наш разговор, но меня, если честно, мало это заботило.

— Ещё скажи, что влюблён без памяти, — проговорила Берилл наконец.

— Нет, — вздохнул я, — без памяти — это не ко мне. Вот только нет никакого поводка, Риэль. Ты со мной, пока сама согласна оставаться со мной. Если ты уйдёшь, мне будет очень плохо, но удерживать тебя я не стану. Просто пойми наконец, что моё кольцо — это не ошейник, а такая же броня, как кираса с тритоном на груди.

Берилл промолчала, потом вообще отвернулась к стене. Я какое-то время выдерживал характер, но не выдержал, разумеется — обнял её. Она буркнула что-то, пряча лицо в согнутом локте, но позволила себя обнять. Канн милосердная, почему же с нею так сложно?

Такая долгая зима

Ручей, промывший при поддержке дождевой и талой воды неглубокий, но расползающийся вширь овражек, служил естественной границей Мостового на востоке. И это было очень неудобно, потому что именно на восточном конце села располагались часовня, трактир и сгоревшая лавка. Не будь этого оврага с вялым, подмёрзшим ручейком на дне, я бы просто приказал перенести ограду саженей на двадцать вдоль течения Ивицы. Увы, ничего мне просто так не давалось, даже строительство склада, слегка замаскированного под сельскую лавочку. Почти весь первый обоз с лесом пришлось пустить на такой же солидный, как с трёх остальных сторон, забор, а из разобранной ограды сооружать мост через овраг — основательный, такой, чтобы выдержал повозки не только с брёвнами и досками (а впоследствии с провиантом), но и с каменными блоками, которые гномы привезут для постройки новой часовни.

Это мы на следующий же день после приезда походили всей компанией вокруг сгоревшей лавки, и мой ученик, волнуясь и боязливо на меня поглядывая, всё же высказал вполне здравое предложение плюнуть на эти закопчённые развалины и строиться на пустыре за оврагом: на кой-нам сдался растрескавшийся от огня фундамент, который тоже придётся разбирать, и размытый дождями подвал? Кому надо будет, сам пусть горелые брёвна растаскивает. Может, вон тот же трактирщик захочет освободившееся место занять?

Я признал, что так действительно будет проще, хотя ограду придётся ставить — едва ли не половину от нынешней. Да ещё овраг перегораживать с двух сторон решётками, сквозь которые пробежит вода, однако не пролезут не только неуклюжие утопцы, но и мелкие пронырливые рыжие волки. Всё-таки строиться на чужом пожарище мне не хотелось, да и Карл побродил вокруг просевшей кучи обгорелых брёвен с брезгливой мордой. Нет, проклятий никаких он не чуял, но место ему чем-то не нравилось, а если место не нравится малефику… Ну его на хрен. Я человек мнительный и суеверный — я лучше подороже заплачу, чем буду каждую грозу ждать, не загорится ли и мой склад.

В ожидании обоза с лесом мы прошлись по окрестностям, отучая волков разгуливать среди бела дня по дороге и выкурив из укрытий две мелкие шайки. Связываться с нами разбойники не рискнули — разбежались раньше, чем мы за них взялись, но я не обольщался лёгкостью побед. Мужикам просто не было смысла с нами драться, а вот попался бы им обоз с мукой и крупой, они бы наверняка схватились с охраной насмерть. Понадеялся бы я, что повозки с брёвнами и досками разбойников не заинтересуют, так ведь тянут-то эти возы лошади. Те самые, которые королевским указом были конфискованы со всех дворов. Держать их в лесу, конечно, негде и кормить нечем, но можно отогнать поближе к Семиречью и там продать под видом купленных у соседей.

В общем, пока мы ждали обоза, сельчане расчистили пустырь за оврагом и прокопали канавки под будущую ограду, благо земля подмёрзла только сверху. Ивару я поручил записывать имена работников и вести учёт сделанного и потраченного на это времени. Сам я поехал навстречу обозу, взяв с собой Берилл, а наёмников оставив в Мостовом, чтобы охраняли работников. Не знаю, достаточно ли убедительно выглядела обозная охрана сама по себе или это я производил такое впечатление на возможных лиходеев, но напасть на нас никто не пытался. Раза два сунулись было волки, но я пугнул их огнём, а уроки эти звери запоминают быстро и надолго. Словом, добрались мы без проблем.

Ограду плотницкая артель поставила в два счёта, особенно с помощью подсобников из местных. Так же споро они сладили и мост через ручей. Мы с их главой наметили место для часовни и для склада, но начать решили с жилого дома — где-то же мне предстояло поселить гномов, которые возьмутся строить часовню. Да и сам бы я охотно переселился туда из трактира. Ещё я намекнул мастеру, что неплохо бы сделать из дома дополнительный выход сразу за ограду, минуя ворота. Ну, мало ли что в жизни бывает. Он понятливо кивнул, только заметил, что дом в таком случае должен стоять на самой границе села и что его заднюю стену следует сделать глухой, а вот ограда там уже не понадобится. Я этак ненавязчиво обронил, что гильдии об этом знать незачем и что вообще, чем меньше народу будет об этом знать, тем лучше — надеюсь, слишком болтливых в твоей артели нет? Он заверил, что болтунов не держит, а уж если моя милость доплатит малость за молчание, так и вовсе никто лишний ничего не узнает. Ну, будем надеяться, что так.

К Солнцевороту дом был готов, разве что не обставлен. Я предложил плотникам переселиться в него, но тем не хотелось тратить время и силы на топку печей и приготовление еды, они неплохо устроились и расселившись по Мостовому, а сельчане охотно потеснились, пустив на постой денежных мужиков. Ну, раз так, на первый этаж нового дома, к печам поближе, перебралась из трактира почти вся моя команда, кроме девочек — Иллария с Гвендолой заняли освободившуюся комнату, оставив нас с Берилл двоих, а мы тоже не торопились менять отдельную комнату в трактире на общую спальню в доме. Тем более, что к праздникам, как и обещал, прибыл Дёготь со своей командой. Сопровождал он обоз с продовольствием в дополнение к обычной обозной охране, и по его словам, даже это не всегда помогало: народ в той части Приболотья, по которой прошлись краснолесские войска, готов был убивать за мешок муки.

— Мы на постоялых дворах просто-таки осаду держали, — утомлённо подтвердил Ян, мой кузен из признанных бастардов. — А расплачивались крупой, а не деньгами, целый воз понемногу разошёлся, уж прости. Зато я тебе привёз кое-что из обстановки, раз было на чём везти. И письма — тебе и Гвендоле Путнице.

Письма были от отца и от дяди, но если отец просто сообщал новости и передавал поклоны от всей семьи, то дядя писал, что неплохо было бы женить меня на дочке той княгинюшки, которой пришлось пойти в гувернантки к девочкам Эдгара: как-никак, старая приморская семья, да и дядя — Высокий князь, хоть и знать племянницу не желающий. Я слегка поморщился, прочитав это. Маленького озябшего и голодного галчонка я в роли своей жены как-то плохо представлял. Нет, понятно, что у Эдгара девочка отогрелась, отъелась, а летом следующего года сможет уже одеться в нормальное цветастое платьице и станет сойкой, а не галчонком. Но у меня уже есть один ребёнок на шее, пусть даже такой серьёзный и ответственный, как Ивар. Приятно, кстати, меня удививший отменной памятью на лица и безупречным слухом, а ещё желанием решать проблемы самостоятельно, обращаясь ко мне за помощью только в том случае, когда явно не справлялся с ситуацией. Всё-таки у Эдгара нюх на людей: увидел парнишку один раз — и сразу понял, что надо хватать, пока Храму не достался.

На что годится и годится ли вообще Роза, я понятия не имел. Мне бы, скорее, подошла её матушка — за исключением одного милого пустяка: сира Смарагд выросла во дворце и жизни себе без интриг наверняка не представляла. А какие интриги что у меня в болоте, что в городишке, сеньор которого там бывает раз в десять лет? Так что начнёт такая супруга от скуки ссорить всех подряд и мирить по своему усмотрению — оно мне надо? Мне ведь на самом деле не жена нужна, а либо управительница, либо напарница. Боевой товарищ, в которые Смарагд не годилась совершенно, а её дочь — и того меньше.

Но дядя таких аргументов точно бы не принял, и я, сочиняя ответ, поделился с ним опасениями в том, что за четыре года, которые надо ждать до брачного возраста Розы, может случиться что угодно, и я не стал бы рисковать, откладывая женитьбу так надолго. Посмотрим, что он ответит. Наверняка тряхнёт своих агентов в Приболотье на предмет бесприданниц.

Дописать я не успел, потому что Гвендола, кое-как разобравшая полученное ею письмо за то время, что я пробежал глазами свои два и даже начал было отвечать на одно из них, шумно дыша, сказала мне сквозь зубы:

— Алекс, я еду в Тальники!

— Что случилось? — судя по её искажённому от ненависти лицу, в Тальниках она собиралась кого-то убить, причём максимально кровавым и мучительным способом. — Что-то с твоим сыном? — А что ещё может так взбесить обычно спокойную и сдержанную женщину?

— На, читай!

Я разгладил смятый в бешенстве листок дорогой гладкой бумаги и пробежал глазами невыразительно-ровные, безликие какие-то, словно секретарём важного чиновника написанные строчки. Писала Гортензия, и писала она о том, что Брендон из Соколиного Гнезда сильно простудился в дороге. Нет, в настоящее время жизни его ничто не угрожает, но к матери его никто не отпустит до тех пор, пока мальчик не поправится по-настоящему и пока заботливая матушка, отправляющая ребёнка за тридевять земель по зимним дорогам, не подготовит для него в Мостовом нормальное жильё. Тон письма был равнодушно-деловой, но мне почему-то показалось, что целительница была очень зла на легкомысленную матушку.

Ну, я с Гортензией был полностью согласен, а вот Гвендола явно закусила удила и рвалась крушить и убивать тех, кто не пускает к ней её ребёнка.

— То есть, — преувеличенно спокойным, скучным даже голосом уточнил я, — пусть лучше твой сын умрёт от воспаления лёгких, но в Тальниках не останется?

— Она же пишет, что вылечила его! — рявкнула Гвендола. — Какое она имеет право решать, пускать ко мне моего сына или нет?

— Так тебе что дороже: Брендон или твои права на него?

— Это мой сын!

— Да твой, твой, не ори, — сказал я, морщась. — Никто его у тебя не отбирает. Но подумай сама, посторонняя тётка хочет, чтобы мальчик окреп после болезни, а родная мать готова почти неделю морозить его в дороге. Он тебе точно нужен?

Она злобно глянула на меня, но промолчала. М-да… понимает, что не права, но не может же вот так взять и признать это.

— Гвен, — как мог мягко проговорил я, — когда Ян соберётся обратно, поедешь с ним. В Тальниках повидаешься с сыном, заплатишь за его лечение, спросишь Гортензию, может ли он поехать с тобой… Да, спросишь! Она целитель, ей лучше знать, выдержит он поездку или нет. Ты что, в самом деле хочешь угробить мальчишку, доказывая свои материнские права? Я понимаю, что у тебя уже пытались отобрать сына, и для тебя теперь любые попытки им распорядиться болезненны и подозрительны. Но если он опять разболеется, кто здесь будет его лечить? Ведьму здешнюю я так и не видел, и на что она способна, понятия не имею. Так что давай, бери себя в руки и договаривайся с Дёгтем, кто из вас главный. А потом возьмёшь Родерика и Илларию и съездишь с ними в город — я вам с собой целый список дам того, что нужно купить.

— Ладно, — она тяжело, судорожно вздохнула. — Прости, сорвалась. Так хотела его увидеть, а тут письмо это…

Ага, а в письме этом известие, что сын тяжело заболел в дороге. Но вместо того, чтобы злиться на себя, потащившую ребёнка зимой в здешнюю глухомань, разозлилась на Гортензию, которая мальчишку вылечила — очень логично. Ох, эти женщины…

— Иди уже к Дёгтю, — отмахнулся я. — Как вы ещё с ним поладите, не знаю.

Дёготь, в отличие от Путницы, не истреблением нежити и снятием проклятий занимался, а был вполне обычным наёмником — груз сопроводить, шайку разбойников перебить-разогнать… Магов в его команде вообще не водилось, только бойцы, так что, скорее всего, в зависимости от целей и задач, придётся им с Путницей чередовать командование: то, что годится против утопцев, не сработает с вполне живыми дезертирами, и наоборот. Или пусть остаются оба сами по себе, время от времени помогая друг другу. А пытаться как-то поделить обязанности между бывшим паладином и сыном портовой девицы от абесинского пирата, притворявшегося контрабандистом… Зачем мне такой геморрой? Сами пускай разбираются.

Парни Дёгтя без всякой моей на то команды активно обживали второй этаж, таская туда тюфяки и подушки-одеяла, которые привёз Ян. Ивар начинал подтапливать то кухонную плиту, то простую печь, пока ещё и дом не был толком достроен, понемногу прогревая и оба очага, и само здание. Теперь печи можно было топить всерьёз, не боясь, что они начнут трескаться от резкого перепада температур. Кстати, я Ивару этого не приказывал. Кто-то из плотников подсказал? Парнишка вообще очень серьёзно отнёсся к своей будущей лавке. Правда, спросил меня, как же он будет в ней распоряжаться, если я собираюсь потом его в свою крепость управляющим брать? «Поучишься пока вести дела, — ответил я, пожимая плечами, — потом передашь все товары, припасы и документы тому, кого сюда пришлют». Он возразил, что куплена-то лавка на его имя. Я сказал, что переписать на другого недолго, хоть в этом и нет особого смысла — имущество семьи в семье и останется. Нет, по закону лавочка твоя, возвращай всё, что Меллеры на неё потратили — и веди дела самостоятельно, если хочешь. Все счета у тебя на руках, посчитай, за сколько лет расплатишься… Он надулся и ответил, что из такой семьи выходить дураков нет, просто надо же было разобраться. Чудо, а не ребёнок.

После Солнцеворота Ян отправился назад. Поскольку ехал он через Тальники, я послал с ним Путницу и Родерика с Илларией. Письма я тоже передал с ним, включая адресованное Гортензии. В нём я рассказал, что жить Брендон может в одной комнате с Гвендолой, кроватей там две, так что спать вместе с матерью ему не придётся — всё-таки мальчишке уже девятый год, и в небольшом селе это отличный способ стать посмешищем для ровесников. Тем не менее, если есть повод оставить Брендона в Тальниках, пусть он лучше там останется до весны, потому что дорога опасна, а в селе, за ограду которого лишний раз выходить не стоит, мальчишке толком заняться нечем. Я, разумеется, понимаю, что вешаю занятому человеку чужого ребёнка на шею, но может быть, Астра за ним присмотрит? Здесь вот, честное слово, совсем не до него.

Вернулась троица спустя чуть ли не месяц, без мальчика, но с целой горой всякого барахла, начиная с посуды и заканчивая постельным бельём. Я ждал, что Гвендола будет злиться или расстраиваться, но она была только задумчива и посматривала на меня, словно прикидывала что-то. Чего ей Гортензия наговорила такого, что Путница и сына ей оставила, и на меня не злилась? Мне-то целительница написала, что охотно присмотрит за любознательным и бойким мальчишкой, а Астра вообще обещает сделать из него настоящего воина, так что впору беднягу Брендона от души пожалеть.

Склады были готовы к праздникам Излома Зимы, правда, хранить в них было особенно нечего: работники вместо денег просили муку, крупы и зерно для посева, потому что в Приболотье этого ни за какие деньги было не купить, просто негде и не у кого, а для охраны обозов из других областей требовались слишком уж крупные и хорошо вооружённые отряды, мало кому по карману. Собственно, даже для нашей семьи было накладно, но старики посоветовались и твёрдо решили прорываться к морю, так что постановили денег для меня не жалеть. А ссориться со мной из-за выбора невесты никто и в мыслях не имел. Мне в первом же ответном письме написали, что юная сира Роза не пропадёт, как и её матушка — когда это у Меллеров что-то пропадало? К некоторому моему удивлению, мне даже предлагали самому попытаться найти что-нибудь подходящее. Ну… будто у меня есть на это время!

Закончив со складами, нанятая мною артель взялась за мост. Новый строили чуть выше по течению, поближе к селу. Часть сельчан помогала с мостом, часть копала котлован под будущую крипту — приезжал гном из тех, что летом собирались строить часовню, походил, сверкая на бледном зимнем солнце загадочным гномьим инструментом, разметил площадку под застройку и велел копать на глубину в два роста. «Ваших два роста», — уточнил он, и не произнесённое «верзилы» так и повисло в воздухе. Для чего так глубоко, спросить никто не решился, а к обозам с лесом и с бакалеей прибавились тяжелогружёные фуры с каменными брусьями настолько правильной формы и настолько одинакового размера, что, помогая разгрузить их и сложить в аккуратный штабель, мостовичане шептались, будто это у недомерков колдовство такое, подземное. Я никого не разубеждал. К магии гномы, как и орки, почти не способны. Нет, что-то там с рунами гномы мудрят, но настоящих магов у них нет, зато есть хитроумные механизмы, глядя на которые даже сильному магу только и остаётся, что озадаченно чесать в затылке. Про нашу муку, ту, что мы поставляем во дворец, кое-кто, наверное, тоже мог бы сказать: «Колдовство!» А это просто мельница построена гномами и обслуживается ими же. Самим гномам, кстати, эта «пыль белая» не нравится, для себя они берут погрубее, попроще, у которой «вкус настоящий».

Кстати, о гномах… К лету надо будет Зальцев тряхнуть на предмет ветчины, окороков и прочего мяса, потому что свежего следующим летом в селе точно не предвидится, а гномы, возможно, в своих подземельях как-то обходятся глубинными охотниками и крысами, но уж выбравшись на поверхность, тут же требуют баранины, курятины и прочей свинины. Интересно, а рыбу они едят? В подземных озёрах совершенно точно водится рыба, но ловят ли её гномы? А ведь в Ивице есть ещё и раки, которых я не люблю, но на которых и без меня хватает любителей.

А ещё мне нужны будут работники, чтобы расчистить старую дорогу от осоки и наползающего прямо на колеи лозняка, настелить гать в топких местах, разобрать осыпающуюся башню. А весной и летом крестьянам будет точно не до моего строительства — им как-то придётся пахать на бабах и подростках, потому что лошадей нет практически ни у кого. Впрочем, народ из голодающих северных областей, где сеять просто нечего, может быть, подтянется на заработки? В Мостовом, конечно, слов нет как обрадуются нашествию голодных бродяг, но я и так целое село почти всю эту зиму подкармливаю, потерпят как-нибудь, если хотят, чтобы я поселился по соседству и перебил утопцев и прочую нечисть. Тех же волков мои ребята вон как проредили, да и разбойники сочли за лучшее перебраться в места, где нет под боком опытной и слаженной команды наёмников.

Я, разумеется, делаю это для себя, но Мостовое-то тоже в выигрыше! Наглеть уже, между прочим, начинают потихоньку мужички. Боятся они меня, конечно, сильно — видели несколько человек, как мы на волков охотимся, а потом рассказали остальным, приврав, как водится, впятеро. Но тем не менее, а может, именно поэтому, то одни, то другие, просят рассудить в местных делах. Я, разумеется, рявкаю, что я им не сеньор. Что вот будет у меня собственная крепость, а в ней собственные сервы, так и буду я им король, Сармендес и последний судья в одном лице. Так ведь не унимаются, мерзавцы. Опять вчера завели: «Вот вы, вашмилсть, человек учёный…» Да, это так, только я здесь никто и звать меня никак. Это земли графов Поречья, а я… часовню строю, да присматриваю за учеником. Ещё бы вбить это в головы местных. И чего людям не хватает? Граф далеко, сынок его с ним, в столице — живи и радуйся. Так нет же, сами хотят господина себе на шею.

Эпилог

С первыми тёплыми днями полезла и первая нежить. Если раньше, как мне говорили, утопцев больше приносило течением из карьеров каторжных каменоломен, чем из самих Тальников (не так уж и много было в небольшом городке не отпетых, не похороненных в освящённой земле трупов), теперь к умершим от тяжёлой работы и скверной еды каторжникам прибавились и погибшие во время войны, и убитые после её окончания. У всей команды Дёгтя имелись арбалеты, — похуже, чем у Берилл, но тоже весьма мощные и дальнобойные, — и на всех я заказывал у гномов взрывные болты. Да, дорого, очень дорого, но мои люди мне дороже. Выбирались из села мы ещё до рассвета, чтобы застать тварей, не успевших спрятаться от солнца, Карл накладывал на утопцев Замедление, и арбалетчики с безопасного расстояния расстреливали мучительно медленно ковыляющую нежить. Наконечники болтов разлетались горящими обломками, разрывая гниющую плоть, и хоть мы страховали стрелков, но добивать их мечами-топорами-булавами приходилось довольно редко. Благодать бывшей девы-паладина, литании бывшей жрицы, вставшее за время схватки солнце — я, конечно, сжигал трупы для верности, но особой нужды в этом не было. Выходить вечерами против целых толп нежити мы не пытались, но вот так, утро за утром, по двое-трое утопцев, а лето ещё даже не начиналось…

Что касается работников, я не ошибся: народ, которому нечего было сеять, потянулся ещё по просевшему, мокрому серому снегу. Один из складов пришлось срочно переделывать под барак, сколотив в нём двухъярусные лежаки, а во дворе, образованном жилым домом и складами, ставить очаг под навесом и нанимать кухарок. А ещё, когда явилась очередная компания, состоявшая сплошь из бывших солдат, я быстренько приспособил их в охранники — приглядывать за Иваром, следить, чтоб в дом входили только служанки, стеречь склад и вообще производить впечатление и отбивать охоту устраивать беспорядки. Ивару не нравилось, что один из охранников вечно хвостом таскается за ним, но я слишком хорошо знал, что с голодными озлобленными людьми шутки плохи и что большинство, к сожалению, по-хорошему не понимает. Склад, набитый копчёностями-соленьями и сыром, а не только бакалеей, был слишком сильным искушением для тех, кого трижды в день кормили то кашей, то похлёбкой. Приходили-то ко мне батраки, готовые работать хоть вовсе за корку хлеба, однако скоро отъедались на сытных, но однообразных и не особенно вкусных харчах и, разумеется, начинали подумывать о том, что на завтрак опять была овсянка, на обед — рыбная похлёбка, и на ужин перловка, а прямо напротив барака склад ломится от вкусной и жирной еды. Пятеро крепких мужичков, не годившихся в истребители нежити, но неплохо умеющие держать оружие в руках, не давали таким недовольным перейти от ворчания к каким-то решительным действиям. В общем, теперь, уезжая на весь день на тот берег Ивицы, я больше не дёргался, представляя себе, каково подростку одному в чужом селе.

Кстати, глядя на наших работничков, Путница сама помалкивала о том, чтобы привезти в Мостовое сына. Хватило ума, слава тебе, Канн милосердная, не вешать на шею замотанному мальчишке своё весьма бойкое, как писала Гортензия, дитя. Я ещё разок послал Гвендолу в Тальники купить того-сего, а заодно сопроводить очередной обоз, и вернувшись, она неожиданно потребовала приватного разговора со мной.

— Слушай, Шторм, — сказала она, бесцеремонно выставив Берилл из нашей с нею комнаты, которую я продолжал снимать в трактире, притворяясь, что я к Мостовому никакого отношения не имею — так, ученику, почти что племяннику строиться помогаю. — Разговор есть.

— Срочный? — без всякого энтузиазма спросил я. Я увиделся наконец с полумифической Сагиттой и договорился с нею, что она сведёт меня с главой гоблинского племени. За услугу я оставил ей сахарную голову и хороший такой кусок сыру, а в дар вождю гоблинов попросил передать жбан с мёдом, понадеявшись, что от мёда мелкие создания не так дуреют, как от сахара. Гоблин дар принял благосклонно, но на предложение отыскать в болоте и отметить вешками безопасную дорогу к посёлку гномов у подножия хребта… не то чтоб ответил отказом, но юлил, болтал всякую чушь и ни в какую не желал прямо сказать, чего и сколько он хочет. Кажется, он почуял очень выгодную сделку, но даже приблизительно не мог представить себе, насколько, и боялся продешевить. Почти двухчасовой разговор закончился ничем. Оставалось только надеяться, что гоблины, распробовав мёд, захотят добавки и сами потребуют нового раунда переговоров. А мне пока что хотелось только одного — лечь, закрыть глаза и молчать. С Берилл все три желания были легко выполнимы. С Гвендолой надо было пересесть за вернувшийся в комнату стол (заваленный теперь бумагами, так что тарелку приткнуть было сложно, когда я пытался совмещать ужин с делами), предложить ей стул напротив, а молчать и вовсе становилось недостижимой мечтой.

— Сам ведь говорил, что надо бы поторопиться с женитьбой, — проворчала она. — А прямо завтра пойти и обвенчаться, сам понимаешь, не получится.

— Ты мне нашла невесту? — удивился я. Я бы, скорее, подумал, что это Гортензия кого-то присмотрела в Тальниках и попросила Путницу передать мне на словах, чтобы не подавать повода для лишних пересудов, если вдруг письмо попадёт в чужие руки. Но у Гвендолы на обветренных скулах предательски заалели неровные косые пятна, и я уставился на неё с недоверием. — Или ты себя имеешь в виду?

— А возьмёшь? — деловито спросила она, хотя с деловым тоном категорически не вязались полыхнувшие уши. — Приданого у меня, правда — одно имя, зато рожу тебе двух-трёх детей и буду твоим маршалом, как ты и хотел. А вместо моего жалованья справишь Брендону полный доспех и коня с оруженосцем, как подрастёт.

— Ты это серьёзно? — уточнил я.

— Да мне, знаешь, не до шуток, — немедленно ощетинилась она.

Я выставил руки ладонями вперёд:

— Тише, тише, Гвен, я не собирался шутить. Просто сама подумай, кто ты и кто я?

— А кто я? — спросила она с отвращением. — Ну, седьмая дочь Элеоноры Соколиное Гнездо, это да. А ещё нищая бездомная наёмница с ублюдком… Ладно, не нищая, — признала она. — Есть кое-что и на старость, и на чёрный день, но ни связей, ни родни, кроме как в Зеленодолье, а там я никому сто лет не нужна, особенно с хвостом.

— А что Брендон теряет при усыновлении? — задумчиво спросил я. Гортензия в очередном письме хвалила его любознательность и упрямство, ну, и хорошие манеры, кроме всего прочего. Ещё она передавала мне от Астры приветы и заверения в том, что она не просто присматривает за мальчишкой, а делает из него настоящего воина. Бедняга Брендон — орчанка в роли наставницы…

— А что он может потерять? — невесело усмехнулась Гвендола. — По моей линии он хоть так, хоть этак внук графини Элеоноры. А тебе-то это зачем, Шторм? Усыновишь его, и придётся ему всерьёз долю в имении выделять, а не просто содержание.

Я сдержанно хмыкнул. Существовала очень большая вероятность, что мои дети будут магами не слабее меня, особенно если матерью их станет бывшая воительница Ордена Пути, куда точно берут только тех, у кого есть способности… ну, пусть не к магии, но весьма схожие с нашими. А я не уверен, что сильному магу стоит становиться сеньором, даже болотным. Сам я — ладно, мне уже не отвертеться, раз так вышло, но детям своим я такого счастья не желаю. Вот если сильным боевым магом будет младший брат сеньора — это совсем другое дело. Так будет гораздо больше пользы для всех, а уж денег для обучения своих детей в академии я найду, даже если мне придётся выскрести до дна собственные сбережения и влезть в кабальный кредит у гномов.

— Давай не будем торопиться, — сказал я. — Я напишу главе семьи. Сомневаюсь, что он будет против, но всё же без его благословения я решать пока ничего не хочу. Не обижайся только.

— Да какие обиды? — удивилась она. — Мне бы тоже матушке написать. Похвастаюсь, что богатого жениха нашла, а ещё такого, что сам, по своим заслугам, рыцарем стал — где ещё в наше время такого найдёшь? А остроухая твоя… — она пожала плечами. — Дети точно будут твои, а дальше друг другу не мешаем, так?

— Ну… — Даже если дядюшка будет против, поссорюсь с ним, но женюсь на такой умной и практичной женщине. — Разумеется.

Прежде чем браться за строительство часовни, прибывшие в разгар весны гномы осмотрели подвал разобранной башни, хором оплевали его и заверили меня, что сделают всё как следует, с меня же требуется только дорога, по которой камень для постройки крепости можно будет возить с Плешивого кряжа. Ну, разумеется, если я не хочу, чтобы гномы по-прежнему везли его аж из каменоломен выше по течению — по соответствующей цене, включая дорожные расходы и охрану. Я кивнул. С гоблинами я в конце концов (только не спрашивайте, скольких сил и здоровья мне это стоило!) договорился, и зелёные в какую-то неделю натыкали ярко-алых вешек от башни до края болота. Дорога предполагалась похожей на след пьяной гадюки, но гоблинский вождь памятью матери своей поклялся, что если «белокожие сыпать камень и класть большие деревья», то можно будет проехать даже телегам с камнем для строительства крепости.

Я съездил в Тальники, продлил контракт с плотниками и поручил им построить пару бараков и приличный дом уже на каменистом островке, где прежде стояла Камышовая башня — слишком много времени уходило на дорогу из Мостового и обратно, жаль было светлой части суток, а в потёмках шляться по болоту не желали даже мои бойцы.

Жили мы в Тальниках у Гортензии, вполне в городе освоившейся. Официально дом, конечно, был моим, но я не чувствовал его как что-то своё. Что бы там ни значилось в документах о праве собственности, в этом здании жили две женщины и ребёнок, а я только гостил. Брендон, кстати, и правда был мальчишкой бойким и любопытным, а усвоить все преимущества своего сословия ему до сих пор было негде, так что я подумал: если всё у нас с Гвендолой сладится и я усыновлю Брендона, отучать его задирать нос перед деревенскими мне не придётся. Это Ивару уже частенько хотелось по носу нащёлкать, а то господин Зальц-младший зазнаваться понемногу начал. Брендону пока ещё никто не кланялся, а я, надеюсь, сумею объяснить ребёнку, что много прав — это всегда ещё больше обязанностей. Он спрашивал меня, когда можно будет ехать к матери. Я честно ответил, что в конце осени, не раньше. Он расстроился, но не так сильно, как я боялся. «Зато к осени Астра меня научит уже хорошо сражаться», — то ли меня, то ли себя утешил он.

А Астра жадно расспрашивала, как там у нас дела, вытягивала подробности про истребление утопцев и проснувшихся с настоящим теплом шептунов, но на предложение Гортензии плюнуть на своё ученичество и поехать со мной, страдальчески вздохнула и виновато посмотрела на меня. «Нет уж, — сказал я, — затеяла учиться — учись давай. Если можно представить что-то хуже, чем некромант-недоучка, так это орк-некромант-недоучка». Я думал, она обидится, но она так энергично закивала, словно я зачитал ей вслух Скрижали Откровений, ниспосланные Первосвященникам Девятью богами.

И куда быстрее, чем я ждал, пришёл ответ от дяди. Меня благословляли и отец, и глава семьи. Про приданое никто даже не спрашивал: понятно, что для Меллеров имя владетелей Соколиного Гнезда весило побольше, чем статуя графини в полный рост, отлитая из золота. Я, в общем, и не сомневался.

— У твоего дядюшки в самом деле до сих пор в фаворитках та самая баронская внучка, которая в юности учила его не путаться в вилках? — спросила Берилл.

Я пожал плечами.

— Я ведь говорил уже, что у нас фаворитки и фавориты скорее похожи на младших супругов. Гвендола против тебя ничего не имеет. Мне кажется, она только рада, что я не притащу в крепость какую-нибудь горожаночку, которая начнёт от скуки закатывать истерики и плести интриги.

— Я знаю, — кивнула она. — Мы говорили с нею. Вернее, Путница объясняла мне, чего хочет от этого брака. Всего лишь крышу над головой и стол для себя и для сына, сейчас и в старости. Некоторым нужно совсем немного, оказывается.

— А тебе?

Она хмыкнула, помолчала немного, потом проговорила словно нехотя:

— Чуть побольше, Алекс. Я хочу, чтобы под этой крышей и за этим столом был ты.

P.S. Оправа для изумруда

Несколько коротких рассказов про второстепенных героев, чтобы так сказать, расширить и углу́бить повествование

Если бы не дочь, она бы просто шагнула с обрыва в здешнюю ленивую серую реку, но оставить Розу одну было немыслимо, и приходилось как-то выживать.

На покойного мужа она не злилась, он вызывал только глухое раздражение своей самонадеянностью. Неужели так трудно было подготовить запасной план на случай провала? Но разве настоящие мужчины слушают своих глупых жён? Нет, они отважно кидаются грудью на частокол копий… или лезут в Верхнее кресло без всяких на то прав и даже не думают о возможности неудачи. А тем более — о таких пустяках, как последствия их безрассудства для близких. Сколько раз он попрекнул жену рождением дочери, сколько раз обвинил в рождении мёртвого сына… А теперь Смарагд* оставалось только радоваться тому, что сына у неё нет. Лишь дочь, которая никак не была соперницей двоюродным братьям, и потому дорогой деверь не казнил их с Розой, а всего только вышвырнул из страны, великодушно вручив тощий кошелёк и приказав никогда не возвращаться.

Надо было, конечно, уехать подальше, поскольку оставаться у соседей могло быть небезопасно. Но на дорогу требовались деньги, а тех, что имелись, еле хватило, чтобы снять единственную комнату в доме, расположенном в бедной, но ещё приличной части города. Ещё нужно было чем-то кормить дочку. Ещё надвигалась зима, а тёплых вещей ни у самой Смарагд, ни у Розы не было. Она оставила в ратуше прошение об аудиенции у графа, но ответа на него всё не было, да и честно сказать, сомневалась она, чтобы старый лис стал портить отношения с беспокойными соседями ради вдовы и дочери казнённого заговорщика.

И на что они должны были жить? Просто жить, никак не давая о себе знать? В Швейной гильдии ей чуть ли в лицо не рассмеялись: как же, княгиня — белошвейка! Ни компаньонкой к пожилой даме, ни дуэньей к благородной девице пристроиться не удалось: мало того, что она вдова заговорщика, так ещё и уроженка побережья, а у приморских жителей была неважная репутация на севере. Найти себе богатого покровителя из купцов или ремесленников, падких на женщин из первого сословия? Даже если забыть о трауре, Смарагд и по меркам побережья не была красавицей, а для северян и вовсе выглядела либо смешной, либо отталкивающей, со своим крупным носом и смуглой кожей. Руки опускались, и хотелось завыть в голос от тоски и безнадёжности, а ведь нужно было ещё изображать перед дочерью спокойную убеждённость в том, что всё наладится, надо только постараться.

Слабенькую надежду ей дал нечаянно подслушанный разговор о благотворительном фонде, возглавляемом некой деятельной вдовицей, которая, видимо, просто не знала, чем себя занять, поскольку детей не имела. Увы, фонд помогал забеременевшим служанкам и состарившимся блудницам. Вдовствующая княгиня безупречного поведения не имела ровно никаких прав на пожертвования, вносимые благотворителями. Единственная выгода от посещения казначея фонда — Смарагд с дочкой посидели некоторое время в основательно протопленной комнате, а Розу хозяйка напоила молоком и угостила вчерашним рогаликом, посожалев, что ничем более существенным помочь не может. «И вряд ли хочет», — подумала Смарагд, когда хозяйка с лёгкостью отвлеклась на нового посетителя. Она назвала его «сир Алекс», мимоходом представив ему посетительниц, хотя вроде бы по этикету Срединных земель полагалось поступать наоборот; при этом вид и тон у неё были слегка заискивающими, даром что одевался мужчина довольно просто, непохоже на кого-то из окружения графа. Для чего-то он хотел нанять нескольких служанок, а местные девицы почему-то не горели желанием к нему наниматься. Странно вообще-то — впечатление он оставлял приятное, вряд ли девушкам грозило что-то страшнее их нынешней совсем не лёгкой и небезопасной доли. Смарагд подумала, что надо узнать о нём побольше: вдруг это её шанс? Говорили они ещё и о какой-то сире Миранде, которая выходила замуж, и о её бывшем покровителе, который, как поняла Смарагд, был одним из главных благотворителей.

Этот Эдгар Меллер тоже весьма заинтересовал Смарагд, но разумеется, она не стала спрашивать о нём прямо, а поинтересовалась у госпожи Ирмы судьбой сиры Миранды, восхитившись великодушием её покровителя, который не выгнал надоевшую наложницу, а выдал её замуж. Как она и предполагала, госпожа казначей обожала посплетничать и охотно вывалила на приезжую княгиню историю не просто богатого, а к тому же прекрасно воспитанного и образованного торговца и дочки совершенно обнищавшего мелкопоместного дворянина. Усомнившись, кстати, в том, что бывший покровитель сиры Миранды отдаст ей дочерей: они носят его фамилию, и весь город знает, что он чуть ли не с рождения записал на каждую немалую сумму в приданое. Смарагд слушала, кивала, подкидывала наводящие вопросы и к концу беседы твёрдо решила попытаться наняться к Эдгару Меллеру гувернанткой. В конце концов, что она теряет в случае отказа? А самолюбие вместе с гордостью и фамильной честью она запрятала поглубже ещё перед попыткой найти работу в Швейной гильдии.

На письмецо, отправленное через хозяйского сына сиру Алексу, который почему-то оказался кузеном бакалейщика (по материнской линии?), тут же пришёл ответ с приглашением на обед. Смарагд, собиравшаяся ради экономии посидеть денёк-другой на сухарях и воде: «Ровно три месяца с дня казни, милая, но детям совершенно не обязательно так поститься», — с лёгкостью перенесла свой пост на следующий день: нельзя же оскорблять хозяев пренебрежением к столу. Про себя она порадовалась, что они с Розой при любом исходе разговора смогут хотя бы сытно поесть, хоть эта радость и вызывала у неё, невестки Высокого князя, горькую усмешку. Знала бы она ещё полгода назад, что будет радоваться возможности съесть кусочек мяса и не платить за это…

Дом, куда их отвёл всё тот же мальчишка, был… светлым и тёплым прежде всего. И довольно скромно, на первый взгляд, обставленным. На второй, правда, гость понимал, что это скромность людей, прямо старинный Указ не нарушающих, но привыкших легко его обходить: столовые приборы были мельхиоровыми, салфетки и скатерти — льняными, а посуда — из расписной глины, но стол оказался именно таким, каким его Смарагд и представляла себе у богатого торговца. Почти половину блюд из каждой перемены уносили едва тронутыми — неплохо же тут питаются управитель и личная прислуга, да и остальные уж точно не на ячменной каше сидят. Смарагд ещё сильнее утвердилась в желании попасть в этот дом. Даже просто за стол и постель для себя и дочери: почему-то ей казалось главным как-то пережить эту первую зиму, а там…

Беседовала она с отцом хозяина, честно и подробно рассказывая о себе и своём опрометчивом супруге, но пристально следила за Эдгаром Меллером. Это ведь совсем не сложно — дышать в такт, улыбаться, когда улыбается он, туманиться, когда он нахмурен. Его кузен заметил это, усмехнулся, но ему совершенно точно хватало своих забот, и вмешиваться он не стал. Непрост однако этот сир Алекс, но узнать его поближе не получалось, потому что он с Меллером-старшим уезжал в самое ближайшее время. Что ж, по-настоящему Смарагд был нужен только отец трёх дочерей, которых следовало учить и воспитывать, прививая хорошие манеры, в то время как сам он с утра до ночи занимался торговыми делами, а в няньки он нашёл, как легко выяснила Смарагд у соседок по дому, женщину добросовестную и честную, но простую. Так что требовалось аккуратно внушить господину Меллеру мысль, будто это он сам додумался предложить ей место гувернантки, и попытаться выторговать себе что-то сверх стола и постели для двоих.

Ох, как невестка Высокого князя, она знала поимённо всю свиту графа Орландо и всех его наложниц за последние десять лет. Но кому из князей придёт в голову интересоваться купцами и ремесленниками, даже сказочно богатыми? Своими — куда ни шло, но в Срединных Землях? А ведь можно было задуматься о том, откуда бы человеку, ведущему крупную торговлю продовольствием, известны и столовые приборы, и Старшая речь, и Светлые Боги знают что ещё. Заметил Эдгар Меллер её уловки, но, на её счастье, принял как должное и даже одобрил.

— Для того, чтобы вытянуть детей, все средства хороши, госпожа княгиня, — сказал он, с улыбкой выслушав её оправдания. — Да, мне очень нужна женщина, которая займётся воспитанием моих дочерей. Сира Миранда, разумеется, сможет видеть их в любое время, но только в нашем доме и под надзором: я боюсь каких-нибудь глупостей с её стороны. Кстати, вы сама мать, а я отнял у неё детей. Что вы об этом думаете?

— Что мать не имеет права устраивать свою жизнь в ущерб детям, — отрезала Смарагд. — Вы поступили весьма великодушно, господин мой, подыскав ей мужа, но она должна была попросить вас об этом лет через десять, не раньше.

— Я вас разочарую, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой и принуждённой. — Мужа сира Миранда нашла сама, и я вряд ли смогу доказать ей, что этот тип зарится на её имение. Если бы она попросила меня выдать её замуж… — не договорив, он безнадёжно махнул рукой. — Хотите вина? Сегодня прохладно. Пора, пожалуй, приказать, чтобы начинали топить настоящие печи, а то камины — это красиво, но и только.

— Настоящие? — с любопытством спросила она, принимая из его рук бокал дорогого цветного стекла.

— Я родом с севера, княгиня. А Горячий Камень ещё и лежит довольно высоко в горах, так что зимы у нас куда суровее здешних, но зато дома́ отапливаются не в пример основательнее. Первую зиму в Трёхгорье я почти непрерывно мёрз и очень удивлялся тому, что здесь это в порядке вещей. Мёрзнуть, я имею в виду. Поэтому я нанял гномов, и они практически полностью перестроили дом, который был куплен нашими торговыми партнёрами. Теперь по всему дому идут каналы с горячим дымом и трубы с горячей водой, так что всю зиму можно ходить в лёгкой одежде. Кстати, не сочтите за оскорбление… ваше платье…

— Я в трауре, господин мой, — с достоинством возразила она.

— Разумеется, — не стал спорить он. — Но я прошу вас сшить для себя и для вашей девочки платья по местной моде. Чёрные, разумеется, но не такие… бесформенные. Вы в нём похожи на послушницу из ордена Пустынниц, прошу простить мою бестактность. И нет, я не намерен отравлять вам жизнь своими домогательствами: Меллеры не спят с теми, кто на них работает. Я просто хочу, чтобы гувернантка моих дочерей выглядела не хуже, чем моя управительница.

Смарагд припомнила высокую сухопарую женщину в платье из откровенно дорогого, мягкого и шелковистого, хоть и некрашеного сукна, довольно смело для женщины её лет отделанного прорезной вышивкой. Браслеты на запястьях управительницы (она замужем? вдова?) были медными, но весьма тонкой работы, и поблёскивали зелёным кошачьим глазом, рассыпанным по завиткам узоров. Либо Меллеры щедро платят прислуге, либо не скупятся на подарки.

— У меня пока что нет такой возможности, — сказала Смарагд с приличествующим случаю сожалением. — Всех моих наличных денег не хватит и на новый платок, господин мой.

— Ох, — вздохнул он, — этот ваш платок. Не знаю, как он будет смотреться с местными нарядами, посоветуйтесь с госпожой Делией, что ли: она обслужит вас в долг, если вы сошлётесь на меня. Хорошо, не всё сразу, особенно пока вы носите траур. Кстати, правда ли, что он у вас длится семь лет?

— По нашим обычаям, — кивнула Смарагд, — я не должна повторно выходить замуж раньше, через семь лет. Но это пустая формальность, господин мой. Вдовы на побережье почти никогда не выходят замуж снова: кому мы нужны, когда вокруг столько молоденьких и свеженьких? А я не молода, не хороша собой, потеряла всё своё имущество, зато имею дочь, которую скоро придётся как-то выдавать замуж. Кому нужен чужой ребёнок?

— Например, состоятельному торговцу или ремесленнику, который надумает породниться с князьями, хотя бы и приморскими? — он чуть усмехнулся. — А племянницу Высокого князя можно с небольшим приданым выдать замуж за не особенно родовитого дворянина, дети которого смогут с полным правом хвастаться родословной подлиннее, чем у многих графов. Разве не так?

Смарагд покачала головой.

— Вы, я смотрю, честолюбивы, господин мой, — заметила она.

— Да, есть такой грех, — легко признал он. — Я хочу сказать, если у вас будет желание через эти семь лет выйти замуж ещё раз, я легко устрою ваш брак. — Он совершенно явно имел в виду себя, потому что прибавил: — Правда, если только вы согласитесь на супруга из третьего сословия.

— Разве для умного и деятельного мужчины это грех? — удивилась Смарагд, предпочитая проигнорировать замечание о возможности её нового замужества: она ещё и года не проходила в трауре, рано было вообще задумываться о таких вещах. — Глупо было бы с вашими способностями, состоянием и умом довольствоваться лавочкой, где торгуют лежалой мукой и прогорклым маслом. Мне очень понятно ваше стремление добиться много большего, чем позволяет ваше сословие. И если я чем-то смогу быть вам полезна, счастлива буду эту помощь вам оказать. Вы позволите дать вам совет? Господин мой, вы напрасно допустили, чтобы по городу поползли слухи, будто ваша наложница бросила вас ради ничтожества, позарившегося на её приданое. Найдите ей замену как можно скорее и выражайте сожаление, что ей так загорелось выйти замуж. Ведь если бы она дала вам немного больше времени, вы бы подыскали ей куда лучшего мужа.

— Я не хочу плохо говорить о матери моих детей.

— Разумеется, господин мой! Ни единого плохого слова, только ваши сожаления о её нетерпеливости, помешавшей вам достойно позаботиться о её будущем.

Эдгар Меллер какое-то время молчал, откровенно разглядывая её, однако не с мужским плотским интересом, а словно красивое, но опасное существо вроде ядовитой змеи.

— Жаль, что вы в трауре, — сказал он. — И жаль, что у нашей семьи такие строгие правила. Мне кажется, из нас вышла бы неплохая пара, если только вас не оскорбляет подобное внимание со стороны бакалейщика.

— Я не в том положении, чтобы оскорбляться, — возразила Смарагд. — Вы предложили мне способ без особых забот пережить эту зиму, и я вам бесконечно благодарна. Но менять красивую девицу на некрасивую вдову — это глупо, господин мой. Ищите кого-нибудь моложе и привлекательнее сиры Миранды. Пусть ненадолго, на год или два, пока не утихнут сплетни. Но сейчас вам нужно показать, что это вы захотели избавиться от неё приличным способом, а не она ушла от вас.

Она поднесла бокал к губам и вдруг обнаружила что он пуст. О Светлые Боги, неужели она выпила целый бокал вина и даже не заметила этого? И кажется, наговорила много лишнего — не стоило вот так сразу откровенничать и лезть с советами.

Её наниматель, впрочем, так не считал, судя по выражению его лица. Он совершенно явно прикидывал какие-то варианты. Интересно, в каких домах он принят? Если только у таких же торговцев — это плохо. Надо немедленно искать для него нищую дворяночку, которую он мог бы сопровождать на приёмы. Или красивого юношу — почему нет? Женские капризы вполне могли надоесть ему за столько лет. Фаворит — это же вовсе не обязательно любовник. Это вполне может быть близкий друг, интересный собеседник, возможно, даже наставник кое в чём. Она не знала пока, есть ли у Меллера здесь друзья, не только деловые партнёры, но в любом случае знакомство с юношей из хорошей семьи ему совсем не помешало бы.

Надо было, наверное, быть сдержаннее, но уж слишком хотелось оказаться полезной человеку, не побоявшемуся принять в своём доме вдову заговорщика. И слишком страшно было возвращаться в холодную комнату с пустыми шкафами, где даже мышам нечем поживиться. Тот, кто согласился приютить изгнанницу, имел полное право на её помощь и советы. А если он ещё и последует им, если найдёт себе молодую и красивую наложницу, можно будет ненавязчиво давать советы уже юной красавице. И если та окажется вхожа к графу… Смарагд даже головой помотала, отгоняя предвкушение будущих возможностей. Нет-нет, не стоит загадывать так далеко, но, может быть, милостью Светлых Богов она вернёт прежнее положение если не себе, то хотя бы дочери?

* Смарагд — это старинное название изумруда

Фаворит

— Вы представляете? Этот негодяй заложил усадьбу, полученную в приданое, снял на вырученные деньги дом в Верхнем городе, а сире Миранде не дал ни гроша! Заявил, будто у неё столько вещей, что можно продать половину.

— Это возмутительно, — согласилась Смарагд.

Госпожа Ирма подозрительно посмотрела на неё, ожидая, видимо, злорадства и прочих недостойных чувств, но Смарагд всем своим видом демонстрировала одно лишь суровое порицание. Злорадства она в самом деле не испытывала, как и неловкости. Даже когда сира Миранда, нарушая требования своего бывшего покровителя, подходила к детям на улице, Смарагд с прохладной вежливостью просила её не устраивать сцен при посторонних, а видеться с девочками в доме их отца, как и было договорено. Сира Миранда обижалась, упрекала её в отсутствии материнских чувств (Смарагд только снисходительно улыбалась на такое обвинение), даже позлословила по поводу княгини, нанявшейся в гувернантки, что было совсем уж некрасиво. И имела глупость заявить, будто Смарагд спит со своим нанимателем. «Светлые Боги! — изумлённо ответила на это Смарагд. — Елене скоро восемь, стало быть, вы знакомы с господином Меллером почти девять лет — и вы до сих пор не знаете его принципов и убеждений?»

Госпожи Ирмы это однако не касалось никоим образом, и Смарагд только заметила, что господин Меллер собирался выдать свою фаворитку замуж за куда более достойного человека. Однако если та из упрямства и совершенно беспочвенной неприязни не послушалась, кого же ещё ей винить в своих бедах, кроме себя самой?

— А он собирался выдать её замуж? — с хищным интересом спросила госпожа Ирма.

— Господин Меллер говорил, что просил сиру Миранду подождать, пока младшей из девочек исполнится хотя бы год, — сказала Смарагд чистую правду. — Он не стал бы удерживать рядом с собой женщину, которая напридумывала себе целый ворох обид и претензий к нему. Но она так хотела доказать ему, будто сама способна распорядиться своей судьбой, что совершила ужасную ошибку, доверившись не лучшему из возможных женихов. — Это тоже было правдой. Ну, вполне могло быть ею. По крайней мере Смарагд была убеждена, что именно так дела и обстояли.

Госпожа казначей задумчиво кивнула, продолжая исподволь рассматривать женщину, которая не так давно приходила сюда с просьбой о хоть какой-то помощи, а теперь от имени своего нанимателя принесла полсотни золотых для фонда — святой человек Эдгар Меллер согласился и далее вносить пожертвования, несмотря на то, что его фаворитка более в числе благотворительниц не значилась. «Ей теперь не до благотворительности, — с лёгким ехидством подумала госпожа Ирма. — Впору действительно половину платьев продать, пока они ещё не вышли из моды, чтобы было на что заказать хоть два-три новых к следующему сезону». А взнос от имени богатого торговца принесла его гувернантка, извинившись за господина Меллера, слишком занятого делами.

Впрочем, сказала вдовствующая княгиня, она только рада была случаю навестить прекрасную женщину, которая представила её сиру Алексу, принявшему в судьбе бедной вдовы живейшее участие. Госпожа Ирма припомнила, что сир Алекс в самом деле заглянул к ней как раз в тот день, когда княгиня с дочкой сидели у неё в гостях, и уверилась, что именно благодаря ей сира Смарагд сумела не особенно завидно, но хоть как-то устроить свою судьбу. Хотя… не особенно завидно — это разве что в ущерб самолюбию. В остальном у сиры Миранды, пожалуй, были основания для запоздалой ревности: вместо кошмарного бесформенного балахона на княгине было глухое, чёрное, но безупречно сидевшее на ней бархатное платье. Голову она повязала матово-чёрным шарфом из тяжёлого струящегося шёлка, а в передней висел, обсыхая у камина, плащ, подбитый и отделанный тёмным каракулем — госпожа Ирма и сама бы от такого не отказалась.

Она бы охотно ещё расспросила княгиню о её жизни в доме состоятельного бакалейщика, — в конце концов, это же, можно сказать, она сиру Смарагд туда устроила! — но тут часы пробили четверть шестого, и та сказала с нескрываемым сожалением, что ей нужно идти.

— Я оставила с Еленой и Элизой свою дочь, — пояснила Смарагд, — а Роза сама ещё почти дитя. Няня поможет, конечно, но ей хватает забот и с малышкой. Благодарю за угощение, сира Ирма, — та с деланным смущением сделала отрицательный жест: «Не сира, просто госпожа», — рада была повидаться с вами.

— Я тоже счастлива была видеть вас и убедиться, что вы с вашей милой девочкой благополучны. Прошу вас, княгиня, приходите ещё. Без всяких дел, просто поговорить. — Госпожа Ирма улыбнулась как могла чарующе: ссориться с женщиной из дома сказочно богатых торговцев, кем бы та ни приходилась одному из них? Она себе не враг! — В конце концов даже от детей иногда требуется отдохнуть, не правда ли? Как бы милы они ни были, невозможно отдавать им все свои силы.

Она проводила гостью до передней, где скучала в ожидании Мартина, рослая и крепкая девица в тяжёлой кольчуге и с мечом на поясе — Меллер не рискнул отпустить Смарагд одну с полным кошельком золота. И послал с нею женщину, чтобы не давать поводов для глупых сплетен. Смарагд в очередной раз пожалела, что у него, в отличие от кузена-мага, нет ни единого шанса получить дворянство. Однако она, пожалуй, всерьёз начинала подумывать о том, что год траура — этого вполне достаточно. И что умный, дальновидный, ответственный мужчина, хороший хозяин и прекрасный отец, вполне мог бы стать… как это здесь называется? Консорт? Она усмехнулась своим мыслям: ни титула, ни отцовского имени дорогой деверь её не лишил, и по законам Срединных Земель она вполне могла взять в супруги мужчину любого сословия и состояния, сделав его князем-консортом Ак-Дага. Хм… А ведь Эдагар Меллер и сам на что-то в этом роде намекал. Но этой осенью он не получил ни одного приглашения в дома, где его раньше принимали вместе с сирой Мирандой. Это понятно и предсказуемо: приглашать бакалейщика, как угодно богатого — глупо, смешно и просто неприлично. Значит, надо срочно искать ему ту или того, для кого он станет сопровождающим. Намекнуть госпоже Ирме, что колечко с мельничными крыльями ждёт новую хозяйку? Не может быть, чтобы среди родни её покойного супруга не было ни одной бесприданницы, готовой надеть меллеровскую печатку — медную, зато такую, к которой прилагается полный гардероб!

Мерзкий ледяной дождь превратился в не менее мерзкую крупу, больно хлеставшую по лицу, когда её горстями швырял резкий порывистый ветер. Крупа полосами ложилась на мостовую, подтаивала в лужах — было довольно скользко. Мартина взяла Смарагд под руку, хотя наверняка предпочла бы руки иметь свободными: с реки пополам с холодным туманом наползали серые ненастные сумерки, в которых за десяток шагов трудно было что-то разглядеть.

— Вы, вашмилсть, в другой раз просите у хозяина двуколку, — сказала охранница, положив крепкую загорелую руку на рукоять меча, потому что ей не понравилось шевеление неясных теней в очередной подворотне. — И ботики ваши жалко, вон какие нарядные, а вы их промочили совсем. И в возке оно спокойнее, а если кто сунется, так кнутом вразумить недолго.

— Мне не стоило сидеть так долго, — признала Смарагд. — Но мне и правда хотелось немного отдохнуть от детей.

— Да уж, — хмыкнула та, — эти спиногрызы всю душу вынут, хоть и глядят котятками. У моей матушки шестеро нас, а я старшая… Ну, я и в четырнадцать лет удрала из дому от такого счастья.

— Всегда завидовала женщинам, способным постоять за себя, — сказала Смарагд, настороженно глянув через плечо, потому что их откровенно нагоняли. — Случись что, тебе от меня никакой помощи не будет, одни проблемы.

— Ну, — та пожала совсем не женскими плечами, которым стальные накладки ещё добавляли ширины, — мне за то деньги и платят, чтоб я вас с хозяйскими дочками защищала. Мало ли, вдруг привяжется кто, так вы спиной к стене прижимайтесь, и из-за моей спины ни шагу. Хотя тут вроде как улочка приличная — кошелёк разве что срежут, напасть вроде не должны.

Смарагд кивнула, но спокойнее ей не стало. Темнело прямо на глазах, снег повалил хлопьями, а шаги позади слышались всё ближе. Подчиняясь аккуратному, но непреклонному нажиму сильной руки охранницы, Смарагд отступила к самому краю щербатой булыжной дорожки — охотно, честно сказать, отступила — и проводила настороженным взглядом обогнавшего их молодого мужчину. Тот, словно почувствовав её взгляд, обернулся, нахмурился и неуверенно поклонился. Смарагд машинально ответила на его поклон, а в следующий момент вспомнила, кто он.

— Сир Конрад? — окликнула она. — Вы не узнали меня? Моё имя Смарагд, мы виделись с вами у господина Меллера. Вы приносили ему письма для его кузена, сира Алекса. Помните?

— Конечно, княгиня, — он поклонился ещё раз, куда почтительнее. — Простите, не узнал вас в потёмках. Подумал, что мы, кажется, знакомы, но не был уверен. Вы позволите вас проводить?

Смарагд вопросительно посмотрела на Мартину: поскольку та отвечала перед хозяином за жизнь и здоровье гувернантки, то ей и следовало решать, стоит ли принимать подобные предложения. Охранница, чуть помедлив, кивнула: на шее у дворянчика (очень небогатого, судя по выданным в счёт будущих контрактов простецким доспехам и оружию), висел жетон Гильдии наёмников, а у гильдейских была неплохая, в общем, репутация.

— Вы ступайте вперёд, вашмилсть, — сказала она, — а я сзади пойду. Ну, чтоб никто со спины не подобрался.

«И за чужаком присмотрю тоже», — вслух не было произнесено, но догадаться было несложно. Смарагд с облегчением уцепилась за любезно подставленный локоть сира Конрада и спросила:

— Как вам Гильдия наёмников? Если вас, как принято в пограничье, учили владеть мечом с семи лет, для вас, я думаю, ничего сложного нет?

— В том, что касается самой службы — нет, — согласился молодой человек. — Немного сложно… и странно… что никому нет дела до твоего имени и сословия. Я всё-таки дворянин в шестнадцатом поколении, а мне суют в руки метлу. Я не жалуюсь, — торопливо сказал он. — Просто это так непривычно.

— Я вас очень хорошо понимаю, — согласно склонила голову Смарагд. — Быть женой брата Высокого князя — а потом угодить в гувернантки… Благодарение Светлым Богам, что господин Меллер так хорошо воспитан и никогда не позволяет себе даже взгляда нескромного, не то что лишнего слова. Он, кстати, не так давно говорил о вас.

— По поводу писем?

— Нет. Просто как-то к слову пришлось, и он выразил сожаление, что вы заглянули разок исключительно по делу и больше не показывались.

Это не было совсем уж ложью. Просто очень сильное преувеличение, но юноша глянул на свою спутницу с острым интересом. И тут же отвёл взгляд. «Да, — подумала Смарагд, — кажется, это именно то, что нужно…»

***

Шестого сына владетеля Горелой Рощи жизнь с рождения не баловала: мать наизнанку выворачивалась, пытаясь вести хозяйство без крупных долгов, а отец неделями пропадал в разъездах, потому что приморские полубандиты-полуконтрабандисты лезли, словно тараканы, во все щели невысокого, к сожалению, в этой части горного хребта. Старшим братьям, возможно, в своё время и перепало хоть немного родительской любви и внимания, но на младших родителям уже точно не хватало ни времени, ни сил.

Денег, чтобы прилично их одеть, не хватало тоже. Спасибо, матушкина родня иногда присылала вещи, из которых кузены-кузины выросли… вот только кузены были ровесниками, в основном, старших братьев, а во что превратятся штаны, которые успели поносить друг за другом хотя бы двое подростков, представить несложно. Особенно, если учесть, что любителей тихонько посидеть в уголке с книгой или лютней ни среди родных братьев, ни среди двоюродных у Конрада отродясь не водилось. На младших всё больше перешивались девчачьи платья. Нет, одежда, перешитая из них, смотрелась почти новой — но ведь вся Горелая Роща и все соседи вокруг знали, с чьего плеча рубашка на младшеньком. «Какие миленькие рюшечки! Дорогая, вы совершенно правильно не стали спарывать их с блузки, они и на мальчике чудесно смотрятся…» После такого комплимента Конрад взял потихоньку у горничной ножницы и вкривь-вкось срезал с рубашки «миленькие рюшечки». Выпороли его за испорченную рубашку так, что он три или четыре дня потом сидеть не мог, не кривясь и не ёрзая, но к радости служанок, все украшения с платьев кузин с тех пор доставались им.

Жизнь в столице графства тоже мёдом не была: Конрад (сир Конрад из Горелой Рощи, если кому это интересно) с отвращением шаркал метлой по лестнице, как и положено новичку, отрабатывая койку и стол. В первые две поездки его брали без оплаты — просто посмотреть, на что он годится. Неделю назад он выполнил первый свой настоящий контракт. Требовалось от них с напарником сопроводить домой, в захолустье на северо-западе, старуху, гостившую в Трёхгорье у замужней дочери. Заплатили за этот эпический подвиг им десять золотых на двоих. По золотому из полученных пяти ушло в казну Гильдии как её законная пятая часть, ещё по золотому — туда же, но уже в качестве взноса за доспехи и оружие. И то, и другое было простым, но всё же качественным, не то что полагавшееся солдатам и стражникам … Гильдия жизнь своих членов всё-таки немного ценила. Или просто не хотела слишком часто кормить-поить раненых бесплатно, как это полагалось по Уставу. И если в ближайшее время все контракты будут столь же дорогими, как тот «отвези бабку домой», выплачивать Конраду взносы за снаряжение предстояло ещё год, не меньше…

Хлопнула тяжеленная дверь внизу, по солидной, на мужчин в тяжёлой броне рассчитанной лестнице затопали грузные шаги. Конрад глянул через плечо: опять Ястреб со своим ручным троллем и какой-то девицей с явной примесью орочьей крови. Опять в руках у крючконосого старика добытый в обход начальства контракт, опять он сейчас пинком откроет дверь в кабинет Копчёного, и опять они начнут лаяться по поводу того, кто из них вконец охренел, а кто совсем зажрался. Не сказать, чтоб Конраду нравился глава отделения, но Ястреб раздражал его безмерно. И вызывал совершенно недостойную зависть, отчего раздражение только усиливалось. Сколько лет надо состоять в Гильдии, чтобы вот так нагло вваливаться к жуткому злобному типу с обгорелой мордой? У Конрада и отец был суров и на расправу скор, и от старших братьев то и дело доставалось, но Ленн Копчёный откровенно его пугал. Да и не только его. Вон у Михаэля Северянина какая команда и какое снаряжение, и смотрит он на новичков с этаким снисходительным презрением, но к Копчёному в дверь деликатно стучит и терпеливо ждёт разрешения войти.

Конрад посторонился, пропуская Ястреба и его спутников. У девицы жетона на шее не было, и потому ей вроде бы полагалось ждать свою охрану в холле, но где Ястреб и где правила? Юный наёмник только вздохнул, провожая взглядом ветерана, бодро скакавшего вверх по крутым ступеням: как вообще становятся такими?

Он, пятясь, спускался потихоньку, сгоняя метлой песок и сор вниз, и уже на последнем пролёте услышал, как привратник гаркнул:

— Эй, Синеглазка, тебе тут письмо! Отвечать будешь?

Конрад скрипнул зубами: прозвище своё он ненавидел, но кого это интересовало? Хорошо, хоть хватило ума не возмущаться в открытую, а то вон Таракан был сначала просто Усатиком — за щегольские, по его мнению, рыжеватые, тонкие, загнутые на концах усики. Против Усатика он громко и непечатно возмутился, поэтому тут же стал Тараканом. Так что умнее было стерпеть Синеглазку, чтобы не стать кем похуже.

— От кого? — буркнул он, прислонив метлу к стене.

Рыжий щенок, одетый как простолюдин, но во всё новенькое и сшитое по мерке, а не после старших братьев, нахально ощерился в якобы почтительной улыбочке:

— От господина Меллера, вашмилсть. На обед, сталбыть, вас приглашают.

— Читал, что ли? — неласково спросил Конрад, принимая из красных мокрых лапок конверт с известными, наверное, всем Срединным Землям мельничными крыльями: с Меллеров, пожалуй, сталось бы и посыльных грамоте учить.

— Не, вашмилсть, как можно! — притворно испугался мальчишка и потёр пальцы, хотя вязаные перчатки (или, скорее, просто рукавицы) торчали у него из карманов тёплой суконной куртки. — Господин Меллер при мне распоряжение секретарю давал, как там и чего писать. Вы не подумайте, — с лёгкой снисходительностью прибавил наглый щенок, — хозяину самому такие приглашения писать никакого времени не хватит. Особенно когда целая толпа гномов в кабинет вваливается, там точно не до писем.

Конрад сломал печать и стал разбирать ровные, крупные, нарочно друг от друга отставленные буквы. Читать он с грехом пополам умел, но не любил, так что времени на чтение у него ушло достаточно, чтобы мальчишка обежал весь холл, восхищённо приплясывая перед витринами с трофеями. Письмо в сущности было предельно кратким и деловым: многоуважаемого сира Конрада из Горелой Рощи благодарили за услугу, оказанную сире Смарагд, и приглашали на обед в любой день, когда это будет сиру Конраду удобно.

— Писать-то будете, вашмилсть? — напомнил посыльный.

Конрад покосился на стопку дешёвой серой бумаги и чернильный прибор на столе у привратника и сказал:

— Да что там писать? На словах передай, что буду завтра.

— Ага, — сказал мальчишка и удрал, словно его могли заставить мести лестницу вместо рекрута.

— Даже медяка не попросил, — хмыкнул привратник. — Балуют Меллеры свою прислугу не по чину. Мальчишку на побегушках в новьё одевать, а? Помереть — не встать.

— Ну, — пожал плечами Конрад, пряча приглашение в нагрудный карман, — пажи графини носят бархатные камзолы, а посыльные Меллеров — сукно из зеленодольской шерсти.

— Да уж, — ухмыльнулся привратник, — кабы не Указ, Меллеры и сами бы в бархате ходили. Ты, гляди, Синеглазка, не теряйся. Занимай место, пока свободно.

— Какое ещё место?

— Какое? Ну, бестолочь! Фаворитку-то новую Меллер так и не завёл вместо дурищи Миранды. А с твоей-то мордашкой да с титулом каким-никаким…

— Шестнадцать поколений владетелей Горелой Рощи! — взорвался Конрад. — Это что, какой-никакой?

Привратник только ухмыльнулся, ничуть не впечатлившись.

— Во-во, — кивнул он. — И род старый, и кудряшки золотые, и глазки ровно гортензия в цвету — всё при тебе. Не теряйся, дурачок. Как оденет тебя богатенький бакалейщик в парчовый плащик на лисьем меху, небось тётушка сразу перестанет морду от тебя воротить. Не звала ведь больше в гости ни разу, а? На хрен ей в доме нищий племянник? Всех племянников кормить, самой пожрать не останется.

Конрад зажмурился и медленно выдохнул, смиряя бешенство. Ничего, когда-нибудь он припомнит наглому наёмнику, кто тут шестнадцатое колено благородной крови, а кто быдло тупое. Не сейчас. Не. Сейчас.

Он подчёркнуто неторопливо поднялся на половину пролёта, взял метлу и снова принялся за уборку. В одном наглый мерзавец был прав: знакомство, какое угодно шапочное, со сказочно богатым бакалейщиком — это шанс на лучшую жизнь.

И непростительной глупостью будет его упустить.

Ох, Девять богов, даже козявка неполных десяти лет управлялась со всеми этими вилками-ножами свободнее, чем он — старшая дочка Меллера обедала уже за взрослым столом. Рядом с нею сидела княгиня-гувернантка, а слева от Конрада посадили её дочь. Девочка то и дело дотрагивалась до рукава гостя, чтобы подсказать, какой теперь надо взять прибор и как им пользоваться. Он готов был провалиться от неловкости, особенно глядя на то, как легко, словно оловянной ложкой, орудует всем этим мельхиоровым добром сам хозяин дома. Бакалейщик. Торгаш. Вот партнёр его по торговым делам — и домовладелец заодно — откровенно страдал, до сих пор не научившись толком справляться с избытком приборов, а сам Меллер, кажется, и слова такого не знал — «неловкость».

Он совершенно естественно не замечал промахов гостя и его незнания застольного этикета, и Конрад с мрачной решимостью подумал, что будет даже спать с этим хитрым толстым котом хотя бы ради того, чтобы не позориться в обществе, где его тут же изысканно поднимут на смех за неправильно взятую вилку. В тот единственный раз, когда он посетил тётку, чтобы передать письмо от отца, она с явной неохотой велела подать двоюродному племяннику бокал вина и лёгкую закуску. И её увядшие губы брезгливо поджались, когда он имел глупость взять яблочную дольку рукой. У него тогда и вино в глотке застряло, и несчастное почищенное-порезанное дольками яблоко он больше не трогал. В этом доме и за этим столом было проще и свободнее, хотя и стыдно за свою неотёсанность.

Говорили о всяких пустяках, дочка Меллера с умильной мордочкой просила разрешения завести котика — своего собственного, не такого, что считается мышеловом, а сам вечно отирается у кухарки. Отец усмехнулся: «Да ведь и этот к кухарке сбежит», — но разрешение дал. Конрад подумал, что он вряд ли вообще дочкам своим в чём-то отказывает. А уж как одевалась мать девочек, он помнил до сих пор. Да даже опальная приморская княгиня, хоть и числилась гувернанткой, носила такой траур, что ради него одного иные дамы легко согласились бы овдоветь. «Миранда и правда дура», — подумал Конрад.

Он явно переел: в Гильдии кормили сытно, но однообразно и невкусно, и удержаться от того, чтобы попробовать и то, и это, и вон это тоже, Конрад не сумел. Однако нервничал он так, что никакой вялости не испытывал — только неприятную тяжесть в переполненном желудке. Ещё садясь за стол, он попросил Меллера уделить ему полчасика после обеда, и тот с белозубой улыбкой ответил: «Да хоть целый час, сир Конрад». В голосе у него послышались масляные нотки — собственно, это и придало Конраду окончательной решимости: колечками бакалейщик наверняка не разбрасывается, но и своего не упустит.

— Княгиня была так добра, — сказал Конрад, когда они с Меллером перешли в маленькую гостиную, — что говорила, будто вы вспоминали обо мне.

В доме было тепло, куда теплее, чем в здании Гильдии, но в гостиной всё равно топился камин. Кажется, просто для красоты. Или для того, чтобы хозяин мог взять кочергу и поворошить дрова, не торопясь отвечать.

— Сир Конрад, — сказал он наконец, когда тот уже разнервничался окончательно, — я… скажем, предполагаю, о чём вы хотите поговорить со мной. К сожалению, у меня имеется довольно неприятный опыт общения с небогатыми сеньорами. Я прекрасно помню, кто я и кто вы, но ещё лучше — какую благодарность получил, дав деревенской девочке всё, чего она хотела, и кое-что сверх того. Вы будете считать, что оказываете мне снисхождение, позволяя тратить на вас деньги, а мне они, знаете ли, нелегко достаются. Вы когда-нибудь пробовали торговаться с гномами? Сходите, подберите себе клинок по руке, а потом попытайтесь сбить его цену на хотя бы просто грабительскую, а не вовсе запредельную.

— Шутите? — с кривенькой улыбочкой спросил Конрад. — Гномский клинок… Мне обычный стальной меч в гильдии выдали в рассрочку, потому что с тем барахлом, которое наш кузнец мастерит, только против бродяг выходить, но никак не против рыцарей… да даже против грабителей поудачливее.

— Понимаю, — кивнул Меллер. — И понимаю, что вы хотите достойного вас вознаграждения за то, что снова откроете для меня доступ в дома, где я смогу, как прежде, скупать урожай на корню. На самом-то деле мне уже передавали потихоньку пожелания найти фаворита или фаворитку, достаточно родовитых, чтобы я мог сопровождать их на приёмы. Деньги нужны всем, и иногда в очень неудобное время — весной, например, когда их взять просто негде, а я не ростовщик, процентов не требую. Наоборот, если урожай был хорош, могу и доплатить после его уборки.

Он встал, налил вина в два довольно неудобных, на взгляд Конрада, низких бокала и подал один из них гостю.

— Вам нелегко приходится в Гильдии наёмников, — сказал он, бочком присев на подлокотник кресла, в котором расположился Конрад. — Нет, я не следил за вами. Я просто знаю, каково пришлось Алексу в первые годы, хоть у него и нет привычки жаловаться. Вам ещё хуже: Гильдии нет дела ни до сословия, ни до состояния, ни до образования. Ты или выполняешь контракты — или нет. Вас должно возмущать буквально всё. Вы уйдёте оттуда, если у вас появится иной источник дохода?

— Чтобы прослыть слизняком, испугавшимся трудностей? Вот ещё! — Конрад вздёрнул подбородок. — Да, я хотел предложить вам себя в фавориты, но вовсе не за содержание. Ну, то есть… — он сбился, не зная, как выразить мысль, что содержание ему вовсе не помешало бы, но дело не только в нём. Что жить на это содержание он точно не собирается, а просто хочет и вещей получше, и доступ туда, где его пока что никто не желает видеть. — Я хочу сказать…

Меллер аккуратно накрыл мягкой тёплой ладонью его руку, нервно скомкавшую полу камзола — увы, вовсе не бархатного. Кончики пальцев мимолётно огладили тыльную сторону кисти так, что у Конрада мурашки пробежали меж лопаток. Дома у него были женщины, разумеется, — служанки в крепости, дочери и молодые жёны фермеров, даже супруга какого-то дальнего родственника, зачем-то заглянувшего в приграничную глухомань. С ними было просто, даже скучновато. И был сосед, вечно норовивший как бы по-родственному потрепать красивого мальчика по спине, поправить ему волосы, даже поцеловать «просто как дядюшка». Конрад с детства знал, что в брак ему вряд ли позволят вступить. «Разве что за смазливую мордашку в консорты возьмёт какая-нибудь стареющая стерва», — без обиняков заявил отец. «Или фаворитом какой-нибудь толстый старик», — ехидно прибавил старший братец, которому, понятное дело, невесту подыскали чуть ли не с пелёнок: наследник же. В общем, Конрад со слегка брезгливым любопытством позволил просветить себя, а как это будет — с мужчиной. Было неприятно, но вполне терпимо. Особенно если учесть, что после этого он всегда оставался на ночёвку и на завтрак, не только ужинал «перед тем, как», а жил одинокий «дядюшка» куда побогаче, чем многодетные соседи. Продаваться за ужины-завтраки было противно, но и родители велели с богатым соседом не ссориться, да и самому не вредно было знать заранее, что это значит — быть фаворитом какого-нибудь толстого старика.

— Я хочу сказать, — повторил он твёрдо, — что не собираюсь милостиво дозволять одевать себя. Вам нужен фаворит хотя бы просто для дела, для ваших торговых дел, вернее. Так? А я хочу всего и сразу, да. Сейчас, а не через десять-двадцать лет, когда я стану в Гильдии кем-то вроде вашего кузена. Обещаю, что буду вести себя так, как это выгодно вам. Знакомиться с теми, кто нужен вам. Не лезть ни в какие интриги, потому что не хватит на это на у меня ни ума, ни опыта, и вообще… не моё это.

— А что скажет ваш отец?

— А мой отец, — с ожесточением ответил Конрад, — женился на девушке, у которой отец был признанным бастардом нищего барона, зато мать из такой семьи, что купила ей в приданое усадьбу, давшую право нищему бастарду назваться владетелем Ежевичного Оврага. Всё приданое моей матери ушло на починку стен и моста, она очень любит напоминать отцу об этом, когда они ссорятся. Как и он ей — про дочку ростовщика, ставшую в браке владетельницей того самого Ежевичного Оврага. Если он меня упрекнёт в том, что я надел медное колечко, я ему отвечу, что просил у него хотя бы приличный меч, но и того не получил.

Он поставил на пол нетронутый бокал и ссутулился, зажав руки между коленями. Всё-таки это было… унизительно — вот так продавать себя. Но и быть в глазах благополучной родни неотёсанным оборванцем тоже надоело до тошноты.

Невесомые пальцы прошлись по волосам, легко теребя и поглаживая их так, словно Конрад был котёнком. Это было немного смешно, немного неловко, но и приятно: всё-таки даже мать никогда не была особенно ласкова с целой толпой мальчишек.

— Сир Конрад, — проговорил Меллер проникновенно, — нам с вами совсем не обязательно быть исключительно деловыми партнёрами, знаете ли. Может быть, мы лучше попробуем стать добрыми приятелями?

Конрад выдохнул: всё-таки Меллеру он нужен ровно для того, чтобы снова получать приглашения в недоступные для бакалейщика дома. И если он при этом хочет не деловых, а хотя бы приятельских отношений — почему бы и нет?

— Конечно, — сказал он. — С удовольствием.

Отчим, отец и богатые дядюшки

— Ивар! Ивар! — Мелкий аж запыхался, но всё равно подпрыгивал в нетерпении. — Беги домой, тебя ждут!

— Кто? — подозрительно спросил Ивар.

Совсем он домой не торопился. Наоборот, с охотой задержался бы на часок, чтобы помочь отцу Клавдию проверить, чего там насчитали остальные ученики: писал Ивар, может, и не шибко грамотно, а вот сложить в уме мог хоть сотни с тысячами, чего уж говорить про абак, где знай только гоняй шарики по проволочкам. Отец Клавдий как-то сказал кому-то из жрецов, настоящих храмовых, не из школы, что если, дескать, мальчонку и впрямь в послушники отдадут, так надо его сразу в подручные отцу-ключарю, нечего его с метлой да тяпкой мурыжить.

Ивар, нечаянно подслушав, тогда расстроился чуть не до слёз, что его хотят в послушники сбыть, а потом решил, что так оно и к лучшему, пожалуй. Уж послушников точно никто куском не попрекает, а ещё тем, что добрые люди матушкин грех прикрыли, а ни она, шалава, добра не ценит, ни отродье её. Ага, добрые! Кабы матушкин ухажёр, родной отец Ивара, не дал за нею хорошего приданого, так отчим поныне бы у старшего брата в помощниках ходил — нечего там было в дедовом наследстве на двоих делить.

— Два господина какие-то, — выпалил мелкий, нетерпеливо приплясывая. — Важные, толстые, одеты богато… Один мне монетку дал, чтоб я тебя привёл поскорее, — похвастался он и даже грязную ладошку раскрыл, показывая мелкую серебрушку, так что Ивар подивился щедрости важного толстого господина: медяка бы хватило, а то и отцовского подзатыльника. Мелкий меж тем подозрительно глянул на старшего брата и сжал кулак, пряча нежданно свалившееся богатство. — Пошли уже!

Подметая в лавке полы и карауля товар, много не узнаешь, понятно, но Ивар и с поручениями бегал, и просто привык по сторонам поглядывать, а ушки на макушке держать, так что важных господ узнал. Их мало кто в Трёхгорье не знал, к слову: господин Бартоло Зальц, младший сын колбасника Зальца, и приехавший с севера откуда-то Эдгар Меллер, снимавший у Зальцев половину дома. Родной, стало быть, отец с чего-то вспомнил, что у него сынок имеется, а ещё зачем-то арендатора с собой притащил. Ивар поклонился-то вежливо, не поклонись-ка таким гостям, но не сказать, чтоб сильно обрадовался. Хоть и любопытно было на господина Зальца (даже в мыслях назвать его отцом не получалось) так близко посмотреть.

Одет тот и впрямь был богато, хоть и в дозволенное Указом сукно. Не знал Ивар, как эта штука на нём называется, — не куртка же, — но блестела-бликами играла на свету, точно бархатная: матушка для важных гостей аж восковых свечей не пожалела. Цвет вот только… В этом коричневом, что золотистыми пятнами переливался, здорово похож был господин Зальц на хомяка, так растолстевшего к осени, что аж щёки на плечи ложатся. Спутник его, кстати, хоть и был тоже в теле, на хомяка похож не был. Крыс это был. Раздобревший, отъевшийся, но ловкости не потерявший, умный и памятливый крыс. На нём и надето вроде было всё то же самое, только его и галстух не душил, и воротник шею не тёр, не то что Зальцу. Прямо как будто во всём этом он и родился.

Он и заговорил, приветливо кивнув на поклон Ивара:

— Что ж, не будем терять время. Идёмте.

Ивару очень хотелось спросить, куда идти-то, но духу не хватило. Вон и отчим какой-то встрёпанный, а матушка, напротив, прямо вся цветёт, принарядилась, как в храм на праздник. А у господина Зальца лицо такое, будто уксусу неразбавленного хлебнул. У одного господина Меллера вид деловой, словно у старосты, явившегося деньги на уборку собирать, чтобы с золотарями и метельщиками расплатиться.

Не нравилось это всё Ивару ужасно, да кто ж его спрашивал? Пошли они всей толпой в ратушу, и там господин Зальц признал, что Берта Тротт, в девичестве Неккер, первенца своего Ивара от него родила, а не от законного супруга. Отчим с превеликим удовольствием подмахнул пергамент с отказом от отцовских прав, господин Зальц подписал своё признание, только отец его пробурчал, что хоть сто признаний под нос ему ткни, не даст он ублюдку ни гроша, так в завещании и напишет. Ивар зыркнул исподлобья на вроде бы деда своего. Так и хотелось сказать, что до сих пор милостью Девяти обходился без его грошей и дальше обойдётся, да в ратуше язык распускать точно не стоило.

А свидетелями подписались такие господа, что не у одного Ивара язык к гортани прилип — отчим тоже помалкивал, опасливо этак на них поглядывая. Первая была женщина с такой смуглой кожей, словно она, как крестьянка, целое лето на солнце жарилась, но платье на ней было из чёрного бархата, а длиннющий шарф на голове, под который волоски до единого забраны — шёлковый. На нём чёрным по чёрному были вышиты ветки мирта — траурный, стало быть, не просто так чёрный. Только он один стоил побольше, чем всё, что на матушке надето, включая башмаки с медными пряжками, которые ей в приданое достались и над которыми она так тряслась, что они, пожалуй, ещё старшей дочери в наследство отойдут. Не та ли княгиня приморская в свидетели согласилась, которую вместо казни сослали с дочкой?

Вторым был, по лицу судя, тот самый братец господина Меллера, которому за его могучее колдовство титул пожаловали и земельный надел к нему. Похожи они были, точно родные братья, не двоюродные: и носы, и скулы как с одной формы отливали, и волосы одинаковые — из тех, что в молодости светло-русые, годам к тридцати темнеют, а потом, как солью, легко сединой присыпаются. Вот только у этого в серых глазах было… Ну вот, благородные, они на простой люд смотрят так, будто это скотина, только попущением Девяти зачем-то разговаривать умеет. А этот глядел, словно его кто из Девяти за ручку взял и до радуги проводил, чтоб, значит, с небес на землю грешную спустился и там божью волю нёс. Одно слово — маг. А у тех, известно, людишки вроде муравьёв: пока бегают, суетятся по своим делам, так и пусть их; а вздумают кусаться, так прихлопнуть недолго. И он с чего-то вздумал взять Ивара в ученики! А родной, Девятеро простите, отец ничуть против того не возражал, даже бумагу официальную подписать был согласен.

Когда все всё подписали, а графский чиновник пришлёпнул на оба пергамента здоровенную печать, господин Меллер взял Ивара за руку и надел ему на палец кольцо-печатку, а на печатке раскинулись известные, наверное, всем Срединным Землям мельничные крылья. Ивар окончательно дар речи потерял: он что теперь, тоже вроде как Меллер? С чего бы вдруг? Зачем это он Меллерам понадобился? Вспомнилось было, как старик Крысобой рассказывал, будто у крыс в стае детёнышей не делят на своих-чужих: всех без разбору кормят и берегут. Так что, может, не зря отцов арендатор показался Ивару похожим на крыса?

Вот только никогда он в сказки не верил и не ждал, что настоящий отец придёт за ним и заберёт у отчима. Не бывает такого. Никто ничего просто так не делает, все своей выгоды ищут.

Так что когда сказали ему, что поедет он с сиром Алексом про прозванию Шторм аж в Приболотье, он перетрусил, чего уж там, но не удивился. Понятно, что родных племянников в такую даль тащить жалко, а ученик как раз сойдёт. Знать бы ещё, для чего сойдёт, а как спросишь-то? Отчим вон всего только лавочник, а и к тому с расспросами лучше было не соваться. А тут целый сир, да ещё и маг в придачу — спроси-ка у такого чего лишнего.

Так что в гномий возок, в каком и мечтать не мог прокатиться, Ивар влезал, как в камеру тюремную входил. У мага ещё и компания была — Девятеро спасите и помилуйте: полугном, орчиха, эльфа, ещё один колдун, жрица отлучённая… Ясно же, что ничего хорошего от таких людей и нелюдей ждать не приходится. И за что это всё ему, спрашивается? Жаль, нельзя до пятнадцати лет самому в храм попроситься — уж лучше в послушники, чем так.

Как сделать карьеру в Гильдии наёмников

— Ого, да у тебя обновка. Ну-ка, показывай.

Он выругался про себя: в холле задержалась поболтать с привратником вся команда Михаэля Северянина. Ещё стоял рядом, вытянув любопытные уши, Рин — совсем новичок, уже после Конрада явившийся поступать в гильдию. Ещё зачем-то листала книгу заказов незнакомая толстая тётка, дожёвывавшая при этом пирожок, а привратник, дивное дело, ни словечка ей не говорил про жирные пальцы.

Конрад неохотно подошёл к столу, лучник из Михаэлевой команды чуть посторонился, пропуская его. Хвастаться обновкой не хотелось ничуть, но Конрад знал, что эта братия не отвяжется, и проще дать им сразу посмотреть, взвесить, пощупать, чтобы оценили, позубоскалили и отвязались наконец.

Меч вышел из ножен с некоторым усилием — туговаты были ножны. Конрад предпочёл бы посвободнее, но мастер ухмыльнулся и заверил тупого верзилу… э-э… досточтимого покупателя, что лезвие меча со временем сточится немного и ножны станут в самый раз. Конрад предпочёл бы не тратить силы и не терять несколько мгновений, совсем в начале боя не лишних, но в словах бородатого коротышки определённо был резон. Особенно если учесть, что оружие работы гномов практически всегда переживало своих владельцев и доставалось в наследство детям-внукам… или убийце законного владельца.

Он выложил меч на стол. Толстая тётка мельком глянула на него, оторвавшись от чтения, подвинула книгу к самому краю и продолжила читать. Пирожок она доела, взяла листок бумаги, скомкала его и принялась катать комок в руке, стирая с пальцев жир. Ни меч, ни его обладатель её не интересовали. Что, впрочем, было совершенно неудивительно: выглядела тётка кем угодно, только не бойцом. Колдунья, что ли?

— Ну-ка, — Михаэль взял меч и привычно крутанул «мельницу». — Ого, неплохо. Я бы тоже от такого не отказался. А чего так скромно-то, Синеглазка? Ни одного камушка, ни хоть серебряных накладок?

— А зачем? — мрачно спросил Конрад. Хамить бывалому наёмнику да ещё и бастарду, как оказалось, одного северного графа, он не стал, конечно, но и изображать приветливость тоже не собирался.

— Чтоб красивше было, — фыркнул невысокий и плотный, с примесью гномьей крови, что ли, бородач. Он без стеснения отобрал у своего главы меч, пощёлкал ногтем по лезвию и снисходительно признал: — Сталь неплоха. Только лабазник-то тебе и аспид бы оплатил, а ты поскромничал чего-то.

Конрад не был уверен, что Меллер стал бы платить за аспидный меч. Да и не нравились ему ни доспехи, ни оружие из такой стали. Было в ней что-то… зловещее. Может быть, глупости это всё, но байки про проклятия и выпитую кровь на пустом месте всё-таки не появляются.

— Я хотел просто хорошее оружие, — ровным голосом сказал он.

Тётка глянула на него с одобрением, да и Михаэль кивнул, хоть и прибавил с усмешечкой:

— Но броню-то хоть заказал понаряднее? Чтобы там мельничные крылья золотом на груди, или хомяк на щите вместо герба?

Конрад уже привычно загнал обратно рвавшиеся наружу слова… совершенно неподобающие в женском обществе слова.

— Отличная мысль, — всё тем же прохладным, ровным голосом сказал он. — Крылья кому попало носить не стоит, это я уже понял, а вот хомяка на щите заказать ещё не поздно. А ещё я заказал на ужин бочонок вина. Недорогого, правда, со здешнего побережья, не с абесинского, но уж точно получше нашего пива.

Народ разом оживился. Хитрый толстый крыс был прав, конечно, посоветовав обмыть покупку в гильдии и предложив сделать для этого заказ у Грейпа. Хитрый толстый крыс вообще был хорош во всех отношениях. Он, наверное, и любовником был неплохим, но на счастье фаворита, мужчины в этом отношении его не интересовали, так что Конрад до сих пор ждал какого-то подвоха: ну, не бывает так, чтобы всё хорошо! Обязательно что-то будет такое, что всё испортит. Одеться так, как полжизни мечтал… вернее, и не мечтал даже? Разумеется, вот адрес портного, счёт он пришлёт самому Меллеру. Сапожник тоже есть неплохой, вот, сходите непременно. Оружие получше гильдейского? Безусловно! И доспехи закажите сразу заодно. И похожая на галочьего птенца, смешная носатая девочка терпеливо и без улыбки раз за разом показывала, какие ложки-вилки в какую очередь брать при смене блюда. А её матушка сожалеющим тоном, но немедленно и решительно поправляла прорывающиеся в его речи «деревенские», как она выражалась, словечки на приличные выражения. Это утомляло и даже злило иногда, но Конрад отлично понимал, что нужно это ему, а вовсе не княгине-гувернантке и не её дочке. Смарагд вообще взялась дрессировать его так, словно он был её консортом, а не фаворитом её нанимателя. И верь после этого, будто приморские женщины забитые и послушные. Ха-ха, забитые! Вроде княгини Смарагд, что ли?

Меч тем временем прошёлся по рукам, вернулся в свои довольно тугие ножны, и Конрад наконец спустился в подвал. Подвал уходил в землю на два, а то и все три уровня. На первом располагались тренировочный зал и кузня, на втором — арсенал и кладовые, на третьем… про третий ходили только слухи — про то ли казну, то ли темницу. Вполне возможно, что не было никакого третьего уровня подвала, а была страшненькая и загадочная сказочка для глупых и наивных рекрутов… Конрад поймал себя на том, что даже про себя начинает всё чаще пользоваться словами и оборотами, которые в него настойчиво вбивала Смарагд. Или просто перенимает манеру выражаться у Меллера. Который хоть и торгаш, а речь и манеры у него — любой владетель из пограничья от зависти слюной захлебнётся.

Заведующий арсеналом хромой и одноглазый желчный старикашка неохотно принял назад выданный рекруту меч, осмотрев его так придирчиво, словно Конрад использовал боевое оружие вместо лома и испортил бесповоротно. Неохотно признав, что и клинок, и рукоятка в порядке, старикашка сделал запись в одной из своих чудовищной толщины книг и отпустил Конрада с миром. Тот заикнулся было про возвращение денег, выплаченных за оружие, но старикашка насмешливо проскрипел:

— А пользовался ты мечом бесплатно, что ли? Ступай себе, сынок, не смеши старика. В гильдии ничего бесплатного нет.

— Кроме паршивого пива, — проворчал Конрад.

— Какое ж оно бесплатное, если ты за него пятую часть контракта отдал, да ещё метлой махал и миски мыл? — ухмыльнулся старик. — Иди, сынок, иди, не отнимай время у занятого человека.

Чем таким был занят занятой человек, Конрад спрашивать не стал. Ему казалось, что старый хрен в своём подвале просто спит у себя за столом, но заявлять что-либо подобное он даже просто ветеранам гильдии не рискнул бы, а тем более — типу, который заведовал снаряжением. Девятеро знают, когда и по какому поводу доведётся беседовать в следующий раз.

— Сир Конрад, на два слова.

На втором этаже здания гильдии располагались кабинет главы, трапезная и какая-никакая библиотека, где к нескольким одинаковым тонким книжечкам гильдейского Устава умники-маги добавили каких-то своих томов, а не такие умники подкинули разного смешного и не вполне приличного. Третий полностью был отведён под жилые комнаты для членов гильдии. По прикидкам Конрада, занимали они далеко не весь этаж, а стало быть, в западное крыло вела отдельная лестница, о которой он пока что не знал. Наверное, у Копчёного была спальня, в которую он мог пройти прямо из своего кабинета.

А середину доступной всем остальным части этажа занимало что-то вроде гостиной, где можно было собраться компанией или просто посидеть в стареньком, но неожиданно удобном кресле у камина. Как это и делала та самая, виденная в холле, толстая тётка.

— Чем могу быть полезен, сударыня?

Она кивнула ему на соседнее кресло, и он послушно сел, гадая про себя, зачем понадобился.

— Вы боитесь злых колдунов? — спросила она, чему-то усмехаясь.

— Вроде Алекса Шторма?

— Шторм — злой колдун? — удивилась она. — Он, конечно, силён до неприличия, но он же просто боевик, стихийник. Нет в них ни Тьмы, ни Света — одна дурная сила стихий. Нет, я про малефиков. Хотя магия разума, на мой взгляд, гораздо хуже, однако исчадиями Бездны традиционно считают нас. А вы боитесь малефиков?

— Если бы я был паладином ордена Пути, — слегка поёжившись, сказал Конрад, — тогда бы не боялся. Но у меня нет никакой защиты от магии — как же мне их не бояться? Только молиться Сармендесу да надеяться, что после смерти тёмного мага его ворожба развеется.

Колдунья фыркнула.

— Чушь собачья, — сказала она. — И жрецам должно быть стыдно вбивать в головы прихожанам такую опасную чушь. Заклинание прочитано, маг уже потратил на него силы, оно уже наложено — с чего бы ему развеиваться? Разве болт, который арбалетчик успел выпустить перед смертью, развеется в полёте? Так и с заклятиями, сир Конрад. Наоборот, пока маг жив, его ещё можно убедить или вынудить заклятие это снять. А если вы его убьёте, нужен будет такой же малефик, причём не уступающий, а то и превосходящий убитого по силе и умениям, чтобы разобрался в чужих плетениях и распутал их. Я к чему всё это рассказываю, сир Конрад? Я малефик. Смею надеяться, не бесталанный. В Долгом Мысе мы немножко не поладили с князем, но про графа Орландо я слышала, что он исключительно здравомыслящий человек. Так что какое-то время я планирую пожить в Трёхгорье.

Конрад со смешанными чувствами посмотрел на совершенно невыразительной внешности толстую тётку. Ну, этот взгляд сытой мантикоры, лениво разглядывающей стадо там, на лугу — это, видимо, у всех магов так. И высокомерно-самоуверенный вид тоже. А так. подобных тёток двенадцать на дюжину: волосы каштановые с проседью, глаза то ли голубые, то ли серые, одета дорого, но как состоятельная лавочница или мельничиха… Мазнешь по такой взглядом и забудешь раньше, чем отвернёшься. «Если только это не намеренная игра в обыкновенность, — всплыла вдруг откуда-то неожиданная мысль. — Просто чтобы не злить без нужды жрецов и чиновников. Жрецов особенно».

— Обычно, — продолжила она, потянувшись к корзине с дровами и подкинув в камин несколько поленьев, — я заклятия снимаю, а не накладываю. Обычно успешно. Почему в Долгом Мысе меня и терпели даже жрецы Сармендеса… если бы не этот дурак в княжеском венце… Ладно, Девятеро с ним. Здесь я собираюсь заняться тем же. Граф не возражает, глава здешнего Храма вроде бы тоже: всё-таки репутация у меня уже сложилась неплохая. Ах, да, я же не представилась. Прошу прощения, Анна Голд. Более, правда, известная как Паучиха.

Конрад, хмурившийся и ёрзавший всё это время, от её небрежного «Паучиха» едва с кресла не свалился. Нет, он знал, что все байки и сплетни надо делить на три, а то и на тридцать три, но даже после этого толстушка Анна Голд вызвала у него запоздалый холодок по спине. А может, вовсе и не запоздалый, потому что она вздохнула и сказала с сожалением:

— Ну вот, а мне показалось, что вы разумный юноша. Надеялась, что вы согласитесь стать моим… напарником, скажем так. Знаете, как делится вознаграждение в паре воин/маг? Два к трём. Знаете, сколько я обычно беру за заказ? А всё, что требуется от вас — это просто следить за тем, чтобы мне не мешали работать. И уж проклятие, наложенное на моего напарника и тех, кто ему дорог, я не просто сниму бесплатно, а отправлю обратно самоубийце, который проклятие это рискнул наложить. Подумайте всё-таки, а? У вас ведь тут, как я слышала, есть близкий друг. С обычными контрактами вы с ним иной раз можете полгода не увидеться — если вдруг наймут вас кого-нибудь в Зелёный Дол сопровождать, к примеру. А я не собираюсь далеко мотаться, графства мне вполне хватит. Три-пять недель отсутствия в городе — это не полгода, верно?

— Почему я? — заколебавшись (и две пятых от минимум сотни, и всего только недальние отлучки — это всё-таки… соблазнительно), спросил Конрад.

— Я уже говорила, — терпеливо ответила госпожа Паучиха, — вы показались мне разумным юношей. Ещё вы красивы, на вас приятно смотреть… нет-нет, — она усмехнулась, махнув пухлой ручкой, — напарник — это напарник, не более, ни в коем случае. Слишком близкие отношения обычно мешают работе, я их даже в юности избегала всеми силами. Ещё вы, несмотря на молодость, отличный боец, это даже задавака Михаэль признал.

— В наших краях быстро становишься хорошим мечником, — буркнул Конрад, но слова колдуньи о том, что Михаэль назвал его отличным бойцом, были приятны, чего уж там. Хоть и неожиданны. Или именно потому приятны особенно. — Если выживешь, конечно, — прибавил он.

— Ну вот, — она улыбнулась, и на круглых щёчках заиграли ямочки — ну, просто добрая тётушка, корзинки с пирожками только не хватает. — А вы спрашиваете, почему вы. Подумайте, хорошо? С господином Меллером посоветуйтесь. Кажется, он хотел бы, чтобы вы почаще и подольше бывали в городе?

«Да уж, — хмыкнул Конрад про себя, — очень хотел бы: кто-то же должен брать его с собой на приёмы». Он даже подумал, что хитрая тётка поговорила с бакалейщиком раньше, чем с самим будущим напарником, а тот, понятно, не возражал. У него же двоюродный братец колдун, так что колдунов он не боится.

— Торопить вас я не хочу, — сказала Паучиха. — Но парочку заказов я уже присмотрела, так что и слишком не затягивайте. До конца недели я жду, потом… — она сделала неопределённое движение кистью. — Дважды я не предлагаю.

Конрад прикусил губу. Колдунья с милым прозвищем Паучиха пугала его по-прежнему, но слишком уж были выгодными условия, а матушкина ростовщическая кровь, похоже, давала о себе знать. Нашёптывая: «Ну и ведьма, и что? Зато деньги наконец появятся, настоящие деньги. И соратники дорогие поостерегутся цеплять напарника Паучихи, это уж наверняка. А то ведь поулыбается толстая тётушка — а у остряка как пойдёт всё из рук валиться… Не убьётся и не покалечится, но живо заречётся язык распускать».

— Я… — неуверенно начал он. Он хотел сказать «подумаю», но как-то само получилось, — не знаю. У меня ведь есть обязательства перед Эдгаром, — он для убедительности, что ли, покрутил печатку с мельничными крыльями на пальце. — Если я стану вашим напарником, меня хоть в один приличный дом пустят?

— Пустят? — она рассмеялась. — Глупый ребёнок. Да вы хоть представляете, сколько среди знати желающих сделать гадость друг другу? Но обращаться к малефику напрямую следует очень осторожно. Храните Девятеро, кто-нибудь узнает о визите знатной дамы к злой ведьме — тут уж точно репутации конец. А поболтать с милым юношей о всяких пустяках и между делом узнать, нельзя ли как-то попросить об услуге его напарницу… Совсем другое дело, не правда ли? Особенно если вы будете охотно делиться подробностями того, как я снимала проклятие, наложенное на дом благочестивой вдовы, целиком посвятившей себя благотворительности. Ведь чтобы снять проклятие, нужно, как я уже говорила, во всех подробностях знать, как оно накладывается.

Конрад неопределённо повёл плечом. Почему-то вспомнилась та самая кузина отца с её несчастным яблоком… Она, кстати, уже посылала ему записку с ласковыми упрёками, что он, видимо, совсем не желает знать родственников, если появился у неё всего разок, а потом как будто забыл про тётушку. Вот уж, наверное, кто обеими руками ухватится за возможность свести знакомство со злой страшной ведьмой, подумалось ему. Нехорошо, конечно, так про родственников, но…

— Я согласен, — сказал он, живо представив, как дорогая тётушка знакомит его со своими заклятыми подругами. — Нам нужно это как-то оформить у главы отделения?

— Если хотите, — она пожала плечами. — Если вам так спокойнее. Но вообще-то в гильдии не принято обманывать товарищей по команде. Что ж, если вы твёрдо решили, идёмте к Ленну, порадую его, что берусь за оба заказа.

Конрад представил себе, как обрадуется Копчёный, завидев госпожу Паучиху, и недостойно позлорадствовал про себя.

— Идёмте, — согласился он. — Только… как мне вас лучше называть?

— По имени, конечно, — сказала она. — Просто по имени. Мне вас, полагаю, тоже?

Конрад кивнул, и они отправились радовать Ленна Копчёного. Кажется, жизнь налаживалась.

Четверть века спустя

Дорогу к перевалу гномы привели в порядок — расчистили от завалов; сложили ограждения там, где она подходила опасно близко к краям обрывов; починили, а вернее сказать, построили заново оба моста, чтобы выдержали не только пешего контрабандиста, но и гружёную фуру… Четверть века назад это было бы чистым самоубийством, но князь Марат скончался от удара (не то апоплексического, не то чем-то тяжёлым по голове), а его сыновья и племянники так активно делили Верхнее кресло, что чуть не закончились. Остался один-единственный, которого по причине неизлечимой хромоты милосердно сплавили послушником в обитель Светлых богов, а не придушили подушкой, чтобы не позорил семью своим увечьем. С ним получилось очень красиво: он уже намеревался принять жреческий сан, голову обрил, постился неделю, вышел к алтарю босой и одетый в одну грубую джутовую рубаху, когда в обитель прискакал отряд, посланный Советом Старейшин, чтобы забрать его в столицу княжества.

В таком виде Джамал-Хромец и появился на площади перед княжеским дворцом (ну, перед тем, что на побережье сходит за дворцы): с совершенно дикими глазами, ошалевший от резких перемен в своей судьбе и с интересной бледностью в лице после недели на хлебе и воде. Ну, просто святой отшельник, который удалился от мира постигать горнее знание, но внял смиренным мольбам простых людей не ввергать княжество в пучину бедствий, вызванных безвластием, и милостиво согласился занять Верхнее кресло. Вот прямо в рубище и босой прибыл спасать княжество от грядущих междоусобиц. Кто-то из старейшин прямо на площади накинул ему на плечи алый бархатный плащ поверх его джутовой рубахи — красиво, наверное, смотрелось, да. Тётушка Смарагд такая затейница.

При чём тут она? Так она же и расписала смену власти как по нотам. Ей только деньги были нужны и подарки разным влиятельным людям, но денег ей Меллеры давали в любых потребных количествах, а требовалось их не так и много. Вот оружие гномьей работы — это да, его на взятки раздали столько, что небольшую армию можно было бы экипировать. И украшения, много разных украшений, но в основном, литые, массивные, с здоровенными яркими камнями. Там такие перстни были — вместо кастетов сгодились бы. Ну, зато в результате Верхнее кресло занял именно князь Джамал, а женой его стала Лала Ак-Даг, внучка Высокого князя Чинара, казнённого по навету своего брата-узурпатора (и тётушки Смарагд тоже, но это уже мелочи, верно?)

Вообще-то, Сильвия даже в мыслях не имела княгиню Ак-Даг осуждать за то, что та воспользовалась роднёй отца в своих целях. В конце концов именно её стараниями княжеством по ту сторону перевала стал править неглупый… ну ладно, не особенно умный, но хотя бы здравомыслящий и практичный человек, а не лихой разбойник Марат, с которым невозможно было бы договориться ни на каких условиях. Меллеры ведь тоже кое-что получили в результате интриг княгини — целый Маратов перевал, прямой путь на побережье. И в ближайших соседях — правителя, способного оценить перспективы налаженной бойкой торговли. Сот Трижды Мудрейшая! Да он на одних лимонах и кориандре сможет разбогатеть в самом скором времени, потому что наконец нашлись на них покупатели! Как могли бы и его покойный дядюшка, и прочие Высокие князья побережья, кабы взялись за ум и начали продавать фрукты и специи, а не грабить проходящие мимо суда и северных соседей…

Сильвия постояла немного, скользя взглядом по вздымающимся с юга и с севера склонам. Плешивый кряж, густо заросший где лесом, где кустарником понизу, был недостаточно высок, чтобы обзавестись ледяными шапками, так что вершины его оставались то вовсе бесплодными, то затянутыми травой. Дорога на запад, скатываясь с более пологого склона, терялась среди деревьев и кустов — просто идеально для засад. К востоку-то от перевала гномы безжалостно расчистили долины и ущелья от любых зарослей по обе стороны дороги, а вот в княжеских владениях заняться этим было некому. Надо будет гоблинов вперёд высылать, чтобы разведывали дорогу, прежде чем по ней пройдёт обоз. И охрану на первое время отправлять с обозами такую, чтобы быстро и жёстко объяснить горцам: время лихих грабежей закончилось, ребята. Хотите жить хорошо — учитесь путников поить-кормить, обстирывать и обслуживать иными способами. Вон в Семиречье половина народу только этим и живёт, и ничего, не жалуются.

С северной стороны дороги недобро пялилась на оба склона пустыми проёмами бывших бойниц почти разрушенная дозорная башня. Кажется, ещё эльфийская. Её, понятно, никто восстанавливать не собирался. Хлопотно, дорого, и соседям точно не понравится такая попытка оседлать перевал. Но вот чуть ниже, там, где дорога делает приличную такую петлю, небольшая застава бы не помешала, пожалуй. Надо бы заказать гномам башенку вроде той, что стоит в болоте на половине пути между крепостью и посёлком гномов, с хорошей такой решёткой, опускающейся по одному повороту рычага и разом перекрывающей дорогу в случае опасности. Держать там, скажем, двух-трёх дозорных, больше вряд ли нужно... Хотя отец со старшим братом наверняка это уже обсуждали. Странно вообще, подумала Сильвия, что с инспекцией отец послал её, а не Брендона. Это потому, что вернулась она вот только что и глаз у неё ещё не замылился? Или ему нужен просто формальный отчёт, чтобы подписать документы о том, что работа выполнена?

— Силь!

— Иду, — она ещё раз глянула на петли дороги, ныряющей в заросли инжира… ну, вроде бы инжира. Интересно, его тут кто-нибудь собирает? Сама Сильвия фиги не любила, но гномы очень охотно брали любые сухофрукты — и при этом никогда и ничего не рвали с веток и даже падалицу не подбирали. То ли не умели отличать спелые от ещё не созревших, то ли вообще не были уверены в съедобности свежих фруктов, то ли существовали у них какие-то свои причины, от религиозных до юридических. Может, с гоблинами договориться, чтобы через месяц-полтора наведались на ту сторону перевала с корзинами? Это ведь не чистый сахар, пусть как угодно обожрутся — всё равно сильно не опьянеют и хоть что-то да принесут в Камышовую Башню?

— Силь! — Ого, а тётушка Риэль что-то злится по-настоящему. Проголодалась, а без дочери сира Алекса никто не смеет начать трапезу? Даже его фаворитка, которая притом ещё и фейри, создание вздорное, высокомерное и вроде бы никакой иерархии не признающее?

Пока Сильвия любовалась окрестностями, её свита пустила лошадей пастись на живописной лужайке подальше от развалин и накрыла символический стол на травке, расстелив по ней скатерть. Аппетита особого у Сильвии не было, но без неё действительно есть не начинали, и пришлось взять какой-то пирожок. Отвыкла она, честно сказать, за шесть лет в академии, что она не просто себе девица, а дочь здешнего сеньора, и её хотения-нехотения мало кого интересуют. Если ещё отец в самом деле выделит ей Солёный Ручей в отдельное владение…

Она, в общем, была совершенно не против. Тот же барон Драконлинг не стал ведь выдавать свою дочь замуж, а сделал её сеньорой Нижней Росстани и нашёл ей консорта. Сильвия тоже охотно осталась бы хозяйкой даже одинокой сторожевой башни на восточном краю отцовских земель. Всё-таки делать своего будущего супруга хотя бы номинальным владетелем какого угодно мелкого клочка земли в отцовских болотах не казалось ей разумным: пусти кого-то одного, и оглянуться не успеешь, как набежит целая толпа его родственничков. На готовенькое-то желающие живо сыщутся. Это пока строилась Камышовая Башня и дорога через болото, пока тётушка Смарагд интриговала и раздавала взятки, пока Меллеры раскошеливались на то и на это, никому болота за Ивицей на... э-э... ну вот совершенно не были нужны. А теперь наверняка найдутся желающие откусить от этого пирога.

— Надо бы эти развалины разобрать, наверное, — сказала она, поглядывая через плечо на неопрятную кучу камней, которые, кажется, от резкого порыва ветра готовы были раскатиться. — Рассыплются в один прекрасный день, придётся потом дорогу от обломков расчищать.

— Ещё, храните Девятеро, обоз под обвал попадёт, — проворчал дядюшка Родерик, без спросу наливая Сильвии вина в тонкостенный серебряный стаканчик. Походный, лёгкий и такой формы, чтобы хоть дюжину можно было вставить один в другой и полученную стопку без проблем уложить в седельную сумку. Родерик и себе, и тётушке Риэли такие же наполнил. — Да, разобрать, — кивнул он своим словам, — а из тех камней, что поцелее, сложить какое-никакое укрытие от дождя или, наоборот, солнца полуденного. Не настоящий дом, на который тут же жильцы найдутся, а так… три стены скобкой и навес над ними.

— Скажи ещё, поставить столы и скамейки, — фыркнула тётушка Риэль. Она-то, в отличие от немолодого чистокровного человека, на траву уселась легко и изящно. И поднимется наверняка с той же лёгкостью. Или по крайней мере очень постарается изобразить эту лёгкость: всё-таки она уже не девочка даже по меркам фейри.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Из отличной деловой древесины, чтобы их тут же растащили на починку заборов и крыш.

— Каменные сложить? — предложила Сильвия. — Из всё тех же обломков покрупнее?

— Пожалуй, — поразмыслив, согласился он.

— Если только гномы не оскорбятся насмерть, когда им предложат сложить из старых булыжников даже что-то вроде кошары, — заметил Ивар, но вытащил неизменный свой блокнот с карандашом на шнурке и принялся что-то быстро, не хуже адепта академии, записывать.

— Ну понятно, — ехидно отозвалась тётушка Риэль. — Даже навес от дождя должен был сложен из красного гранита, как же иначе? Гномы же!

Сильвия представила себе «кошару», сложенную из фигурных гранитных блоков, словно парадная часть крепости, и сдержанно фыркнула. Потом ещё раз, повнимательнее, осмотрела развалины башни. Камни действительно почти все растрескались от непогоды. Начни разбирать — наверняка будут ломаться не по швам, а по этим трещинам… Ладно, решать всё равно отцу, она только поделится с ним своими наблюдениями и размышлениями по их поводу. Да и все остальные молчать тоже не станут.

В общем, они перекусили, прошлись немного вниз по дороге за перевалом. Сильвия, прежде чем спускаться, запустила лёгонькую воспитательную молнию по придорожным кустам, но оттуда пока что только всполошённые птицы вылетели, да выскочила тощая облезлая лиса. «Но это просто обозов настоящих пока нет, — подумала Сильвия. — Как пойдут всерьёз, надо будет сопровождать их через перевал. Магов в прибрежных княжествах нет, разбойники здешние к боевым заклинаниям непривычны — первое время распугать их будет несложно. Потом привыкнут, конечно, освоятся… Так что меня одной точно не хватит и на болота, и на сопровождение обозов. Списаться с нынешним выпускным курсом нашего факультета? Вдруг кто-нибудь захочет приехать сюда, чтобы с долгами за обучение расплатиться, имея постоянное, надёжное место службы? Кто-нибудь из наших, с запада, а то и найдёнышей? И консорта себе поискать среди них, — фыркнула она себе под нос. — Чтобы хоть ещё один боевой маг в семье гарантированно был».

Под такие мысли она и возвращалась в крепость.

А в Камышовую Башню заявилась в гости Мама Гуль. Это было очень кстати: можно было поговорить с нею о гоблинских рейдах на ту сторону перевала за фигами и фундуком. И вообще, они толком ещё и не виделись после возвращения Сильвии из Академии Магии — у королевы болотных гоблинов столько забот и хлопот, что и поговорить со старыми друзьями времени нет (Риэль при этих словах издевательски улыбнулась, но Астра только смерила её хмурым взглядом, и та решила не нарываться: не ссориться с некромантом всерьёз ума ей хватало, несмотря на всё её остроухое зазнайство).

А ещё визит Мамы Гуль избавлял Сильвию от новой порции материнских вздохов на тему, кого же ей, бакалейщицкой внучке, древней развалине двадцати двух лет от роду и вообще магессе, искать в мужья. И матушка-то ей, бедняжке, подгадила своей ссорой с орденом Пути, насилу туда Юлия приняли… Ага, приняли-то его туда со страшным скрипом, зато братец в рекрутах неполных два года проходил, а паладином и дня не пробыл — архимагистр Томас коршуном кружил над ним и прямо с церемонии Посвящения уволок к себе: экзорцист из сына мага и бывшей девы-паладина получился такой, что дядюшка Карл только крякал, почёсывая в гладком, как мраморный шарик, затылке. Его Щиты Юлий сносил ещё до посвящения, на голой дурной силе, а уж как со временем братец мастерства и опыта наберётся…

Это было… забавно, конечно — экзорцист ордена Пути из семьи магов. С другой стороны, у владетеля Камышовой Башни получалась приличная такая благородная семья, в которой младший сын поступает на службу Девяти. Ещё одного сына, чтобы послать его в столицу, у Алекса Шторма, правда, не имелось, а сама Сильвия никуда больше из своего болота уезжать не собиралась, потому что отцу, как ни крути, шестьдесят уже. Не тот возраст, чтобы без конца мотаться туда и сюда, в самом прямом смысле выжигая нежить и прочих тварей. Этим ей предстоит заняться, так что его величество обойдётся без детей Алекса Шторма в своём дворце.

Обо всём этом и ещё много о чём они за ужином и говорили: про академию, про путь через перевал, про гоблинов-разведчиков и про дармовой, ничейный инжир. И про выделение Солёного Ручья в собственность Сильвии, и про её предполагаемый брак с кем-нибудь из вконец обнищавших сеньоров (про магов она до поры помалкивала). Не всерьёз пока что говорили, а так, просто обсуждая возможности и кандидатов. Тётушка Риэль с Мамой Гуль привычно, беззлобно грызлись; отец с Брендоном спорили о каких-то «сизых деревьях», которые якобы могут осушить любое болото, вот только растут они гораздо южнее, и купив их семена, можно очень легко потерять немалые деньги, когда они погибнут в первую же морозную зиму; матушка с Марией, супругой Брендона, о чём-то шептались с загадочным видом… Хорошо всё-таки вернуться домой. Приехать в свою крепость, умыться и сесть за накрытый стол, где собралась не только семья, но и давние надёжные друзья.

И особенно хорошо было сидеть всем вместе на террасе ясным летним вечером, когда лёгкий ветерок сдувает комаров и лениво треплет штандарт на главной башне — горящего на закатном солнце, словно саламандра, золотого тритона на чёрном поле.