Змеиный узел

Глава 1

— Жулик! — сдавленно просипел пузатый торговец и швырнул на стол карты.

Его блестящую от пота багровую рожу перекосила гримаса бессильной злобы. Глубоко посаженные мелкие глазки сверлили молодого щёголя, который с довольной улыбкой сгребал со стола его серебро и перстень с гранатом. Брызжа слюной, торговец зашипел:

— Ты кого это придумал обвести вокруг пальца, пройдоха? Меня, Фарухѝра Пеннáра?

Были времена, когда Химгýр только за один намёк на нечестную игру вспорол бы этот жирный бурдюк полный безграничной глупости и ненасытной жадности, но теперь он лишь примиряюще улыбнулся и пожал плечами:

— И как же я мог вас обмануть, многоуважаемый?

Голос достопочтенного Фарухира Пеннара дал петуха:

— Карты краплёные, агесхéфово, ты, отродье!

— Но позвольте, милейший, это же ваша колода! — парировал Химгур, собирая последние монеты. Пеннар давился воздухом, не находя, что возразить, и вместо слов схватил его за руку, задрал рукав в поисках припрятанных карт, но к своему удивлению, ничего не нашёл.

Невежество и хамство торговца раздражали Химгура ещё с самого начала партии, но теперь они приблизились к пределу его терпения. Летний зной и духота, гарь от тлеющих торфяников и вездесущая пыль, лишь подливали масла в огонь. Химгур глянул торговцу в глаза и холодно процедил сквозь зубы:

— Послушайте, господин Пеннар, вы сами предложили сыграть. Колода ваша, но удача сегодня была на моей стороне. Настоятельно рекомендую вам смириться и отпустить мою руку.

На секунду торговец замешкался, но жадность и гнев взяли верх, и он потянулся к поясу. Химгур не стал дожидаться, когда в его руке окажется нож. С силой сдвинув от себя стол, он прижал им Пеннара к стене, не давая вытащить руку, и резко ударил в челюсть. Торговец обмяк и начал заваливаться на бок, но Химгур перехватил его за плечи и заботливо уложил мордой на стол.

Подхватив дорожную сумку, он невзначай осмотрел зал постоялого двора. Посетители «Осла-иноходца» всё также поднимали кружки за здравие принца Гиáрна и его удачный поход на южных князей Имрóры, горланили песни и щупали хмельных рабынь.

Химгур переложил за пояс карты из рукава, которые искал, но так и не нашёл Фарухир Пеннар, и уж было решил, что спокойно покинет постоялый двор, но буквально кожей почувствовал пристальное внимание к своей персоне. Мазнув взглядом по тёмному углу, он насчитал пятерых и, судя по тому, как притихла вся шайка, они давненько посматривали за его игрой с Фарухиром Пеннаром. Вложив несколько медяков в сухую ладонь старой рабыни, он быстрым шагом вышел во двор.

Стоило двери закрыться, как трактирщик покосился в угол, встретился взглядом с Кнутом — длинноруким жилистым парнем и кивнул ему. Вся шайка поднялась из-за стола. Один из них подсел к бесчувственному торговцу, приобнял его и принялся шарить по его поясу и кошелю. Остальные последовали за щёголем, но во дворе кроме грязного лохматого мальчишки, тащившего в свинарник ведро помоев, никого не оказалось. Кнут вопросительно зыркнул на него, и тот кивнул на конюшню.

— Облупцуем щегла, братия, — сплюнул в пыль Кнут и, доставая из-за пояса увесистую дубинку, пошёл вперёд.

Навстречу им от конюшни плёлся старик в лохмотьях с дряхлым белым ослом в поводу. Грабители брезгливо обогнули его, даром, что сами мытья не знали недели две, не меньше, и тихохонько проскользнули в конюшню. Внутри царил полумрак, воняло прелым навозом, пыльным овсом, мышами и прогнившей древесиной. Ни конюха, ни щёголя нигде видно не было. Они проверили все закоулки и даже заглянули на сеновал, но никого не нашли.

Кнут выскочил на улицу и окликнул старика, который уже вышел на дорогу:

— Эй, ты, рвань подзаборная!

Старик остановился, вжал голову в плечи и повернулся на голос:

— Что изволит господин?

Кнут подошёл к нему, поигрывая дубинкой:

— Хлыща безусого не видал? В сером бархатном кафтане и синем шёлковом плаще на серебряном шнуре. Ну! Отвечай, скотина, коли дороги тебе твои колени, видал ты его или нет?

— Ай, не губи, не губи меня, добрый человек! Я старый и немощный и, если ты разобьёшь мои колени, то мне придётся лечь в канаву умирать от голода и жажды, а я ещё не совершил паломничества к зиккурату Перерождённого Всебога!

Кнут, закипая, схватил старика за смердящую засаленную дерюгу и как следует встряхнул его:

— Да говори же ты, гниль тебя забери!

— Я всё-всё скажу! — заблеял старик, — Я видел того нарядного молодого господина! Он вскочил на коня и умчался на север, а в поясной суме его смеялось серебро!

Кнут пихнул старика дубинкой в рёбра, чтобы тот посторонился, и вышел на дорогу. Он с досадой посмотрел на пустую дорогу, уводящую на север и, махнув рукой своим молодчикам, направился в трактир, даже не заметив, что с пояса исчез кошель. Старик скрючился и всё охал, и причитал, но как только они скрылись в дверях, сунул срезанный кошель за пазуху, проворно вскочил на осла и, поддав ему пятками, припустил по дороге, уходящей через холмы на юг, к Зарфѝну.

Мальчишка, вышедший из свинарника с пустым ведром, остановился и с открытым ртом уставился на дорогу. С каждым ударом сердца старик всё быстрее удалялся от «Осла-иноходца». А там, где дорога, извиваясь змеёй, карабкалась на холм, вместо старика и осла показался всадник в шёлковом плаще и верхом на длинноногом белом скакуне. Мальчишка выронил ведро и кинулся в трактир.

На холме Химгур придержал коня и, болезненно поморщившись, провёл ладонью по ноющим рёбрам. Покосившись на постоялый двор, он раздражённо выдохнул и пустил коня шагом. Помимо синяков, это утро принесло ему только двадцать серебряных и кошель с медяками. В былые времена он не только бы побрезговал такими жалкими ставками, но даже и головы не повернул бы в сторону заведения подобного «Ослу-иноходцу». Но с тех пор, как в землях Санакѝна угнездилась проказа хаоса, а культ Гáтума прибрал к рукам мысли и волю принца, зарабатывать изощрённым плутовством и азартными играми стало бессмысленно, потому как обчистить жертву стало проще, орудуя ножом и удавкой.

Гатум - Перерождённый Всебог отвергал мораль старого мира и не осуждал тех, кто готов был достигать цели грубой силой. Подобное пришлось по душе принцу Гиарну, не мыслящего своего правления без войн и грабежей, и он возвысил культ Перерождённого. Культисты безжалостно расправились со всеми, кто осмелился заступить дорогу Гатуму, и стали могущественной опорой принца.

Болезни, войны, голод и беззакония воцарились на землях Санакина, но Химгура беспокоило не это, а сущность нового бога. Встречаться с нею лицом к лицу ещё раз не входило в его планы. Частенько он решал свои проблемы тем, что бежал от них, и сейчас он собирался поступить так же.

В портах Санакина всегда полно судов, готовых доставить тебя в любой уголок мира, а если очень повезёт с кораблём — то и за Пояс Бурь. Химгур верил, что путешествовать лучше, конечно, налегке, но непременно обременённым увесистым кошелём с золотом, а тот, что висел у него на поясе, пока ещё был недостаточно тяжёл. Этот недостаток он надеялся исправить тем делом, что для него приготовил его старый приятель — алхимик Ном из Зарфина.

Утром следующего дня Химгур спустился в пустынную выветренную долину, где когда-то росли оливы. Небо затянуло белёсым дымным маревом, стерев границу меж ним и землёй. Куда ни глянь — песок, камень, да чахлые кустарники. Летняя горячая духота Санакина и гарь пожаров выматывали почище зимних затяжных дождей и промозглых ветров.

Он потянулся к фляге и сделал большой глоток тёплой воды. Надо бы поскорее миновать эту раскалённую сковороду и добраться до города, ибо последний непересохший колодец он проехал ещё вчера.

Вдалеке показалась метла наполовину сухой акации, туго перекрученной веретеном времён и растерявшей большую часть листьев. В народе её прозвали Старухой, и путники говаривали, что если показалась Старуха, то до Зарфина рукой подать. Химгур вглядывался в даль и даже приложил ладонь ко лбу — не мерещится ли? ибо глаза говорили ему, что Старуха вновь решила обзавестись кроной — никак перед Концом всех Времён.

Подъехав ближе, он с удивлением разглядел, что все ветви дерева укрыты мрачным чёрным покровом — так плотно облепило их вороньё. Птицы сидели молча и пристально следили за ним сотнями обсидиановых глаз. На самой верхушке восседал крупный ворон.

— Все спешат выразить тебе своё почтение, принц Гиарн, — пробормотал Химгур, — Вот и врановый царь привёл свой двор в Зарфин.

Проезжая мимо Старухи, он, подозрительно прищурившись, косился на ворон и всё гадал, чего они ждут, коли вдоль дорог здесь всегда хватает падали. Не успел он об этом подумать, как слабый ветерок донёс до него отголоски гнилостной вони, а впереди показались виселицы с полуразложившимися трупами бунтовщиков, воров и беглых рабов. Химгур натянул на лицо шарф и пришпорил коня.

К полудню он добрался до города. Даже в такую жару над Зарфином поднимались сотни дымов от кузниц, пекарен, коптилен, красилен и прочих ремесленных дворов. Он быстро миновал окраины, но чем ближе подъезжал к стенам внутреннего города, тем больше становилось народу на улицах. Столько приезжих дураков, желающих за дармовую кружку скисшего вина и пучок пережаренной хамсы, поглазеть на очередные казни и поорать на улицах о величии зажравшегося жирного ублюдка Гиарна, Химгур ещё никогда не видал. Да, он знал, что принц вернулся из очередного вероломного набега на соседей, но не думал, что чествование этой победы получит такой размах.

У ворот его встретило столпотворение. Бесцеремонно пустив коня в толпу, он кое-как протиснулся вперёд, и всё же какая-то тварь запустила ему в спину конским навозом. Химгур стиснул зубы и удержался от того, чтобы обернуться и высмотреть наглеца, дабы выследить и срезать с него лицо...

Он въехал во внутренний город и какое-то время двигался в людском потоке. Зарфин невыносимо смердел. Ароматы специй и благовоний, горячей пищи и свежеструганного дерева смешивались со зловонием унавоженных улиц, прокисших помоев и запахом гари. С рынков тянуло тухлецой от залежалого мяса, рыбьими потрохами и подгнившими овощами. Что над сточными канавами, что над прилавками роились тучи одуревших от духоты мух.

На конюшенном подворье он довольно быстро нашёл покупателя на коня и пополнил кошель золотом. Скакун и вправду был хорош, даже не пришлось морока наводить.

Убравшись подальше от любопытных глаз, Химгур нырнул в пустынную подворотню, вывернул свой шёлковый плащ серой потрёпанной подкладкой наружу, спрятал в обмотках перстни на пальцах и, натянув поглубже капюшон, вернулся на оживлённые улицы. С каждым шагом, неуловимо простому глазу, облик его менялся, сливаясь с серой людской массой. Химгур направился к центру города. Прежде чем соваться к Ному, следовало осмотреться.

Несмотря на жару и удушливое дымное марево, на Храмовой площади перед зиккуратом Всевечного Гатума собралась огромная шумная толпа, смешавшая в себе все сословия Зарфина — от грязных нищих, протискивающихся к храму, и рабов с клеймами на лбах и в тяжёлых ошейниках, до уважаемых горожан, среди которых попадались и достопочтенные отцы со всем семейством, и чопорной знати в расписных паланкинах, водружённых на плечи крепких невольников.

Чудесным островом посреди людского моря высился золочёный павильон, охраняемый сотней воинов. Помост под него возвели напротив зиккурата, у широкой лестницы которого суетились люди в чёрно-алых колпаках палачей.

— Э, добрый человек, чего это тута? — дёрнул за рукав соседа Химгур.

— Чего, чего! Буркалы-то распырь! Казнь готовют, — дыхнул перегаром мужик. Глаза его блестели в предвкушении зрелища.

— Эвона как! А кого казнят-то, казнят-то кого?

— Э, деревенщина ты немытая! Бунтовщиков, знамо дело, закладывать будут! Говорят, седмицу назад в восточных районах они пожарище такое учинили, — весь город чуть не пожгли! Вот, похватали их, и будет им расплата! Вона, гляди, гляди! И принц сам тута, — довольно ощерился гнилыми пеньками мужик и махнул рукой в сторону помоста. Химгур поднялся на цыпочки и вытянул шею, чтобы получше рассмотреть людей под алыми балдахинами павильона.

В центре в окружении разряженных, не знающих меры в белилах для лиц, сановников, вельмож, придворных дам и рыцарей на троне восседала туша принца Гиарна. Его длинное оплывшее лицо с сонно прикрытыми глазами и мясистыми губами, обрамляли пепельные космы, спускавшиеся на парчу цвета сырого мяса, усыпанную драгоценными карбункулами.

Подле принца, на целую голову возвышаясь надо всеми, чёрным бесформенным пятном высилась массивная фигура старшего жреца Всевечного. Он стоял неподвижно, но вот с пугающей плавностью для своих великанских размеров, он повернулся к толпе, и Химгуру показалось, что он кого-то высматривает своими белыми пустыми глазами. Высматривает, но пока не видит. На мгновение в глубине его огромного капюшона мелькнуло второе лицо, и Химгур тут же опустил глаза. «Ишь ты! Сам Двуголовый явился».

Протяжно взвыли трубы, и на площадку зиккурата начали выводить приговорённых. Шестеро — две женщины и четверо мужчин — измученные, затравленные, со взглядами на грани безумия. Толпа, разразившись бранью и проклятьями, подалась вперёд, увлекая с собой и Химгура.

Сверкая золотым позументом на малиновой мантии, вперёд вышел вельможа:

— Принц Гиарн, великий владетель соли и мёртвых вод, тысяч невольничьих душ, Медных и Железных Колодцев, непобедимый полководец, попирающий во прах врагов своих, властитель тысячи наложниц и господин пяти жён! О, избранник Гатума, Перерождённого Всебога, яви нам волю свою!

Прозвучал басовитый гонг, и толпа притихла, взирая на своего властелина. Мясистые губы принца брезгливо изогнулись, и маска безразличия, намертво приросшая к его лицу, еле заметно дрогнула. «Пожалуй, если этого гада рассмешить, он треснет и развалится на куски, как древний ночной горшок!» — ухмыльнулся Химгур.

Старший жрец установил возле трона два бронзовых жезла и, сместив на их древках пару колец, с поклоном отступил. Принц заговорил и теперь меланхоличный бездушный голос его разносился над всей площадью:

— Всякий презревший волю мою, всякий замысливший против меня, всякий отвергший бога моего, да ляжет заживо под ступени божественного зиккурата, а приспешники их, да обнажат плоть свою и сердца свои.

Довольный рёв толпы перекрывал выкрики вельможи:

— Слава земная великому Гиарну! Слава ему в чертогах Гатума — Перерождённого и Всевечного!

Принц лениво отмахнулся от старшего жреца, вопрошавшего его о чём-то, и тот убрал жезлы.

На площадке зиккурата разворачивался первый акт казни. Троих мужчин приковали к каменным столбам, и палачи приступили к свежеванию, время от времени показывая беснующейся толпе результаты своей работы. Крики мучеников быстро сорвались на визг и хрипы. Они проваливались в беспамятство, но жрецы Гатума подносили чаши и, обмакнув льняные полотна в отвар, отирали им лица, дабы вернуть в мир, наполненный ужасом и болью.

Из толпы всё реже неслись проклятья, брань и одобрительные возгласы, и вскоре послышались первые выкрики: «Кончай с ними!», «Вскрывай!», «Обнажи сердце! Обнажи!» Палачи поглядывали на принца, но Гиарн всё не давал знака заканчивать. Сейчас всё его внимание было приковано к тому, что испытывали те трое оставшихся приговорённых, взиравших на мучения собратьев по несчастью в ожидании своей очереди.

Маска безразличия на лице принца сменилась гримасой отстранённой и одержимой заинтересованности — приоткрытый рот, вспотевший лоб, ожившие, широко распахнутые глаза, что, не мигая, следили за жертвами. Сам он подался вперёд и, казалось, что сейчас для него вокруг ничего не существует кроме трёх душ, испытывающих предсмертный ужас. Он тяжело дышал, по лицу его струился пот, а губы — две жирные пиявки, шевелились, шепча что-то под нос. Химгур присмотрелся, пытаясь повторить за ним и понять, что же он шепчет и вышло: «Ла-а-комо».

Один из троих с освежёванной грудью издох в руках палача. Тот в сердцах плюнул в мёртвое перекошенное страданиями лицо и покосился на своих, злорадно ухмылявшихся, коллег. В толпе раздались выкрики разочарования, и ругань в адрес неумёхи-палача.

Старший жрец склонился к принцу и заговорил. Гиарн некоторое время продолжал смотреть на площадку зиккурата, но спустя несколько мгновений соизволил скосить на него глаза и медленно кивнул. Жрец степенно повернулся к палачам и дал знак заканчивать.

Заплечных дел мастера засуетились — надо бы успеть завершить казнь как положено, пока и эти двое не сдохли. Забряцал металл, раздался слабый стон, треск костей. Палачи почти синхронно развернулись от безжизненных тел, обвисших на верёвках, держа в руках вырезанные сердца бунтовщиков. Толпа взревела в экстазе.

Тела отвязали от каменных столбов и потащили к лестнице. Двое жрецов Гатума уже стояли на широкой ступени. Плита меж ними нехотя приподнялась, качнувшись, пошла вверх и зависла в воздухе. Толпа возбуждённо зашептала.

— Ща мертвяков закладут, а потом и этих следом... — прогнусавил кто-то рядом.

Жрецы держали каменную плиту, и она парила в воздухе, словно была не тяжелее лебединого пера. Палачи аккуратно спускали изуродованные тела в разверзшийся могильный зёв, словно боялись их разбудить, а стража уже вела к ним двух женщин и мужчину.

Одна из женщин явно уже пребывала в тенётах Алголéт, хозяйки чертогов беспамятства и безумия. Взгляд её был пуст, и она покорно шла, не понимая, где находится, и что её ожидает. Мужчина еле держался на ногах, но, когда его подвели к краю могилы, он бессвязно замычал и попытался вырваться из рук стражи, но через пару мгновений уже с заломленными руками стоял на коленях, заглядывая в провал. А вот третья приговорённая, хотя и с большим трудом передвигала искалеченные ноги, но смотрела прямо и яростно. И была бы сейчас у неё возможность, она проклинала бы всех и вся, но рот её был зашит грубой нитью.

Стража с трудом сдерживала беснующуюся толпу. Задние ряды напирали на передние, грозя выплеснуться на лестницу зиккурата и разорвать руками пока ещё живых приговорённых. Всех троих выставили перед вскрытой ступенью, которая должна была стать им и их мёртвым приспешникам общим склепом, но в отличие от дожидающихся их внизу мертвецов, этим ещё предстояла медленная и мучительная агония. Перед тем как отправить живых вниз, им разрезали верёвки на руках и ногах, а затем столкнули в могилу.

Под вой толпы жрецы опустили плиту на ступень и в этот самый момент над площадью раздался протяжный утробный вой змеиных труб, и толпа затихла в предвкушении. Из зиккурата послышалось монотонное многоголосое пение: «Га-а-тум... Га-а-тум... Га-а-тум...» Оно нарастало, набирая силу, и первые ряды — грязные оборванные нищие и калеки, подпевали, раскачиваясь в такт.

«А это ещё кто?» — Химгур прикрыл глаза, а когда разомкнул веки, радужка пожелтела, зрачок сузился до макового зерна, и он посмотрел на лестницу, где показалась голова внушительной ритуальной процессии.

Возглавляющие шествие белоглазые жрецы Перерождённого достигли лестницы и начали неторопливый спуск. Чёрная краска, покрывающая их лбы, макушки и шеи не могла скрыть рытвины и струпья на сухой, как шкура песчаного ящера, коже. Прозрачный эфир знойным маревом вскипал над их головами, искажаемый эманациями хаоса.

Подолы их чёрных хламид мели плиты ступеней, под которыми пока ещё бились три сердца замурованных заживо. Из рукавов выглядывали кисти рук, усеянные тонкими, длинными, в пять-шесть фаланг, пальцами, беспрестанно подрагивавшими, словно ощупывающими воздух. Не смотря на кажущуюся неповоротливость и медлительность жрецов, Химгур знал, что руки их, прячущиеся в широких рукавах хламид, подобны смертоносным муренам.

В середине процессии показались носилки в окружении алых светильников. Двадцать крепких ослеплённых рабов, спускали их к площади. На атласных, шитых золотом, подушках восседал живой идол — верзила с детским лицом и слюнявым улыбающимся ртом. Голову, покатые плечи и жирную грудь покрывала золотая краска. Толпа выдохнула и подалась вперёд.

Химгур смотрел иным взором и видел то, что простым смертным видеть не дано — внушительного размера бесформенная хаотическая субстанция металась над идолом, а его близорукие маленькие глазки рассеянно шарили по сторонам, отчего по толпе пробегала судорога благоговения, и горожане принимались плакать от снизошедшей благодати, а некоторые — исступлённо рыдать и рвать на себе одежду. Людьми овладевали неосознанный ужас и какое-то противоестественное удовольствие. Инстинкты кричали — «беги и прячься!», но новообретённое чувство пело — «страха не будет, когда ты станешь нашей частью».

«Какого „жирного“ медиума вытащили, вытравки гнилые!» Химгур бросил взгляд на павильон. Принц Гиарн стоял с закрытыми глазами и с блаженной улыбкой глубоко вдыхал плотный воздух Зарфина, а вместе с ним и эманации страха и благоговения, и всё шептал, шептал... Химгур опустил голову, стараясь не задерживать пристального взгляда ни на принце, ни на жрецах, ни на идоле.

Он осторожно попятился, не рискуя поворачиваться к жрецам спиной, но не успел сделать и десятка шагов, как до него докатилась волна из месива чужих мыслей — скребущий по самим нервам многоголосый гул, грозящий утопить в себе его сознание.

«Скоро тут в здравом уме совсем народу не останется...»

Стиснув челюсти, он всё пятился сквозь потную смрадную толпу, получая локтями то в бок, то в спину, пока не добрался до ближайшего проулка. Уходя всё дальше от площади, Химгур думал о том, что сделает последнее дело для Нома и уберётся отсюда подальше на север, хоть к хéссам на рога, лишь бы туда не доносилось дыхание проказы хаоса.

Петляя по узким грязным улочкам, он чувствовал, как прилипла к телу одежда, а разгорячённые лёгкие натружено перекачивают плотный воздух. Лето в этом году выдалось сухим и безветренным, и дымная мгла укрыла город, не давая ему вздохнуть полной грудью. Даже морской бриз не в силах был развеять эту удушающую пелену и приносил едва заметное облегчение лишь на пару часов ночью.

В надежде, что на нижних уровнях улиц не будет так изнурительно жарко, Химгур спустился почти к самой маслянисто-чёрной воде каналов, но здесь оказалось ещё хуже, чем наверху. Вонь нечистот и тухлятины делала воздух только гуще.

До самого вечера, потягивая отвратительный тёплый эль, больше похожий на мочу старого мула, он отсиживался то в одной грязной таверне, то в другой. Когда же на нижние улицы Зарфина спустились сумерки, Химгур решил, что настала пора навестить старого знакомого.

Алхимик Ном зарабатывал солидные деньги днём и исправно платил налоги в казну Зарфина. Ночью же он зарабатывал ещё больше, но налоги платил уже в карман капитана городской стражи. Он был неприкосновенен и уважаем, что лихим братством, что законниками, поэтому, когда Химгур, свернув на очередном проулке, вышел к пепелищу на месте лавки Нома, то был немало удивлён.

— Неудачный эксперимент, старик? — хмыкнул под нос Химгур, но тут же отогнал эту мысль.

Ном был человеком осмотрительным и разбирался, что в людях, что в реагентах. Химгур не стал останавливаться, а только чуть сбавил шаг и, изображая праздное любопытство, окинул взором пепелище и улицу вокруг. Пожар был на славу. Даже соседние дома превратились в груду золы и треснувшего камня. Среди руин Химгур даже не сразу заметил сгорбленную фигуру, покрытую сажей с ног до головы. Парнишка лет двенадцати копался на пожарище в поисках чего-нибудь ценного.

— Чего это ты там роешься, оборванец?! — возмущённо прикрикнул Химгур и погрозил кулаком. Нищеброд испуганно вздрогнул и бросился прочь от дотошного горожанина, но сам не понял, как налетел на него уже по другую сторону пепелища, а его ухо оказалось зажато меж крепких пальцев.

— Ах, ты ж, тля! — прошипел Химгур, и на сухом чёрном от сажи лице паренька распахнулись огромные глаза. — А ну не крутись, червяк! Щас я тебя страже сдам, погань!

— Не губи, господин! — застонал тот, корчась от боли.

— Ты, дрянное семя, почто наживаешься на беде добрых людей? — вопрошал Химгур, выкручивая ухо. Паренёк взвыл, и он чуть ослабил хватку.

— Добрых никак не можно, господин! Никак не можно! Так, то жеж не доброго господина дом! — всхлипнул парень, — Заговорщика и еретика Нома дом погорел!

— Что ты несёшь, болван?! — дёрнул его за ухо Химгур, — Я слышал, что тут стоял дом достопочтенного учёного мужа.

— Так все жеж так и думали, господин! Все жеж так и думали! — почти рыдал парень, — А вчера поутру к лиходею этому жрецы Гатума явились в цепи его рядить. Да токма ентот Ном бойню колдовскую учинил, да чуть район не спалил, бездны исчадье!

Не отпуская парня, Химгур повернулся к пепелищу и, прищурив глаза, глянул на него по-иному. К его опасению, слова бродяги подтвердились. Недавно здесь отбушевал магический поединок, но, самое плохое, что некоторые слои эфира были разрушены, а другие искажены хаосом.

— Что же с алхимиком стало? — уже отстранённо спросил Химгур.

— Так сгорел он! Как есть сгорел! Полыхало здеся то алым, то жёлтым, а потом зелёное пламя все пожрало...

— Тело-то видал кто?

Парень пожал плечами. Химгур развернул бедолагу за ухо и, отвесив ему коленом под зад, спешно покинул улицу.

«Надеюсь, старина, ты погиб геройски, — размышлял Химгур, минуя один сворот за другим, — Ещё не хватало, чтобы ты растрепал жрецам Гатума обо мне».

Он нырнул в очередной проулок и, прильнув к стене, выглянул на улицу, по которой шёл, но преследователей не было.

— В Бездну этот город и эти земли, — проворчал Химгур, всматриваясь в темноту, — У меня достаточно золота, дабы убраться отсюда поскорее. На место на корабле и первое время уж точно хватит.

С этими мыслями пришло и какое-то облегчение. Наверное, он даже был в душе рад, что более ничто его не держит на побережье Санакина. Химгур усмехнулся, довольно выдохнул и лёгкой походкой направился в порт.

По юго-восточным районам Зарфина, изрезанным длинными извилистыми каналами от самого порта, до забитых торговыми лотками набережных в центре города, удобнее перемещаться на лодках, но Химгур предпочёл пройтись многоуровневыми улочками. Дома и склады в три и четыре поверха с подъёмными лебёдками на верхних этажах, нависали над каналами, образуя сумрачные тоннели, освещавшиеся факелами даже днём. Кривые лестницы, где свернуть шею, что почесаться, узкие извилистые улицы, кишащие нищими, курильщиками чёрной дрёмы и шлюхами обоих полов, спуски в подземные дома утех, где за горсть серебра можно позабыть о времени — в этих лабиринтах Химгур чувствовал себя, как рыба в воде.

Он вошёл в порт, когда садящееся солнце показало свой алый бок над туманной дымкой моря, и сразу же направился к причалам. Среди множества судов, взгляд Химгура привлёк стремительный и дерзкий силуэт наарнийской быстроходной галеи. Несколько мгновений он присматривался к ней и решил попытать удачу. На зеленовато-синем её борту красовалось имя — «Макайра». Скучающий вахтенный сообщил, что на днях галея отплывает, а команда и капитан Гирóм Флазáр отмечают удачную сделку в таверне «Жадный спрут».

Порт был единственным местом в городе, где гулял хоть какой-то ветер, разгоняющий смрад Зарфина, а ночью становилось чуть прохладнее и в таверны набивалось полно народу, но капитана «Макайры» удалось найти без труда за самым щедро накрытым столом. Улучив удобный момент, Химгур бесцеремонно уселся напротив, но тот даже не повернулся. Химгур хмыкнул, сдвинул неряшливую обмотку с перстней и постучал ими по кружке. Но Гиром Флазар и в этот раз обратил на него внимания не более, чем на чайку, нагадившую на палубу его галеи, продолжая зарываться небритой личиной меж грудей дебелой шлюхи.

— Капитан Флазар, — позвал Химгур, теряющий терпение.

Капитан тяжело выдохнул и, недобро покосившись, пробурчал:

— Чего тебе?

— Достопочтенный капитан, — склонил голову Химгур, — нижайше прошу, принять меня пассажиром на ваш славный корабль и доставить до любого из свободных городов, будь то Зисс, Иос или Фарас.

— Мест нет, — буркнул он.

— Я готов заплатить вдвойне, господин капитан, — вкрадчиво произнёс Химгур и провёл ладонью по столу, оставляя за нею ровный ряд золотых монет. Последним под рукой оказался небольшой гранёный изумруд. Шлюха восторженно распахнула глаза, разглядывая богатство, и в дрогнувшей улыбке хищно обнажились мелкие жёлтые зубки. Химгур живо провёл ладонью в обратном направлении, и всё исчезло в мгновение ока.

— Сходи погуляй, — Флазар спихнул с колен толстуху и, пристально посмотрев на Химгура, процедил, — Я фокусников с детства ненавижу.

— Фокусы для простаков, — улыбнулся Химгур, и в его руке вновь появился изумруд, — Никакого обмана, господин капитан.

Флазар подхватил камушек и вытащил из-под рубахи «глаз Эшани» — ноздреватое, волнистое, с радужным блеском стёклышко в серебряной оправе, позволяющее видеть сокрытое магией. Химгур недовольно дёрнул щекой, но препятствовать не стал. Капитан навёл стёклышко на изумруд, но бросил на него всего лишь небрежный взгляд, а потом поднял амулет и посмотрел на гостя. От увиденного Флазар заметно побледнел.

— Какая честь, — выдавил он, наконец, и принуждённо рассмеялся, — Чудные дела творятся в Зарфине. Моё почтение, меняющ... — он осёкся, заметив промелькнувшее раздражение на лице гостя.

— Химгур, — представился тот, — Зовите меня Химгур, многоуважаемый капитан Флазар. Так что скажете насчёт моего предложения?

— Какие могут быть вопросы, господин Химгур, — подмигнул капитан и потянулся за кувшином с вином, — Для меня великая честь оказать вам услугу. И, конечно же, я даже не подумаю взять с вас ни единого медяка.

Химгур благодарно кивнул.

— Ежели это не великая тайна, — прищурился капитан, разливая по кружкам вино, — Почему вы покидаете родные земли?

— Санакин не мой дом, — холодно ответил Химгур и в глазах его мелькнул злой жёлтый блеск. — Моего дома больше нет. — Он взял кружку и сделал большой глоток крепкого вина, но когда вновь посмотрел на капитана, к нему уже вернулась маска безобидного простака, — Когда мне следует прибыть к «Макайре», господин капитан?

— Я отправляюсь послезавтра утром и с нетерпением буду вас ожидать.

Химгур раскланялся и вышел из таверны. Хоть он и не собирался ни перед кем раскрываться, но сбережённое золото ещё могло пригодиться. Нет, не могло... оно точно пригодится. Хотя бы для того, чтобы отоспаться, получить таз тёплой воды и кубышку мыла. А найти свободное место на постоялом дворе в эти дни составляло серьёзные затруднения. Химгур направлялся к трактиру, что присмотрел ещё днём, когда юный голосок отвлёк его от раздумий.

— Доблестный господин, умоляю, помогите мне.

Химгур кисло усмехнулся и прошёл дальше. Слишком хорошо он знал, что может стоять за столь нежными призывами о помощи.

— А, может быть, вы согреете меня? — ещё один, но уже томный женский голос раздался впереди.

— Нет! Меня! Меня надо согреть, — игриво потребовали справа.

— Меня... — сладострастно вздохнули слева.

Химгур остановился и, положив под плащом руку на рукоять кинжала, осмотрелся. Его окружали непотребные девки всех мастей и возрастов. В полумраке проулка задирались юбки и мерцали белые и смуглые бёдра, распускались тесёмки рубах и красовались тяжёлые перси и только набивающиеся бутоны юных грудок, руки призывно тянулись к нему, а ненасытные порочные глаза обещали разделить с ним блаженство. И при всём при этом он чувствовал на себе хищный взгляд, но никак не мог найти его обладательницу.

Химгур ускорил шаг, но распалённые девки, выпрашивающие его внимания, заступали дорогу, как нищие попрошайки. Ему приходилось лавировать по проулку, освобождаясь от рук и увиливая от смелых прикосновений, но тут его плащ зацепился за что-то. Развернувшись, он тут же очутился в облаке серого порошка, сдутого с женской ладони ему в лицо.

Он рванулся, расталкивая и стряхивая, повисших на его плечах, шлюх, но отрава уже начала действовать. Голова закружилась, а ноги и руки слабели с каждым ударом сердца. Он свалился на деревянную мостовую. Перед глазами плыли тёмные круги и бледные лица шлюх... мёртвые лица с почерневшими носами и губами, и ввалившимися глазами.

Одна из них склонилась над ним — сочащиеся гноем и тухлой сукровицей язвы у рта, сухие глаза с мутным зрачком. Химгур попытался оттолкнуть её, но с ужасом понял, что парализован. Он не мог даже закричать. А потом она подарила ему смрадный поцелуй и чёрными пальцами опустила ему веки. Прежде чем его покинуло сознание, он почувствовал, как крепкие холодные руки спускают его с мостовой через тесный лаз в прохладу, пахнущую сыростью и тленом...

Химгур выныривал из сна, как из омута. Раз за разом он открывал глаза, и тут же его затягивало обратно в тёмные воды. Наконец, ему удалось удержать свой разум, чтобы вновь не уснуть. С большим трудом он разлепил веки, но толком сфокусировать взгляд не получилось — кругом царил полумрак, а перед глазами всё расплывалось. Он не сразу осознал, что лежит на животе на холодном каменном ложе. Химгур попробовал пошевелиться, но тело казалось чужим и отказывалось повиноваться. Попробовал хотя бы замычать, но вышел сдавленный стон, и он только напускал на подбородок слюней.

Какое-то время он лежал и слушал, но ничего не происходило. Его окутывала прохлада и ватная тишина. Где бы он сейчас не находился, сюда не проникала гарь, и здесь пахло сыростью и плесенью. Единственным источником света, разгонявшим темноту, ему служила свеча, которая скоро прогорит, и он останется в кромешной темноте. Тут в памяти весьма некстати всплыла картина казни бунтовщиков на Храмовой площади, и его накрыл с головой ледяной озноб. Что если и он обречён на такую же мучительную смерть? А умирать он будет до-о-олго... Он гнал от себя эту мысль, но она возвращалась как надоедливая муха.

Время тянулось невыносимо медленно, и Химгур чувствовал себя, как насекомое, попавшее в патоку. Он размышлял над тем, как много времени прошло со дня казни и кому понадобилось охотиться за ним таким изощрённым способом, и не связано ли это с гибелью Нома, но ответов не находил.

Пламя свечи задрожало, и все его мысли в мгновение ока попрятались, как пугливые птицы. Лёгкий сквозняк прошёлся по ладони, а свет перекрыла чья-то тень. Он был не один. Всё это время он был не один!

Он почувствовал, как длинный ледяной язык коснулся его шеи, неторопливо прошёлся по ней и направился к затылку. Морозное дыхание вгрызлось во влажный след на коже и задержалось возле уха.

— Настало время слушать, Меняющий Лики, — слова, не громче шороха ссыпающегося в часах песка, но прозвучали они, как дребезжание гремучей змеи.

Сильные руки развернули его, усадили спиной к стене. Перед ним стояла старуха в сером балахоне. Чёрные глаза испытующе смотрели на него, и этот взгляд проникал под кожу, шарил по нервам, копошился в слоях мыслей и воспоминаний. Он почувствовал себя куском мяса под ножом мясника.

— Я знаю, кто ты, — глухо прошамкала старуха. — Я вижу твои лица, и многие из них ты украл у мёртвых. Пылкий Любовник, смрадный Прокажённый, сварливый Старик или застенчивая Дева, Сановник или Жрец... Но прежде всего, ты — трусливый мальчишка! Бездомный дух, предавший тех, кто поклонялся тебе, и тех, кто возвысил тебя. Теперь ты трясёшься за свою смертную плоть и в ужасе бежишь только от одного имени Искажённого бога. Жалкое зрелище...

Химгур попытался обратиться к силе, чтобы самому взглянуть на старуху и понять с чем он имеет дело, но едва не потерял сознания от боли, обрушившейся на него.

— Тихо, тихо! Не буянь, мальчик, — скрипуче хихикнула она и подняла перед лицом Химгура его руки. На них красовались оковы из тёмно-серого металла с бледно-зелёными и лиловым отливом, напоминающие огромных мокриц, обвивших запястья. Между ними проходила короткая цепь. — Да, да, это цертил. Любое обращение к силе оборвётся и выйдет выжиганием эфира в тебе.

«Мразь! Тварь! Убью! Срежу твою мерзкую морщинистую рожу, а потом убью!» — но вместо внятных угроз вышел продолжительный стон, преходящий в пузырящееся слюной шипение. Старуха улыбнулась, отпустила его руки и отвернулась к свече, дожидаясь, когда он устанет скулить и плеваться. Выдохся он быстро и теперь сидел, тяжело сопя. Она откинула на спину длинные волосы и повернулась к нему, но теперь предстала перед ним зрелой, красивой женщиной.

— В отличие от тебя, Ном не испугался выступить против всепожирающей твари, имя которой Гатум, — вновь заговорила она, и голос её стал глубоким и волнующим, — Он был смелым и решительным человеком.

«Был» — так и подмывало Химгура подчеркнуть это обстоятельство, но порошок наградил его немотой.

— Можешь бежать и дальше, — продолжила она, с презрением рассматривая пленника, — Но сначала выполнишь работу, которую подготовил для тебя Ном.

«Ага! Держи карман шире, ведовка!» — как можно злобнее зыркнул на неё Химгур. Глядя на него, она от души рассмеялась:

— Чего сверкаешь на меня глазами, бродяжка без чертога и верующих? Думаешь, я не знаю, что кроме золота для своих бесстыжих утех, ты у алхимика Нома ещё и столовался эманациями душ, а за это делал для него работу? Срамота и посмешище — питаться падалью, да ещё с подаяния! Кто вспомнит имя твоё? В тебе и силы-то теперь на воробьиный уд...

Волна жгучего стыда и гнева захлестнула Химгура, и он замычал, пытаясь отвернуться от её чёрных глаз, что свежевали его сущность не хуже тех палачей на Храмовой площади.

— А теперь слушай меня очень внимательно! — прозвучал юный голос, и тонкие ледяные пальцы схватили его лицо и развернули так, чтобы он смотрел на неё.

Теперь над ним склонилась девушка. На чистом бледном лице играл лихорадочный румянец, но глаза её были всё также черны, как могильная тьма.

— Мир разрушается, но это ты и без меня знаешь и чувствуешь, потому и бежишь. Хаос прорвался в наш мир. Он коснулся Гатума, исказил его суть, влил в него мощь и теперь он — ненасытная пасть, питающая самоё себя и множащая проказу хаоса. Принц Гиарн дозволил этой чуме укорениться в Зарфине, и народ его превратился в копошащихся в навозной куче червей. Принц и жрецы Гатума изгнали, умертвили и скормили Ему сотни служителей иных культов, а чудесные божественные дары из разрушенных храмов теперь его трофеи.

Химгур слушал и чем больше слышал, тем меньше ему всё это нравилось.

— Вот уже седмицу чествуют Гиарна, вернувшегося из победоносного похода. Он награбил много злата и серебра, привёл много скота и рабов и даже привёз для своих садов пчёл, да издохнут они все от глада и яда цветов! Но единственная ценность среди этих богатств — Потир Эммáласа.

Химгур продолжительно сморгнул. Вот оно значит что! Потир бога смерти! Дарующий бесценное сокровище, которым не всякий способен распорядиться...

— Он не должен быть у жрецов Гатума, ибо они разрушат его, дабы насытить его мощью Перерождённого. Ты принесёшь мне Потир и тогда сможешь отправиться на все четыре стороны, бродяга. А чтобы у тебя не возникло сомнений, что выбора у тебя нет, я дам тебе спутника.

С этими словами девушка раскрыла перед лицом Химгура ладонь, и он узнал её — именно она отравила его порошком. Опять всколыхнулась злость на себя и на эту не то девку, не то старуху, но на ладони её что-то шевельнулось, и он скосил глаза. Крупный серовато-белый мотылёк-сáванник, перебирая лапками, встряхивал бархатистыми крылышками. Толстое ворсистое тельце подрагивало в такт крыльям, словно он исполнял ритуальный танец, и под усиками мерцал чёрный бисер глазок.

Химгур почувствовал, как ледяные пальцы разжали ему челюсти и проникли в рот, заставляя как можно шире распахнуться. Мотылёк вспорхнул ему на губу и живо полез в рот. Химгур ничего и никогда так сильно не желал в жизни, как стиснуть сейчас челюсти, чтобы раздавить эту мерзкую тварь, что, копошась, щекотала язык и нёбо, а затем, о, ушедшие боги! полезла в глотку!

Он рычал, давился, задыхался, и слёзы текли по щекам, а потом грудь пронзила раскалённая игла боли, и он замер, прислушиваясь, как пульсирует эта боль в унисон с его сердцем, как она медленно отступает и меркнет её багровый свет, затмивший сознание.

— Вот так. Теперь хорошо, — проворковала девушка, — Теперь внутри тебя сидит смерть.

В груди шевельнулся мотылёк, и Химгур полетел с обрыва в смертное небытиё. Сердце его остановилось, а потом ухнуло следом в пропасть, и лишь спустя вечность, бешено заколотилось. Яростный голод жизни — быть, дышать, чувствовать, — завладел всем его существом. Сейчас он был готов вцепиться зубами в любой шанс на выживание!

Убедившись, что он понял, что его ждёт, если вздумает противиться, она вновь заговорила:

— Принеси её мне, Меняющий Лики, и тебе будет дозволено и дальше влачить своё жалкое существование в мире смертных. А теперь запоминай. Во дворце Гиарна ищи Тишину и Пустоту, ибо Потир Эммаласа не терпит суеты живого. Когда найдёшь его, укрой этим саваном и вынеси из дворца.

Свеча, прогорев, погасла и всё поглотила тьма.

— И помни — времени у тебя до новолуния. А теперь спи.

Химгур проснулся далеко за полдень в маленьком доме. Сладко потягиваясь на соломенном тюфяке, он наткнулся взглядом на свёрнутый саван и сразу же нахлынули воспоминания о том, что случилось накануне вечером. Он глянул на руки — оков не было. В доме царили полумрак и тишина, только сквозь дощатые ставни в комнату сочился серый дневной свет, и долетал гул многолюдного суетливого города, больше походившего на огромное крысиное гнездо.

Подхватив саван и припрятав его под плащом, он поднялся на улицу, и в груди тут же оживился мотылёк. Химгур скрипнул зубами — отвратительный зуд прокатился по нервам и разлил внутри яд липкого страха перед небытиём. Он с тоской посмотрел на виднеющуюся в дали полоску моря, где в эту самую минуту солёные волны плескали в борта «Макайры», а на небе, сквозь белёсое марево, проступал тонкий серп убывающей луны.

«И помни — времени у тебя до новолуния» — всплыли в памяти слова. Глядя на луну, Химгур раздражённо подумал: «День, от силы два, и луна умрёт. Да она рехнулась!» Он достал из кармана две игральные кости, и, покатав их в руке, раскрыл ладонь.

— Серпент и серпент, — невесело ухмыльнулся Химгур. — Судьба уготовила мне узел, в который сплелись два очень опасных змея — Гатум и Эммалас. Проскочу ли я сквозь него?

Десятник стражи стонал и умолял отпустить, но краснощёкая девица с пухлыми губками продолжала ломать его пальцы и бесстрастно задавать одни и те же вопросы. Он уже рассказал всё, что знал о дворце Гиарна, его дверях и коридорах, о порядках принятых внутри и людях, что живут при дворе принца, но она не останавливалась. Смерть стала облегчением. Последнее, что он увидел — был он сам, но только не истерзанный и обмочившийся, а бесстрастный и неумолимый.

Химгур сбросил в канал обнажённое тело с изуродованным лицом и, поправив багровый плащ десятника, скорым шагом направился во дворец. Он не собирался опаздывать на службу.

Как и каждый вечер последней недели на Дворцовой площади бесновалась толпа, захлёбываясь вином и охрипшими голосами славя принца Гиарна и Перерождённого.

— С дороги, грязные скоты! — рявкал Химгур, не без удовольствия распинывая зазевавшуюся чернь.

Попасть во дворец оказалось не так сложно. Глаз Эшани, который мог бы легко его раскрыть, высоко ценился не только за то, что открывал скрытое магическими чарами, но и за его редкость — найти этот хрусталь, а, тем более добыть его, было делом крайне опасным.

По сравнению с гостями принца Гиарна, толпа у стен больше напоминала наивных детей. Во дворце же музыка и сладострастные стоны, душераздирающие вопли и охрипший хохот сливались в единый гимн безумию и пороку. Залы дворца наводнили мужчины и женщины с выбеленными лицами, одетые лишь в блеск золота, масел и пота, обнажённые юные невольники в серебряных ошейниках и с опахалами из перьев дивных птиц, животные для утех, украшенные парчой и бархатом. Всюду витали приторные ароматы благовоний и смрад помойки. Четверо рабов пронесли мимо Химгура огромный поднос с зеленью и горой мяса, поверх которой покоилась густо политая соусами и украшенная черносливом и яблоками человеческая голова. Они внесли кушанье в один из залов, откуда тут же послышались пьяные возгласы восхищения.

К ночи оргии в палатах дворца только набирали размах, и это было на руку Химгуру. Он следовал от одного зала к другому, меняя маски, принимая иные обличия, и искал путь к «Тишине и Пустоте». В своих поисках он добрался до особо охраняемого спуска в подвалы, о коем ему поведал десятник. О том, что находилось внутри, тот не знал, ибо туда могли проходить лишь жрецы Гатума или сам принц Гиарн.

Химгур принял облик жреца и, натянув капюшон поглубже, уверенным шагом направился к спуску. Кабы стражники оказались более внимательны, то, пожалуй, заметили бы, что балахон и узоры на нём чуть отличались от тех, что носят жрецы, но страх перед проводниками воли Перерождённого и Всевечного заставил их, как можно ниже склонить головы.

Легко миновав первое препятствие, Химгур не спешил. Хоть он и видел во тьме лучше, чем днём, но аккуратно ступал по тёсаным камням и прислушивался к каждому шороху. Впереди показалась решётка и два силуэта, отдалённо напоминающих человеческие фигуры. Химгур злобно оскалился, признав в них воинов-храмовников Гатума. Когда-то давно он отправил в небытие не один десяток подобных.

«Кто вспомнит имя твоё? В тебе и силы-то теперь на воробьиный уд...» — припомнил Химгур слова черноглазой ведьмы и двинулся вперёд. «Может быть это и так, но с двумя-то я точно справлюсь».

При приближении фигуры в балахоне уродливые создания, некогда бывшие людьми, распахнули пасти с рядами растущих вперемешку звериных и человеческих зубов. Из суставчатых пальцев выскочили длинные, как кинжалы, когти. Многочисленные глаза, хаотично разбросанные по телу, распахивались, щурились, подёргивались, изучая пришельца.

— Откройте решётку и... — загремел по коридору требовательный голос, но чудовища бросились на чужака.

В мгновенье ока балахон превратился в груду исполосованных когтями лохмотьев, но внутри никого не оказалось. Глаза искажённых бешено вращались в поисках врага и только успели заметить еле заметное движение на потолке. Два длинных кинжала одновременно пронзили их эфирные узлы, укрытые под толстой, чешуйчатой кожей — у одного подле сердца, у второго ближе к печени. Твари беззвучно рухнули на плиты.

Химгур сорвал с бычьей шеи одного из них цепь с ключом и, отворив решётку, направился дальше. Коридор заканчивался просторным залом. Темно, тихо и пусто.

«Как в склепе, — мрачно подметил Химгур, — Подходящее место для чаши бога смерти».

Он внимательно осмотрел зал иным зрением и чуть не «ослеп» от тьмы. Потир Эммаласа покоился на простом валуне, а та мощь эфирной энергии, что он излучал, не оставляла сомнений в его подлинности. Ни ловушек, ни стражей с иных магических планов Химгур не обнаружил и, достав из-за пазухи саван, ступая легко словно кот, направился к Потиру. Первым делом он его осмотрел — костяная чаша в скромном серебряном окладе цветка, уходящего в ножку и основание. Химгур пожал плечами: «Ничего особенного», накинул на неё саван и, бережно завернув, убрал в сумку.

В тишине подземелий, как гром среди ясного неба раздался лязг металла. Химгур резко развернулся. Проход, по которому он пришёл, перекрывала решётка. Он кинулся к ней, и было схватился за прутья, чтобы приподнять, но дикая боль плеснулась в груди раскалённой лавой. Цертил! Химгур попробовал поднять её, не пользуясь эфиром, но всё было тщетно.

Из глубин подземелий послышалось монотонное пение: «Га-а-тум... Га-а-тум... Га-а-тум...» Химгур нервно сглотнул и попятился от решётки. Он обвёл зал взглядом загнанного хищника и обречённо опустил голову. Единственный выход из каменного мешка был заперт цертилом, а по коридору неумолимо приближались они... Вот он — змеиный узел! Попробуй-ка проскочить!

Химгур дрожащими руками достал потир, занёс над ним руку и полоснул кинжалом по ладони. Кровь рубиновым вином собиралась на дне белой костяной чаши.

— Твоё здравие... — прошептал он и осушил потир одним глотком.

Когда жрецы Перерождённого вошли в зал, он сидел на валуне и, поигрывая кинжалами, скучающе зевал. Рядом стоял Потир, укрытый саваном.

— Мы ждали тебя, Меняющий Лики, — произнёс знакомый голос, — Мы знали, что ты придёшь.

Химгур поднял глаза и удивлённо изогнул бровь, разглядывая жреца:

— Ном, ты ли это?

Но от алхимика-Нома осталась лишь оболочка, да и та подверглась искажению — на обожжённых руках прорастала новая, явно нечеловеческая кожа, пальцы заметно удлинились, а глаза подёрнулись млечными плёнками.

— А я слыхал, что ты изжарился, — храбрился Химгур, — Какая досада, что это всего лишь слухи. Я так надеялся!

— Алхимик Ном долго сопротивлялся, — улыбнулся жрец-Ном, — Но усилия его были тщетны. Теперь он — это мы. Мы знаем, кто ты, мы знаем, кто тебя послал, и мы знаем зачем.

— В таком случае, не вижу смысла сопротивляться, — Химгур поднялся на ноги и, глумливо поклонившись, произнёс, — Я готов приступить к перерождению. Ты, кстати, выглядишь ненамного хуже, чем при жизни.

Жрец-Ном растянул рот в улыбке:

— О, да, Меняющий Лики, ты присоединишься к Гатуму, — повисла нехорошая пауза, — В качестве изысканного блюда.

Химгур резво занёс ногу над потиром и угрожающе посмотрел на жреца:

— А, если так?!

— Возможно, когда-то ты и был способен разрушить реликвию подобную этой, но теперь в тебе и силы-то на воробьиный уд, — пренебрежительно отмахнулся жрец.

Химгур, услышав знакомую фразу, злобно прошипел:

— Скорпионье жало вам под язык, а не потир! — и с размаху опустил ногу на чашу, но вместо того, чтобы расколоться, она выскользнула из-под сапога и покатилась в сторону жреца. Химгур поражённо смотрел, как Потир бога смерти удаляется от него.

Ном криво ухмыльнулся:

— Как кстати! Ты принёс себе саван. Взять его!

В зал зиккурата скованного Химгура внесли на бронзовых носилках ослеплённые рабы, сопровождаемые двумя белоглазыми жрецами. Повинуясь безмолвному приказу, они опустили носилки на широкий алтарь у ног исполинского изваяния Перерождённого. Скульптор, ваявший божественный образ Всебога, был равно, как великим безумцем, так и великим гением, ибо передал камню дыхание живой плоти. Воистину, ему были дарованы божественная благость и чудовищнейшее из проклятий — он узрел истинный лик Гатума, чтобы воплотить его в камне.

Перерождённый ещё отдалённо напоминал человекоподобное божество, которым был когда-то, но теперь его телесная форма состояла из кусков разных тел, с проступающими на плоти жилами и волокнами, с множественными и, по сути, излишними частями тела — от фаланг пальцев, до сросшейся грозди лысых голов, на которых вместо глаз зияли скопления дыр.

Химгур усилием воли отвёл глаза от статуи и посмотрел на своды зала. Тонкими венами по ним бежали пульсирующие линии, двигались тени, проступали, смещались и таяли символы, и теперь зиккурат представился ему живым колоссом. Жрецы и храмовые служки длинными вереницами стекались в зал и занимали места на ступенчатых террасах. Полукругом перед алтарём сидели медиумы-идолы, и над ними миражами трепетала энергия хаоса.

Химгур попробовал освободиться и дёрнулся в путах, удерживающих его, но физических сил почти не осталось. Всё что он мог сейчас делать — это присутствовать, а иными словами, лежать и смотреть.

По галереям и террасам прокатился и затих шёпот. Затем снова и снова, словно шум многоголосого прибоя. К шёпоту добавилось монотонное пение. Старший жрец приблизился к алтарю, и Химгур увидел над собой две его сросшиеся головы, одна с более человеческим лицом, а вторая — гротескное подобие первой. Двуголовый воздел руки, на каждую из которых приходилось не менее полутора десятков длинных пальцев. Он широко открыл рот, и низкий звук разошёлся по залу, заставляя дрожать воздух.

Вторя этому зову, из Химгура рвался иной глас. Грудную клетку распирало от набирающего силу гула, от которого мелко и противно вибрировали зубы. С каждым мгновением силы покидали его, и он уже почти не чувствовал тела. Всё его осязание свелось до малого — он ощущал себя безвольным сосудом, наполненным чем-то... живым... кишащим... шепчущим...

Монотонное пение жрецов существовало теперь где-то на границе слышимости, но на его фоне всё явственнее звучал шум... Шелест крылышек, шорох лапок, шуршание коготков и усиков... Волна ужаса и омерзения окатила Химгура, и он попытался закричать, но в горле встал плотный ком.

Жрецы приблизились к алтарю. Отвратительные пальцы улеглись Химгуру на грудь, а он, не в силах пошевелиться, в ужасе смотрел перед собой. «Неужели всё?! Неужели не сработает?!»

Миражи хаоса двинулись от медиумов к своду зала, собираясь в беспрестанно меняющую форму хаотическую массу, в центре которой разверзался портал. От бушующей хаотической массы к алтарю спускались гибкие жгуты. Они коснулись Химгура, и всё его существо перевернулось от ужаса и отвращения перед тем, что было хуже небытия.

Пальцы жрецов проникли в его грудь, и он почувствовал вой предвкушения голодного божества. В предсмертной агонии он закричал, и в этот раз он услышал свой крик, ибо более ничто не мешало ему — из его груди рвался наружу бесчисленный рой мотыльков...

Белой шуршащей метелью мотыльки кружили по алтарному залу, цеплялись за чёрные хламиды жрецов, забирались им в рукава и капюшоны, лезли в рот и уши, набивались в глотки и залепляли глаза, и то, чего они касались обращалось в пятна тлена. Безумие охватило ряды служителей Гатума. Они метались по залу и катались по полу, пытаясь стряхнуть с себя мотыльков, раздирали ногтями глаза и глотки, давились и харкали кровью, а мотыльков становилось всё больше.

Медиумы верещали и остервенело лупили кулаками себя по головам. Энергия, идущая из них, более ничем не сдерживаемая, плавила их тела, разъедала каменные колонны, сминала, как сырую глину, тела попавших под её удар.

Хаотическая масса бесновалась всё сильнее и её длинные жгуты смертоносными плетьми проходились по залу. Одна из таких плетей захлестнула Двуголового, вмиг превратив его в груду перемешанного с мясом и потрохами тряпья. Мотыльки же, влекомые к порталу, тысячами гибли в вихрях хаотической энергии и осыпались белыми хлопьями на выщербленные плиты пола. Но и портал слабел, лишённый подпитки медиумов.

Храм сотрясался от основания до верхних галерей, с потолка сыпались камни, образуя бреши и впуская в его хладное сокровенное нутро жаркое дыхание ночи. Трещины бежали по колоннам, дробили их на глыбы и рушили, погребая под обломками присягнувших хаосу.

А на алтарном камне, под защитой распростёртых каменных дланей Гатума, лежал бродяга и мошенник Химгур. В ногах его покоился легендарный Потир Эммаласа, а на левой ладони всё ещё алел глубокий порез.

***

Темнота зиккурата благоухала кровью, маслом и вездесущей торфяной гарью, и к этому букету примешивался тончайший аромат смолы и мёда, словно кто-то разлил бальзамировочную эссенцию. Темнота терпеливо ждала, свив гнёзда по нишам и углам, и рассыпав сотни внимательных обсидиановых глаз. Темнота молчала, лишь изредка встряхивая опереньем, сотканным из самого мрака.

В гулкой тишине, то тут, то там всё ещё осыпалось мелкое крошево раздробленных камней и коротким эхом вторило само себе. Но вот послышался лёгкий шорох шагов, и из тёмного провала коридора в алтарный зал шагнула девушка. Она повела вокруг чёрными глазами и двинулась к подножью статуи Гатума.

Через проломы в потолке в зал проникал дневной свет, и его белые столпы с плотной взвесью пыли, причудливо рассекали пространство. Обходя обломки рухнувших колонн, упавшие напольные подсвечники и искорёженные трупы жрецов, идолов и служек, она уверенно шла к алтарю, и под ногами её шуршали иссохшие мотыльки.

Её план сработал. Жрецы заглотили наживку. Сначала она отдала им алхимика Нома, дабы они готовили капкан на вора, а после накинулись бы на бездомного трусливого божка, чтобы скормить Гатуму. Только вот блюдо оказалось приправлено ядом. Глупый мальчишка, ты и не представляешь, какой чести ты удостоился! Ты выиграл для нас время, и теперь, собрав силы, мы нанесём удар! Мы, верные служители бога Смерти, вычистим Санакин от искажённых — чумой, войной и небытиём, и если потребуется, то и всё побережье станет безлюдным.

Она подошла к жертвенному алтарю, но он оказался пуст. Тело Меняющего Лики исчезло, а от Потира остался только серебряный оклад. Самой же костяной чаши нигде не было.

— Не может быть... — потрясённо прошептала девушка, и её морозное дыхание заклубилось лёгким паром, — Не может быть, что Гатум пожрал и чашу...

Что-то защекотало тыльную сторону ладони, и она опустила взгляд на руку. По белым ледяным пальцам, перебирая лапками, взбирался сáванник. Она зачарованно подняла руку с мотыльком и протянула её к свету. На бархатистых крылышках плесенью проступил рисунок в виде «змеиного узла». Повернув руку, она позволила ему переползти в ладонь, и сжала пальцы в кулак, сминая хрупкое тельце. Клокочущий в горле гнев вырвался коротким:

— Вор!

Темнота, внимающая каждому её слову, встрепенулась, зашуршала перьями, зацокала по камням коготками. Расправив крылья, на алтарь спланировал сгусток тьмы. Крупный ворон, встопорщив зоб, уставился на девушку чёрным блестящим глазом.

— Ищи! Ищи его всюду и найди, под чьим бы ликом он не скрывался!

С протяжным «Кр-ра-а-а!» врановый царь, растопырив крылья, склонился, а затем взлетел под своды алтарного зала и, сделав круг, вылетел наружу сквозь столб света, идущего через пролом в потолке. Следом поднялся и его двор, и несколько мгновений в зале металось эхо хлопающих крыльев и мельтешение стремительных теней. Хлопьями чёрной сажи с неистовым граем стая покружила над зиккуратом и направилась в сторону моря.

Девушка раскрыла ладонь, на которой лежал мёртвый мотылёк, и прошептала:

— От смерти не убежишь, трусливый мальчишка. Мы с тобой обязательно встретимся...