Знахарка

Глава 1 Карачун

Ох и лютая зима сейгод стоит! Морозы такие, что берёзы трещат — да так громко, что ночью спать мешают. Ивашка всё у отца Спиридона выведывал, почему, мол, такое происходит. Откуда этот треск страшный берется? Не хотел сказывать Спиридон, но не унимался сынишка — вот и ответил отец:

— То Карачун промеж деревьев гуляет, посохом своим их простукивает. Какое звенит плохо, то к себе забирает и весной уж то дерево не зазеленеет.

— А кто такой Карачун? — удивился Ивашка. Паренек был совсем малой, лет четырех, наверное, кто их эти лета считает. Много чего еще не знал, оттого и любознательный.

— Чем вопросы глупые задавать, принеси лучше мне осиновое полено из сеней. Только выбери, чтоб без сучков, — Спиридон за столом мастерил ложки, а Ивашка рядом сидел, наблюдал и радовался, как у отца ладно получалось из простой чурки красивую ложку выстрогать. Зима длинная, делать особливо нечего — в короткие деньки строгал Спиридон домашнюю утварь. Не велика работа, но всё польза.

— Такое подойдёт? — сын мигом принёс нужное полено и продолжил расспросы: — И всё ж таки, кто такой Карачун этот?

— Не мешай, Иван, — строго сказал отец, забирая у сына деревяшку. — Иди лучше матери на кухне помоги.

Ивашка грустно вздохнул и поплелся на кухню к матери, которая готовила заквас на завтрашние пироги. Как раз утром и собиралась печь.

— Отец меня к тебе отправил на помощь, — обиженно промямлил Ивашка.

— А что помогать‑то? Я уже всё сделала, — Алевтина ставила опарное тесто на сугрев к печи. — На столе вот можешь помочь прибраться.

Ивашка аккуратно сгрёбал остатки муки со стола в плошечку и размышлял о Карачуне. Он ему представлялся высоким бородатым дедом, одетым в богатую волчью шубу. «Вот бы его увидеть», — думал мальчик.

А после приборки Ивашка ещё раз решил попытать счастья и разузнать о Карачуне — на этот раз у матери. И вот что Алевтина ему поведала:

— Ладно, слушай. Расскажу я тебе историю одну, Ваня. Давно это было, я тогда сама маленькая была — ну вот как ты, наверное.

Был у меня старший брат Богдан. Ты его не знаешь — уехал он давно в чужие края, счастье искать. Так вот, пошли они с отцом, то есть с дедом твоим Авдеем, в лес дрова заготавливать. Сам знаешь, что зимой за дровами сподручней ходить: и дороги лучше, и рубить деревья намного легче. А зима стояла похлеще нынешней — птицу в небе не встретишь.

Далеко в лес забрались отец с Богданом, стали рубить. А лошадь, понятно, поодаль стояла — дров дожидалась. Отец деревья валил, а Богдан сучки обрубал. За работой, видно, не заметили, как Карачун к ним заглянул. Сам худой, кожа белая, волос седой, борода по снегу волочится. Стоит, прячется за деревьями, щёки надувает, стужу гонит…

Алевтина замолкла и поглядела на Ивашкиного брата, который посапывал в детской кроватке. Братика звали Семен, он был на пару лет младше Вани и был совсем еще маленьким.

— Это выходит, что Карачун этот злой дух, так что ли? — Ивашке почему-то казалось, что тот должен быть если не добрым, то уж точно не злым.

— Выходит, что так, — подытожила Алевтина.

— А дальше? — нетерпеливо заканючил Ваня.

— И тут Богдан, по малолетству и неопытности, — продолжила Алевтина, — пошёл зачем‑то к отцу. А у того дерево при рубке от мороза на скол пошло: раскололось по всей длине, ну и часть ствола отвалилась — братика моего нерадивого придавила. Отец, конечно, Богдана вытащил — лошадь помогла, но ногу тот хорошенько повредил и идти сам не мог. Делать нечего — забрались в сани и поехали к дому. Какие уж тут дрова…

— Алевтина! — послышался голос Спиридона из горницы. — Подойди, посмотри, не велика ли ложка получается для мальца.

Ивашкина мать сходила к мужу в горницу, утвердила размер ложки и, вернувшись, продолжила свою историю:

— Так вот, говорила я, что Карачун к брату с отцом наведался. Он, злыдень, к тому же ещё и лошадь сильно подморозил — так что она и передвигаться почти не могла: чуть пройдёт и отдыхает. Это еще хорошо, что сани без дров были — всё в лесу бросили, домой торопились, а не то бы точно лошадь до дому не довезла. А у Богдана нога совсем не двигается — даже мизинцем пошевелить не может. Темно вокруг давно, мороз ещё пуще прежнего крепнет. К середине ночи только и добрались до дому.

А Карачун, видно, их всю дорогу сопровождал — стужу нагнал, что и не припомнят такого. Замёрзли оба так, что и словом не описать. Как в избу зашли — сразу на печь. А утром смотрят: у Богдана вся лодыжка чёрная. Бабка моя Еля - знахарка сказала, что Карачуну нога Богданова приглянулась. Делать нечего — надо отдавать, иначе весь почернеет и помрёт мой братик.

— Как это отдавать? — удивился Ивашка. — Неужто Богдан совсем без ноги остался?

— Ну не совсем, конечно. Оттяпали ему ногу по щиколотку и Карачуну отдали — так и выжил Богдан. Потом отец ему деревянную ногу смастерил. Хромой, конечно, братик стал, но жив ведь — спасибо бабке Еле.

— А зачем Карачуну нога Богданова понадобилась? — не унимался Ивашка.

— А кто его знает… Брат мой сильный был — всех своих ровесников сильнее. Может, силу хотел его себе забрать?

— А зачем ему сила Богдана? Вон он какой сам сильный — ногу на живом человеке отморозил.

— Лишняя сила никому не помешает. Ладно, хватит разговоров, — мать резко встала и направилась к кроватке Семена, братика Ивашкиного. — Иди лучше отцу помоги.

Ивашка понуро отправился обратно к отцу, размышляя, что с Карачуном этим теперь совсем встречи не хочет. Отец к этому времени уже закончил с ложками и убирал стружку со стола.

— А мою ногу Карачун не заберёт? — вдруг поинтересовался парень у отца.

Спиридон аж поперхнулся и грозно посмотрел в сторону кухни.

— Не заберёт, не бойся, Ивашка. У тебя волшебный оберег имеется.

— А какой?

— Валенцы, Ваня. В них никакой Карачун ноги отморозить не сможет. На вот, лучше, снеси стружку в печь, — сказал Спиридон, протягивая сыну корзину со свежей пахучей древесной стружкой.

Глава 2 Купалка

Жизнь бежит потихоньку, дети растут, взрослеют, а старики в мир иной уходят. Не повернуть время вспять, не кому до селя это не удавалось. Вот и Иван Спиридонов сын растет, уже и отцу в помощниках.

***

Ивашка с нетерпением ожидал вечера, когда они с отцом пойдут на речку проверять морды, которые поставили накануне. Отец был отличным мастером по изготовлению морд - рыбьих ловушек. Из ивовых прутьев он делал клетки, в которые рыба в реке заходила, но выйти оттуда уже не могла. Морды у отца получались отменные, да и место, где их ставили, тоже было хитрое. На развалинах старой водяной мельницы остались большие каменные валуны, вот между ними и любили ставить свои ловушки Ивашка с отцом. Течение быстрое, рыба сообразить не успевает, хлоп, и в морде уже. И бывает в одной ловушке до двадцати хариусов набивается, а ловушек-то ставили далеко не по одной.

Очень любил Ивашка рыбку, хоть окуня, хоть сорожку, но больше всего уважал хариуса. Мясо у него нежное, костей совсем не много, и, главное, чистится отлично. Всю рыбу всегда Ивашка сам чистил, мать с малышами и по хозяйству порхается, у отца дел и того больше, а Ивашка, как самый старший, с детства к труду приучен. И рыбу он чистит, и грибы тоже он, и ягоду перебирает, и траву лечебную сушит. Да и на сбор завсегда в помощниках. По грибы ли, по ягоды, или за травами лекарственными. Мать у Ивашки знатная травница. Вся деревня к ней лечиться ходит, то ранка какая не заживает, то кашель одолел, во всем поможет Алевтина-травница. Но, и благодарности, конечно, от соседей всегда присутствуют. Кто курочку принесет, кто овощей корзинку.

Хорошая семья у Ивашки была, ладная. Отец Спиридон в возрасте уже был, сам из приезжих, люди поговаривают, что была у него раньше семья, да все померли, один он остался, вот и подался в чужие края, счастья нового искать, но Ваня росказням не верил, мало ли чего злые языки наговорят. А мать Алевтина, та молодая, а замуж за старика вышла, потому что не брал никто больше, болезненная она была, рука левая почти не двигалась. Хоть и красавица была, все женихи беспокоились как же она по хозяйству с одной рукой управляться будет. Только Спиридон и посватался. А она, вон как управляется! И детей уже четверо, все мал мала. Ивашка шести годов старший, и брат Сенька четырех лет и двое девок младших. И травницей отменной числилась, бабка ейная постаралась перед смертью, обучила девку всему, что сама знала.

В общем, жили не тужили. На хлеб всегда хватало. И хозяйство большое было: и лошадь, и коз с десяток, корова, да и курей не счесть. Хорошо жили, можно сказать зажиточно. А на рыбалку хозяин ходил для забавы, когда с мужиками с бреднем по реке, а когда самостоятельно с Ивашкой морды ставили.

Так вот, заработался в тот день Спиридон, и под вечер уже пошли морды проверять на речке. Темнело уже, но снимать надо сегодня, иначе рыба протухнет. Речка недалеко, версты две, пошли пешком, конечно. Что лошадь запрягать, сами улов донесут, не развалятся. Пока дошли уж и стемнело, но луна ранняя, работать можно. Отец пошел ловушки снимать, а Иван на берегу остался. Речка хоть и мелковата, но с омутами, и с бывшей мельницей поблизости, как раз, знатный омут был. Заскучал паренёк на берегу один, и показалось, что огоньки за кустами поблескивают, много крупней светлячковых. Ну и пошел проверить, что это там сверкает? Пока шёл, услыхал песню девичью. Ох, и гарно поёт девка.

На холодном омуте русалка сидела.

Сидела-скучала.

Волосы чесала серебряным гребнем.

Гребнем наследным.

Рядышком с русалкою плакала ива.

Ивушка тонкая.

Горевала ивушка по теплому лету,

Летушку жаркому.

А как вышел на полянку, аккурат перед омутом, увидел девушку на берегу. Сидит, ноги в воде, волосы длиннющие расчесывает. А от неё во все стороны искры разлетаются, да такие крупные. Приглядеться, а девица-то, похоже что голая, но вся нагота волосами ейными прикрыта. И такую сладкую песню поёт. Не иначе купалку-утопленницу повстречал, только странно, почему говорят, что купалки уродливые все, эта хоть и не лицом сидит, но явно молодая и красивая. А воли нет уже у Ивашки, умом понимает, что попался, и сейчас в омут его с собой утащит лесная девка, а сделать ничего не получается. Ноги не слушаются, по шажочку приближается парень в девице, во рту пересохло, слова не вымолвить, на помощь не позвать. Слышит Ваня где-то вдалеке голос отцовский, но ответить не может, да что там ответить, голову повернуть нет сил, а отец уже вот он, перед ним стоит, оглядывается вокруг, но не Ивашку, не девку-купалку не видит и песню её, видно, не слышит. А как же хорошо поёт, чертовка.

Опять одни с утопленницей остались, убежал отец в другом месте сына искать. А у Ивашки сейчас главная цель в голове увидеть лицо купалки, разглядеть её красоту неимоверную. Не сомневался парень, что писаная красавица перед ним сидит, а по-другому и быть не может, чтоб с таким-то голосом, и не красавица.

Буквально пару шагов осталось дойти, как послышалась сперва где-то вдалеке ещё одна песня, а потом становилась всё громче и громче. Хор девичий пел песню ничуть ни хуже, чем купалка.

Кружим хоровод да на бережке,

Мавки и русалки потеряли страх,

Отвяжись, старуха от честна мальца,

Победить нас всë едино нету сил.

И тут Ваня рухнул на колени и смог обернуться. Восемь девушек кружат хоровод на поляне рядом с рекой. Все в золоте, а ноги земли не касаются. И такую распрекрасную песню поют. Легко на душе у паренька сразу стало. И услышал Ивашка злой нечеловеческий рык с берега, оглянулся и увидел настоящую внешность купалки-утопленницы. Старуха с оплывшим лицом, зубы гнилые, глаз один вытек, волосы редкие, и все тело в язвах. Ох, как испугался Иван. А рычала купалка от бессилия, не могла она снова колдовать рядом с золотыми девицами. Не действовала её песня больше. Так и нырнула ни с чем обратно в омут.

Что есть мочи звал отца Иван, громко кричал. Благо, Спиридон не далеко успел убежать в своих поисках. Вернулся к омуту, нашел Ивашку, но девиц в золоте уже к тому времени и след простыл.

По дороге домой, рассказал малец, что с ним приключилось, и если про купалку-утопленницу он и раньше слыхал, то про золотых девиц не знал.

- Повезло тебе, сынок, Берегини тебя от смертушки спасли, - сказал отец.

А дома мать, каким-то перышком помахала перед лицом сына, какую-то травку сожгла, и начал потихоньку забывать Ивашка и про купалку-утопленницу, и про Берегинь золотых, а через пару дней и вовсе не вспоминал. Так-то лучше. Нечего ребенка сказками дурацкими травмировать.

Глава 3 Спиридон

Дети – они как птицы, не успеешь обернуться, а все уже из родного гнезда вылетели. Крепкие крылья у молодых птиц, далеко летят, назад не воротятся.

***

Треск дров в печи всегда радовал Алевтину. И радовал, и заряжал на дела различные. И настроение, если плохое, прям как сегодня, то поднимал обязательно. Вот и растопила хозяйка печку поутру, хоть и лето. А как же? Хлеб-то надо печь. Тесто ещё с вечера поставлено. Трещат берёзовые полешки. Хорошие дрова. И жару с них много, и угли долго не стынут.

А раньше, пока дети малые были, и пироги часто пекла — и с капустой, и с ягодами, да с чем только не пекла. А сейчас дети давно выросли, разлетелись как птицы перелётные, кто куда. Ваня с Сеней в дальние края уехали счастья искать, что там у них, как? Неизвестно. А две дочки замуж выскочили, по соседним деревням разъехались. Живут, не тужат, детишек рожают, у одной трое уже, у второй двое. Ладно, хоть в гости иногда приезжают. Какие тут пироги? Некого угощать. Муж Спиридон тоже пирогов не особо любит, поест, конечно, ежели Алевтина состряпает, а не будет их, так и не расстроится.

«Или, может, сделать несколько ржаных калиток с брусникой сегодня? — задумалась Алевтина. — Может, обрадуется Спиридон, когда с рыбалки возвратится? Точно, испеку. Как раз больше нужного вчера теста замесила». И настроение у Алевтины немного поднялось. Совсем с утра не в своей тарелке чувствовала себя знахарка. Как Спиридон ушёл на рыбалку, так и загрустила. И сама не понимала отчего. Что, он первый раз что ли на рыбалку пошёл? Да и не один, с мужиками. Бреднем собрались мужики рыбу ловить. Большой сетью перекрывают речку четыре рыбака и идут по реке супротив течения, а навстречу им ещё двое шествуют и дубинами по воде стучат, рыбу в сеть гонят. Много обычно Спиридон рыбы приносит с такой рыбалки. И рыба вся добрая: и окунь, и сорога, и даже хариус попадается. Непонятно, чего Алевтине сегодня неймётся.

Вот и дрова прогорели, угли одни в печи тлеют, теперь заслонку прикрыть, чтоб жар в трубу не уходил, и можно тесто в печь ставить. А пока пироги пекутся, хорошая хозяйка кашу наладит, чтоб опосля пирогов в печи готовилась.

Вот уж и хлеб с калитками на столе, и каша готова, а Спиридона всё нет. Много раньше обычно хозяин с рыбалки возвращается. Ох, и так непонятное волнение было, а сейчас совсем забеспокоилась Алевтина. Сидит, в окошко на дорогу возле дома посматривает. И видит: несут мужики носилки и прямиком к Алевтининому дому направляются. Неужто с мужем что случилось? Ох, не зря неспокойно на сердце было.

Выскочила знахарка на улицу, подбежала к калитке, открывает, а мужики уж во двор заходят, на носилках Спиридон лежит, не шевелится. Горько заплакала знахарка, но взяла себя в руки, чтоб истерики не случилось, только и спросила:

— Что с ним?

— Утоп, — отвечает Никифор.

Хороший мужик Никифор, Спиридон с ним дружбу водил, выручали частенько друг друга.

— Как же утоп-то? Там в речке воды-то по пояс, — удивилась Алевтина, вытирая слёзы.

— Мы с бреднем шли по камням мимо старой мельницы, а там такие булыжники огромные, сама знаешь. Так Спиридон, видно, поскользнулся, головой к каменьям приложился и свалился прямо башкой в воду. А течение быстрое, пока мы до него добрались, пока из воды вынули, он уже и не дышит. Так и утоп.

— Вы хоть по груди-то ему постучали, чтоб воду из него выколотить? — Алевтина вопрос задала больше так, для порядку. Какая теперь разница, стучали мужики по спиридоновой груди или нет.

— А чего по мёртвому стучать-то? Говорю же, когда из воды достали мужа твоего, не дышал он уже, утоп, — Никифор удивился претензии знахарки.

— Ладно, Никифор, не поймёшь ты, заносите его в дом.

Алевтина поставила посреди горницы четыре табурета, а мужики аккуратно опустили на них носилки.

— Рыбу возьми, хозяйка. Твоя доля, - Никифор тихонечко поставил в уголок корзинку с хариусами, — на поминках пригодится.

И только когда все рыбаки покинули избу, разрешила дать волю своим чувствам Алевтина. И ревела, и выла, и причитала, пока не выбилась из сил. Села на кухне рядом с хлебом да калитками и смотрела невидящими глазами до ночи в окно. И хлеб уж зачерствел, а Алевтина всё сидит себе на уме. Мало того что мужа любимого потеряла, так ведь ещё хозяина в доме теперь нет. Как же ей тбез мужика по хозяйству управляться-то?

И пришла знахарке на ум неладная думка. Надо бы Спиридона оживить. Хоть и сказывала бабка Еля, чтоб никогда Алька это заклинание не применяла, но ведь научила же ему девку. «Зачем тогда учила, ежели не применять? И ночь как раз сегодня лунная. Что ж, надо попробовать», — думала Алевтина.

Зачерпнула знахарка кружкой воды из ушата, пошептала чего-то в воду, вылила на мёртвого мужа и стала чего-то на ухо ему говорить зловещим шёпотом, при этом по груди поглаживая. И практически сразу стал Спиридон хрипло кашлять, и изо рта стала выплескиваться вода.

Сел на носилках Спиридон, оглядывается, ничего не понимает. Зрачки широкие, руками вокруг шарит, ищет чего-то.

— Я здесь, Спиридонушка, — отозвалась Алевтина.

Нащупал супруг знахаркину голову, обнял её крепко и заплакал.

— Всё хорошо, Спиридон, ты дома, пойдём спать, — Алевтина отвела невидящего ничего мужа на кровать, уложила и одеялом прикрыла. Спиридон так ни слова и не вымолвил, сразу заснул сном младенца. А сама колдунья побоялась рядом лечь, ушла спать на лавку. Легла, да тоже от усталости сразу её сон и сморил.

С рассветом, как проснулась Алевтина, первым делом пошла мужа проведать. Всё ещё спал Спиридон, посапывал по-детски.

«Ладно, — думает знахарка, — надобно в лес сходить, кореньев некоторых поискать для отвара, чтоб зрение мужу возвратить».

Закинула походный короб на спину и пошла. Думала по-быстрому успеть, пока Спиридон спит.

Так и вышло, быстро в лесу нужные коренья отыскала и довольная домой вернулась. Заходит в избу, а вся горница в рыбьей чешуе. Ох, как испугалась знахарка. Аж за сердце схватилась. Зашла на кухню, а там за столом Спиридон рыбу прямо сырую ест и в окошко посматривает. Взглянул мужик на супругу, зрачки ничуть меньше стали, но видно зрение ему без отвара вернулось. Ничего не сказал Спиридон, отвернулся да дальше жуёт и в окно смотрит.

— Ты зачем рыбу-то сырую ешь? Сварил бы хоть, — только и сказала колдунья.

Спиридон ненадолго повернул голову, зашипел на жену, оскалившись, и продолжил жевать, смотря в окно.

Алевтина только заметила, что зубы у мужика все вдруг острые стали, как клыки у собаки.

Схватила знахарка свой походный короб, вышла на улицу, подпёрла батогом дверь в избу и пошла в хлев. Скотины там нет давно, зато сена старого навалом. Достала колдунья из короба кресало с огнивом, чирк-чирк, да и подпалила избу вместе с упырём, которого сама же из мужа сделала.

Идёт знахарка по дороге, а за спиной изба родная пылает.

«Что ж такое натворила я? Говорила же мне бабка Еля. Ладно, — думает, — слёзы все выплаканы, что сделано, то сделано, надеюсь, что не пропаду, знаний у меня много, где-нибудь да пригожусь».

Глава 4 Скрол

Долго скиталась Алевтина после погибели мужа по белу свету. Нигде подолгу не задерживалась. Где свои травницы в деревнях имеются — к чему хлеб у знахарок отбирать, где люд слишком злой да жадный, а где просто не нравилось. Скиталась, пока не привёл её случай в село одно северное. Поселение большое и целительница своя имеется, Ефросиньей звать, молоденькая совсем, да только больно уж она неграмотной в своем деле оказалась. Решила Алевтина задержаться, подучить немного знахарку, а та и рада. Девка хорошая попалась, разумная, быстро все учения схватывала. Оказалось, что Ефросинья училась знахарству у бабки своей, да до конца не выучилась, померла старуха. А померла от неизвестной напасти. Так и не определили заразу. Так и осталась Фрося одна, невысокая девица с жидкой косой и огромными зелеными глазами. А перед самой бабкиной смертью месяца за два поселился рядом с селом колдун один, Скрол. Фрося — знахарка, если честно, на него подумывала, что он порчу какую на старуху накинул, так как незадолго до смерти старой целительницы приходил к ней колдун, разговаривали они долго, а после разговора бабка сильно взволнована была, ругалась почём зря, не в себе была в общем. Через пару дней у Свиркиных ребёночек заболел, пошли они с Ефросиньей проведать. Бабка что-то прошептала над ним, ребёночек-то выздоровел, а знахарка к вечеру слегла, да и померла вскоре.

Выяснила Алевтина, что Скрол этот и сегодня живёт один в лесу у болота, вёрст десять от села, частенько к нему местные наведываются, и тот им зелья разные нехорошие продаёт. Какое для приворота, какое для порчи. В общем, нехороший колдун рядом поселился. Злой. Но не прогнать его, силён.

Да никто и не пытался прогнать его, а Фрося, так та сама очень сильно колдуна этого опасалась, вдруг и вправду он бабку извёл? А бабка целительницей знатной была, если уж она не справилась, то куда там Фросе молоденькой соваться.

Алевтина слушала-слушала истории знахарки про Скрола этого и всё больше убеждалась, что очень плохой колдун рядом с селом живёт. Не справится с ним ни Ефросинья, ни сама Алевтина, ни вдвоём. Решили знахарки людям глаза приоткрывать, рассказывать, что Скроловы делишки до добра не доведут, что любой сглаз или приворот вернётся болезнями или другими несчастьями. Тем и занялись: куда не пойдут, всем объясняют, что Скрол зло творит, кого не встретят, первым делом про колдовство Скролово рассказывают.

Дело открытое, и прознал колдун вскоре, конечно, что знахарки его решили без работы оставить. Наведался под вечер к Фросе в дом. Погода стояла мерзкая, все дни ливни льют, а он в избу зашёл сухой абсолютно. Очень Фрося этому удивилась, да и Алевтина тоже заметила.

— Надо же, — думает, — сколько у него силы, раз понапрасну её тратит, ради удовольствия, просто чтоб дождик на него не капал.

Скрол представлял из себя высокого худого мужчину лет сорока, с лицом совсем без морщин, с седой бородой, лысой головой и пронзительно синими глазами.

— Как поживаешь, Ефросинья? — бросил с порога Скрол, не здороваясь и демонстративно не замечая Алевтину.

Фрося аж съёжилась. Голос колдуна был грозен и скрипуч одновременно.

Алевтина сразу сообразила кто к ним наведался, встала с лавки и перекрыла колдуну путь к молодой целительнице.

— Али не учили здороваться, когда в гости заходишь? — знахарка решила с колдуном не церемониться и тоже свой голос повысила, — с чем к девице пожаловал?

— Это кто тут квакает? — ехидно засмеялся Скрол, — что за баба? Не знаю таковой.

— Квакают жабы да лягушки, — грозно сказала Алевтина, — да колдуны некоторые, а с тобой говорит потомственная целительница Алевтина Авдеевна, а ты, я так понимаю, колдун болотный? Скролом в народе зовёшься. Верно?

— Верно, баба, — Скрола немного перекосило от злости, — чтоб целительницей зваться, знания нужно иметь, а то может, у тебя знаний столько же, как у Фроськи? Тоже вон целительницей себя называет.

Скрол разговаривал с Алевтиной, но всё время смотрел на Фросю.

— Ефросинья сегодня в ученицах у меня. Как умений наберётся, уйду я отсюда, — Алевтина не сбавляла тон. — Отстань от девки.

— В ученицах? — колдун искренне удивился и наконец медленно перевёл взгляд на Алевтину. — Вот те раз. А я-то, дурак, думал, что тётка какая болезненная у неё поселилась. Целительница, значит?

— Что тебе надо? — вопросом на вопрос ответила знахарка.

— Надо мне, чтоб вы, бабы, посетителей от меня не отваживали, — Скрол заговорил намного мягче. — Нехорошо получается: жалуются люди, что вы гадости про меня рассказываете. Так ли?

— Никаких гадостей мы про тебя не говорим, только правду глаголем, — Алевтина напряглась.

— Правду? — вскричал колдун. — Что все дела мои во вред только идут? Это правда? Что я старуху-знахарку извёл? Это правда?

— А как же? — спокойно ответила Алевтина. — Правда и есть.

— Может, у тебя и доказательства имеются? — опять спокойно и мягко заговорил Скрол.

— Может, и имеются, — так же спокойно ответила Алевтина.

Скрол чуть заметно вздрогнул.

— Не ври! — опять закричал колдун.

— Ты бабушку извёл, больше некому, — подала голос из-за спины Алевтины Фрося.

— Осмелела, что ли? — Скрол снова грозно взглянул на Фросю, и та опять поёжилась от страха.

— В общем так, бабы, некогда мне разговоры с вами разговаривать, меня люди ждут, — Скрол смотрел мимо знахарок. — Коли ещё раз услышу, что вы на меня наговариваете, то пеняйте на себя. Так отплачу, что навсегда запомните. Я всё сказал.

После этих слов колдун резко развернулся и вышел из избы, оставив после себя запах гнилого болота, который не выветривался ещё пару дней.

Алевтина подошла к молодой знахарке, погладила её по голове и только и сказала:

— Не бойся, милая, я тебя в обиду не дам.

А наутро Фрося заболела, да так сильно, что встать с кровати не смогла. И жар у неё, и кашель, и внутренности все наизнанку выворачивает. Алевтина травами молодку отпаивает, но помогает мало. Чуть легчает — и опять с новой силой накатывает. Понятное дело, что Скрол на неё хворь накинул, да только как? Неизвестно. Ведь даже не дотрагивался до девки. Ох, силён колдун.

А тут ещё и Котовы с проблемами пожаловали: дочка у них заболела. Маленькая совсем, не ест, не пьёт, только плачет. Делать нечего, собралась Алевтина на подмогу к Котовым. Авось не помрёт Фрося, пока дома никого нет.

Девочка совсем маленькой оказалась, три дня как родилась. Скрол роды принимал, но сегодня лечить не пришёл, сказал, что занят сильно, вот и обратились к недоучке с пришлой неизвестной знахаркой.

На вид девочка вроде как и не сильно больная. Лежит, хныкает потихоньку, глазёнками хлопает. Цвет лица только желтоватый какой-то. Подошла к малышке Алевтина, потрогала рукой лобик. А приложила-то руку свою левую, больную. Наполовину нерабочую. Так как правой рукой в коробе своём походном копалась, травки нужные выискивала. Давно рука у Алевтины малорабочая: бабка Еля, наставница Алевтинина, постаралась ещё в детстве. Из-за этой руки окаянной долго в девках ходила, никак не могла замуж выйти, пока Спиридона, супруга своего покойного, не встретила. А сейчас и вовсе не замечает никто болезни знахаркиной: мази свои помогают, да и наловчилась одной правой рукой по жизни управляться, а левая так, чуть на подмоге.

Так вот, притронулась к девичьему лбу целительница — и как будто погорячело в руке. Давно она такого не чувствовала. Будто бы здоровьем рука наливается. Одёрнула руку свою целительница, на ребёночка взглянула — а у той желтизна исчезать стала, хныкать перестала кроха, заулыбалась.

— Странно, что и происходит, — думает знахарка. — А ну-ка правой рукой дотронусь.

Приложила ко лбу девочки правую здоровую руку — и затрясло всю Алевтину, резко вся сила исчезать стала, и руку правую прилипило так, что ото лба девичьего не оторвать. Насилу получилось, только левая рука и помогла: со всего маху ударила левой рукой по правой. Так и спаслась, а по-другому здесь бы и померла, не иначе.

И девочка тоже вся разрыдалась-расплакалась, желтизна на месте, как и не пропадала.

— Да, — думает, — точно колдовство. Скрол, видно, старается: он ведь роды принимал, петлю на девочку накинул, с собой соединил и силу хотел у меня забрать, а может, и вовсе погубить. Ну ладно, держись, стервец, не знаешь ты многого про меня.

Отдышалась Алевтина и снова приложила к лобику девичьему свою больную левую руку. Ух, аж пальцы закололо. Вмиг малышка порозовела, а знахаркино тело стало наливаться такой силой, что и не знавала Алевтина таковой никогда. Больная рука давно перестала быть больной, морщины на лице стали разглаживаться, суставы в коленях обрели вторую молодость.

Как не хотела отрываться от новорождённой Алевтина, но убрала руку. Не ровен час — Скрола жизни лишит. Хватит с него.

Вышла от Котовых прямо под дождь знахарка, смотрит на небо — а капли дождя до неё не долетают, над головой испаряются. И ведь не колдует даже. Вот сколько силы получила.

— Ох, чувствую, Скрол теперь от меня не отстанет, захочет своё обратно вернуть, — горько вздохнула Алевтина. — Ну что ж поделать, что случилось, то случилось.

Фросю-целительницу Алевтина вылечила одним прикосновением, потратив с ноготок своей огромной силы.

Рассказала Алевтина про случившееся ученице, заверила, что Скрол теперь слаб стал и не сунется к ним больше никогда. А через пару недель пришло известие, что исчез колдун, уехал в неизвестном направлении, оставив свою избушку возле болота совершенно пустой.

Долго ли, коротко ли, миновал год, как Алевтина обучала своим премудростям Ефросинью.

И как-то поутру закончилось длительное обучение простыми Алевтиниными словами:

— Всё, милая, прощаться пора. Ухожу я.

Поклонилась в ноги наставнице Фрося, поблагодарила за всё, помогла в дорогу собраться, но у порога боязливо поинтересовалась:

— А что делать, если Скрол вернётся?

— Не вернётся, — твёрдо ответила знахарка. — Он сейчас пустой, силу набирает, а когда наберётся, то меня будет искать, чтоб своё вернуть. Ты ему теперь не интересна. У него теперь со мной вражда лютая.

Сказала и вышла под дождь Алевтина, ей он теперь совсем не страшен.

Глава 5 Колдунья

Поскиталась по земле русской Алевтина, помыкалась, годов прибавилось, силы поубавилось, но наконец, нашла себе новое жилище, да прижилась на новом месте, а вокруг нее уже и хуторок образовался.

***

— Погода, кажись, налаживается. Слышь, Кузьма? — Агафон с прищуром смотрел меж деревьев на выглядывающее из‑за тучи солнышко.

Два соседа‑товарища, Кузьма да Агафон, уставшие, шли по обочине лесной дороги. Лет им было около тридцати каждому, одеты по‑обычному, по‑деревенски: кафтаны льняные, лапти лыковые, да шапки набекрень; русые бородки короткие, да брови чёрные. В общем, мужики как мужики.

— Авось надолго теперь. Задрали уже эти дожди, — возмущался Кузьма. — Не дороги, а сплошная каша — ни одна телега не проедет, только пешком и ходим. Когда уже эта старая карга сдохнет?

— Тише, тише. Ты что, Кузьма, совсем умом тронулся? — испугался Агафон. — А ежели услышит она тебя?

— Не бойся, не услышит, — Кузьма сам немного испугался, но продолжал хорохориться перед товарищем. — Чует моё сердце, что это она на нас дожди наслала. Всё травы свои растит — дождик им, видите ли, нужен. Пускай сама вон мешки таскает. Сил уже никаких нет их носить. Да хоть бы тележку какую самоходную наколдовала — ан нет, на своём горбу всё носим. И на кой чёрт? Вот ведь ведьма старая.

— Хватит уже на бабку наговаривать, — успокаивал друга Агафон. — Сам ведь к ней на работу подвязался в благодарность, что она Любку, супружницу твою, на ноги поставила. И я к ней пришёл после того, как она сынка моего старшего от лихорадки вылечила. Быстро ты забыл.

— Да не забыл я, — уже извиняющимся тоном заговорил Кузьма. — Просто спина болит от мешков её. А помнишь, Агафон, как старая давеча и нам предлагала домики в лесу построить? На всякий случай. Точно умом поплыла на старости лет.

Кузьма с Агафоном уже как с месяц трудились на местную колдунью, и работа их подходила наконец к завершению.

Зачем‑то бабке понадобилось, чтобы всё её хозяйство перетащили в лес: была там у неё небольшая избушка. Сперва мужики перенесли все продукты из амбара да погреба, а сейчас поклажу её носят — ложки, поварешки разные.

На дворе весна, дожди проливные, дороги все размыло — телега никак не проедет. Вот и носят мужики всё на своих плечах. А избушка от деревни далече — вёрст десять, не меньше. Измотались труженики на этой работе. Но вроде как немного осталось — ещё пару деньков, и закончат.

Как раз из леса и возвращались Кузьма с Агафоном — из избушки колдуньевой. Осталось через холм перевалить — и как раз свою деревню увидят.

А деревушка‑то маленькая — три двора всего. Так, хуторок, по сути. Редко когда на севере небольшие деревни повстречаешь: общиной люди привыкли жить, друг другу помогать. А здесь вокруг колдуньи люд собрался, а люд‑то весь из Агафона с Кузьмой и состоит: одного она лечила когда‑то, другого женила. Домишки мужики построили и живут рядом. Агафон с женой ночлег предлагает путникам — со всей округи к старухе люди едут. У Кузьмы закусочная небольшая — тоже доход даёт. Когда жена слегла, плохо Кузьме было, не справлялся совсем без супруги. Хорошо, что бабка быстро Любашу вылечила.

Шли работнички, шли, поднялись на холм перед деревней — да и обомлели. Полыхает их хутор — весь в огне. Бабы с детьми с вёдрами бегают, а хозяйства‑то уже догорают. Одни печки остались. Ринулись друзья на помощь — да толку мало. Сгорело уже всё. Все три дома и сгинули: и Агафона, и Кузьмы, и колдуньи.

Хорошо хоть все живы оказались: у младшей Агафоновой дочки только ожог небольшой на ноге, но старуха уже ей мазью помазала. Говорит, пройдёт скоро. И скотину всю спасти успели. Как огонь лизнул, старуха сразу заверещала, чтоб бабы первым делом лошадей, коров да коз выводили и пожитки выносили.

Жёнки с детьми в голос ревут — жалко хозяйства. А колдунья сидит на завалинке, улыбается. Уж не она ли всё это учудила?

— Ладно, — говорит, — чаяла я про всё это, можно сказать, предвидела. Как дожди проливные начались, тут‑то и поняла - что‑то неладно. Не могла я тучи разогнать, сил не хватало. Видно, Скрол‑колдун силёнок поднабрался, да уж очень он завидует моей силе, а сила-то кончается, с годами не молодею ведь. Как молния в черёмуху возле Агафоновой избы ударила — ну и сразу дождь закончился. Точно Скрол, — больше некому, давненько о нем не слыхала. Да не суть уже. Уж я найду, как ему отплатить. Будь уверен, окаянный! — Слова колдуньи последние прозвучали как гром на всю округу, и есть такое подозрение, что Скрол - колдун их услышал.

— А вам, работникам, — это она уже к мужикам обращалась, — порасторопней надо было быть. Хорошо, что с переездом почти управились. На первое время хватит. Ну так что? Забирайте свои семьи — и милости прошу ко мне в лесную избушку. В тесноте, да не в обиде. Продуктов на всех хватит. А вы уж постарайтесь, мужики, к холодам себе по избе построить. И мою заодно подлатаете: боюсь, замёрзну я в ней зимой — печка совсем плохо греет. Подлатаете ведь?

Глава 6 Лихо

Ох, как вовремя избу лесную подготовили. Неделей бы раньше пожар на хуторе случился, то совсем бы без пожиток остались, а так успели. Хорошо, что колдунья неладное почуяла. Ух, Скрол - злыдень. Только он такое мог натворить, больше никому.

Алевтина сидела за столом и не могла нарадоваться. Всех погорельцев вместила.

Избушка небольшая, но все разместились, и ничего, что друг на друге спят, в тесноте да не в обиде, главное — не на улице. Даже самовар есть, можно чаю с мёдом попить.

А первым делом надо бы загон для скотины сколотить да забор вокруг избы сделать. И дальше уж потихоньку пойдут дела. Дров бы ещё заготовить. Хоть и весна, но погода стоит прохладная, да и питаться чем-то надобно, пироги сами в печи не испекутся. А дальше и хлев, и избы Агафон с Кузьмой построят. К зиме, хочешь не хочешь, а надо управиться.

Ранним утром Агафон отправился в лес за дровами, лошадь запряг, телегу снарядил и поехал на соседнюю поляну — дорога вроде позволяла. Кузьма остался на хозяйстве, загон для скота мастерить, а бабы с детьми целину недалеко от избушки стали поднимать, огород вскапывать — тоже дело полезное.

Алевтина одна в доме осталась, печь остатками дров растопила, крупу перебирает, на всю честную компанию кашу готовит.

Поставила в печь кашу знахарка, самовар вскипятила, позвала работников в избу погреться да чаю горячего попить. Сидит честной народ за столом, чаёк с мёдом попивает, пофыркивает.

Тут слышат крик с улицы да топот копыт. Глядят — несётся в галоп Агафон на телеге, лошадь погоняет, остановился и бегом в избу.

— Лихо! — кричит. — Лихо одноглазое! — А у самого глаза выпучены, волосы дыбом, пот по лицу ручьём бежит, и не понятно, то ли от натуги, то ли от страха.

— Тише, успокойся, Агафон, — Алевтина подошла к мужику, за руку взяла. — Говори спокойно.

— Лихо одноглазое на поляне встретил, стояло, пряталось за берёзой, — Агафон оставался очень взволнован и говорил отрывисто.

— Лихо? — удивилась знахарка. — Да не может того быть, я всю округу тут обползала, нет тут Лиха. Ну-ка, сказывай, как выглядит?

— Да как выглядит? Как Лихо и выглядит, — возмутился Агафон.

— Ты поконкретнее говори, не придумывай, — заругалась колдунья.

— Ну так, длинный такой мужик, — начал Агафон.

— Мужик? — переспросила Алевтина.

— Ага, мужик.

— Ну ладно, редко Лихо в мужском обличье ходит, но всё же бывает. Дальше говори, — Алевтина задумалась.

— Костлявый, будто скоморох на ходулях, что на ярмарках пляшет. Всё.

— А глаз-то один? — не унималась колдунья.

— А того я не видал, — развёл руки Агафон. — Говорю же, за берёзами прятался. Да точно Лихо, больше некому.

— Дров-то хоть привёз? — улыбнулась Алевтина.

— Да какие дрова, — возмутился мужик. — Еле ноги унёс.

— Это плохо, — Алевтина искренне расстроилась. — Без дров никак, надо возвращаться.

— Я не поеду, и не уговаривай, — Агафон обиженно смотрел на колдунью.

— Да я уж поняла, сама съезжу, не развалюсь, — Алевтина стала собирать свой походный короб.

— С тобой мне не страшно, Алевтина, — Агафон сразу воспрял духом. — Вместе поедем, я хоть дрова в телегу сложу, а то негоже бабе мужскую работу делать.

— Вот и ладненько, вместе так вместе, заодно покажешь, где ты Лихо увидел.

Накинула на спину свой короб Алевтина, прихватила серп колдовской против Лиха да и вышла из избы вместе с Агафоном. Быстро с лошадью до нужного места добрались. Агафон рукой указывает, за какими берёзами Лихо пряталось, Алевтина местность исследует, зарубки серпом на берёзах ставит да заговоры нужные повторяет.

Вот и дрова уже в телегу уложены, а Лихо так и не показывается.

— Ну что, Агафон, поехали до дому, — с улыбкой говорит Алевтина. — Лихо, видно, больше тебя испугалось.

Домой приехали и дальше за работу, а за работой время быстро бежит, вот и вечер уже. Собрались все чаю попить перед сном, и тут слышат — кто-то по крыше ходит, трубу печную скребёт да в неё ухает. Ох как напугался народ, на колдунью с надеждой смотрит. Спаси, мол, от нечисти.

Вышла одна Алевтина из избы, хоть и набивался Кузьма в помощники, да колдунья отказалась. Походила вокруг избы да как свистнет. Тут же и скреб, и уханье пропали. Тишина.

Вернулась знахарка в избу и говорит:

— Может, и Лихо, может, и нет, но рисковать не стоит. Ставьте-ка вы, мужики, избы в соседней деревне, не больно-то и далеко отсюда, всего версты три. Кто бы это ни был, его Скрол отправил жизнь мне травить, а вы за зря страдаете. А я уже как-нибудь тут проживу. Только печь мне наладьте, дымит она что-то иногда.

— Да как же, Алевтина, мы без тебя проживём? — запричитал Кузьма.

— Нормально проживёте, как все живут. Неужто хотите семьями своими ради меня рисковать, — колдунья громко завозмущалась. — Прекратите глупости говорить, завтра же к старосте идите, место для строительства просите.

Обидно, конечно, но ведь дело Алевтина говорит. Не отступится Скрол. Будет изводить знахарку, а остальным достанется почём зря. Вон если даже Лихо отправил, а что дальше натворит?

Делать нечего, надо к старосте идти.

Староста оказался мужиком хорошим, кстати тезка Агафону, выделил семьям по участку земли на краю деревни, а к зиме и избы справили, и Алевтине печь отремонтировали. А Лихо больше не появлялось. Да и откуда ему взяться, ежели Агафон изначально Лихо одноглазое с Жердяем безобидным перепутал. Когда это Лихо за берёзами пряталось? Лихо, если жертву заметит, то сразу нападает, и не скрыться от него ни бегом, ни на лошади. А Жердяй, хоть и нечисть, но глупый, по крышам ходит да мальцов пугает. При этом сам трусливый — от свиста бежит, только пятки сверкают.

А мужиков от себя Алевтина отселила на всякий случай, и действительно: семьи у них большие, а ну как Скрол не успокоится, да и устала колдунья от общества, одной завсегда спокойнее.

Глава 7 Батрак

Разные люди бывают, одни бедны деньгами, но богаты хорошими делами, а про других и говорить ничего не хочется, но надобно, чтобы самим такими как они не стать.

***

«Стучат, что ли?» — подумала колдунья сквозь сон. — «Нет, наверное, почудилось». Но стук в дверь повторился ещё раз, уже более настойчиво.

— Кого это на ночь глядя принесло? — пробормотала себе под нос Алевтина.

Делать нечего, пришлось вылезти знахарке из-под одеяла. Она быстро пригладила ладонью растрёпанные волосы, натянула на ноги чуни, накинула поверх ночной рубашки на плечи тёплый платок и направилась к выходу.

На пороге стоял Арсений — грузный мужик лет сорока, в тёплом кафтане, который был подпоясан намного выше талии, почти под мышками, чтоб все видели его большой выпирающий живот. «Смотрите, мол, какой я богатый, ем от пуза», — мысленно усмехнулась Алевтина. Чуть поодаль фыркала лошадь, запряжённая в телегу. «Не пешком припёрся, лошадь запряг — видно, дело серьёзное», — подумала она.

— Чего пожаловал? Ночь на дворе, не заметил? — строго спросила Алевтина. Не любила она Арсения: чванливый, жадный мироед. За что его любить-то? И супруга у него под стать — такая же жадная. Краюху хлеба бедняк не допросится, даже во двор не пустит.

— Ну, что молчишь, Арсений? Замёрзла я на тебя смотреть, — колдунья начала раздражаться.

— Как тебе сказать, Алевтина, — начал Арсений противно чавкающим голосом, — супружница моя, Галя… Ну, ты знаешь её… — Арсений замолчал и уставился на свои ноги.

— Да знаю-знаю, продолжай, — Алевтина изрядно нервничала.

— Так вот, намедни повздорила она с одним батраком пришлым. Ну и спустила на него собак. Уж больно сильно его собаки потрепали, боюсь, что околеет. Молва недобрая пойдёт. Помоги, Алевтина, подлатать парня. С меня станется, ты знаешь.

— Как же на живого человека можно собак травить? —только и сказала колдунья. — Жди, сейчас соберусь.

Алевтина жила на опушке леса — до деревни вёрсты три. Ночь лунная, мигом доберутся до места.

— Ну, рассказывай, за что твоя жена на мужика собак спустила? — спросила колдунья, разместившись на телеге. — Только не ври мне, всё равно правду проведаю.

Но Арсений и не собирался обманывать: все в деревне знали, что Алевтине врать нельзя ни в коем случае — себе дороже выйдет.

— Так это… — начал крестьянин. — Работали у нас три батрака: двое наших, один чужбинец. Репу копали, овёс косили. Нашенские хорошо работали, исправно, а пришлый всё тунеядничал. Пришла пора расплачиваться за труды. Нашим деревенским Галина по два мешка овса и два мешка репы отдала, как уговор был, а приезжему — по одному. Да ещё сказала, что и на это не наработал. Мол, всю уборочную бездельничал. А он кричать начал, за топор хвататься… Ну, Галка и спустила собак. А меня в доме не было — я в город ездил по торговым делам. Галина сама хозяйничала.

— И что? Неужто батрак ваш топором от собак отбиться не сумел? — с издёвкой поинтересовалась Алевтина.

— Что? — удивился Арсений и понял, что жена, скорей всего, ему наврала с три короба, а он это враньё колдунье передаёт. Ох и испугался Арсений!

— Ты не думай, Алевтина, я в точности слова жены передаю, ни словечка не соврал.

Но Алевтина уже его не слушала. Сидела, закатив глаза, — видно, ворожила чего-то.

— Ну вот и приехали, — слова Арсения вывели колдунью из небытия.

Собаки заливались хриплым лаем, встречая хозяина. Добротное хозяйство у Арсения было: дом в два этажа, амбар огромный, хлев на три коровы да на шесть поросят, стойло на две лошади, банька по-белому, да много всего ещё во дворе — даже колодец свой. В общем, богато жил Арсений.

— Ну, показывай больного, — давно Алевтина здесь не была. Последний раз — лет десять назад, когда Галка разродиться не могла. Удачно тогда всё сложилось: и Галина, и ребёночек выжили в итоге.

— В хлеву он, пойдём, — Арсений указал рукой на стоявшее поодаль строение.

Больной предстал перед женщиной в плачевном состоянии. Молодой чернявый паренёк лет двадцати лежал в углу скотного двора на горстке соломы и тихонько постанывал. Вся одежда на нём — в лоскуты. Глубокие рваные раны от укусов расходились по всему телу.

— Принеси воды, — бросила через плечо Алевтина, и Арсений удалился.

— Как зовут-то тебя? — обратилась колдунья к батраку.

— Молчаном люди кличут, — отозвался больной тихим голосом.

— За что это тебя так, Молчан?

— Стыдно и говорить, — парень явно не хотел рассказывать причину.

— А ты и не говори, сама знаю. Ну что, Молчан, будем лечиться? Вон и Арсений воду принёс, — Алевтина пыталась взбодрить батрака, но получалось не очень. — У меня и мазь волшебная есть.

На этих словах колдунья достала берестяную коробочку из своего туеска.

— Чуешь, как пахнет? — она открыла крышку, и по скотному двору разлетелся запах весенних полевых цветов. Молчан слегка улыбнулся — что и требовалось колдунье.

— Что стоишь? — обратилась знахарка к Арсению. — Давай сюда свою рубаху.

Арсений послушно снял рубаху, протянул колдунье и напялил обратно тёплый кафтан на голое тело.

— Всё, иди, Арсений, сколоти носилки — скоро понадобятся, — колдунья сняла с больного лохмотья, промыла раны и начала использовать свою волшебную мазь. Вскоре дело было сделано.

К тому времени и Арсений со своим работником Третьяком носилки сколотили. «Вот ведь какой: не захотел один работать, помощника разбудил», — размышляла колдунья. «Ну, держись, — думает, — будет тебе помощник поинтереснее».

— Буди жену, — строго сказала знахарка. — Понесёте больного ко мне в избу.

— Зачем супругу беспокоить, Алевтина? Мы с Третьяком сами управимся, до телеги донести — не велико расстояние.

— Буди, я сказала, — Алевтина так взглянула на Арсения, что тот чуть не умер от страха. — Без лошадей обойдёмся. Сами понесёте больного на носилках, пешком. А у Третьяка ноги болят — не справится он. — Колдунья посмотрела на помощника Арсения, и тот с диким стоном рухнул, как подкошенный, на землю.

— Видишь, не обманываю я, — Алевтина подошла к Третьяку, погладила по голове, и тихонько сказала, – не бойся, скоро все пройдет, отдохни, - и работник сразу уснул прямо во дворе.

Делать нечего — отправился Арсений супругу будить.

— Одеяло прихвати, — крикнула вдогонку знахарка.

Галя предстала перед Алевтиной во всей красе: сорокалетнее огромное бесформенное существо с заплывшими маленькими глазками, завёрнутое в душегрейку.

Аккуратно — так как за всем действием наблюдала колдунья — уложили Арсений с женой больного, одетого в хозяйскую рубаху, на носилки, сверху прикрыли одеялом, взялись за рукоятки и понесли прочь со двора.

Проходя мимо вольера с собаками, Галина обратила внимание, что собаки молча лежат и вопросительно посмотрела на знахарку.

— Не беспокойтесь, — обратилась к хозяевам колдунья, — не померли, спят. Теперь часто спать будут.

— Жалко собачек, — Арсений с надеждой посмотрел на знахарку и добавил. — Может, всё-таки на лошади? Вон она стоит нераспряжённая.

— Так хромая она у тебя, — нарочито удивилась Алевтина. — Не довезёт.

Арсений аж поперхнулся.

— Как же хромая? Молодая совсем! Вместе же с тобой ехали — здоровехонька была, — Арсений с Галиной остановились.

— Белка, — позвал крестьянин лошадь, — ну-ка, поди сюда.

И действительно, лошадь передвигалась, прихрамывая на левую ногу.

— Да что же, матушка, такое! — взмолился Арсений перед Алевтиной. — Как же так? Это ж я тебя привёз, чтоб ты больного исцелила. Сам ведь не хотел его смерти. За что же? И лошадь захромала, и собаки теперь сонные…

— Идите и помалкивайте, — отрезала колдунья. — Позвал ты меня не из жалости к батраку, а из-за того, что боялся молвы худой о себе — и что больше никто к тебе батрачить не придёт, или, того и гляди, подпалят твоё хозяйство, и поминай как звали. Верно ведь? Верно, — сама себе ответила знахарка. — А знаете ли вы, как батрака вашего кличут? — Арсений с женой молчали. — То-то же. Так что радуйтесь, что поросята ваши не издохли и коровы с молоком остались. А лошадь твоя хромает потому, что подкову поменять надо, завтра сработаешь и все нормально будет.

Долго ли, коротко — добралась процессия до Алевтининой избы. Семь потов сошло с Арсения и Галины. Несколько раз падали без сил, но носилки берегли, не опрокидывали, боясь разгневать колдунью, а больной спал всю дорогу.

— Ну, Галя, сказывай правду, — промолвила Алевтина после того, как занесли батрака в её избу и уложили на лавку в горнице.

— А что сказывать-то? — начала было жена Арсения.

— Всё сказывай, и не мне, а мужу своему говори. Я-то знаю, за что ты на батрака собак натравила.

— Я же говорила, что бездельничал он, — раскрыла рот Галина.

— Остановись, — пресекла колдунья. — Эту историю я слышала от Арсения. Ты правду скажи.

Галина молчала, потупив взгляд.

— Ну не хочешь, так я сама расскажу, — сказала Алевтина в большей степени обращаясь к Арсению, — Галине твоей, очень уж приглянулся новый работник: и молод, и высок, и мускулист. Да ещё из чужих краёв. И так она ему глазки строила, и эдак, а парень на неё внимания не обращал. И решила она ему прямым текстом сказать, что ежели он ей любовного внимания не окажет, то она с ним вполовину расплатится за работу выполненную. А он ей ответил, что хозяину все слова её доложит. Вот она и испугалась, собак спустила, чтоб прогнать батрака со двора, да не рассчитала: порвали до полусмерти паренька собаки. Так ведь, Молчан? — Колдунья вопросительно посмотрела на проснувшегося парня.

— Истинная правда, — подтвердил Молчан.

— Ах ты, тварь похотливая! — рассвирепел Арсений.

— Хватит, — скомандовала Алевтина, выпроваживая гостей. — За дверью разбирайтесь, а мне надо новую мазь приготовить.

Глава 9 Стаська

Стаська с недавних пор жила в доме у Климовых — с того момента, как её Порошины из своей избы выгнали. Правда, за что выгнали, Стаська не понимала: вроде бы спокойно жила, не проказничала, днями за печкой сидела и только глубокой ночью, когда все спали, вылезала из укрытия — ноги‑руки размять.

Порошины были уже в возрасте, жили тихо, можно сказать, что век доживали. Но прознали о домашней кикиморе в доме — о Стаське, то есть, — когда хозяин ночью по нужде проснулся, а Стаська в окошко на луну любовалась. Ой, крику‑то было! Засыпали они тогда все углы солью, а этот продукт кикиморы на дух не переносят. Делать нечего — пришлось другой дом искать. Далеко ходить Стаська не стала, в дом по соседству и перебралась.

А у Климовых семья не маленькая: отец с матерью и трое детей. Старшая дочка — невеста уже, а младшему только годик исполнился. Семён, отец, то есть, целыми днями в поле; мать Вера — на огороде; средний Тимоха-паренёк с дружками вечно то в лесу — по грибы, по ягоды, то на рыбалке с пацанами соседскими хариусов удит. В доме только Дашка остаётся за младшим братиком приглядывать, да и то регулярно к ней кавалеры захаживают: у калитки целыми днями с поклонниками воркует. Девка симпатичная — ухажёров пруд пруди.

В общем, Стаська жила тише воды, ниже травы, своё присутствие старалась никак не показывать. Но было так до поры до времени.

Так вот, в один из дней, по обыкновению, трепалась Дашка у калитки с каким‑то очередным добрым молодцем, а брат младший, Матвей, в люльке спал. Ну так спал‑спал, да и проснулся. Приподнялся, огляделся по сторонам — да, видно, ему скучно стало, играть захотелось. Ну и решил он из люльки своей вылезти. А там высоко: ежели свалится малец, то мало не покажется.

Стал он из своей кроватки выбираться, ноги свесил, до полу достать пытается. А до полу‑то ещё в два Матвея расстояние.

Стаська из‑за печи потихоньку наблюдала за всем этим делом, испугалась за паренька, выскочила из укрытия и мальца поймала, когда он уже падал. Хоть и маленькая Стаська — вершка три всего росточку, — но силы хватило парня удержать. Поймала и поймала, на пол поставила и обратно за печку сиганула.

Мотя, конечно, Стаську заметил и совсем не испугался. Стал регулярно за печь заглядывать, звать поиграть Стаську своим непонятным детским щебетанием.

А Стаське что? Ей тоже скучно всё время за печкой прятаться. Вот кикимора и стала почаще вылезать, когда в избе никого, кроме Моти, не было. Играла с пареньком.

Очень красивая лошадка была у Матвея — батька ему смастерил. Вот этой лошадкой и играли Стаська с Мотей, и еще неизвестно кому из них веселее было.

И случилось так, что заигрались малыши: зашла в избу Дашка, а Стаська спрятаться не успела — заметила девица, как шмыгнула та за печь.

— Вылезай, — говорит, — заметила я тебя. Не бойся, не обижу.

Ну, Стаська думала‑думала, да и показала из‑за укрытия свою зелёную мордочку с длиннющим носом.

— Ух ты какая! — Дашка заулыбалась. — Никогда кикимор вживую не видела. Ты ведь кикимора домашняя, верно?

— Верно. Стаськой меня зовут, а тебя Дашей, я знаю, — пропищала кикимора.

— Ты меня не бойся, — продолжила разговор Даша. — Я про тебя родителям не скажу.

— Ладно, я про тебя тоже не скажу, что ты целыми днями возле калитки с кавалерами трёшься, хотя должна за братом приглядывать, — Стаська лукаво улыбнулась. — Полезла я за печь, а то вон мамка твоя уже во дворе.

Кикимора спряталась в своё укрытие, а Даша осталась стоять в изрядном смущении.

Дни шли, вот и осень уже к концу подходит — скоро зимние деньки наступят. Лён сейгод хороший уродился: много его, начёсан уже, надо пряжу мотать. Вот и получила Дашка задание от мамки — взять в руки веретено и заняться работой. Хочешь не хочешь, а выполнять надо. Родители за дверь, а девица уселась пальцы колоть.

Но, как назло, тут как тут Славка‑жених пожаловал: стоит у калитки, свистит, Дашку дожидается. А Славка — самый завидный кавалер из всех прочих: высокий, чернявый, волос в кудрях, и семья богатая. Как же к нему не выйти?

А что же с пряжей делать? Думала‑думала Дашка и надумала.

— Стасечка, миленькая, — заглянула Дашка за печь, — помоги, пожалуйста, с пряжей. Не могу я Славку отпустить, очень уж он жених завидный. Выйду, поболтаю немножечко.

Стаська — добрая душа.

— Ладно, — говорит, — иди уже, поработаю за тебя.

Вернулась Дашка — а вся работа справлена уже.

— Вот это да! — удивляется. — Благодарствую, Стасечка.

А льна действительно много уродилось — мотай, только успевай. Так помаленьку и повелось, что Верка, мать Дашкина, даёт ей задания, а Стаська за девку их выполняет.

Но тут случайность одна произошла. Зима уже стояла. Семён с Верой к отцу Семёнову пошли — здоровье его проведать, помочь, может, чем. Тимоха грамоте учился, супруга старосты Полина детей деревенских обучала читать-писать на общественных началах. Дашка в сенях со Славкой миловалась, а Стаська всё пряжей занималась.

Мотя, предоставленный сам себе, залез как‑то на кухонный стол — в окошко посмотреть. Смотрел‑смотрел, да заскучал. А над столом полка большая с посудой висела. Решил Матвей поближе рисунок на тарелочке глиняной рассмотреть — ну и опрокинул всю посуду вместе с полкой на пол. Благо, что не на себя — не покалечился.

Вбегает на грохот в избу Дашка и видит, как Стаська Мотю со стола аккуратно снимает да проговаривает:

— Куда, — говорит кикимора, — ты полез, неразумный? Мог ведь и шею сломать.

Села на лавку Даша и заплакала.

— Всё, — говорит, — мне мамка такого всыплет, что мало не покажется.

Пожалела Стаська девку.

— Ты не реви, — жалеет её. — На меня всё свали. Скажи, что кикимора у вас завелась, а я чего-нибудь пропищу за печью, чтоб поверили.

— Так ведь прогонять тебя сразу, — удивляется Даша.

— Ничего, не впервой место жительства менять.

На том и порешили. Но уж больно скупыми оказались Семён с Веркой — соли по углам раскидать пожалели. Стаська уж обрадовалась, что здесь останется, но не тут‑то было. Вилами стали из‑за печи выковыривать бедную кикимору.

Хорошо, что Алевтина‑колдунья мимо проходила, а то совсем бы несдобровать глупой нечисти.

Глава 10 Соль

Одной, конечно, спокойней живется, но ведь вдвоем завсегда веселее. Да и помощница в доме бы пригодилась. Не молодая уже Алевтина, походи-ка столько как она по лесу за травами да кореньями.

***

— Ну вот и всё, Авдотья, а вы все тут боялись, — тихо проговорила Алевтина, больше для себя, нежели для роженицы.

— Заходи, Остап, можно уже. Мальчик у вас. Богатырь, — Алевтина, покачивая завёрнутого в простыню новорождённого, крикнула в сторону кухни.

Новоиспечённый отец появился через миг, будто только и ждал команды. Да, наверное, так и было: стоял за углом и оберег свой теребил — от деда доставшийся.

— Смотри, какой здоровенький! Вон как громко кричит. Как назовёте-то? — Ребёнок действительно надрывался что есть силы. — Держи, Авдотья, покорми, — Алевтина аккуратно положила мальчика рядом с матерью, и тот сразу же прекратил плакать.

— Ну чего молчишь? — Повитуха снова обратилась к Остапу. — Язык проглотил? Назовёте, говорю, как?

Мужик стоял остолбенев, видимо, плохо соображая, что он уже стал отцом. Вот ведь ещё совсем недавно от своего бати батогов получал за проказничества, а сегодня уже и сам батя.

— Иваном, наверное, — только и смог выдавить из себя Остап.

— В честь деда, что ли? Хороший мужик был, жаль, что рано помер, — Повитуха собирала свои туески да тряпочки и складывала их в короб, готовясь отправиться восвояси.

— Точно, в честь деда. Отец много хорошего про него сказывал, а я его плохо помню: утоп он, когда я совсем мальцом был, — Остап говорил негромко, поглядывая через плечо знахарки на свою супругу и первенца. — Благодарствуем, матушка. Руки у тебя волшебные. Прими вот яиц корзинку, не побрезгуй: яйца крупные нынче. — Остап протянул корзинку, в которой аккуратно было уложено три дюжины яиц.

— Отчего же не принять, ежели от чистого сердца. Конечно, приму. Премного благодарна, — Алевтина уже и собралась, и оделась, подхватила корзинку на руку и вышла в вечернюю стужу.

— Ух, как холодно сегодня, надо поторопиться, смеркается уже, — пробубнила себе под нос знахарка, выйдя во двор.

До избушки повитухи идти было не близко — версты три, если от края деревни. Но Остапов дом располагался далеко не с краю. Ну ничего, яйца только надо бы платочком прикрыть, не то помёрзнут.

Повитуха остановилась посреди дороги и стала копаться в своём необъятном коробе в поисках пухового платка. Точно ведь был — помнила, как его в короб укладывала.

И тут до ушей Алевтины из соседней избы донёсся неимоверный визг. Алевтина аж подпрыгнула, а затем — грохот и мужской крик:

— Ах ты, мразь такая, держи, получай!

«Что это? Неужто Семён Верку свою воспитывает?» — подумала Алевтина, подошла поближе к дому и прислушалась. Снова визг.

«Не, Верка так визжать не сможет: у неё голос как у ворона простуженного, хрипеть только и умеет. Надо бы проверить», — знахарка смело вошла во двор и громко постучала в дверь.

— Кого это леший на ночь глядя принёс? — послышался хриплый женский голос из‑за двери.

— Ой, Алевтина, добрый вечер! Не ждали тебя. Проходи, с чем пожаловала? — Верка, открыв дверь, вся расплылась в любезностях. Да уж, конечно, как не расплыться: недавно ей знахарка ногу лечила — опухла так, что и ходить не могла. А сегодня вон как скачет. Но не забыла — да и как тут забудешь? Завтра, может, опять Алевтину звать придётся: мало ли что в жизни случится.

— Доброго здравия, хозяева, — начала знахарка. — Мимо шла, у Авдотьи Остаповой роды принимала, да крики от вас услышала — вот решила проверить, всё ли в порядке? — Алевтина уселась на лавку, поставив перед собой короб, а рядом — корзинку с яйцами.

— Да как сказать, Алевтина… — Верка перебирала подол передника. — Кикимора у нас завелась, совсем обнаглела, житья не даёт. Вот пытаемся избавиться.

Тут снова раздался грохот, дикий визг и крик Семёна:

— Получай, тварь!

Алевтина поднялась с лавки и молча направилась на кухню. А там Семён, с красной от напряжения мордой, стоя на табурете, тыкал огромными вилами в щель между печкой и стеной.

— Стоять! — Голос Алевтины прозвучал словно гром. Мужик застыл с занесёнными вилами для нового тычка. — Пошёл вот отсюда! — Тон знахарки не терпел возражений.

Семён покорно спустился с табуретки и отошёл в сторону. Алевтина присела на корточки, начала скрести половицу и что‑то себе под нос бубнить. Буквально сразу же из‑за печки показалась малюсенькая ручка, а дальше и сама кикимора вылезла. Крохотная совсем: нос длиннющий, кожа зелёная с синими подтёками — видно, от вил Семёновых. Проткнуть не проткнул бедолагу, но синяков понаставил. Совсем измоталась нечисть — давно, видно, её вилами потчуют.

— Иди ко мне, глупая, — знахарка аккуратно засунула измождённую кикимору за пазуху.

— Вы зачем такое устроили? — обратилась к Верке Алевтина, совершенно не замечая её мужа. — Неужто не знаете, как от кикимор домашних избавляться? Соль бы по углам рассыпали — и сама бы ушла нечистая.

— Да как же, матушка, сыпали мы соль, да она, кикимора эта проклятая, на неё не реагирует — чихает только, — Верка громко завозмущалась своим хриплым голосом.

— А ну, тогда показывай, где соль по углам? — Алевтина строго посмотрела на хозяйку.

Верка с гордо поднятой головой указала на три крупинки соли, пылившиеся в углу кухни.

— Вы что, смеётесь? — Алевтину распирало недовольство. — А побольше нельзя было насыпать?

— Так ведь соль нынче дорогая очень, матушка, не напасешься, — Верка наигранно обиженным голосом изображала из себя голытьбу.

Ничего не ответила Алевтина, подхватила свой короб с барахлом, корзинку с яйцами и направилась к выходу, придерживая за пазухой кикимору.

— Что не так‑то, Алевтина? — Хозяйка искренне удивлялась поведению знахарки.

— Всё не так, Вера. Теперь знай: за вашу жадность и жестокость, семьи вашей для меня больше не существует. Сами лечитесь, коли что приключится, а меня не зовите даже, — перед выходом ответила Алевтина.

— Да как же так, матушка! — запричитала Верка.

— Я всё сказала, — отрезала знахарка и вышла во двор.

А из избы донеслись звонкие оплеухи и хриплые крики Верки:

— Ах ты, Сенька, гад! Говорила я тебе, чтоб не жалел соли. Теперь сам меня лечить будешь, коли что!

«Помогу, конечно, ежели что случится. Так ведь для воспитания всё сказала», — думала Алевтина и торопилась домой: сильно что‑то подморозило.

— Как зовут‑то тебя, малышка? — шепнула за пазуху знахарка.

— Стаська, — послышался тихий писклявый голос.

— Ладно, Стаська, не горюй. Подлатаю тебя, только ты у меня в избе не проказничай, не то выгоню.

Глава 11 Приворот

Утром Алевтина проснулась от жуткого грохота. Что такое? Хоть и прохладно в избе, быстро вскочила колдунья и на кухню направилась, глянуть, что там творится. А это квартирантка новая порядки решила наводить. Вся посуда на полу. Половина тарелок вдребезги, кружки без ручек валяются. А над всем этим бардаком восседает Стаська.

— Это что за безобразие? — громко крикнула знахарка.

Смекнула кикиморка, что сейчас ей влетит, и шмыгнула за печь.

— Ах ты бесстыдница зелёная, — заохала Алевтина, — ты зачем всю посуду побила?

А Стаська из-за печи попискивает:

— Неправильная она у тебя, не наешься из неё, менять всё надо.

— Да как же тебе не стыдно? — продолжает колдунья, — какое твоё кикиморное дело, правильная у меня посуда или нет, твоё дело не озорничать и по хозяйству мне помогать, а ты, окаянная, первым делом все тарелки мне перебила, из чего теперь есть-то будем? А?

— Так я не вру, матушка, менять посуду надобно. Нашёптанная она у тебя. Неужто не чуешь? Ты же знахарка, — обиженно запищала Стаська из-за печи.

— Ох, я тебе покажу нашёптанную посуду, а ну вылазь, — заругалась Алевтина.

— И не подумаю, — возмутилась кикиморка.

— Ух ты вредина какая, — Алевтина присела на корточки, стала скрести половицу и что-то бормотать себе под нос. Через пару мгновений, жутко сопротивляясь, показались ноги кикиморы. Неизвестная сила тянула её к колдунье. Вылезала Стаська ногами вперёд, пытаясь цепляться за всё подряд, но в конце концов оказалась у Алевтины в руках.

— Ну что, проказница, будет наказание, не обессудь, — Алевтина достала из шкафчика бельевую прищепку и прищемила ей длинный кикиморский нос. Прошептала что-то и отпустила бедолагу.

— Вот тебе корзина, собирай осколки, не то выгоню, как раньше обещала, — строго сказала знахарка, вручая Стаське небольшую корзинку.

Стаська изо всех своих кикиморских сил дергала прищепку на носу, пытаясь её снять, но та сидела крепко и совсем не поддавалась.

— До вечера так ходить будешь, поняла? — Алевтина была очень зла на проказы кикиморы.

— Поняла, — грустно вздохнула Стаська, поняв, что силой прищепку не снять, заговоренная она.

— Держи корзину и собирай, — повторила знахарка.

Взяла Стаська корзину и стала потихоньку осколки с пола собирать.

— Ты куда хорошую-то складываешь? — Алевтина опять возмутилась нерадивости кикиморы. — Небитую на стол складывай.

— Так ведь говорю же, матушка, нашёптанная она, нельзя из неё есть, всё здоровье уйдёт, — Стаська с грустью посмотрела на хозяйку.

— Да что за глупости-то? С чего ты взяла? Мне эту посуду Илья-гончар подарил прошлым летом за то, что я ему несварение желудка вылечила. Проверяла я её. Добрая посуда.

— Прикрой уши, матушка, — попросила Стаська.

— Что? Зачем? — удивилась колдунья.

И тут вдруг Стаська как завизжит, да так громко и противно, что у Алевтины аж слёзы из глаз потекли. Хоть и быстро закрыла уши руками знахарка, с первым звуком, но всё равно до костей пробрало.

— Ты чего творишь? — закричала колдунья, когда визг прекратился.

— Смотри, матушка, — только и ответила кикиморка.

Вся посуда, валяющаяся на полу — и битая, и целая — покрылась вдруг чёрной плесенью. И разрастается плесень, кучерявится.

— Мать честная, — только и промолвила Алевтина.

Села на лавку и бормотать чего-то стала, глядя в пустоту.

— Иди сюда, милая, — позвала знахарка Стаську. — Прости меня, глупую, давай я тебе прищепку сниму. А я ещё ведь думала, что это так много посуды Илья дал за отвар простецкий.

Стаська подошла к Алевтине, и та сняла с её носа заговоренную прищепку, что-то перед этим прошептав.

Взяла Алевтина аккуратно одну тарелку в руки и стала изучать.

— Да, — вслух промолвила знахарка, — хитрое заклинание. Не простой колдун готовил. Так от меня зло прикрыть не каждый сможет. Скрол, не иначе.

— А ты-то как распознала? — спросила Алевтина у Стаськи.

— А я зло за версту чую, матушка, никакое колдовство его не прикроет, — улыбнулась Стаська.

— Ну что ж, надо в гости собираться. Пойду к Илье наведаюсь, поспрошаю у него, откуда такая посуда взялась. А ты приберись пока здесь, милая, - это колдунья к Стаське уже обратилась.

Взяла Алевтина пару целых тарелок и кружек, обернула полотенцем и сложила в свой походный короб, оделась потеплее и отправилась в деревню.

Ух, как холодно, на таком морозе и дышать-то нечем, а тут ещё ногами перебирать надобно. Ну да делать нечего. Погоду никаким заклинаньем не исправишь. Хотя, возможно, конечно, но, во-первых, сил много уходит, а во-вторых, откаты страшные. Если колдунья что-то взяла, то непременно надо взамен что-то отдать. А это обычно то, что и потрогать нельзя. Здоровьем своим колдуны расплачиваются, а бывает, что и не только своим. Муж у Алевтины погиб давно, а вот дети, хоть и далеко все живут, но живы-здоровы. Не к чему их благополучие на кон ставить. Никакое колдовство этого не стоит.

Размышляя по дороге, быстро добралась Алевтина до избы Ильи-гончара. Постучалась, зашла в тепло.

— День добрый, Алевтина Авдеевна, — расплылся в улыбке гончар. — С чем пожаловала?

— Здравствуй, Илья, — говорит знахарка. — Один в доме?

— Один, матушка, Акулина к дочке пошла помогать, на сносях девка, рожать скоро. Ты ведь поможешь с родами, матушка?

— Отчего же хорошему человеку не помочь? Если человек этот хороший. Верно? — Алевтина прямо посмотрела на мужика.

— Что ты такое говоришь, матушка, — обиделся гончар. — Конечно, дочка моя хорошая, тут и гадать нечего.

— Вот и ладно, — успокаивающе продолжила колдунья. — А скажи-ка мне, Илья, что ты про эту посуду знаешь?

Алевтина достала из своего короба завёрнутые в полотенце тарелки и кружки. Как полотенце развернула, так Илья и ахнул. Тут же в ноги упал и застонал:

— Прости, матушка, не ведал я, что творю. Вижу, что моя посуда, но чтобы плесень такая на ней разрослась — это не мои дела.

— Понятно, что не твои, — усмехнулась колдунья. — Поднимайся с пола и сказывай, как дело было.

Встал с колен Илья, присел на лавку и заговорил:

— В прошлом году это случилось. Искала Галка, дочка моя, того, кто приворотное зелье изготовит, уж больно ей Евграф, Сидоров сын, приглянулся. Захотела его приворожить девка. К тебе и не обращалась даже, знала, что прогонишь.

— Ну и думать тут нечего, — ехидно перебила Илью Алевтина, — а ты что и не знал обо всем этом как будто?

— Отчего же, знал, — продолжал гончар. — Я и меди Галке отсыпал на это дело. Люблю я её сильно. Ладно, думаю, авось получится, так страдала девка, ночей не спала, всё плакала. Такая любовь у неё была. Хоть и далече Скрол проживал, но разрешил я девке к нему отправиться.

Илья остановился, сходил к печке, зачерпнул ковшом водички из ушата и жадно выпил.

— В горле пересохло, — говорит. — Так вот, вроде всё получилось у Галки со Скролом, и тот даже денег на оплату не взял, не знаю, как Галка зелье споила жениху своему, но только скоро уже и свадьбу сыграли. Живут вроде счастливо.

— Это до поры до времени, — опять перебила гончара Алевтина. — Ладно, продолжай.

Прокашлялся Илья и продолжил свой рассказ:

— Ага, — говорит. — Опосля свадьбы Скрол сам ко мне наведался, грозился раскрыть перед Евграфом дела Галкины, ежели я ли ему не помогу кое в чём. А мне что делать оставалось? Я и согласился. Сходили мы с ним ко мне в мастерскую, собрал он пачку тарелок да кружек и с собой унёс, а на третий день обратно вернул и велел тебе, Алевтина, эту посуду в благодарность преподнести, после того как ты с несварением моим поможешь. Я ещё тогда удивлялся, какое такое несварение, так на следующий день и началось. Ох, как выворачивало меня, аж вспоминать страшно. А мне что? Посуда как посуда, добрая вроде. Ну я и отдал тебе, после того как мне полегчало от твоего отвара. Такие вот дела. Вроде всё.

Илья встал и снова направился попить водицы.

— Да, Илья, не особо ты меня удивил, но расстроил аж жуть, — Алевтина говорила с искренней грустью. — Другого я о тебе и твоей семье мнения была. Ну да что уж теперь. Галка твоя счастья через привороты не добьётся, это ты мне поверь. И роды у неё принимать я не буду, не смогу, пусть Скрол принимает, или как-нибудь сами справляйтесь. А сказать мне больше тебе нечего, благодарю за правду.

Алевтина поднялась с лавки и молча вышла. Идёт по морозу и думает: «Как же так? Неужто люди взаправду считают, что можно себе счастье слепить из несчастья другого человека? Даже не верится. А ведь сколько таких, как Галка да Илья? И не сосчитать».

А через две недели Алевтина у Галки роды конечно же приняла. Да и как не принять, кто ж ей поможет-то ещё? Не Скрол же.

Глава 12 Гамаюн

Ну что за народ нынче пошёл, и то ему не так, и это не эдак. А сами гвоздь приколотить не могут. И на что надеются?

***

— Сбегай-ка, Стаська, в клеть, принеси мёда, Алевтина отправила Стаську, домашнюю кикиморку, которая живёт давно вместе с колдуньей, за мёдом. Уж очень ей нравилось пить чай с медком. Через минуту Стаська вернулась ни с чем.

— А всё, матушка, кончился мёд у нас, — извиняющимся тоном сказала кикиморка.

— Как же так? Ведь недавно ещё у нас полбочонка было? — удивилась Алевтина.

— Недавно, матушка? Это недавно месяца полтора назад было. С твоим чаепитием по десять раз на дню мёд наш ещё долго протянул, — Стаська разошлась.

— Вот же обидно. А варенье-то хоть есть какое-нибудь? — не унималась знахарка.

— Только облепиховое вроде как.

— Куда ж всё варенье-то подевалось?

— Так ведь лето только началось, откуда же ему взяться? — удивилась Стаська.

— Не, тогда облепиховое не хочу. Ладно, давай пустой сегодня попьём… А завтра с утра сходи-ка ты, Стаська, к бортникам, сменяй мёд на что-нибудь. Вон хоть на мазь заживляющую укусы пчелиные. В прошлый раз мне за неё много мёда отлили, — Алевтина мечтательно закатила глаза.

— Да что ты, матушка, неужто сами мёд не добудем? — Стаська рьяно возмутилась. — Вот давеча, когда я за зверобоем в лес ходила, аккурат дупло с дикими пчёлами углядела. Здесь недалеко совсем, можно прямо сейчас сходить. Ежели ты меня подсадишь на дерево, то я полный бочонок мёда соберу. Только ты меня намажь чем-нибудь, чтобы пчёлы не покусали. А то я их шибко боюсь.

Стаська ростом была вершка три, не больше, смешное, зеленое, вечно растрепанное существо с длиннющим носом, но зато незлобивое и очень преданное Алевтине, местной знахарке, которую по привычке все деревенские называли колдуньей. Алевтина была уже в возрасте, но выглядела хорошо, ходила прямо, да и волосы всего чуть-чуть побелила седина.

— Ладно, принеси тогда вон тот туесок с полочки, — Алевтина указала на берестяную коробочку. Стаська мигом сбегала за нужным туеском и радостно вручила его Алевтине, приготовившись к немедленному намазыванию.

— Чего смотришь? — Алевтина улыбнулась своей маленькой подопечной. — Я тебя в лесу мазать буду, перед деревом. Если сейчас туесок откроем, то нам потом в избу не зайти будет — уж больно мазь вонючая.

— Так что ж это, матушка, я теперь с мази этой тоже вонять буду? — возмутилась Алевтинина помощница.

— Не переживай, тебя я отмою. Есть у меня специальный отвар на этот случай, — успокоила её колдунья, - Ну что, пошли тогда. Посмотрим на твоих пчёл, — Алевтина встала из-за стола. — Мазь не забудь!

— Что, уже так и пойдём? Даже собираться не будем? — Стаська удивилась поспешности знахарки.

— А чего собираться-то? Нищему собраться — подпоясаться, — Алевтина снова улыбнулась.

— Какие ж мы нищие? — запричитала кикиморка. — И ничего мы не нищие, вон у нас сколько добра всякого! Даже самовар имеется! — Стаська указала на огромный блестящий самовар, стоящий на столе.

Алевтина громко рассмеялась:

— Конечно, не нищие, поговорка просто такая есть. А самовар у нас действительно знатный, это точно! Только вот мёд закончился. Ладно, пошли уже, а то так до вечера проболтаем.

Алевтина закинула на спину походный короб, в котором на всякий случай полезные предметы имеются: и верёвка, и небольшой топор, и огниво с кресалом, и много ещё всего, взяла коробок под мёд и черпачок для Стаськи.

Погода была прекрасная, светило яркое июньское солнышко, и ничто не мешало колдунье с компаньоншей отправиться за мёдом.

— Ну что ж, показывай, куда идти, — Алевтина была в прекрасном расположении духа.

Стаська, довольная, побежала вперёд.

— Стой, стой, куда? Я за тобой не поспеваю! — Не успели от избы отойти, а колдунья уже запыхалась.

Пройдя чуть меньше версты, Стаська, заметив знакомые места, запищала:

— Всё, матушка, почти пришли, немного осталось!

— Молодец, коль не шутишь, — колдунья была довольна.

Алевтина оглядывалась по сторонам, удивляясь, что места для неё незнакомые. «Как такое может быть? Я здесь всё вдоль и поперёк исходила, каждый куст со мной здоровается. А тут как будто и не была ни разу», — подумала знахарка.

— Стаська, ты как сама‑то здесь очутилась? А то я, похоже, здесь впервые, — Алевтина решила выведать информацию поподробнее.

— Да говорю же, матушка, я за зверобоем пошла. А его всё нету и нету… А тут как будто что‑то повело меня сюда. И травы много насобирала, и пчёл нашла. Хорошо ведь?

Кикиморка будто больше извинялась, чем рассказывала.

— И что? Ничего подозрительного больше не заметила? — продолжала расспросы Алевтина. — А когда ты ходила за зверобоем?

— Так вчерась. А чего ж тут подозрительного? Липы как липы, кусты как кусты, — Стаська оставалась невозмутимой.

— Ну ладно, посмотрим. Далеко ещё?

— Как раз и добрались, — довольная Стаська указала на огромную липу.

Вокруг благоухало разнотравье, земля около дерева была усыпана полевыми цветами: тут тебе и ромашки, и колокольчики, и васильки, и зверобой, и много чего ещё — и всё вперемешку. А рядом ручеёк журчит.

Алевтина удивлённо посмотрела на цветы:

— И что, Стаська, это не показалось тебе странным?

— А что странного‑то? — снова удивилась кикиморка. — Цветы и цветы. Вот прямо здесь зверобой и насобирала, — кикиморка совсем не понимала, что не нравится Алевтине.

— Так где же это видано, чтобы лютик рядом с васильком рос? Не бывало такого никогда! — завозмущалась колдунья.

Стаська почесала затылок и жалобно спросила:

— Мазью‑то мазать будем меня? Мёд‑то нужен?

— Погоди, милая, с мёдом. Давай с цветами сперва разберёмся, мёд от нас никуда не денется, — Алевтина в замешательстве трогала лепестки цветов. «Настоящие ведь», — пробормотала она.

Стаська, расслышав удивление колдуньи, громко сказала:

— Каким же им ещё быть? Конечно, настоящие! Говорю же, зверобой вчера здесь под деревом и нарвала! Вон у нас на веранде сушится!

— Молодец, молодец, Стаська, — Алевтина погладила кикиморку по голове, и та чуть не замурлыкала от счастья.

И тут Алевтина кое‑что заметила.

— Смотри, — говорит, — из цветов как будто дорожка складывается и в лес уходит. Надо проверить.

Цветы топтать жалко. Взяла Алевтина кикиморку на руки, а сама рядом с дорожкой из цветов пошла. «Куда она, интересно, приведёт?» — задумалась.

Совсем чуть‑чуть прошли, и стали среди цветов появляться чудные перья: то жёлтые, то розовые, то синие. Стаська таких точно не видала, а знахарка стала кое о чём догадываться.

Ещё немного прошагав вдоль цветной дорожки, путешественницы вышли на небольшую полянку, на которой среди разноцветных перьев в беспамятстве лежало странное существо.

Вроде как девица, при этом нагая. Но вместо правой руки — птичье крыло. А из крыла стрела торчит. Девка очень красивая: фигура стройная, лицо ладное, чёрные волосы длиной чуть ли не до пят — растрёпаны.

— Ох, Стаська, — запричитала Алевтина, — неужто мы с тобой вещую птицу Гамаюн встретили! Даже и не знаю, радоваться или плакать…

— Гамаюн? — удивлённо повторила кикиморка.

Алевтина кивнула.

— Слыхала я про этих птиц, матушка, но только думала, что всё это враки. А что это она так выглядит?

— Так кто же не слыхал, все про них знают. А вот встретить даже мне первый раз довелось. А вид у неё неопрятный оттого, что не смогла она из птицы в девушку обернуться — стрела в крыле мешала. Мучилась, видимо, да и лишилась чувств.

Стаська осторожно подошла к девушке и приложила свою маленькую ручку к девичьим губам:

— Вроде дышит. Живая, матушка!

— Вот и отлично, — обрадовалась Алевтина. — Может, поживём ещё мы с тобой, маленькая. Одна проблема у нас с тобой: как мы её до избы донесём? А сбегай‑ка, милая, домой — у тебя ножки быстрые, враз управишься. Помнишь мазь, которую я бортникам на мёд меняла? Вот её мне принеси! А я пока тут что‑нибудь подумаю. И шаль мою нарядную прихвати, помнишь её? Да, одна она у меня, в сундуке лежит. Хоть наготу девке прикроем.

Стаська стремглав умчалась в сторону дома. А Алевтина начала собирать цветы, кропотливо выбирая нужные по понятному ей одной разумению.

Наконец горстка лепестков была собрана, и колдунья положила их себе в рот, начала жевать, превращая лепестки в кашицу. Через несколько мгновений заветное лекарство было готово. Алевтина приложила кашицу к ранке, из которой торчала стрела.

«По идее, это должно обезболить, — конечно, здесь не все ингредиенты, — думала Алевтина, — но должно получиться, раз уже у меня язык онемел».

Быстро вернулась кикиморка — знахарка и соскучиться не успела. Малышка прибежала, держа в одной руке узелок с шалью, а в другой — туесок с мазью.

— Фафафе, фафа фуфа, — пробормотала колдунья и засмеялась. Это она хотела сказать: «Молодец, давай сюда», — а получилась белиберда какая‑то. Оно и понятно: и язык, и губы онемели от лекарства, которое знахарка готовила для птицы у себя во рту.

Алевтина хохочет от случившегося, а Стаська не на шутку перепугалась.

— Что с тобой, матушка? Уж не заколдовала ли тебя девица эта?

А Алевтина ещё пуще хохочет — уж больно ей смешной ситуация показалась. Стаська, не долго думая, набрала полный рот воды из ручья да как брызнет в лицо колдуньи. Вмиг смех прекратился.

Алевтина покрутила пальцем у виска, указала себе на язык и сложила руки крестом — мол, разговаривать не может. Непонятно, поняла кикиморка или нет Алевтинину пантомиму, но брызгаться перестала. А тут и язык немного слушаться стал.

— Дафай маз, — на более‑менее понятном языке начала знахарка.

Убрала с раны жёваную траву, промыла водой место ранения и обильно намазала мазью вокруг стрелы, но из раны её вынимать не стала.

— Носылки надо.

Нашла Алевтина две жерди, обмотала верёвкой, которая всегда в её походном коробе находилась, — и получились импровизированные носилки.

— Давай, Стаська, помоги мне её сюда перевалить, — язык от онемения совсем прошёл.

Кикиморка помогала, как могла. Наконец труды увенчались успехом. Сверху девку шалью прикрыли — но больше так, для приличия: оказалось, что крыло её, которое вместо руки было, практически полностью девичью наготу закрывает.

— Ну что ж, в путь, — схватилась руками за жерди знахарка и потащила.

Колдуй не колдуй, а физический труд никто не отменял. Тяжело, неудобно, но делать нечего — не бросать же её здесь. Так и добрались до избы.

Уступила Алевтина больной свою кровать. Распахнули шаль с носилок — а там стрела рядом с ранкой лежит: сама вылезла.

— Вот, так‑то лучше, — пробормотала себе под нос колдунья. Посмотрела на Стаську и продолжила: — Не знала я, получится ли стрелу безболезненно достать. Мазь‑то для бортников рассчитана, чтоб жала пчелиные сами из ран вылезали. А смотри‑ка — получилось. Хорошая мазь вышла. Подай мне вон ту присыпку, теперь можно и этим обработать, — Алевтина указала на небольшую коробочку на дальней полке.

Уложили птицу на кровать, подушку под голову подкинули и одеяльцем прикрыли. «Ничего, — думает Алевтина, — я на лавке пока поночую, не впервой».

Пока суть да дело, и смеркаться стало. Надо ко сну готовиться. Ну и хорошо — утро вечера мудренее.

На утро колдунья первым делом подошла к больной — проведать о здоровье. Птица всё ещё не пришла в себя и лежала без сознания. Но лёгкий румянец появился на её щеках.

— Вот и хорошо, глядишь, скоро оклемается, — пробормотала себе Алевтина.

Стаська пришла со двора с корзинкой земляники.

— Это для птички нашей. Когда ей полегчает, думаю, что по вкусу придется.

Алевтина в ответ ласково погладила кикиморку по щеке.

— Умница, поставь рядом с печкой. А нам сегодня в деревню надо бы сходить — найти злыдня, который девку подстрелил.

Через некоторое время Алевтина уже сидела в гостях у Агафона Ложкина, деревенского старосты — седого старика с окладистой бородой. Стаську всё‑таки решила дома оставить — чтоб было кому за больной присматривать.

Староста с большим уважением усадил Алевтину за стол, а супруга его, Полина, чаю горячего колдунье налила — как раз перед приходом самовар закипел.

Полина была на много лет моложе Агафона. Как померла у него первая жена, так и посватался староста к Полинке‑молодке. А той только в радость: шутка ли — женой деревенского старосты приходиться! Кто же не согласится‑то? Сынишку ему родила, да и вторым ребёночком беременна. А от первой жены у Агафона дети постарше Полинки, поди, будут. Да кто на это смотрит…

— Не знаешь ли ты, Агафон, кто позавчера на охоту за птицей ходил? — с ходу начала колдунья.

— Странный у тебя вопрос, Алевтина. Кто же мне об этом отчитывается? Сами мужики ходят, мне не докладывают.

Алевтина достала из сумы сломанную стрелу.

— А не знакома ли тебе такая стрела?

— Перо интересное… Точно на птицу? — удивился староста. — Кто же с такими стрелами на птицу ходит? Тут на медведя будто. Нет, не встречал таких стрел, Алевтина. А что это ты дознаёшься? Неужто стрелял в тебя кто?

— Не в меня, но стрелял, — знахарка взглянула на Полину, которая в волнении теребила передник и закусила нижнюю губу. Агафон при этом выглядел абсолютно спокойным.

«Чего‑то он недоговаривает», — думала колдунья.

— Новости какие в деревне? Давно сюда не заглядывала. В последнее время всё больше как‑то ко мне люди идут.

— Да какие новости? Всё по‑старому, — степенно ответил староста.

— Как же, Агафонушка, — вмешалась супруга, — сборщик податей прибыл. Чистый зверь.

Агафон строго взглянул на жену.

— Тебя не спрашивают, голубушка. Шла бы ты лучше в огород, занялась прополкой, а то трава скоро по пояс вырастет.

— Так вчера же всё прополола, — мягко ответила Полина.

— Или, говорю, — процедил сквозь зубы старик.

Полину как ветром сдуло.

— Что же ты жену свою из дому гонишь? — Алевтина пристально посмотрела на старосту. — Или боишься, что сболтнёт чего лишнего? Молодая ведь ещё, неопытная. Верно?

— Глупости говоришь, Аля, — Агафон крутился как уж на сковородке. — Тут и болтать‑то нечего. Приехал к нам боярин‑тиун какой‑то собирать подати за предыдущие годы — ужас какой лютый! Ходит, всё считает: каждое зёрнышко в амбарах пересчитал, каждое яичко в курятниках. Ну и насчитал столько, что нам за год не расплатиться. Вот пытаемся договориться, чтоб он сумму поменьше написал, а мы уж его лично отблагодарим. Да, похоже, он мзду не берёт. Всех гонцов от себя воротит.

— Про сборщика подати знаю я, конечно. И ко мне захаживал — не лень же было три версты от деревни шагать. Да только у меня считать нечего. Походил‑походил, поразглядывал травки мои под потолком висящие — да и ушёл восвояси. И что делать будете?

— Не знаю что. Попробуем ещё раз как‑то договориться, — староста совсем закручинился.

— Ладно, до свидания, Агафон. Где этот боярин остановился? — колдунья собралась на выход.

— У Макара на постоялом дворе, где же ещё?

— Пойду к нему загляну, — Алевтина поклонилась хозяину и вышла на улицу.

А во дворе её дожидалась молодая супруга Агафона. Подбежала быстро к колдунье и шёпотом затараторила на ухо:

— Слышала я, матушка, что деревенские собирались этого приезжего боярина чуть ли не смерти придать. За строптивость его и несговорчивость. Больше ничего не знаю, матушка.

А затем — громко, так, чтоб Агафон, видимо, слышал:

— Скажи, Алевтина, будь добра, кто там у меня? — Полина ласково поглаживала свой изрядно выпирающий живот.

Колдунья приложила свою ладонь к женскому брюху, прошептала чего‑то и уверенно сказала:

— Девка.

— Ой, спасибо, матушка, обрадовала! — запричитала молодка. — Хоть помощница будет, совсем что‑то я извелась. Благодарствую от всего сердца!

— Ладно‑ладно, и тебя за информацию благодарю, — тихонько ответила Алевтина. — Вот скажи, Полина, что всем так надо заранее пол ребёночка узнать? — колдунья удивлялась, но смотрела с улыбкой.

— А как же? — бодро начала жена Агафона и замолчала. Потом лукаво посмотрела на знахарку и сказала: — Да, видимо, любопытно просто. Но теперь, ежели пинаться будет, можно смело её вредной девкой называть!

Звонко засмеялась и убежала в избу.

— Макар! — громко крикнула колдунья, подходя к высокому забору, огораживающему постоялый двор.

— Иду! — отозвался кто‑то вдалеке.

Через пару мгновений калитка отворилась, и взору знахарки предстал здоровенный мужик лет тридцати с курчавой рыжей бородой.

— Здравствуй, Макар, — Алевтина поклонилась.

— Здравствуй, матушка, — Макар наспех поклонился знахарке. — Проходи, с чем пожаловала? Гостей твоих разместить надобно?

— Нет, Макар, благодарю. У тебя тут тиун приезжий проживает, поговорить с ним хочу. Проводи, будь любезен, — Алевтина была сама учтивость.

— Так это… Пойдём. На втором этаже он. Только это… Захворал он чего‑то. Второй день, это… из комнаты не выходит, не ест ничего, — Макар вдруг начал заикаться.

Алевтина взглянула на хозяина — как ножом резанула. Поняла: ко всем непотребствам, творящимся в деревне, Макар имеет непосредственное отношение.

— А с тобой я после поговорю. Не уходи никуда. Понял? — строгость Алевтины не терпела прекословий.

— Так это… Как не понять‑то? Понял. За дверью тебя подожду. Пришли уже. Вот его комната.

— Ну, жди, — Алевтина зашла в комнату боярина.

Очень тяжёлый запах встретил колдунью в комнате. Знахарка сразу подошла к окну и растворила настежь створки. Повернулась — и обнаружила на кровати в углу дрожащего безбородого совсем молоденького мужчину. По шею он был прикрыт одеялом, при этом знобило его знатно — аж подпрыгивал. Пот градом катился по лбу и щекам.

— Ты тиун? — только и спросила колдунья. — Помнишь меня?

Боярин судорожно закивал.

— Что ж ты так себя не бережёшь? Слушай внимательно, тиун: я тебя вылечу, а ты подати в два раза меньше посчитаешь? Что ж ты ярмо непосильное на мужиков повесить решил? Договорились?

— Нет, так не положено, — дрожащим голосом заговорил сборщик.

— Ну как знаешь, — отрезала Алевтина. — Ты околеешь — князь другого пришлёт. С тем и договоримся.

Алевтина выжидающе смотрела на непонятливого тиуна.

— Ладно, как хочешь, — знахарка направилась к выходу.

— Стой! — судорожно крикнул боярин. — Хорошо, договорились.

— Вот и ладненько, правильный выбор, — знахарка улыбнулась. — Прибежит к тебе сегодня кикиморка домашняя — знаешь, как они выглядят?

Больной кивнул.

— Это радует, — продолжала колдунья. — Принесёт кикиморка травку нужную, Макар тебе её заварит. — После этих слов Алевтина резко открыла дверь — и в комнату ввалился подслушивавший под дверью хозяин заведения. — Заваришь ведь? — обратилась уже к Макару колдунья.

— Заварю, матушка, — Макар был полностью обескуражен.

— Отвар выпьешь — и всё пройдёт, — снова обратилась к тиуну Алевтина. — А дальше уж, надеюсь, слово своё сдержишь. Пойдём, Макар.

Алевтина и Макар уселись на лавке во дворе. Разговор начал хозяин постоялого двора:

— Так ты, матушка, с нами что ли? — начал с вопроса мужик.

— А когда я против вас была? — удивилась Алевтина.

— Так это… Дело‑то не простое, деликатное, — замялся хозяин.

— Рассказывай, Макар, что у вас за деликатное дело, что вы по вещим птицам из медвежьего лука стреляете?

— Знаешь всё, значит? — Макар горестно посмотрел на знахарку.

— Говори, — строго прикрикнула колдунья.

— Ну слушай, — Макар тяжело вздохнул. — Приехала к нам месяц назад гнида эта, — мужик мотнул головой в сторону окна боярина, — в каждую щель залез, только что рыбу в реке не сосчитал, и то потому, что не получилось. Выставил нам неподъёмную подать.

Мы на общем сходе (тебя там не было, матушка, одни мужики собирались) решили дать ему на лапу, чтоб он запросы поумерил. Но тот — ни в какую. Три раза гонцов к нему отправляли, предлагали столько, что ни одному тиуну раньше даже рядом не давали, а он: «Нет — и всё».

Мы уж задумались смертоубийство какое причинить, да только не знали, как поаккуратней это всё сварганить, чтоб на нас не подумали. А тут как нарочно поселился у меня на дворе старик один, колдовского виду. Прослышал он про беду нашу, ну и предложил помощь.

Напросился на общий сход, поведал нам, что неподалёку мимо нас регулярно летает птица Гамаюн. Что ежели её подстрелить, то самый важный и богатый человек в нашей округе тут же помрёт. А у нас сейчас как раз самый важный — тиун этот проклятущий.

Ну, мы для виду поспорили немного, да и согласились. Собрали для колдуна этого небольшой мешок серебра, и он нам рассказал, как птицу эту найти, заклинания разные заставил выучить: одно — чтоб в лес нужный попасть, второе — чтоб не промахнуться.

Ну вот, мы составили распорядок — кто в какой день птицу сторожить будет. Исправно по очереди с неделю ходили, птицу ждали. Ну и позавчера Иван Соболев её и подстрелил. Но, видно, обманул колдун этот: не помер тиун, заболел только.

— А где сейчас колдун этот? — спросила Алевтина.

— Так съехал, понятное дело. На второй день, как серебро получил, так и съехал. Надо же, как объегорил нас! — вздохнул Макар.

— Высокий, худой, седой, с маленькой бородкой? — колдунья вопросительно посмотрела на хозяина.

— Точно! И откуда ты всё знаешь, Алевтина? — Макар с удивлением смотрел на знахарку.

— Вот ведь дурни! — вспылила колдунья. — Это Скрол, не иначе. Самый лютый колдун из тех, что я знаю. Честно признаться, повезло нам всем, что Гамаюн жива осталась, иначе бы беды не миновать. Такую бы бурю сюда послали, что и дерева бы не осталось, не то что избы. Ох и дурни!

Плевал Скрол на ваше серебро — у него этого добра навалом. Что‑то тайное задумал, окаянный, да только что — мне достоверно не ведомо. Слыхала я, что счёты старые у него с вещей птицей. Принесла как‑то Гамаюн Скролу дурную весть, с супружницей его умершей связанную. С тех пор охотится он за птицей этой, считает, что она в смерти жены виновата. А птица‑то причём? Она же только весть сказывает.

Воспользовался он вашей глупостью. Это же надо — сами себя чуть не похоронили! Ну да что уж теперь причитать.

Завтра собери со старостой сход и скажи, что Алевтина с тиуном договорилась — без всяких смертоубийств. И чтоб я больше о таком не слыхивала! Надо же — смертоубийство задумали, да ещё и всей деревней.

— Я всё сказала. Домой пойду, сбор ещё надо приготовить для боярина вашего, — колдунья резко встала и вышла за калитку.

Алевтина вошла в дом — и ей навстречу бросилась взъерошенная Стаська.

— Матушка, девица наша выздоровела! — затараторила кикиморка. — Поблагодарила за всё, обернулась птицей и улетела.

— Вот и ладно, — облегчённо сказала колдунья.

— Яйцо нам подарила, матушка, золотое — за доброту, сказала.

На столе возле окна лежало и блестело на солнце большое золотое яйцо.

Алевтина села напротив и стала любоваться подарком.

— Да, кстати, Стаська, сбегай‑ка к Макару, отнеси вот это, — Алевтина достала с полки небольшую берестяную коробочку и протянула кикиморке. — Да поторопись, не то помрёт ненароком тиун этот.

Глава 13 Кикиморка

Родня она разная бывает. Одни хлебом за просто так кормят, а другие сено воруют. А делать что? Родня ведь.

***

Кикиморка Стаська со всех ног неслась в самое сердце леса, ближе к краю болота. Надо было обязательно успеть до того момента, как девчушку Даринку болотные кикиморы к себе утащат. Вот ведь родственнички! И не верится даже. Сама-то Стаська домашняя, за печкой проживает у Алевтины-колдуньи. Так Алевтина и послала её девку из беды выручать. Эх, жалко, не удалась росточком Стаська — совсем мелкая, вершка три не выше. Но прыти у кикиморки не отнять.

Не бежала, а, можно сказать, летела. Шаги с аршин. Только кусты и мелькали. Хорошо, что дождя давненько не было, земля сухая, ноги не вязнут. Так ведь мало ещё добежать до места, надо будет и девку как-то найти. Хоть Алевтина и рассказала, где конкретно девчушка находится, но так ведь и девка на месте не стоит, ходит, мается, наверное.

«Ладно, справлюсь, — думает Стаська, — там разберусь».

Быстро домчалась кикиморка до края болота, не заметила, как пара вёрст промелькнула, даже не запыхалась. Оглянулась — никого нет. Неужто не успела?

— Молодец, — послышался откуда-то изнутри голос Алевтины, — дальше беги по краю болота. Там она.

И правда, через полверсты заметила Стаська девчушку. Сидит прямо на земле у сосны, коленки обхватила, хнычет потихоньку. Совсем малая, лет восьми, не больше. Сарафан серенький, лапти лыковые, да коса светло-русая.

— Ну, здравствуй, Дарина, — пропищала кикиморка, — вставай, хватит ныть, пошли к Алевтине.

Девочка резко вскочила на ноги и стала оглядываться по сторонам в поисках того, кто говорит.

— Здесь я, внизу, — снова подала голос Стаська.

Девчушка посмотрела вниз и отпрянула. Видно, никогда домашних кикимор не видела. Что и говорить, худо-мало: голова с напёрсток, нос длиннющий, волосики спутанные, холщёвка ободранная вместо сарафана. Жуть. Испугалась, конечно, девка. Стаське аж обидно стало, отвернулась и продолжила:

— Могла бы и поздороваться для начала. Не учили родители?

Очень неловко стало Дарине от своего испуга.

— Извините, — говорит, — здравствуйте. Меня, мол, Дарина зовут.

— Да знаю я, как тебя зовут, — сменила гнев на милость Стаська. — А меня Стасей кличут, кикимора я домашняя, у Алевтины-колдуньи живу. Она и послала меня за тобой, почуяла, что Леший тебя забаловал, тумана напустил, к кикиморам болотным отправил. Хорошо, что успела, а то бы точно в болоте утопла. Ты зачем в лес пошла? Неужто полями дорогу к Алевтине не ведаешь?

— Напрямки хотела. Торопилась. Мамке совсем плохо, думала, побыстрей за лекарством успеть.

— Напрямки, — писклявым голосом передразнила кикиморка, — успела?

— Не успела, — с грустью ответила девочка, — а правда, Леший меня заморочил?

— А кому же ещё?

— Так я ведь на помощь звала, как поняла, что заплутала, и даже отвечал кто-то.

— Леший тебе и отвечал, — сказала как отрезала кикиморка, — неужто мамка тебе не сказывала, чтоб Лешего отвадить, надо обувь поменять с левой ноги на правую и наоборот. И всё, отстанет вредина. Так-то он не злой, поиграть, видно, захотелось.

Даринка опустила глаза.

— Сказывала мне мамка такое, да я всё позабыла от страха. Совсем сердце в пятки опустилось, ничего не помнила, — сказала девчушка и опять заревела.

— Ладно-ладно. Не реви. Закончилось всё, пошли.

Только промолвила эти слова Стаська, как из-за кустов показались две болотных кикиморы. Эти хоть и родственницы Стаськины, но ростом с взрослую женщину, одеты в тряпьё какое-то, кожа и волосы зелёные, рожа вся в морщинах, и глаза огнём светятся.

— Надо же, пожаловали, — вслух сказала Стаська и оглянулась на Дарину. А у той уже туман в глазах, руки вперёд выставила и потопала прямиком в болото.

— Стой! — что есть мочи закричала кикиморка, но девка не слышала её, продолжая свой смертный путь. Развернулась Стаська к своим родственницам, сжала свои маленькие кулачки с такой силой, аж костяшки хрустнули и как зашипит:

— Шшшшшш! Ах вы, твари болотные, что вам надо от девицы?

— На себя посмотри, на себя посмотри, — закудахтали нечистые, перебирая пальчиками — видно, так колдовали.

— Ну держитесь, вот я Алевтине на вас нажалуюсь, посмотрим, как запоёте!

Переглянулись кикиморы и тут же испарились. Видимо, не очень-то хотелось им с колдуньей дело иметь. И Дарина очухалась — стоит по колено в воде, ничего не понимает, головой вертит.

— Стой! — вновь крикнула кикиморка Дарине. — Назад!

А девчушка уже в себя пришла и сама на берег торопится.

— Пошли уже, и от меня не отставай, — строго пропищала Стаська. — Не то ещё что-нибудь произойдёт, вдруг ещё Лихо какое по дороге повстречается.

Чуть попозже довольная Даринка шла от Алевтины-колдуньи с заветной коробочкой лекарственных трав для больной мамки. Не через лес шла, а полями. А Стаська за ней в провожатых до деревни увязалась — мало ли что с девкой случиться может. Невезучая она какая-то.