Змеиная ночь

Глава 1

Город окутала тьма. Душная, непроглядная летняя ночь накрыла древний Тилл, не принеся с собой ни прохлады, ни облегчения после дневного зноя.

В комнате царил мрак. Лишь отсветы едва живого огня в камине хоть как-то противостояли темноте. В кресле, выпрямив спину и сложив руки на коленях, сидела светло-русая молодая женщина, у зашторенного окна стоял мальчик шести—семи лет. Ребенок, осторожно отодвигая штору, выглядывал в окно. Откуда-то с улицы слышались крики, топот, звон разбиваемого стекла и треск.

— Мам, зачем они это делают? — спросил мальчик.

— Саотре, отойди от окна, — стараясь говорить спокойно, произнесла женщина.

Ребенок продолжал смотреть. Не из вредности, но завороженный тем пугающим действом, что совершалось в ночи. Одни люди ловили и убивали других людей. И душа его, не в силах уразуметь причин этих жутких поступков, сжималась в комочек и застывала, пока он подсматривал в щёлку на непостижимый для него разгул страстей человеческих.

Аяра Талвин Боргес, неотрывно глядя на тлеющее пламя, не обратила внимание на непослушание сына. Её ребенок и она сама находились в смертельной опасности, и все остальное сейчас отступило на второй план. Кровожадная гвардия Святой Кадолы, руководимая жрецами-фанатиками, рыскала по всему городу, вылавливая еретиков и богохульников. На роль еретиков и богохульников в этот раз были выбраны единоверцы Аяры — люди, молившиеся богу Манну, самой известной ипостасью которого был Алмазный дракон Солки.

Когда-то Тилл называли городом бродяг, сюда приходили странники из самых разных мест и оседали здесь, благословляя благотворный климат, плодородные почвы и щедрое море. В этом древнем городе образовалась удивительная смесь из нескольких культур и религий, и его жители в течение многих веков находили в себе достаточно разума, благородства и терпения, чтобы мирно сосуществовать вместе, извлекая из этого пользу и достаток. Но теперь настало время жадных жрецов солнечного Ра-Адона.

Аяра сжала ладони в кулаки. Это было невыносимо. Их загоняли и истребляли как зверей. Прежде чем она и сын добрались до гостиницы «Бархатный сон», они увидели достаточно ужасов, творимых человеческими существами во имя доброго и милосердного божества. Это было настолько отвратительно, чудовищно и несправедливо, что душа молодой женщины каменела при мысли, что все это происходит на самом деле. Она помнила, как её отец часто повторял слова о том, что в мире, в природе нет никакой справедливости, что она с начала и до конца выдумана человеком, и потому единственная справедливость, которая может случиться в этом мире, — это та, которую человек создаст сам. Аяра поежилась, сейчас эта мысль покоробила её. По всему Тиллу безжалостно убивали маннаев, «людей Манна», а по словам отца выходило, что в этом нет никакой несправедливости. Просто сильные пожирают слабых. О да, почитатели Ра-Адона теперь были в силе. Они обрели власть, настолько неоспоримую, что даже король Рунады, могучий Элджин Комвин, уступил им, приказав своим войскам под командованием стратига Хакто покинуть город и разместиться за его пределами, окончательно развязав руки жрецам солнечного бога и по существу молчаливо одобрив устроенную ими резню.

У Аяры замирало сердце, когда она вспоминала, как они с сыном едва избежали смерти. Лумис Милин, их сосед, сказал им, что дома маннаев были помечены специальными знаками и эти дома будут обыскивать в первую очередь в поисках неверных, чтобы привести еретиков к «святому очищению», под которым, как выяснилось, подразумевались пытки, надругательства и убийства. В самый последний момент вместе с Лумисом они перебрались в гостиницу. Здесь было гораздо безопаснее, но лишь до поры до времени. Неизвестно, что предпримет храмовая гвардия после того как перевернет все помеченные дома. Глаза Аяры заблестели. Скорее всего, эти сволочи не успокоятся, так как для них, к великому несчастью единоверцев Аяры, не составляло большого труда определить манная, ибо каждый из них имел на тыльной стороне своей шеи знак Алмазного дракона — «инфину», символ Великой бесконечности, маленькую татуировку в виде двух замкнутых колец (∞). Необходимо было решать: либо оставаться в городе, надеясь, что тебя не найдут, либо пытаться как-то выбраться из него. Однако последнее представлялось маловероятным. На суше город окружали войска стратига Хакто, а что касается водного пути, то тут ходили пугающие слухи, что жрецам Ра-Адона удалось заручиться поддержкой Морского народа.

Эта безвыходность разрывала на части душу молодой женщины. Лумис ушел около часа назад, по его словам, чтобы найти какой-то способ покинуть город, но Аяра почти не надеялась на это. Ведь если он и найдет такой способ, с какой стати ему рисковать жизнью еще раз и возвращаться назад в гостиницу за чужими для него людьми. Она подумала о своём муже, Риане Боргесе, уплывшем два дня назад на своей лучшей шхуне в Галсонию. Как же Саотре упрашивал её тогда разрешить ему плыть вместе с отцом, а она, раздраженная его недавними шалостями и своеволием, решила проявить строгость и непреклонность и примерно наказать его. Она запретила сыну покидать дом, а когда Риан попытался уговорить её передумать, она сурово отчитала и его, заявив, что он, её любезный супруг, слишком уж много воли дал своему первенцу, который всё более и более превращается в дерзкого, нахального, своенравного шалопая и сорванца. Муж не стал с ней спорить и принял её решение. И она была так безмерна довольна собой, своей решимостью и выдержкой, тем что сумела настоять на своём, проявить твердость характера. Господи, какая же она была дура! Сейчас она отдала бы всё на свете, чтобы её мальчик вместе со своим отцом плыл бы по синему морю в благословенную прекрасную Галсонию, подальше от этого обезумевшего города.

Остаться в гостинице или все же уйти? Прорываться через кордоны королевских солдат или попытать удачу на морских просторах? Как же эти вояки могли опуститься до этого?! Если бы ей выпал такой шанс, она бы не раздумывая плюнула в глаза этому храброму стратигу Хакто. Никакие стены не окружали Тилл, но покидать город было запрещено под страхом смерти для всех. Королевские лучники и мечники получили приказ убивать всех без разбору — любого, кто пытается выбраться из города, ибо, конечно, добропорядочные граждане не станут этого делать, а маннаи объявлены вне закона, ибо повинны в злоумышлении против короля и короны, в богохульстве и порицании великого Ра-Адона, в черном колдовстве и растлении людских душ еретическими идеями, а также в фальшивомонетничестве, воровстве детей и коней, разграблении могил и проведении мерзких оргий и ритуалов.

Когда Аяра читала эти обвинения на листах, расклеенных по всему городу, ей казалось, что все это дурной сон. Разве может столько людей одновременно сойти с ума? А с ума сошли многие: и обезумевшие от полной безнаказанности воины храмовой гвардии, и жадные жрецы солнечного бога, алчно присваивавшие себе имущество всех истребленных ими неверных, и обычные люди, которые вдруг охотно поверили этим гнусным обвинениям против маннаев — вот кто, оказывается, виноват во всех их бедах, славься великий Ра-Адон и его служители, открывшие людям правду. Эту ночь уже прозвали «змеиной», ибо гордые адонаи — приверженцы всемогущего солнечного бога — считали Солки громадным, осклизлым, коварным и подлым змием, а всех его адептов, соответственно, омерзительными хладными гадами, в которых нет ничего человеческого. Это было так противно и ужасно, что у молодой женщины начинали дрожать руки, когда она думала об этом.

Но впрочем, как и многие в Тилле, она прекрасно понимала, что дело не только и, наверно, не столько в святотатстве и ереси гнусных маннаев, сколько в том, что последние приобретали всё больший политический вес и в самом Тилле, и во всех южных провинциях королевства. Святилища Манна стояли уже чуть ли не в каждом городке и деревне юга, всё больше становилось писарей, торговцев, мелких и крупных чиновников и даже вельмож, носивших на своей шее «инфину», всё многочисленнее и влиятельнее делались банкирские дома и торговые союзы, принадлежавшие маннаям, и главное — архонт Джеймира, мастер Джи, — первый священник мудрого Манна — стал настолько всесилен, амбициозен и богат, что кое-кто всерьез полагал, что он вскоре объявит три основные провинции юга страны своей вотчиной, личным доминионом и выйдет из состава Рунады. Сама Аяра в это не верила, но не сомневалась, что вся эта «Змеиная ночь» направлена в первую очередь против Джеймира и его сторонников. Хотя при этом самого архонта, насколько ей было известно, в городе сейчас не было. Но видимо, для верховных кукловодов, безжалостных творцов «Змеиной ночи», это было не так уж важно. Они, кажется, собрались истребить маннаев всех до единого, извести на корню весь народ Манна, не утруждая себя разбирательствами, кто их вожди и предводители и где они находятся. А тех немногих, кому удастся пережить эту ночь, можно будет потом без спешки и суеты, не привлекая ничьего внимания, выловить и уничтожить поодиночке.

Аяру начинало трясти от осознания полной безнаказанности, вседозволенности, произвола и беззакония адонаев и собственного бессилия и бесправия. Ей до жути хотелось немедленного возмездия, наказания для них, грозной ослепительной кары, беспощадного отмщения за всех своих братьев и сестер по вере, замученных и убитых в темноте этой ночи. И у неё, казалось, начинало ломить в голове, когда она отчетливо понимала, что отец был прав: нет никакой справедливости в мире и природе, и не будет никакого, даже самого ничтожного возмездия и отмщения этим злобным и подлым адонаям. Никакого.

Но как только эти тяжелые мысли затопляли её разум, она сразу же старалась взять себя в руки. Ей нужно оставаться спокойной и хладнокровной, чтобы спасти сына и выбраться из этого проклятого всеми богами города. Она готова сражаться за своего сына, но что она сможет противопоставить в открытой схватке доблестным широкоплечим, укрытым пластинами лат гвардейцам, вооруженным широкими мечами, длинными копьями и тяжелыми арбалетами? Нет, надо просто исчезнуть. Знака Солки на шее Саотре еще не было: каждый принимал свою «инфину» добровольно и осознанно уже в зрелом возрасте. Ну а что касается ее собственной «Великой бесконечности», то тут она подумала о вещах, которые она успела прихватить из дома, скидав их в дорожную сумку.

Глава 2

Лумис, завернувшись в плащ, пробирался по темному переулку, замирая при каждом подозрительном шуме. В ножнах на поясе за спиной у него был старый охотничий нож, и иногда он касался его рукояти, словно пытаясь лишний раз утвердиться в решимости сделать то, что задумал. Но в любом случае обратного пути уже нет. Решимость была нужна, когда он собирался войти в клетку с больным зверем. Сейчас же надо просто все довести до конца. Его слегка знобило, приступы острой головной боли стали более частыми. Он потел, слышал какой-то глухой шум в ушах, а порой его взор затуманивался, и ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и проморгаться. В горле постоянно першило, язык казался распухшим и неуклюжим. Нужно было спешить.

И он снова корил себя за то, что потратил столько времени, помогая своим соседям, молодой женщине и её маленькому сыну, выбраться из Бирюзового квартала — юго-западной части города, где преимущественно жили одни только маннаи. Ему не стоило этого делать, ибо его цель несравненно важнее жизни любого из его братьев и сестер. Но он не удержался, поддался слабости, увидев, как женщина мечется с мертвенно-бледным лицом, вцепившись в руку сына, среди пожарища и разрушенного дома. Узкими тропками и малоизвестными запутанными переулками он привел их к гостинице в самой что ни на есть правоверной части города. Здесь жили всё сплошь адонаи, достопочтенные и уважаемые, — гвардейцы из храма или «желтоголовые» сюда вряд ли сунутся. Аяра и её сын будут здесь в безопасности. Но, потратив на это чуть не три часа, он теперь глубоко раскаивался в своем поступке. Ему казалось, что его конец уже близко, а он до сих пор ни на шаг не приблизился к своей цели — Вамире Онши, Верховному хранителю Гелиокона.

Лумис оттолкнулся от каменной стены очередного дома и, пошатываясь, поплелся куда-то на север.

Глава 3

На широких ступенях восточного входа Гелиокона — громадного круглого храма в центре Тилла, главного святилища верховного божества, Великого Ра-Адона, — стояло около двух десятков человек. Жрецы и служки храма, а также воины Святой Кадолы вместе со своим внушительным и безжалостным командиром, капитаном Далуфом. Храмовые служители были облачены в белоснежные одеяния. Головы старших жрецов, наголо выбритые и покрытые тонким слоем золотистой краски от макушки до шеи, сверкали в ярком мятущемся пламени светильников-чаш и факелов. Кроме того, ткани их одежд украшала искусная вышивка, изображающая геометрические узоры и серебряные стрелы. Необычайно расширенные зрачки жрецов придавали их и без того нечеловеческим золотым лицам еще более пронзительный и устрашающий вид. Рядовые служители храма, державшие в руках факелы, носили простые красные туники без всякой вышивки. На их коже не было никакой краски, и их зрачки выглядели нормальными. Но все они были преисполнены собственной значимости и важности той миссии, что на них возложили. Угрюмые воины храмовой гвардии, облаченные в форменные красные кафтаны, черные кожаные штаны и черные плащи, а также в закрашенные черной краской, скрепленные ремнями латы, украшенные золотыми узорами, стояли чуть в стороне, ближе к огромной повозке, на которой располагалась железная клетка. В ней томились пойманные маннаи.

Выше всех на ступенях стоял высокий худой человек с диким черным взглядом. Он единственный имел на своей мантии картину пылающего восходящего солнца, а над переносицей у него горели две вертикальные черты ярко-красного цвета. Это был Катаон Ямнус — «патер», «отец», жрец касты «беседующих с ветрами», главный помощник Великого хранителя Гелиокона, второй человек в жреческой иерархии в Тилле.

Перед ним, на две ступени ниже, стоял капитан Далуф. Огромный темноволосый мужчина с безжизненным лицом и усталыми глазами.

— Только одиннадцать, — проговорил Катаон Ямнус.

Недовольство в его голосе было едва уловимо. Но капитан уловил — всегда улавливал.

— Маннаи не бесконечны, — проворчал он.

Жрец пристально поглядел на него, и Далуф несколько подправил свой ответ:

— Благодарение Всемогущему Творцу, число отвратительных грешников в нашем городе неумолимо снижается, патер.

— Рад это слышать, — отозвался жрец. — Рад это слышать… Однако, сейчас не время ослаблять хватку, Далуф. Завтра утром, когда Тилл озарит божественный свет нашего небесного повелителя, в городе не должно остаться никакой скверны и ереси. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — ответил капитан. — Мы приложим все усилия к этому.

— Уж постарайтесь. Тебе должно быть ясно, что сегодня необычная ночь. Много обстоятельств сложилось удачно для нас сегодня, и мы должны использовать выпавший нам шанс со всей возможной пользой.

Капитан провел языком по зубам под верхней губой и сглотнул слюну. Он не до конца понимал, что подразумевает косноязычный жрец под удачными обстоятельствами. Расположение звезд и планет, новорожденную Луну, молчаливое одобрение монарха и отход из города королевских войск, недавно прибывший корабль с грузом южных наркотиков, поддержку жителей-адонаев или что-то еще. Но, честно говоря, ему и не хотелось до конца понимать. Так спокойней. Все, что его волновало, — это быть на стороне победителей. И та ставка, которую он сделал восемь лет назад на жрецов Ра-Адона, вступив в гвардию Святой Кадолы, оказалась вполне выигрышной. Вполне. Нельзя сказать, чтобы капитан был слишком религиозным и богобоязненным человеком, но тем не менее он отлично знал, что жрецы высшего ранга способны на вещи, которые не под силу простым смертным, и это вселяло в него если не страх, то, по крайней мере, уважение к непонятным для него силам, а также веру, что все-таки властелин неба и земли покровительствует служителям солнечного бога, а значит, и ему тоже.

— Некоторых маннаев не удалось взять живыми, — сказал Далуф то ли как оправдание себе, то ли как похвалу. Он и сам не был до конца уверен.

Черные глаза «беседующего с ветром» посмотрели на капитана с каким-то непонятным для того выражением.

— Ты же знаешь, что это нехорошо, — проговорил жрец. В другой раз это «нехорошо» насмешило бы Далуфа, но сейчас ему было не до смеха. — Каждый грешник должен получить свой шанс на обряд очищения.

— Они погибли в схватке. У них было оружие. У нас не было другого выхода. — Капитан попробовал сменить тему. — Нам снова попался один из «невесомых», и перед смертью он с яростью говорил о том, что магистра ждет смерть, что они уже идут за его жизнью.

— Капитан, ты же взрослый человек, образованный, умеешь читать, писать. Неужели ты веришь в эти бабушкины сказки? Про «невесомых», про то, что они ходят по ветвям и траве, не сгибая их?

— Это не вопрос веры, патер, это вопрос рассудительности. Я вполне допускаю, что среди маннаев есть тайное общество, которое под покровом ночи справляет свои нечестивые дикарские ритуалы. И эти люди вполне вероятно верят, что они обладают неким секретным знанием, и они достаточно преступны и неразумны, чтобы попытаться напасть на магистра.

— И ты думаешь, у них есть реальный шанс причинить магистру вред?

— О, нет, нет, — поспешил возразить капитан, дабы не быть уличенным в сомнении в могуществе Верховного хранителя Гелиокона. — Именно поэтому я и не придал особого значения словам этого пустомели и передаю их вам только для полноты отчета.

— Похвально, капитан, что вы столь педантичны в исполнении своих обязанностей. А с чего вы взяли, что он «невесомый»?

Далуф прокашлялся.

— Ну, говорят, что они носят черную ленточку на шее, и у этого была такая. И должен заметить, что справиться с ним было непросто. Он был без оружия, но тем не менее двое моих гвардейцев погибли прежде, чем мы обуздали его.

— Двое? — Золотые брови жреца чуть приподнялись.

— Именно так.

— Это скверно, капитан. Вы не должны терять своих людей.

Далуф посмотрел жрецу прямо в глаза.

— Мне нравится это не больше, чем тебе, патер. Но сегодня ночью мы на войне. И я думаю, ты понимаешь, что потери неизбежны.

Катаон Ямнус поглядел на стоявших в стороне гвардейцев.

— Я понимаю, — негромко сказал он, — но, видимо, такова цена очищения нашего города. Тем не менее, если вы еще раз столкнетесь с человеком с черной ленточкой на шее, я бы хотел, чтобы он попал сюда, в храм, живым. Это ясно, капитан?

— Ясно.

— А что насчет колдуна?

Капитан пожал равнодушно плечами.

— Мы ничего не узнали. Те имена, что вы нам дали, никому неизвестны или, по крайней мере, никто не захотел признаться в том, что слышал их. А приметы, вы должны признать, слишком скудны, чтобы можно было надежно опираться на них. Высокий худой старик с большими глазами, который ковыряет свои ногти, когда задумается… Согласитесь, это непросто.

— Ладно, — на этот раз с вполне явным недовольством сказал Катаон. — Но тем не менее приложите все усилия к поиску этого человека, даже несмотря на то, что приметы столь невыразительны. Если вы схватите лишних людей, в этом не будет ничего страшного. Заговорите с ним, и, я думаю, вы поймете, с кем вы имеете дело. Колдун умен, высокомерен и насмешлив.

— Я сделаю все, что в моих силах, патер.

— Приведите маннаев в Дом Голубого Солнца. Что с имуществом?

Естественно, Далуф ни секунды не сомневался, о чьем имуществе идет речь.

— Все, что удалось собрать за этот рейд, мы уже отогнали ко входу в запасник.

— Прекрасно. Отведите маннаев и возвращайтесь на улицы.

Глава 4

В большой каменной комнате царила ночная тьма. Здесь не было ни одного источника света, не считая двух высоких окон, куда проникали слабые отсветы от факелов и чаш-светильников на улице. Возле окон стоял мужчина в белоснежной мантии. От макушки головы до основания шеи он был покрыт золотой краской.

Катаон Ямнус, обутый в изящные кожаные сандалии с мягкой, но прочной подошвой, бесшумно вошел в помещение. Он почтительно замер в пяти метрах от высокого человека, стоявшего к нему спиной. «Беседующий с ветром», благодаря своим расширенным зрачкам, хорошо видел в окружающей его темноте. Впрочем, белизна одежд и позолота делали Верховного хранителя заметным и для обычного человека.

— Прибыла новая партия, магистр, — произнес Катаон Ямнус.

— Одиннадцать, — тихо проговорил главный жрец Тилла.

«Беседующий с ветрами» как всегда ощутил легкий приступ раздражения. Он был на более низкой ступени жреческой иерархии и потому не обладал знаниями, доступными только для касты «Видящих истину». Но досаду у него вызывало не то, что от него были скрыты какие-то секреты могущества, а то, что он даже не мог до конца понять, на что способен Верховный хранитель, а на что — нет. Откуда он узнал, что маннаев в этой партии одиннадцать человек? Прочитал его, Катаона, мысли? Или у него такой невероятный слух, что он слышал слова капитана, сказанные у восточных врат храма? Или магистр мог освобождать свое астральное тело для мгновенного перемещения в пространстве? Или кто-то подслушал разговор Катаона с капитаном и уже передал его Вамире? Патер не знал. Но так или иначе, в присутствии своего непосредственного начальника, он вел себя почтительно и осторожно, стараясь быть аккуратным не только в словах, но и в мыслях тоже.

Вамира Онши повернулся к своему помощнику.

— Тени сгущаются, Катаон, — сказал он.

«Беседующий с ветрами» вспомнил, что «невесомые» называют себя ситаи — «люди тени». Конечно же, жрецы Ра-Адона знали о существовании тайной секты среди маннаев, но прилагали все усилия к тому, чтобы препятствовать распространению слухов о ней среди жителей Тилла, стараясь все сводить к тому, что это глупые побасенки и нелепые россказни самых темных и неграмотных членов общества. Но сейчас Катаон подумал, уж не о ситаях ли говорит его начальник.

— Завтра не будет рассвета, — добавил Верховный хранитель.

Катаон молча ждал продолжения, не зная, как относиться к этим словам.

— Как ситуация в городе? — спросил наконец Вамира Онши.

— Пять отрядов нашей гвардии продолжают свою работу по искоренению богомерзких маннаев и их приспешников, магистр. Последнюю партию грешников доставил капитан Далуф.

— Искоренению? — задумчиво проговорил Верховный хранитель.

— Выявлению, — поспешил поправиться Катаон Ямнус. — Конечно же, все они должны получить шанс на очищение. Однако некоторые, особо упорствующие, гибнут в схватках с гвардейцами.

— Заблудшие души.

— Истинно так, магистр.

— Ну а что касательно материальных сборов? — спокойно спросил Вамира. — Ты же понимаешь, Катаон, одобрение короля дорогого стоит, и в Мере от нас ждут щедрой компенсации.

— Понимаю, магистр, — ответил Катаон, чуть смутившись, впервые Вамира говорил столь прямолинейно о плате королю за сегодняшнюю ночь, — по последним данным от отца Капоша мы собрали в денежном эквиваленте около семидесяти тысяч аурсов. Но все это, конечно, приблизительно и требует уточнения.

Внезапно в комнате появился свет. В четырех железных чашах, стоявших на каменных постаментах по углам квадратного помещения, вспыхнуло яркое оранжевое пламя. В воздухе сразу же стал отчетливо ощущаться аромат хвои. Секрет этого фокуса Катаон знал. В чашах лежал так называемый «серебряный песок» — весьма горючее порошкообразное вещество, чувствительное к энергетическим уровням стихии огня. Стоило магистру сотворить Первый знак зарождения из Огненного корпуса, «серебряный песок» улавливал повышение энергетического уровня и переходил в возбужденное состояние, воспламеняясь и пылая ярко и ровно. Разница была только в том, что магистр делал этот знак без единого движения, — по крайней мере, внешне, — а Катаону нужно было изобразить знак движением левой руки с правильной концентрацией своей жизненной энергии в кончиках пальцев. И, честно сказать, Катаону пока еще не всегда удавалось воспламенить «серебряный песок». Но он упорно тренировался.

— Что насчет колдуна? — спросил Вамира Онши, пристально глядя большими черными глазами на помощника.

— Пока никаких сведений.

В комнате стало холодней. Подобные последствия происходили от горения «серебряного песка». Вблизи пламени становилось заметно теплее, как и возле обычного костра, но за некой незримой границей температура опускалась, как будто «песок» выкачивал энергию из окружающего пространства. Но Катаон знал: чтобы это похолодание стало заметным, должно пройти значительное время. Так что, возможно, почувствованный им озноб был следствием каких-то невидимых действий Верховного хранителя.

— Это очень скверно, Катаон. Этого человека нужно непременно найти.

— Приметы крайне скудны, — пробормотал «беседующий с ветром», припомнив лицо капитана Далуфа, — а полагаться на имена вообще нет смысла, ведь он может скрываться в Тилле под любым новым вымышленным именем.

Вамира Онши поглядел куда-то поверх головы своего помощника.

— Этого человека нужно обязательно найти. Он опасен. Это большая удача, что он оказался в Тилле, где он не в силах применить свои знания.

— Приметы… — начал было Катаон.

— Знаешь, я сейчас вспомнил, — перебил его Верховный хранитель, — что когда-то в Далифии его пытали «рукавами Лута». Жаль, что он тогда вообще выжил, но так или иначе, я думаю, это оставило неизгладимый след и в его душе, и на его руках.

— Я немедленно передам эти сведения нашим отрядам, — сказал Катаон и попытался сменить тему. — Далуф снова рапортовал об угрозах ситаев в ваш адрес, магистр.

— И еще он очень любит яблоки, — добавил Вамира, не обращая внимания на попытку помощника. — Особенно эти большие, мягкие, сочные из Каншина. И он чувствителен к запахам. Поэтому, говорят, у него всегда с собой есть мешочек с лепестками роз, который он подносит к носу при всяком намеке на зловоние.

Вамира опустил взгляд на помощника.

— Хорошо, Катаон, нам пора. Грешники должны получить свой шанс на очищение.

Глава 5

В шатре генерала Хакто было тепло, и нос приятно щекотал пряный запах жаренного со специями мяса. Сам генерал, широкоплечий невысокий мужчина лет пятидесяти, стоял возле жаровни и созерцательно взирал на багровые угли. Услышав шум возле входа, он обернулся и увидел, как в его шатер, отталкивая в сторону его личного секретаря, входит массивная фигура Гилоу Асвиарда, повелителя Линуэвии.

Генерал повернулся лицом к незваному гостю и крепко сцепил руки за спиной. Дальше последовала молчаливая сцена. Главнокомандующий Тиллским гарнизоном и повелитель крошечного северного государства пристально глядели друг другу в глаза, в то время как молодой секретарь, удерживая у входа двух мечников из личной охраны генерала, пытался встретиться глазами со своим начальником, дабы понять, как ему действовать дальше. Но Хакто не обращал внимания на своего помощника.

— Чем обязан? — наконец спросил он. Голос его был настолько спокоен, что секретарь решился принять самостоятельное решение и, выпроводив солдат вон из шатра, задернул тяжелую завесу и замер возле входа, наблюдая за происходящим.

— Я оторвал вас от ужина, сэ́вир? — поинтересовался Гилоу.

— Зачем вы явились, князь? — спросил генерал.

— Я собираюсь войти в город.

— Неужели? — В голосе генерала не было ни капли сарказма, одно лишь холодное удивление. — Вы же знаете, что это невозможно.

— Что же в этом невозможного?

— Перестаньте. Вы знаете, Его Величество приказал на сутки покинуть Тилл и никого не выпускать из города.

— Генерал, давайте будем до конца откровенными.

— Это ни к чему. Никогда не нужно быть до конца откровенным с кем-нибудь, до́мин. Разве что только наедине с самим собой.

— Любопытная точка зрения… Особенно когда где-то рядом гибнут ни в чем не повинные люди.

Генерал устало вздохнул.

— До́мин, давайте не будем вдаваться в дебри судейства и политики, оставим это монарху, его министрам и славным жрецам Ра-Адона. Мы с вами просто солдаты, которые исполняют приказы.

— Согласен. Не будем переливать из пустого в порожнее. Я просто пришел сказать вам то, что сказал. Не хотел входить в город без вашего ведома, так сказать, у вас за спиной. Из некоторого уважения к вам хотел сделать все открыто.

Генерал недобро усмехнулся.

— Из некоторого уважения… Звучит не очень-то уважительно.

— Как уж есть, — дерзко ответил Гилоу.

Однако главнокомандующий тиллского гарнизона остался спокоен. Он посмотрел на стол, накрытый чистой белой скатертью в ожидании ужина, и с отстраненностью подумал о мясе молодого барашка под винным соусом, затем вскользь — об ужасах, творимых в городе, и затем — о своем дерзком госте. Поразительно: двадцать лет назад сорокалетние люди казались ему чрезвычайно взрослыми и умудренными, а теперь в свои пятьдесят он относится к ним так же, как в тридцать к двадцатилетним, — несмышленые мальчишки. Гилоу был младше его как раз где-то на десять лет.

— Вы взрослый человек, князь, — медленно проговорил Хакто, — вы уже давно не мальчишка, вы правитель целой страны, — неужели вы до сих пор не научились руководствоваться в своих действиях не эмоциями, а разумом?

— Прекратите, генерал. Не надо говорить со мной так, будто вы старый мудрый учитель, а я молодой взбалмошный ученик. Разбираясь с препятствиями на своем пути, я всегда руководствуюсь голосом рассудка, но направление я выбираю сердцем. Это не вопрос молодости и старости, это вопрос…

— Хватит! — резко оборвал его Хакто. — Не вздумайте говорить о чести и благородстве. Это бессмысленно. У меня есть приказ короля, и я буду его выполнять, нравиться вам это или нет. Я не позволю вам войти в город. И закончим на этом.

Гилоу неторопливо огляделся по сторонам.

— И как же именно вы собираетесь не позволить мне это сделать? Арестуете меня?

— Если понадобится.

— Вы забываетесь, сэ́вир. Я не давал присяги вашему монарху и я не солдат вашей армии. Любые действия с вашей стороны против меня или моих людей я могу расценивать как объявление войны моей стране.

— Вы союзник нашего короля и, приняв это звание, вы вместе с этим приняли на себя обязательство подчиняться приказам Его Величества. Если же вы отказываетесь от своих союзнических прав и обязанностей, вы становитесь вражеской армией, вторгшейся на территорию Рунады, и в этом случае я должен расценивать вас как угрозу моей стране и моему народу и действовать соответствующим образом.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

Двое мужчин смотрели в глаза друг друга. Затем Гилоу сделал движение, будто смахивал пыль с левого плеча, — это можно было расценить как жест пренебрежения. Но на самом деле он размышлял, и генерал понял это. После некоторой заминки Гилоу положил левую ладонь на длинную рукоять своего меча и посмотрел на королевского главнокомандующего.

— Очень жаль, генерал.

— Я правильно понимаю, до́мин: вы не отказались от своего намерения войти в город?

Гилоу отрицательно покачал головой.

— Тогда, во избежание кровопролития, я считаю своим долгом взять вас под стражу сейчас же, — спокойно сказал Хакто и сделал шаг вперед. — Ваш меч, князь.

Гилоу снова отрицательно покачал головой. Хакто покосился на своего секретаря. Молодой человек не сводил глаз со своего начальника, готовый в любой момент по его сигналу кликнуть стоящую снаружи шатра стражу.

— Прежде чем вы дадите знак своему парнишке, выслушайте меня, генерал. Недалеко от входа в ваш шатер, примерно в десяти локтях, так, чтобы попадать в круг света от костра, стоит Риват Нуарес. Возможно, вы слышали о нем. Это мой первый помощник, мой старший офицер, командир моей армии, мой старый и надежный друг. Он великолепный мечник, один из лучших, кого я знаю. При нем как всегда два великолепных клинка, и он владеет ими с таким мастерством, что во время боя превращается в смертоносное стальное облако, которое нельзя поразить и от которого нельзя укрыться. Риват держит в руках свою старую широкополую шляпу и ждет. Так же, как ждут двадцать моих лучших лучников, расставленных на разном расстоянии вокруг вашего шатра. Ночь выдалась безлунная, но ваша стража и ближайшие к вам подразделения запалили славные костры. Кстати о вашей страже. Двое молодых людей стоят прямо возле входа и еще трое — возле костра в двадцати локтях. Дежурство их подходит к концу, и в скором времени их должны сменить. Они устали и расслабились. Пять молодых ребят, у которых слипаются глаза и которым до смерти хочется промочить горло. И они и понятия не имеют, что двадцать стрел и два ужасных клинка готовы сразить их в любой момент.

— Как вы смеете?! — почти прошептал Хакто, побледнев от ярости.

Гилоу сделал небольшую паузу, внимательно глядя на своего собеседника. Хакто взял себя в руки и постарался успокоиться. Как будто именно этого Гилоу и ждал, он продолжил:

— Как только ваш помощник позовет стражу внутрь, Риват Нуарес наденет на голову свою старую шляпу. Мои лучники поднимут луки и натянут тетивы. Риват, обнажив мечи, вбежит в шатер. Вы не вооружены. У вашего помощника только охотничий нож слева на поясе. Два ваших стражника окажутся между моим мечом и двумя клинками Ривата Нуареса, и я думаю, продержатся недолго. Те трое, что сейчас у костра, падут под стрелами моих лучников. Ваш помощник, если будет вести себя неразумно, также погибнет. Вы броситесь к своему поясу с оружием, который, видимо, в вашей спальне, ибо здесь я его не вижу. Возможно, вы попытаетесь спастись, распоров ткань шатра и сбежав в темноту, хотя, наверно, вы сочтете это ниже вашего достоинства и, вооруженные своим мечом, вы вернетесь ко мне и Ривату. Мы обезоружим вас и возьмем в плен.

Гилоу замолчал и пристально посмотрел на собеседника. Генерал усмехнулся и спокойно произнес:

— Не очень убедительный блеф, если честно.

— Может, потому что это не блеф?

Хакто заметил, как его молодой помощник с чрезвычайной осторожностью приблизился к тяжелой занавеси входа и выглянул наружу. Генерал почувствовал острое желание окликнуть его и приказать ему стоять на месте и не шевелиться. У королевского главнокомандующего мелькнула тревожная мысль, что молодой человек собирается потихоньку позвать двух стражников. Это могло привести к непоправимым последствиям. Но генерал молчал, усилием воли заставив себя положиться на разумность и сообразительность своего помощника, которые тот не раз проявлял. При этом он не отводил взгляда от гостя, дабы тот ничего не заподозрил.

— Хорошо, а что дальше? — спросил Хакто. — Вы во главе своей армии нападете на мои войска и постараетесь всех нас перерезать, используя эффект неожиданности, или ваша бравая конница ворвется в город, сметая всех на своем пути? Чего вы хотите?

Гилоу медлил, казалось, он что-то обдумывает. Тем временем помощник генерала вернул свою голову обратно внутрь шатра и аккуратно отошел от входа.

— Боюсь, между нами произошло досадное недопонимание, — проговорил Гилоу, — ключевое упущение, которое привело к столь неприятному для обоих из нас разговору.

Генерал вопросительно приподнял брови.

— У меня вовсе не было намерения входить в Тилл вместе с моей армией. Я хотел посетить город исключительно как частное лицо без всякой связи с королевскими войсками.

— То есть вы хотите войти в город в одиночестве?

— Ну, почти… С собой я намеревался взять лишь свою личную охрану.

Повисло молчание. Генерал решил, что Гилоу врет и что это решение он принял здесь и сейчас, понимая, что иначе прольется слишком много крови.

— Не знал, что у вас есть личная охрана, — сказал Хакто. — Вы имеете в виду упомянутого выше Ривата Нуареса?

— Нет, он как мой заместитель останется здесь, с моей армией. У меня есть… кхм, двадцать человек личной охраны. Хорошо тренированные ребята, которые всегда сопровождают меня.

— Двадцать охранников, двадцать лучников… Вам определенно нравится это число, — усмехнувшись, проговорил генерал.

Он чувствовал некоторое облегчение. Предлагаемый ему способ разрешения казалось бы тупиковой ситуации, вроде бы, выглядел вполне приемлемым для обеих сторон. Сейчас он заметил, что его помощник делает ему какие-то знаки. Вертит пальцем вокруг своей головы, а затем отрицательно качает головой и машет руками.

— Ради всего святого, до́мин, скажите: зачем вам все это нужно? — искренне полюбопытствовал генерал.

— Я хочу узнать, правда ли то, что рассказывают беженцы.

— Какие еще беженцы? — нахмурился Хакто.

— Из города.

— Разве в моем приказе никого не выпускать из Тилла, направляя людей обратно под страхом смерти, для вас осталось что-то неясным?

— Да нет, все предельно ясно, сэ́вир. Просто стечение обстоятельств. Попались особо упорствующие горожане.

— Ваши люди должны были пустить стрелу в одного из них. Если бы это не помогло — во второго, и так далее, пока они не повернули бы обратно.

— Так и было сделано. Но одна женщина упрямо рвалась вперед и умоляла позволить ей просто поговорить с самым главным командиром, просто поговорить. И мои люди позвали меня.

Генерал почувствовал досаду. Ведь хотел же еще вчера не пускать линуэвцев в оцепление, обойтись без них, но все-таки решил не делать этого, дабы его офицеры видели, что союзники несут тяготы военной службы наравне с рунадцами. Это было весьма недальновидно, посетовал на себя Хакто.

— Ваши люди должны были зарубить ее на месте, а не звать вас, — жестко сказал генерал.

Гилоу чуть помолчал, а затем произнес:

— Просто перепуганная до безумия женщина. Просто поговорить. Я решил, что в этом нет ничего страшного. Я только хотел узнать, что она хотела мне сообщить. А потом, конечно же, вернуть ее в город.

— Вернули?

— Нет, — просто сказал Гилоу. — Оставил ее и всех, кто был с ней. Они сейчас в моем лагере, греются у костра.

— Вы нарушили мой приказ и приказ короля Рунады.

— Я так не думаю. Если во время битвы ситуация меняется кардинальным образом так, что исполнение прежних приказов вышестоящего командования становится невозможным, бессмысленным или даже преступным, младший командир имеет право самостоятельно принимать решения согласно текущей боевой обстановке.

Генералу не понравилось слово «преступным». Он сказал с раздражением:

— Перестаньте играть словами. Здесь не было никакой боевой обстановки и никаких кардинальных изменений ситуации.

— Вы ошибаетесь, генерал. Беженцы рассказали мне ужасные вещи. И если бы эти факты были доведены до сведения Его Величества, я не сомневаюсь, что он отменил бы свое распоряжение возвращать людей обратно в город. Ни мы с вами, ни, я уверен, Его Величество, не предполагали, что в городе может начаться подобное.

Хакто мрачно взирал на своего собеседника. Он понимал, что Гилоу загоняет его в тупик. Конечно же, никто не станет говорить вслух, что король Рунады впрямую одобрил массовые расправы и зверства.

— С чего вы взяли, что они говорят правду? — обреченно спросил генерал, прекрасно понимая, каков будет ответ.

— Вот именно. Конечно же, я не собираюсь верить им на слово и поэтому намерен посетить город и увидеть все своими глазами.

— Вы не должны никоим образом препятствовать священнослужителям отправлять их обряды, вы понимаете это? — все тем же безнадежным тоном проговорил Хакто. — Жрецы неприкосновенны и по человеческим законам, и по божьим.

— Я и в мыслях не имел хоть как-то мешать людям храма в их благородных деяниях. Я просто хочу убедиться, что эти горожане говорят неправду.

Генералу хотелось спросить: «Зачем бы им это понадобилось?» — но, конечно, он не стал.

— И что же такого ужасного они рассказывают? — негромко спросил он.

— Да как обычно. Реки крови, горы трупов. Знаете как говорят: у страха глаза велики.

Генерал остро чувствовал, что ему не стоит задавать следующего вопроса, он не сомневался, что пожалеет об этом, и все-таки, конечно же, спросил:

— Тем не менее, я хотел бы знать, что же конкретно они вам сообщили.

Гилоу медлил. Он даже оглянулся через плечо на молодого помощника генерала. Но, видимо, приняв какое-то решение, он посмотрел на главнокомандующего королевскими войсками и произнес:

— На горожан нападают на улицах, врываются в их дома, грабят и убивают. Насилуют женщин, забивают палками мужчин, детей насаживают на острые колья.

Лицо генерала окаменело, а взгляд стал мрачным и тяжелым. Но Гилоу не остановился:

— Людей вешают на фонарях и балконах, обливают маслом и сжигают, разрубают на части, натравливают на них псов. А некоторых несчастных отводят в храм, где по слухам их скармливают «пожирателям грехов». Вы знаете, генерал, кто такие «пожиратели грехов»?

— Я слышал, что так называют полубезумных персон у некоторых примитивных народов с недоразвитой религией, — хмуро проговорил Хакто. — Эти персоны либо едят пищу, расставленную на телах умерших людей, либо едят некоторые части тел мертвецов. И таким образом они якобы принимают на себя все грехи умершего человека, и тот в послесмертии обретает счастливую жизнь безгрешного существа.

— Да, что-то вроде этого. Только еще говорят, что жрецы Ра-Адона каким-то образом научились делать из обычных шишей почти святых существ, которые не отягощены сознательным разумом, а потому им неведомы слабости, желания и пороки, которые развращают душу. Но зато они очень остро чувствуют грешную сущность людей и способны вырывать ее из них. Проще говоря, они едят людей. Едят заживо, генерал.

— Какая чушь, — с омерзением произнес Хакто. — Это просто богохульство и ересь. Несомненно, эту клевету на наших священнослужителей распространяют враги нашей веры и государственного устройства. Всякому здравомыслящему и образованному человеку должно быть понятно, что это просто примитивная злоумышленная диффамация.

Генерал пристально глядел на гостя, ожидая, что тот выразит согласие с его словами. Но Гилоу не выразил. Он молчал.

— Вы что, хотите сказать, что вы верите во все эти россказни? — чуть ли не с презрением поинтересовался генерал.

— О чем именно вы спрашиваете? О пожирателях грехов или о тех зверствах, что творятся в городе?

— Обо всем, — резко ответил Хакто. — Хотя, конечно, нет нужды говорить об этих пожирателях, ибо я верю в ваше здравомыслие и рассудительность и в то, что вы способны отличить клеветническую ересь от правды. Ну а что касается этих якобы жестокостей, творимых в Тилле, то я думаю, вам известно, до́мин, что маннаи объявлены вне закона, ибо они злоумышляли против короля и короны. А потому я, конечно, допускаю, что некоторые из них оказали сопротивление и были, по всей вероятности, убиты.

— Странно только, что с врагами короля и короны разбираются не королевские войска, а святая гвардия и всякий сброд, примкнувший к ним. Вы не видите здесь никакого несоответствия?

— Нет, не вижу. Армия нужна для защиты страны от внешних врагов, а с внутренними — тем более теми, кто создал еретическую богохульную секту — сам Бог велел разобраться Святой Кадоле и святому братству. И кого это вы называете сбродом? Добропорядочных горожан, неравнодушных к судьбам своей страны?

— Да, именно их. А теперь, генерал, я хотел бы покинуть ваш шатер, дабы не мешать более вашей трапезе.

Хакто, сложив руки за спиной, мрачно глядел на своего гостя.

— Уходите, — сказал генерал, — и не забудьте прихватить ваших мифических лучников.

— Правильно ли я понимаю, что вы не будете препятствовать мне войти в город?

— Вы лично можете это сделать, — холодно ответил Хакто.

— С моей личной охраной, — уточнил Гилоу.

— Вы можете взять с собой не более… — Хакто задумался; по его каменному недоброму лицу было ясно, что задумался он о чем-то неприятном. — Вы можете взять с собой только одного человека.

— Я кажется сообщил вам, что моя личная охрана составляет двадцать человек.

Генерал жестко усмехнулся.

— Зачем вам охрана? По большому счету даже этот один вам не нужен. Вы не маннай, вы наш искренний единоверец и верный союзник. Вам ничего не угрожает в Тилле. Ни святая гвардия, ни добропорядочные горожане, конечно же, ни в коем случае не будут иметь к вам каких-либо претензий. А главное, господин Гилоу, если вы хоть в чем-то правы насчет того, что творится в Тилле, вы сами потом горько пожалеете, что привели туда кого-то из своих людей. Ибо вы наградите их тяжестью сердца, которую вряд ли им желаете. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Всего доброго, — ответил Асвиард и развернулся к выходу.

— Только одного, князь, не больше! — бросил генерал в спину уходящего гостя.

Когда Гилоу Асвиард покинул шатер, генерал посмотрел на своего молодого помощника и спросил:

— В чем дело, Менвик, что ты там пальцем у головы вертел?

— У него шляпы нет, — радостно сообщил молодой человек, приблизившись к своему начальнику.

Хакто некоторое время разглядывал своего адъютанта так, будто у того выросли ослиные уши.

— У кого нет шляпы? — наконец спросил он.

— Ну, у Ривата Нуареса, помощника господина князя, — все так же воодушевленно объяснил Менвик.

И снова Хакто долго смотрел на молодого человека, как бы с легким неприятным удивлением.

— Ты очень наблюдателен, — проворчал генерал, подошел к столу и встал, опершись кулаками о столешницу.

Радостное выражение покинуло лицо Менвика.

— Пусть ко мне немедленно явится полковник Альгонде, — приказал Хакто.

— Слушаюсь, господин генерал, — четко ответил Менвик и добавил, желая лишний раз продемонстрировать свою сообразительность и расторопность: — Прикажете также послать за посыльным?

Хакто обернулся.

— Зачем? — удивился он.

Менвик растерялся.

— Ну, разве вы не хотите отправить посыльного к великому магистру? — спросил он.

— Зачем?

— Чтобы предупредить его о том, что господин князь со своим человеком войдет в город, — неуверенно проговорил Менвик.

И вновь, в третий раз уже за последние десять минут, генерал удостоил своего адъютанта долгим задумчивым взглядом. Сообщить Вамире Онши, что в городе появились ненужные свидетели, и чтобы Хранитель Гелиокона позаботился о том, чтобы эти свидетели больше уже никогда не покинули Тилла? На это намекал его расторопный помощник? Генерал смотрел на розовощекого молодого человека и думал о том, что мальчишка, наверно, далеко пойдет. «Если я, конечно, дам ему пойти», — немного зловеще подумал Хакто.

— Я жду полковника Альгонде, — холодно проговорил генерал, и Менвик бросился прочь из шатра.

Глава 6

В большой длинной зале с высокими стрельчатыми окнами с мозаичным цветным стеклом, за необъятным каменным столом, на деревянной скамье сидел Эльнас Велоне. Это был высокий худой мужчина с коротко остриженными каштановыми волосами. Он жадно проглатывал текст лежавшего перед ним ветхого фолианта. При этом большим пальцем левой руки он быстро и нервно ковырял ноготь среднего пальца, а в правой руке держал наполовину съеденное красное яблоко. Его безвозрастное лицо выражало крайнюю сосредоточенность и увлеченность. Иногда его тонкие, почти фиолетовые губы шевелились, беззвучно проговаривая слова, извлекаемые из книги.

На мужчине были мягкие кожаные туфли с гибкими подошвами, свободные легкие темные брюки и черный, тщательно подогнанный по его худощавой фигуре камзол. Рукава камзола в данный момент были закатаны, открывая взору тонкие предплечья с хорошо различимыми венами, а также длинные неровные нити шрамов, идущих от запястья к локтю. На каждой руке таких шрамов было четыре: один на внешней стороне предплечья, другой — на внутренней и два по бокам, вдоль линий мизинца и большого пальца.

Некая мушка возникла откуда-то из пространства над столом и села на мякоть яблока. Большие голубые глаза Эльнаса оторвались от текста и с отвращением поглядели на нахальное насекомое. Мушка проползла немного по влажной сочной поверхности, чем вызвала еще большее негодование любителя яблок. Мужчина сжал левую ладонь в кулак, медленно развел большой и указательный пальцы и затем резко соединил их кончики, образовав кольцо. Насекомое свалилось на каменную поверхность стола и больше не шевелилось. Человек отложил яблоко в сторону и занес ребро правой ладони над насекомым.

В этот момент из глубины залы послышались шаги. Кто-то шел по центральному проходу, мимо громадных высоченных стеллажей, заваленных книгами, свитками, кусками ткани, высушенной коры, пергамента, костей и даже глиняными дощечками и каменными плитками. Эльнас поднялся из-за стола и отошел к ближайшему стеллажу, встав к нему вплотную. Мушка тем временем пришла в себя и улетела.

Из прохода появился темноволосый симпатичный хорошо сложенный молодой человек. Он остановился и недоуменно огляделся по сторонам. Высокого худого мужчину, прижавшегося к стеллажу за границей света стоявших на столе свечей, он не заметил. Немного постояв, молодой человек приблизился к огромному столу и скользнул взглядом по раскрытой книге и наполовину съеденному яблоку.

— Ну, как там дела, Рон? — спросил Эльнас Велоне и отошел от стеллажа.

Молодой человек вздрогнул от неожиданности и оглянулся.

— Весьма скверно, майрефу, — с облегчением произнес он. — «Желтоголовые» просто обезумели.

— В этом нет ничего нового, — заметил Эльнас, приближаясь к столу.

— Да, но сейчас они как звери, вкусившие крови. Теперь они видят еретиков и богохульников в каждом фонарном столбе и каждой бездомной собаке. По улицам стало невозможно ходить. Меня четыре раза хватали, сгибали пополам и тщательно разглядывали шею. Причем последний раз так долго, что я уж начал думать, что либо этот святой брат слаб зрением, либо он так раздосадован тем, что я не маннай, что собирается собственноручно нарисовать мне знак Солки и отправить на обряд очищения. А кроме того, к святой гвардии присоединились всякие доброхоты из горожан. В руках — палки, на голове — желтые платки, помогают избавлять Тилл от нечестивых грешников. А под шумок где девицу молодую зажмут, где стянут то, что не успели стянуть доблестные гвардейцы. Просто вертеп какой-то. Надо было нам раньше уходить, господин. Дотянули до последнего.

Эльнас остановился перед книгой, которую читал, и медленно провел пальцами по плотной шершавой бумаге.

— Если бы ты знал, Рон, сколько здесь вокруг тебя сокровищ. — Молодой человек посмотрел по сторонам. — Эта библиотека просто бесценна. Я бы хотел провести здесь несколько лет, а не несколько месяцев. Тилл — один из самых древних городов Алинтеи, и те знания, что накоплены здесь, берут свои истоки в таких темных глубинах прошлого, что просто дух захватывает, когда пытаешься осознать эту бездну времени.

— Но жрецы ищут вас, они как с цепи сорвались.

— Я знаю, знаю. Но они просто жалкие недоумки, неспособные понять ни меня, ни окружающий их мир. Они погрязли в своих убогих ритуалах и глупых обрядах, увязли в своих туманных бессмысленных писаниях и толковании оных. Отупели от алчности, ханжества, лени. Развратились вседозволенностью и безнаказанностью и, по-моему, окончательно потеряли человеческий облик. Намажут себя этой желтой гадостью, обкурятся и ходят довольные, любуясь собой. А их жалкие шаманские фокусы, которые они называют магией, просто смехотворны.

Рон почтительно молчал, слушая этот монолог. Глубокая неприязнь его господина к жрецам Ра-Адона, конечно, не была для него новостью. Но только он с тоской подумал, что это надолго, Эльнас Велоне прервал себя и поинтересовался:

— Форму достал?

— Конечно, — с легким налетом самодовольства ответил Рон. — Прямо из первоисточника.

— То есть?

— Купил в храме. И даже оружие тоже. И мечи, и кинжалы — абсолютно настоящие.

— Однако. А что ты им сказал?

— Пришел в их запасник, нашел там главного по обмундированию — мордатый такой мужик. По глазам сразу видно, жадная сволочь, — и сказал ему, что мне нужно два полных комплекта вместе с оружием. Сказал, что я из театра мастера Кабока.

— И он согласился? — недоверчиво усмехнувшись, спросил Эльнас Велоне.

— Нет, конечно, — спокойно ответил молодой человек. — Мне пришлось рассказать ему, что сейчас у нас в театре идет постановка патриотической пьесы, где главные герои — благочестивые святые братья, и мастер Кабока требует абсолютного реализма на сцене. А когда я ему сказал, сколько мастер Кабока готов заплатить за реализм, последние сомнения покинули жреца, и он выразил полную готовность содействовать искусству.

— Вот уж воистину: деньги — самая сильная магия в этом мире. Деньги могут все. Открывают любые двери, покупают королей и продают королев. Решают судьбы самых последних нищих и целых народов, обрекают на смерть и дарят счастливую жизнь, разжигают страх и ненависть и внушают щедрость и великодушие. Деньги за гранью добра и зла, они — идеальное мерило вещей и людской сущности, они творят милосердие и спасение и начинают войны.

— На деньги настоящую любовь не купишь, — мимоходом, не придавая своим словам никакого значения, заметил Рон.

Но Эльнас Велоне, оборвав на полуслове свою речь, внимательно посмотрел на своего слугу.

— Что? — тихо спросил он.

Рон поглядел на высокого мужчину и понял, что сказал что-то лишнее. Он прокашлялся и произнес:

— Ну, в народе говорят так, что настоящую любовь не купить.

— Никогда не повторяй за другими всяких глупостей, — с отвращением проговорил Эльнас. — Настоящая любовь, так же как настоящее вино, продается и покупается, просто стоит несколько дороже. Это раз. А во-вторых, вообще непонятно, что имеет в виду твой народ под словами «настоящая любовь».

Рон решил сменить тему.

— Переодеваться будем здесь, в библиотеке? — спросил он.

На лице высокого мужчины промелькнуло неудовольствие.

— Если честно, вся эта идея мне не кажется такой уж блестящей.

Рон незаметно возвел очи горе и с ноткой укора в голосе проговорил:

— Но, майрефу, вы же сами сказали, что здесь в городе ваши умения не действуют. А форма сбережет нас от всяких дураков с палками.

— Я не говорил, что мои умения не действуют, — недовольно возразил старик. — Я сказал, что в Тилле очень опасно использовать любого рода магию. Это все равно что в горах начать орать во весь голос. Но камнепады и лавины не идут ни в какое сравнение с тем, что начнет твориться здесь, если нарушить древнее равновесие.

— Вот и я к тому же, — поддакнул Рон, — не надо ничего нарушать. Вырядимся святыми братьями и тихо-мирно уйдем.

Эльнас хмуро посмотрел на своего слугу.

— Кстати, а сколько ты заплатил за форму?

Рон как-то сразу поскучнел. Он поглядел куда-то в сторону и произнес негромко:

— Двадцать.

— Сколько?!

Рон прокашлялся и повторил:

— Двадцать.

— Двадцать чего?

— Солидов.

— Ты отдал двадцать золотых монет за какие-то тряпки?!

— И оружие, — вставил молодой человек.

— И две железяки?!

Повисла напряженная тишина. Рон попытался объясниться:

— Вы же сами вчера сказали не жалеть денег. А этот жрец, чтоб ему пусто было, сначала вообще хотел по пятнадцать солидов за комплект, и это еще без мечей. Еле уговорил его. И то пришлось взывать к великому Ра-Адону, а затем к совести жреца и голосу разума.

Старик усмехнулся.

— Ты лжешь, — уже спокойно сказал он.

— С чего вы взяли? — возмущенно спросил Рон.

— Когда ты лжешь, у тебя всегда краснеет нос.

Молодой человек с сомнением посмотрел на высокого мужчину.

— Серьезно, — сказал Эльнас. — Сочинение лжи для мозга — гораздо более трудоемкая задача, чем произнесение правды. Представь: мозг должен сначала воспроизвести ситуацию как она была на самом деле, затем вообразить то, чего не было, и при этом придать вымышленным событиям правдоподобность, и затем выдать эту вторую версию, при этом постоянно держа в памяти истинное положение вещей. Конечно, мозг работает более напряженно, ему требуется больше крови, кровь приливает к голове, и у тебя краснеет нос.

— Сказки… — недоверчиво произнес Рон.

— А во-вторых… сколько я тебя уже знаю? Больше пятидесяти лет наверно, и ты думаешь, я поверю, что ты отдал какому-то пройдохе-жрецу двадцать золотых монет? Мне просто интересно: он живой сейчас?

— Живой, — хмуро ответил Рон, — только нездоровится ему что-то.

— Маковый сок?

Рон утвердительно кивнул головой.

— А почему ты не использовал неразменные монеты Аршуна?

— Так вы же сказали, что магия в Тилле не действует. Я боялся, что они не вернутся ко мне.

Эльнас вздохнул.

— Впредь слушай меня внимательней. Повторяю еще раз: магия в Тилле действует, но применять ее крайне опасно, ибо здесь тьма защитных кругов, охранных заклятий и резонансных полей. Так что любое неосторожное воздействие на структуры сфер может привести к катастрофе. Но монеты Аршуна будут работать здесь так же, как и везде, и никаких последствий это не повлечет. Они — вещь в себе и никакого резонанса вызывать не могут. Ясно?

— Ясно.

— Значит, я правильно понял: мы не стали беднее на двадцать солидов?

— Не стали.

— Отлично. Не забывай: нам еще расплачиваться с капитаном Лиеном.

— Скорей бы оказаться на борту «Маринэ» и забыть весь этот обезумевший край, — со вздохом произнес молодой человек.

Эльнас задумчиво поглядел на бесконечные стеллажи, теряющиеся в полумраке.

— Как бы хотелось взять хоть что-то из сокровищ библиотеки, — проговорил он. — И потом, в спокойной обстановке, без спешки и суеты, погрузиться в изучение тайн древних мастеров.

Рон испуганно покосился на объемный фолиант, лежавший на столе. Мгновенно представив, сколько все эти сокровища могут весить, он почувствовал беспокойство.

— Кстати, жрецы запретили любое передвижение по городу лошадей и повозок, — торопливо сообщил он. — До пристани придется идти пешком.

Эльнас усмехнулся.

— Не волнуйся. Все, что есть в тиллской библиотеке, навсегда останется в ней. Да будет тебе известно: на каждом предмете, который поместили сюда на сохранение, была поставлена сливовая печать. И то, на чем она стоит, вынести отсюда не удастся.

— А что случится, если вынести? — тут же с любопытством спросил Рон, на этот раз с интересом поглядев на массивный фолиант.

— Дух-хранитель библиотеки придет за ее имуществом.

Рон недоверчиво усмехнулся про себя. «Ну конечно, — подумал он, — дух-хранитель, как же».

— А на этой книге где печать? — спросил он.

Эльнас закрыл фолиант, перевернул плотную кожаную обложку и указал на маленький цветной рисунок, изображавший ветку, на которой висело три спелых сливы.

— Вот, — сказал он, чуть прикоснувшись пальцами к рисунку. — Охранная печать, созданная мастером Гирином. Он назвал ее «Холодный шепот в лепестках сливы». Слива символизирует долголетие, зиму, красоту, чистоту, отшельничество. Слива, если ты не знаешь, цветет в середине зимы и обладает удивительными свойствами сохранять материю. В шкатулку, сделанную из сливового дерева, положи кусочек мяса, и через год ты достанешь его оттуда свежим и неиспорченным. Если ты истолчешь сливовые семечки и полученный порошок смешаешь с мукой, хлеб, который ты испечешь, останется съедобным на месяцы. Если каждый день съедать по десятку слив, процессы старения в организме замедляются. Эту печать мастер Гирином создавал в первую очередь для того, чтобы спасти все эти кладези знаний от воздействия времени, от тления и ветшания. Но работая здесь, в тиллской библиотеке, он скоро понял, что кроме времени, книги нужно еще защитить от людей, которые желали похитить древнюю мудрость для единоличного пользования. И потому он привязал к печати одного мстительного духа, сумев обязать его исполнять функцию хранителя.

Рон с большим сомнением слушал слова своего господина. За то время, что они были вместе, молодой человек привык с осторожностью относиться к рассказам Эльнаса Велоне. Старый маг считал своего слугу невеждой и любил подшучивать над ним. Рону всегда очень хотелось обрести какие-нибудь необычные магические способности, а потому поначалу он легко поддавался на эти провокации.

Взять хотя бы случай с «веденским ведром». Однажды Эльнас Велоне принес необычный сосуд, сделанный из какого-то металла, похожего на серебро, и рассказал Рону, что это одно из трех знаменитых «веденских ведер». Что оно якобы сделано великим магом древности из металла, полученного из руды добытой из куска валуна, упавшего с неба. Если в ночь новой луны взобраться на вершину горы поближе к небесам, раздеться догола, надеть ведро на голову, принять третью позицию раскрытой лилии и так провести всю ночь до рассвета, то невероятная мудрость снизойдет на человека. Ибо веденское ведро — это чудесный проводник, который может соединить разум человека с беспредельной глубиной вселенского астрального поля, в котором хранятся все знания прошлого и будущего.

И естественно, Рон так и сделал. Втайне от Эльнаса он проштудировал книгу «Путь безмыслия», нашел третью позицию раскрытой лилии и в следующее новолуние всю ночь голым просидел на ближайшем холме с ведром на голове. Старый маг так хохотал, когда узнал об этом, что у него закололо в боку. Молодой человек не любил вспоминать об этом. А также о массаже пупка.

Эльнас рассказал ему, что если особым образом массировать свой пупок, можно необычайно развить энергетический центр организма, который находится как раз внизу живота, на два пальца ниже пупка. Что якобы пупок напрямую связан с этим центром. А если этот центр развит гармонично и всесторонне, то человек становится способным на многие удивительные вещи. А именно: разбивать стены, выдерживать прямой удар меча, переносить огромные тяжести, передвигаться с немыслимой скоростью, видеть в темноте, чувствовать запахи как собака, исцелять себя и других, легко обходиться долгое время без пищи и воды, ходить по углям, подпрыгивать на высоту трехэтажного дома и так далее.

В общем, Рон часами указательными пальцами обеих рук массировал себе пупок, после чего, тщательно сконцентрировавшись на нижней части живота, для начала пытался разбить стену. Но все закончилось раздраженной кожей вокруг пупка, ушибленными кулаками и закатывающимся от смеха Эльнасом Велоне. Тогда Рон пообещал себе, что больше он не попадется на эту удочку. Но через некоторое время он загорелся новой идеей. Мазью для полетов, основанной на укропе.

— Человек не летает только потому, что боится упасть, — пафосно возвещал старый маг, подсовывая своему слуге старинный манускрипт с тайным рецептом волшебной мази.

Три дня потом Рон ходил с ушибленным задом, с зеленоватым оттенком кожи и благоухая укропом. В другой раз хозяин как бы между делом поведал ему о том, что добыл секретный рецепт древней настойки, позволяющий человеческому организму перейти на новый уровень существования, а именно: потреблять всю необходимую энергию не из грубой пищи, а прямо из космоса, от солнечных лучей, от звездных ветров и прочих таинственных энергий, которые якобы пронизывают пространство во всех направлениях. Стоит только начать пить эту настойку по стакану три раза в сутки и ходить как можно более раздетым на открытом воздухе, и через несколько дней надобность в пище пропадает, а также, соответственно, и в процессе дефекации. Останется только изредка пить воду.

Рон был необычайно воодушевлен такой возможностью и вскоре потихоньку стащил бумагу, на которую Эльнас переписал древний рецепт с папирусного свитка. На изготовление настойки ушло три дня, после чего Рон принялся пить ее и ходить полуголым по улицам. Вытерпел он ровно два дня: на второй вечер он схватил буханку горячего хлеба и съел ее всю за раз. Он так и не понял, была ли это очередная шутка его господина или он просто не продержался нужного количества времени.

Иногда он напрямую просил Эльнаса Велоне обучить его хоть какой-нибудь магии, на что тот неизменно отвечал, что научить, конечно, можно, но только в случае Рона это будет бесполезно.

— Понимаешь, — втолковывал ему старый маг, — кроме знаний необходимы некие врожденные умения. Как в пении: если у тебя нет голоса и музыкального слуха, то сколько ты ни изучай нотную грамоту и высоту звуков, ты не будешь хорошо петь. Тебе это просто не дано.

И Рон удовлетворялся этим объяснением, хотя и подозревал, что Эльнас Велоне просто не хочет по каким-то своим причинам передавать кому-либо свои умения. На настоящий момент единственная магия, которой владел Рон, — это карточные фокусы и прочие хитроумные манипуляции с колодой, которым он обучился еще в прошлой жизни — той, что у него была до того, как он встретился с этим странным человеком без возраста и национальности.

— Ну и к лучшему, — заключил Рон. — Наверно, нам пора, капитан Лиен вечно ждать не будет.

— Будет, — усмехнулся Эльнас. — Будет.

Старый маг еще раз оглядел то, что лежало на столе. На миг его взгляд задержался на недоеденном яблоке, затем он развернулся и решительно зашагал к выходу. Рон с облегчением последовал за ним. Ему хотелось как можно быстрее оказаться вне пределов Тилла.

Глава 7

Гилоу Асвиард и его помощник быстро шагали к лагерю линуэвцев.

— Как все прошло? — с нетерпением спросил наконец Риват Нуарес, не дождавшись от князя никаких слов.

Гилоу покосился на своего офицера и сказал:

— Да в общем нормально. Кстати, а где твоя шляпа?

— Шляпа? — Риват провел ладонью по своим волосам и пожал плечами. — Не знаю, в палатке, наверно, оставил. А что?

— Да ничего, просто я сказал генералу, что, когда ты снимешь свою шляпу, это будет сигналом двадцати нашим лучшим лучникам, расставленным вокруг шатра главнокомандующего, стрелять в королевских солдат, которые будут мешать нам уйти.

Риват Нуарес с изумлением поглядел на князя и даже остановился. Но Гилоу не собирался ждать его, и молодой офицер поспешил за своим командиром.

— Боюсь, я не только шляпу забыл, но и лучников не расставил, — усмехнулся Риват.

Гилоу ничего не ответил. Через некоторое время Нуарес осторожно поинтересовался:

— Что, все так плохо?

— Да нет, теперь уже все хорошо. Я, как и хотел, иду в город.

Риват ничего не сказал. Дальше они шли молча. Сквозь теплую звездную ночь, мимо пылавших оранжевых костров, мимо шатров, палаток и навесов, минуя редких солдат и офицеров, торопившихся по своим делам. Гилоу тоже спешил: где-то на краю его сознания вертелась мысль, что генерал может в любой момент передумать, а потому в город нужно было уйти как можно быстрее.

Когда они подошли к шатру князя, Риват Нуарес с усмешкой сказал:

— Я схожу за шляпой.

— Постой. Зайдем внутрь.

В шатре, чуть помедлив, он закончил:

— Ты останешься здесь.

— Что?!

Гилоу вздохнул.

— Пойми, ты нужен мне здесь.

— Что значит «здесь»?! — возмутился Риват. — Вы же слышали, что рассказывали эти несчастные люди из Тилла. Там же сплошной разбой и резня. И вы хотите, чтобы я отпустил вас туда одного?

— Риват, ситуация непростая. И мне нужен здесь человек, на которого я могу полностью положиться. Это только ты. Ты должен остаться и сберечь мою армию. А в городе со мной ничего не случится. Я просто хочу посмотреть, что там происходит на самом деле, и все.

На лице Ривата отражалась та буря, что бушевала у него внутри. Некоторое время он просто не знал, что сказать, с чего начать.

— Просто посмотреть, — наконец произнес он с горькой усмешкой. — Конечно. И от кого нужно беречь вашу армию?

— Я думаю… вернее, я даже уверен, что Хакто не станет предпринимать никаких враждебных действий по отношению к нам, но тем не менее я хочу, чтобы ты контролировал ситуацию здесь.

— Враждебных действий… о чем вы говорите?

— Он угрожал мне арестом, если я не откажусь от мысли войти в город, я же, в свою очередь, угрожал ему взяться за оружие, если он попытается что-либо предпринять против меня или моих людей. В конце концов мы сошлись на том, что он разрешает мне с одним из моих людей войти в Тилл, но думаю, в глубине души он чувствует себя задетым. И… — Гилоу неопределенно помахал рукой.

— Может, ну его к лешему, этот Тилл?! — в сердцах воскликнул Риват. — Пусть они там резвятся как хотят, нам-то что за дело?

— Я сделаю как решил, — твердо проговорил Гилоу. — Я хочу точно знать, в чем я тут участвую.

— Может, лучше не знать? — со вздохом спросил Риват.

— Может, и лучше. Но я все равно пойду. Твоя задача — быть мудрым и дальновидным. Ты должен ни в коем случае не допустить столкновений с королевскими солдатами. Только если будет прямое нападение, но я уверен, что этого не произойдет. Хакто, конечно, вспыльчивый человек, но достаточно благоразумный. Но ты должен остудить все горячие головы с нашей стороны, если нас будут как-то задирать или провоцировать. Вам ясно, господин капитан?

Риват расправил плечи и посмотрел на своего повелителя холодно и отчужденно.

— Вполне, до́мин.

— Не дуйся. Я больше всего на свете хотел бы, чтобы ты прикрывал мне спину, но я хочу, чтобы мои ребята остались целыми и невредимыми, и потому, скрепя сердце, приказываю тебе остаться здесь. Я знаю: ты сможешь во всем разобраться и все сделать правильно, если будет нужно. А со мной пойдет Ольмерик. Ведь он наш лучший… — Гилоу чуть споткнулся, решив, что зря это упоминает, — мечник. После тебя, разумеется.

— Вы же только посмотреть собираетесь, и зачем это вам тогда лучший боец-мечник, непонятно.

Гилоу вздохнул.

— Риват, времени совсем нет.

Когда Нуарес ушел, Гилоу начал переодеваться. Он не хотел входить в город в своих княжеских одеяниях, предпочитая выглядеть скромнее и незаметнее.

Повелитель Линуэвии стоял в одних белых подштанниках и нижней рубашке перед длинным столом и разглядывал лежавшие на нем кольчуги, латы, оружие и предметы одежды. «Может, и правда, ну его к лешему, этот Тилл, — подумал он, — чего я хочу добиться этим на самом деле?». Натягивая плотную стеганую куртку, прошитую из нескольких слоев холста и набитую паклей, он чувствовал, как сомнения в его душе набирают силу, разгораясь от брошенной им искры. Как же он жалел теперь, что оказался замешанным в этом грязном деле. Он понимал, что весть об этой кровавой резне ураганом пронесется по всем семи королевствам и через Валханну до самого Кангарда. Эта жуткая ночь войдет в историю, и уже никогда ему не отмыться от участия в этой мерзости. Так чего же он хочет? Войти в город и воочию лицезреть все те ужасы, о которых рассказывали бежавшие горожане? Чтобы всегда помнить о них? Это что, своего рода бичевание?

Гилоу выбрал самую короткую кольчугу и некоторое время мял ее в руках. Затем начал надевать её, и снова сомнения одолели его. Зачем ему кольчуга, он собирается с кем-то сражаться там? Это был какой-то бред, Риват прав. Он не сможет никого спасти, он только подвергнет опасности себя и молодого Ольмерика, да и вообще всех людей, которые доверяли ему, которые пришли сюда за ним, чтобы защищать мирных горожан от маранских пиратов, а не участвовать в истреблении ни в чем не повинных рунадцев. А когда они войдут в город, Ольмерик ведь тоже увидит, чему они способствовали, и ему придется жить с этим до конца их дней. Нет, это неразумно. И никому не нужно.

Гилоу надевал облегающие кожаные брюки, толстый суконный кафтан, сапоги, тяжелый широкий плащ с капюшоном, и его движения становились все медленнее и медленнее. Он продевал в петли деревянные пуговицы, застегивал пряжки ремней, завязывал шнурки, поправлял перевязь с мечом, пояс с кинжалом и двумя ножами, и все меньше и меньше ему казалось это нужным. Он просто смешон в своем отчаянном акте жалкого искупления. Ему следует остаться здесь, в лагере, дождаться рассвета, закончить свои обязательства перед монархом Рунады и покинуть эти края как можно скорее. Это будет правильно.

Гилоу задернул полы плаща и некоторое время стоял не шевелясь. Он погряз в этом деле вместе с генералом Хакто, и остаться чистым уже не получится, а усугублять ситуацию, входя в город и с головой погружаясь в эту кровавую резню, просто бессмысленно. Или неужто он все еще лелеет надежду, что на самом деле все не так ужасно, как описывают беженцы, мол, у страха глаза велики и бедные маннаи просто преувеличивают?

Гилоу услышал шаги и повернулся к выходу. Нужно было принимать окончательное решение. В шатер влетел молодой гвардеец.

— Мой повелитель, там полковник Альгонде, он требует вас к себе, — задыхаясь, быстро проговорил он.

— Требует? — холодно уточнил Гилоу Асвиард.

— Да. С ним тьма его солдат. Мы не пускаем их в лагерь, а один он проходить не хочет. Он у южного входа. — Гвардеец говорил возбужденно и сбивчиво, глаза его взволнованно горели, а в руках он мял свою вязаную черную шапочку с белой эмблемой Линуэвии.

Но Гилоу не шевелился. Он пристально смотрел на вестового, пока тот наконец не сник и не начал дышать гораздо тише.

— Ты считаешь, что я должен исполнять требования полковника рунадской армии?

В неверном свете двух жаровен и нескольких свечей повелитель Линуэвии увидел на лице молодого человека смятение. Тот явно уже крайне сожалел о том, что в качестве вестового выбрали именно его. Но он собрался с духом и, стараясь говорить не спеша и ровно, произнес:

— Простите, до́мин. — Пауза. — Мне что-нибудь передать полковнику?

— Да. Передай: пусть ожидает, я скоро буду.

Гвардеец, прекрасно понимая, что полковнику такой ответ, не понравится, тем не менее только кивнул и молча вышел.

Гилоу задумчиво поглядел на деревянный столб, подпирающий вершину шатра. «Ну что ж, совсем неплохой выбор», — мысленно похвалил он генерала Хакто. Гилоу считал полковника Альгонде вполне здравомыслящим и рассудительным офицером и решил, что он, конечно, будет честно исполнять данный ему приказ, но накалять ситуацию, скорее всего, не станет. Хотя ведь еще неизвестно, что приказал ему Хакто. У него мелькнула мысль дождаться Ривата с выбранными им мечниками, но он не стал.

У южного входа в лагерь царило глухое напряжение. Место было освещено двумя кострами, которые поддерживали линуэвские гвардейцы, несшие караул, и множеством факелов в руках рунадских солдат. Между кострами, как бы преграждая путь незваным пришельцам, возвышалась фигура молодого лейтенанта. Он стоял не шевелясь, спиной к лагерю, его левая ладонь покоилась на рукояти меча, а мрачное лицо было полно решимости.

Напротив него, метрах в трех, также без единого движения застыл полковник Альгонде — высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Его, в общем-то, открытое и доброе лицо с аккуратно подстриженными бородой и усами сейчас было хмурым и серьезным. Одет он был как на парад: в черный длинный камзол, расшитый алою нитью, поверх которого, прекрасно подогнанные по фигуре, крепились стальные латы с золотыми узорами; облегающие темные брюки — опять же с золотой и алою вышивкой, высокие сапоги и роскошный длинный черный плащ с красным подбоем. В центре живота, на поясе, висел меч, на длинной рукояти которого в данный момент были сложены его ладони.

Слева и справа от полковника, немного сзади, стояли два его младших офицера и дальше — рядовые солдаты с факелами в руках. Со стороны линуэвцев, кроме молодого лейтенанта, было еще четыре караульных гвардейца и больше никого. Внезапный приход столь многочисленного воинства к границе лагеря был, тем не менее, исполнен весьма тихо и никак не привлек внимания остальной части линуэвской гвардии. Однако молодой лейтенант, которого звали Дарайн, несмотря на столь явный численный перевес пришельцев, был готов любыми средствами исполнять свой долг и не пускать в лагерь посторонних. Единственное исключение он сделал лишь для самого полковника, но тот отказался пройти в лагерь один без своих людей, а Дарайн категорически отказался пропускать их.

Наконец Альгонде поднял голову и посмотрел куда-то за плечо линуэвского лейтенанта. Последний оглянулся и с облегчением увидел приближающуюся фигуру своего повелителя. Дарайн отступил в сторону, пропуская Гилоу Асвиарда навстречу рунадскому офицеру.

— Вы хотели меня видеть, полковник? — спокойно произнес правитель Линуэвии.

— Да, до́мин, — так же спокойно ответил Альгонде и сделал шаг вперед. — Я имею приказ от генерала Хакто сменить ваших людей в оцеплении.

Гилоу какое-то время разглядывал своего визави, будто пытаясь угадать, насколько откровенен с ним был главнокомандующий тиллского гарнизона. Но все же решил, что спрашивать полковника о причине подобного распоряжения — это лишь пустая трата времени.

— Хорошо, я пошлю с вами своего офицера, он укажет вам наши посты и заберет моих гвардейцев. — Гилоу повернулся к лейтенанту. — Дарайн, пошли кого-нибудь за Рейником.

Дарайн коротко поклонился и отошел к одному из костров, где что-то тихо и быстро сказал одному из гвардейцев. Последний торопливо удалился.

— Это всё?

— Боюсь, что нет, до́мин. Генерал Хакто также высказал пожелание, чтобы после того, как линуэвская гвардия будет снята с оцепления и вернется в лагерь, все ваши люди оставались в нем, не покидая его пределов, по крайней мере до рассвета.

Гилоу усмехнулся.

— Вы пришли сюда со столь многочисленной свитой для того, чтобы проследить, что это пожелание генерала будет воплощено в жизнь?

— Буду с вами откровенен, господин князь: это только часть моих людей. Остальные под руководством моих офицеров подошли к вашему лагерю с востока, запада и севера. И да, я намерен проследить за тем, чтобы пожелание генерала было исполнено.

У Гилоу мелькнула мысль пройтись на счет того, что вряд ли в этом много достоинства для полковника и его людей — быть надсмотрщиками за товарищами по оружию, но он, конечно, не стал этого делать.

— Благодарю за откровенность, полковник. Поступайте как считаете нужным. Я согласен пойти навстречу странным пожеланиям генерала Хакто и прикажу своим людям оставаться в лагере до особого распоряжения. Однако в свою очередь высказываю убедительную просьбу, чтобы ни вы лично, ни кто-либо иной из личного состава армии Рунады не пересекал границы нашего лагеря. Я думаю, вы согласитесь, что эта просьба вполне законна в данных обстоятельствах. Уж если вы лишили нас своего доверия, то с какой стати нам в свою очередь продолжать питать доверие к вам?

— На данный момент я не намерен вторгаться в пределы вашего лагеря, — сказал полковник.

Гилоу усмехнулся.

— Боюсь, отсутствия такого намерения у вас в данный момент недостаточно для нас. Я хотел бы услышать, что вы даете мне слово, что этого не будет.

— Вы же понимаете, что я не могу дать подобного обещания. Я солдат и подчиняюсь приказам. Откуда мне знать, какими они будут в будущем.

— В самом деле, откуда нам знать, что еще взбредет в голову вашего доблестного главнокомандующего.

Глаза полковника вспыхнули, и он крепче сжал обеими руками свой меч.

— Ваши слова весьма неучтивы, господин князь.

— Так же, как ваши действия, сэ́вир.

Альгонде отпустил рукоять меча и, стараясь говорить спокойно, сказал:

— Я думаю, мы оба с вами прекрасно понимаем, что приказ о вторжении в ваш лагерь со стороны генерала Хакто крайне маловероятен, я бы даже сказал — абсолютно невероятен. И хотя я не могу вам предоставить мое слово, я уверен: вы понимаете, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы подобного не произошло.

Со стороны лагеря послышались торопливые шаги и бряцанье оружия. Гилоу оглянулся и увидел, что приближается большая масса людей. Когда они подошли к свету костров, он увидел во главе толпы вооруженных мужчин Ривата Нуареса и молодого Ольмерика, одного из лучших линуэвских мечников, также он разглядел лейтенанта Рейнека. Первый помощник князя быстро оглядел место действия и, приблизившись к своему командиру, прошептал ему на ухо, что рунадские солдаты окружают лагерь, что он приказал поднять всех по тихой тревоге, усилить караулы в четыре раза, добавить новые посты и быть всем при оружии и в готовности. Гилоу молча выслушал его и снова повернулся к полковнику.

— И что все это значит? — махнув рукой в сторону прибывшей подмоги, спросил Альгонде.

— Что именно?

— Зачем здесь столько ваших вооруженных людей, до́мин?

Гилоу пожал плечами.

— Несколько странно слышать подобный вопрос от вас, господин полковник. Вы военный человек и должны понимать, что вряд ли мы спокойно и благодушно будем наблюдать, как многочисленные группы вооруженных людей окружают наш лагерь, беря нас, по сути дела, в блокаду с совершенно неясными для нас целями. Я думаю, вполне естественно, что мы вооружились и бодрствуем. К тому же вы сами изволили заметить недавно, что будущие приказы вашего командования вам неизвестны, то есть ожидать можно чего угодно.

— Я думаю, вы прекрасно понимаете, до́мин, что никто не желает кровопролития, а подобное противостояние лишь усиливает напряжение.

— Полностью с вами согласен, но однако же я думаю, вы согласитесь, что это противостояние начали не мы. И вообще, давайте уже заканчивать. Вот лейтенант Рейнек, он отведет вас к нашим постам в оцеплении.

— Это еще не все. Мне приказано сопроводить вас и одного человека из вашей личной охраны до границ города.

— Хорошо. — Гилоу повернулся к Ривату и остальным. — Ольмерик, ты готов?

Только молодой человек открыл было рот, чтобы ответить на вопрос, как за спиной Гилоу раздался голос полковника Альгонде:

— А также, господин князь, вы должны выдать мне горожан, которых вы приняли в свой лагерь вопреки приказу главнокомандующего.

Ольмерик закрыл рот, так и не сказав ни слова. Гилоу медленно обернулся к полковнику. Князь уже было вполне уверился, что генерал Хакто решил не переступать черты и что они оба понимают, где и в чем следует уступить друг другу, как внезапно все переменилось. Он посмотрел в открытое лицо Альгонде: было очевидно, что тому явно не нравится то, что ему приходится делать, но приказ есть приказ.

— О чем вы говорите? — тихо спросил Гилоу.

— Мне сообщили, что вы пропустили через оцепление около десятка беженцев из Тилла и сейчас укрываете их в вашем лагере. Я имею приказ водворить их обратно в город.

В первый момент Гилоу подумал, что будет проще всего солгать и сказать, что никаких беженцев в линуэвском лагере нет. Да, он совершил ошибку, рассказав о них Хакто, но теперь он может легко все переиначить. Но Альгонде наверняка имел определенные инструкции на этот счет: либо настоять на проверке лагеря, либо потребовать от Гилоу слово офицера, клятву честью, что это правда. Ни то ни другое его не устраивало. И он понял, что если начнет лгать, то поставит себя и своих людей в глупое и, возможно, опасное положение.

Он оглянулся на Ривата Нуареса. Тот стоял совсем рядом, и по его глазам правитель Линуэвии понял, что тот готов к любому его приказу. Гилоу скользнул по лицам других своих воинов, и везде он видел только одно: они готовы сражаться. Тут он обратил внимание, что его первый помощник в шляпе. Он протянул руку, снял с него головной убор и водрузил его на себя, затем чуть улыбнулся ему и слегка коснулся полей шляпы двумя пальцами. Риват, кажется, все понял и, отступив назад, исчез за спинами своих товарищей.

Гилоу повернулся к полковнику. Тот глядел на него чуть вопросительно: возможно, надевание шляпы именно в этот момент показалось ему странным. А может быть, и подозрительным, если Хакто рассказал ему действительно все, подумал он, но, впрочем, вряд ли генерал стал рассказывать о том, как ему угрожали.

— К сожалению, на этот раз я не могу пойти вам навстречу, — сказал Гилоу. — Эти люди останутся здесь, под защитой линуэвской армии, и вернутся в город только по своему желанию.

Полковник чуть отклонил голову назад, словно хотел взглянуть на собеседника с другого угла, издали, чтобы попытаться понять, что за несуразицу тот только что сказал.

— Эти люди должны вернуться в город немедленно, сейчас. Вы же понимаете: весь смысл того, что мы держим Тилл в окружении, именно в том, чтобы никого не выпускать из него.

— Я понимаю, — согласился Гилоу. — Но произошло так, как произошло, и эти несчастные оказались здесь, в нашем лагере. И они останутся здесь, сколько захотят, и вернутся в Тилл, когда пожелают.

Полковник оглядел своих солдат, стоявших слева и справа от него, и проговорил:

— У меня приказ забрать у вас этих людей, и для всех будет лучше, если вы отдадите мне их без принуждения.

— Не для всех, господин полковник, — с грустной улыбкой произнес Гилоу. — Не для всех.

— Не играйте словами, — резко сказал полковник.

— А вы — жизнями, — так же резко ответил Гилоу.

— Вы угрожаете нам, до́мин?

— Я говорю о жизнях этих горожан, а не о наших с вами. Это люди, Альгонде, такие же, как мы. Они до смерти напуганы, они только что вырвались из места, где их преследовали и истребляли как животных, и вы хотите, чтобы я отправил их назад? Этого не будет.

— Они должны вернуться, — твердо сказал рунадский офицер.

Гилоу некоторое время разглядывал его, как будто не понимал, кто перед ним. Потом заговорил неторопливо, аккуратно подбирая слова:

— Я знаю тебя достаточно давно, Альгонде Жуан Бройе, доблестный рыцарь Ордена Белой птицы. Ты служил в личной гвардии Её Величества королевы Вероники Рыжей, ты бился на Эдриановом валу против дикой орды голгов, ты сражался и на суше, и на море против кайхорских пиратов, твоя отвага и благородство восхищают меня, и для меня было честью быть твоим товарищем по оружию в наших общих битвах. Но сегодня ночью я готов обнажить свой меч против тебя и твоих людей, потому что я считаю, что я прав, а ты и твой генерал — нет. И ничто не переубедит меня в обратном. Но прежде чем мы начнем лить кровь друг друга, подумайте вот о чем, господин полковник. Я и мои солдаты будем защищать жизни десятка запуганных и затравленных людей, пусть неизвестных нам, но искавших у нас помощи и защиты, доверившихся нам, — а за что будете сражаться вы? За молчаливое одобрение короля убивать своих подданных, купленное одурманенными от власти жрецами за кровавые деньги? За право быть соучастниками омерзительнейшего заговора против людей иной веры? Постойте, не возражайте, дослушайте до конца. Я знаю, что я погряз в этом так же, как и любой из командиров окружившей Тилл армии, и я не пытаюсь спасением этих десяти человек как-то обелить свое замаранное теперь имя. Я никогда не позволил бы себе и своим людям участвовать в этом грязном деле, затеянном верховными жрецами и интриганами рунадского двора, но, к сожалению, я не был достаточно дальновиден и прозорлив, чтобы понять, что тут затевается, пока не стало слишком поздно. Однако теперь я сделаю все от меня зависящее, чтобы по крайней мере эти десять маннаев остались живы, — я буду сражаться за них, потому что так мне велит моя совесть, как бы пафосно это ни звучало. И если вы все же решите столкнуть своих солдат с моими, обрекая товарищей по оружию убивать друг друга, я хочу, чтобы вы до конца понимали: это не выбор генерала Хакто, это ваш выбор, только ваш.

Гилоу замолчал. Полковник мрачно смотрел на него. Ему явно было тяжело принять решение. В этот момент сзади к Гилоу подошел Риват и очень тихо прошептал ему на ухо, что лучники готовы и выстрелят, как только князь снимет шляпу.

Наконец Альгонде произнес:

— Вы правы, до́мин, незачем лить кровь наших солдат. Давайте решим этот вопрос поединком. Если в живых останетесь вы, маннаи не вернутся в город, пока сами этого не пожелают, если в живых останусь я, ваши люди отдадут мне их.

Взгляд Гилоу стал ледяным. Первым его побуждением было скинуть тяжелый плащ и выхватить меч, но он сдержал себя.

Полковник поставил его в сложное положение. Если он откажется от поединка, в этом кто-то недалекий вполне может усмотреть страх, и более того — где-то глубоко его тревожила глупая мысль, что и Альгонде рассчитывает, что он откажется от поединка именно по этой причине. Это было смехотворно, полковник прекрасно знал, что он за человек, но даже легкая тень подозрения того, что рунадский офицер считает его трусом, приводила Гилоу в яростную дрожь. Но если он примет вызов, чего он добьется? Либо он убьет хорошего человека, действительно хорошего, честного и благородного, убьет ни за что и лишь ради выгоды короля и жрецов, либо погибнет сам. В последнем варианте его людям придется столкнуться с весьма тяжелым выбором: или продолжать его волю и защищать маннаев ценой собственной жизни, либо предать то, ради чего он погибнет. Разве он вправе заставлять их делать это? Со всей искренностью души он ненавидел тиллских жрецов и рунадского короля — тех, кто ради собственной наживы заставляли нормальных людей сцепляться друг с другом, как дикие псы.

— Как пожелаете, сэ́вир, — холодно проговорил Гилоу. — Я готов сойтись с вами в поединке в любой момент, но если я погибну, мои люди продолжат защищать маннаев без меня так же, как и со мной.

Они смотрели друг другу в глаза и не шевелились. У одного был приказ его командира, у другого — приказ его совести, и оба считали неправильным нарушить его. «Будь ты проклят, Хакто, — подумал Альгонде, — ну почему ты выбрал меня?». Полковнику никак не удавалось избавиться от неприятной мысли о том, как бы на него посмотрела Рыжая Вероника, если бы узнала, что её доблестный рыцарь нападает на своих братьев по оружию за то, что они хотят спасти от гибели жалкую горстку перепуганных иноверцев. А что бы сказал командарм Кин-Заро, руководивший обороной на Эдриановом валу, если бы узнал, что один из его лейтенантов пытается обречь на смерть беззащитных горожан и ради этого поднимает меч на своих же людей? Неважно, что они из другой страны. Они сражались бок о бок и были своими — гораздо более своими, чем могут быть жители одного государства; их породнило холодное дыхание смерти, и это родство было гораздо крепче многих уз на этой земле. «Проклятый линуэвец, — подумал полковник о князе, — ты знал, о чем говорить». Внезапно напряжение отпустило Альгонде. Он понял, что на самом деле все просто: он не в силах исполнить этот приказ генерала, и неважно, что будет потом. Трибунал, лишение должности, звания, наград. Может быть, даже казнь, хотя, конечно, это маловероятно: Хакто вряд ли станет позорить себя убийством человека, который отказался обрекать на смерть десяток горожан, своих товарищей по оружию и своих подчиненных.

— Кто с вами идет? — спокойно спросил он.

— Что? — немного растерянно произнес Гилоу.

— Кто тот человек, что идет с вами в Тилл?

Гилоу не отрываясь смотрел на рунадского офицера. Осознав, что все кончено и вопрос о маннаях, укрывшихся в лагере линуэвцев, закрыт, он еще раз поздравил Хакто — и себя заодно, — что генерал выбрал именно этого человека. Он обернулся к своим людям и, посмотрев на Ольмерика, почти весело спросил:

— Ну что, великий мечник, готов к прогулке?

— Конечно, домин, — улыбнулся молодой человек.

Гилоу посмотрел на своего заместителя и сказал тихо:

— Спасибо, — и коснулся двумя пальцами шляпы. — Я передам ее тебе с Рейнеком, пусть она пока будет наготове, но уже на твоей голове.

Они прекрасно поняли друг друга, и Риват Нуарес чуть заметно кивнул.

Глава 8

Лумис стоял, оперевшись левой рукой о фонарный столб, и глубоко дышал, ожидая, пока рассеется туман перед глазами. Как ни странно, сейчас он чувствовал себя не так уж и плохо, просто иной раз находила слабость, голова начинала кружиться и перед глазами плясали цветные пятна.

Где-то на самой периферии зрения, как из тумана, возник человек. Лумису понадобилось время и определенные физические усилия, чтобы заставить свое внимание остановиться на нем. Это был плотный широкоплечий мужчина с гладким полным лицом добропорядочного и успешного горожанина. На его круглой голове несколько раз была намотана яркая золотая ткань, а в правой руке он держал прямую длинную отполированную дубинку.

— …с его святым воинством. Так что, с кем ты сегодня ночью?

Лумис с трудом сконцентрировался на том, что говорил «желтоголовый», однако начало беседы ускользнуло от него, и он пытался быстро сообразить, чего от него хотят. В это время за спиной «успешного горожанина» появились три его товарища, также с желтыми тряпками на головах и вооруженные разнокалиберными палками. Все они, с печатью глубокого осознания важности собственной миссии на лицах, хмуро и подозрительно глядели на незнакомца.

— Да ты пьян что ли? — прищурившись и чуть наклонившись вперед, поинтересовался «успешный горожанин».

— Ладно, Ролха, идем, — обратился к нему один из «миссионеров», стоявших сзади, — это не маннай. Они так коротко никогда не стригутся.

«Успешный горожанин», которого один из его товарищей назвал Ролхой, пристально всматривался в державшегося за фонарь человека.

Лумис попытался улыбнуться ему. Улыбка вышла вымученной. Правой рукой он залез в прорезь, сделанную в его балахоне на спине и прикрытую специальным накладным клапаном. Его ладонь обхватила рукоять изогнутого ножа. Лумис не мог допустить, чтобы его забили до смерти эти ублюдочные прихлебатели «святых братьев». И не допустит, ни за что. Он так ясно представил себе, как устремляется вперед, немного влево и быстрым плавным дуговым движением рассекает лезвием ножа шею с правой стороны «успешного горожанина», что его начала бить мелкая дрожь от возбуждения и яростного желания сделать это.

Он годами тренировался в ножевом бое с одним или несколькими противниками. Теперь он автоматически фиксировал местоположение каждого из «желтоголовых» и также автоматически вырабатывал траекторию своих движений и своих ударов. На каждого противника по одному, каждый удар должен быть смертельным или по крайней мере выводящим из строя надолго. По шее, по глазам, по животу, по сухожилиям запястий и голеней, по основным артериям. Перемещаться так, чтобы перед ним всегда был только один из противников, прикрывая его от остальных. Они уверены в своей силе и безнаказанности. Четверо здоровых мужиков с палками против одного тощего болезненного вида дрожащего в своем балахоне молодого человека. Эта уверенность делает их невнимательными, несобранными и расслабленными, хоть они и изображают хмурый озабоченный вид, который должен отражать, по их мнению, всю степень возложенной на них ответственности. Но это лишь на поверхности, внутри это просто дикие резвящиеся животные, которые считают, что забивать людей палками — это и есть настоящее достойное развлечение для таких отважных и брутальных самцов, какими они, по собственному мнению, являются. Их надо убить, пока они не напуганы и не собраны, и Лумис знал, что его движения не задержит ни жалость, ни какие-то убогие размышления о том, что эти четверо в общем-то тоже в каком-то роде люди. Для него они были самыми настоящими нелюдями.

Внимательный взгляд Ролхи превратился в презрительный, улыбка молодого человека показалась ему глупой ухмылкой отупевшего пьянчужки.

— Может, все-таки проверить у него шею? — предложил один из «миссионеров».

Откинутый на спину капюшон и складки воротника балахона надежно закрывали заднюю часть шеи молодого человека — то место, где у маннаев была вытатуирован «инфина».

Лумис поднял взгляд вверх, похлопал ладонью по металлическому столбу и с улыбкой медленно протянул:

— Фона-арь.

— Фона-А-А-арь! — яростно тряся головой и оттопырив губы, передразнил его Ролха. — Дебил синюшный. Тут город от всякой мрази надо очищать, а этот глаза залил и счастлив.

К широкоплечему Ролхе приблизился один из его товарищей. Это был стройный невысокий мужчина лет тридцати пяти. С благообразными чертами лица, проницательным взглядом маленьких глаз, аккуратной козлиной бородкой и одеянием, в котором явно присутствовала нотка щегольства. Он резко отличался от Ролхи, коего он про себя считал недалеким примитивным мужланом. Несомненно, что о себе он был другого мнения, полагая, что он личность интеллектуальная, прозорливая и утонченная. Лумису хватило одного короткого взгляда, чтобы прочитать все это по лицу козлинобородого. Кроме того, молодой человек заметил, что у него на поясе хороший длинный кинжал с костяной рукоятью. Это, конечно, еще не означало, что его владелец привык и умел им пользоваться, — больше шансов было за то, что он нацепил его на себя ради пущего эффекта, но Лумис тут же поменял направление своей первой атаки. Теперь он был намерен броситься между Ролхой и его утонченным другом и сначала нанести смертельный удар по шее последнего.

— Я все-таки думаю, надо его проверить, — веско и значительно произнес козлинобородый.

Лумис ощутил, как волна дурноты и жара снова накатывается на него. Он испугался: приступ мог помешать ему атаковать, и тогда эти «желтоголовые» вполне могут прикончить его. Он задрожал и на этот раз схватился за столб по-настоящему, чтобы не упасть. Ждать было нельзя, он не должен рисковать своей миссией, — Лумис начал вытаскивать нож.

— Да брось ты его, он же пьянющий, — пророкотал Ролха, — еще сблюёт на тебя.

Он фамильярно обнял козлинобородого за плечи, увлекая его прочь.

— Да даже если он маннай, что с того?! — весело говорил Ролха. — Пусть живет и позорит свой народ. Нам только на руку это.

За своими предводителями поспешили двое остальных поборников чистоты нации. Один из них вдруг резко замахнулся палкой на убогого пьянчужку. Последний глупо икнул и попятился. Желтоголовый ухмыльнулся.

— Вот же скот, — сказал он своему товарищу.

Лумис смотрел им вслед, и пронзительная тоска и страх разрывали ему сердце. Через несколько часов он умрет — это было неизбежно, а эти чудовища будут жить дальше. И страх смерти, и тоска бессмысленности всего, что он делал, наполняли его душу. Он огляделся по сторонам, соображая, где он находится. Это была Звездная улица — одна из самых красивых и романтичных в городе. Влюбленные пары часто проходили здесь, мимо цветущих клумб и причудливых фонарей, направляясь к холму на западе Тилла, откуда они наблюдали падающие звезды. В определенные недели их были целые россыпи, в другое же время считалось большой удачей увидеть хотя бы одну. И если влюбленные замечали одинокую искру, они радовались как дети и спешили загадать желание быть вместе навсегда.

Как странно, думал Лумис, одни и те же люди любуются звездным небом и забивают до смерти своих собратьев палками. Может быть, кто-нибудь из этой четверки «желтоголовых» тоже гулял здесь со своей возлюбленной, затем сидел с ней на холме и нежно нашептывал ей на ушко слова о счастье, которое она дарит ему. Но, впрочем, это вряд ли, усмехнулся молодой человек.

Лумис подумал о направлении, в котором ему следует пойти. Он бродил по городу, пытаясь наткнуться на отряд Святой Гвардии, дабы доблестные воители схватили его как ненавистного манная и отправили на «очищение» к жрецам Ра-Адона. Но храбрые гвардейцы все как испарились, и молодой человек решил, что ему стоит подойти поближе к святая святых этого города — к Гелиокону. Он отпустил нож и, оттолкнувшись от фонарного столба, продолжил свой путь.

Глава 9

Капитан Лиен стоял, опершись на перила на палубе своей двухмачтовой шхуны «Марине», и глядел в сторону города. Непривычная темнота окутывала Тилл. Гирлянды огней уличных фонарей и окон домов сейчас по большей части отсутствовали. Лишь громада Гелиокона была как обычно ярко освещена. Кроме того, пламя пожаров то в одной, то в другой части города вносило свою лепту в иллюминацию обезлюдевшего Тилла. Да еще на пристани вдоль берега горели несколько костров.

У капитана было тяжело на душе. Он прекрасно понимал, что сейчас творится в городе, и чувствовал облегчение при мысли, что между ним и берегом по крайней мере полмили соленой морской воды. Он бы, конечно, с гораздо большим удовольствием вообще покинул бы Тиллскую гавань, но он должен был дождаться своих пассажиров.

Лиен повидал на своем веку всякого, и нельзя было сказать, что страдания других людей особо трогали его. Но когда до него даже на таком расстоянии доносились крики и в свою подзорную трубу, направленную на очередной возникший пожар, он видел бегущих по крышам людей, тела повешенных и бравые фигуры воинов храма с обнаженными мечами, ему становилось не по себе. Как-то досадно и противно от того, что все это вообще происходит. Его не волновали маннаи как таковые, но было что-то невыносимо гадкое для него в том, что толпы озверелых вооруженных мужиков убивают обычных горожан — людей, которые могут печь хлеб, шить одежду, заботиться о детях, но не умеют защищать себя с оружием в руках.

Кроме того, Лиен искренне не любил жрецов — не только тех, что обосновались в Гелиоконе, а вообще всяких служителей любых культов. Он считал их хитрыми проходимцами, которые устроили свою жизнь за счет обмана и запугивания других людей. Лиен верил, что богов и богинь много и они разные: добрые, злые, — но всех их объединяла одна общая черта. Им не было абсолютно никакого дела до смертных. Люди от начала времен были предоставлены сами себе, и божественные силы никак не вмешивались в их дела. Может быть, потому — холодея от собственных крамольных мыслей, думал Лиен, — что им просто запрещено это делать. И он твердо верил, что у жрецов связей с богами и возможностей что-то получить от них ничуть не больше, чем у любого другого человека. Но обманом, спекуляциями, магическими фокусами и хитроумными толкованиями любых событий в свою пользу они заставляли верить людей, что это не так. Что будто бы они, жрецы, выше обычных смертных и что боги даровали им великую мудрость и частицу своей божественной силы, а главное — наделили их правом говорить от их имени. Это последнее особенно смешило и злило Лиена. Люди, так же как и любые другие представители рода человеческого, а зачастую и в гораздо большей степени погрязшие в похоти, чревоугодии, властолюбии и корысти, вдруг начинают объявлять ему волю богов. Когда он глядел на прихожан, внимающих с восторженными лицами наглым жрецам с маслянистыми глазами, капитану становилось до глубины души омерзительно от осознания человеческой глупости первых и человеческого же коварства последних.

И сейчас, зная о том, что все, что творится в Тилле, инициировано одуревшими от золота и наркотиков жрецами Ра-Адона во главе с давно обезумевшим главным жрецом города Вамирой Онши, Лиен испытывал почти ярость. Но впрочем, это было где-то в самых потаенных глубинах его души. Капитан «Маринэ» давно научил себя сохранять спокойствие в самых немыслимых ситуациях и относиться к большей части того, что случалось в жизни, равнодушно и отстранено. И глядя на пылающий и терзаемый жестокой резней город, он не испытывал особых эмоций. Он просто ждал.

Услышав за спиной шаги, он обернулся. Это был Дюнари, его старший помощник. Капитан испытал положительные эмоции при его появлении: ему нравился этот человек. Дюнари был высокого роста, широкоплеч, но при этом худ, сутул и бледен. Он не производил впечатления силы и уверенности в себе, но капитан знал, что это далеко не так, и не раз имел возможность в этом убедиться. Дюнари часто высказывал сомнения по всякому поводу, любил взвешивать все за и против, ему не нравились поспешность и необдуманность, но при этом в сложных ситуациях он мог стать быстрым, решительным и опасным. Он обладал немалой физической силой и, кроме того, был весьма опытен в маранском кулачном бою, в результате чего своих противников он отправлял в бессознательное состояние в течение нескольких секунд. Но такое случалось крайне редко: Дюнари был неконфликтным человеком и всячески старался избегать прямых столкновений. Прошлое его было туманно: его отец вроде был маранским пиратом, а мать откуда-то с севера, и её холодная кровь и прирожденная бледность явно победили в нем смуглость и горячность юга. Он не любил говорить о себе, а Лиен и не настаивал. Дюнари прекрасно разбирался в морском деле, чувствовал ветра и течения, умел обращаться с людьми, понимал в навигации, явно любил море и был честным человеком. Капитану этого было более чем достаточно.

Старпом встал рядом с Лиеном и посмотрел в сторону города.

— Не понимаю, — наконец сказал он, — чего мы так возимся с этим далифийцем и его слугой, который, по-моему, порядочный проныра и жулик.

Капитан усмехнулся.

— Да, с ним надо держать ухо востро, а то он твое же добро тебе же и продаст, и ты еще и должен останешься.

— Так может, нам сняться с якоря и уйти отсюда от греха подальше? Неровен час эти жрецы решат, что и корабли в гавани — это собственность храма или что мы тоже еретики и ждем очищения.

— Мы будем ждать писаря и никуда без него не уйдем, — твердо сказал капитан.

Дюнари немного помолчал, затем все же произнес с неудовольствием:

— Сдался нам этот писарь, мы так рискуем из-за него! Ведь договаривались еще вчера отплыть, пока город не закрыли, а он не пришел. Записку только прислал, мол, ждите завтра. Слишком уж он какой-то важный для писаря, вам не кажется? Да и вообще он мне не нравится, ведь даже имени своего не говорит.

Лиен посмотрел на собеседника.

— Да имён-то у него как раз с избытком. Раффа, Алгундек, Таларис, Сиимгор — выбирай любое.

Старпом покосился на капитана и спросил недоверчиво:

— Это что, он так себя называет?

— Да он себя никак не называет: писарь из Харзуанской библиотеки, путешествует по миру, переписывает древние книги — и все. Просто я однажды не выдержал и попросил сказать, как его хоть зовут, и он ответил мне так же, как я тебе. Вот имена, выбирай любое.

— Но согласитесь, это же как-то странно, капитан. Да и откуда у простого писаря столько денег, чтобы по своему желанию гонять целый корабль через полмира?

— Я не знаю, — спокойно ответил Лиен. — Но у нас есть договор, и я точно знаю, что не хочу его нарушать.

Некоторое время оба молчали, затем Дюнари осторожно спросил:

— Вы боитесь его, капитан?

Лиен смотрел вдаль и не отвечал.

— Хочу рассказать тебе одну историю, — сказал он спустя какое-то время. — Это еще до тебя было. Мы стояли в Алгаве, готовились к отплытию, писарь уже был на борту, у себя в каюте, Рон прохаживался по палубе, дышал свежим воздухом. Я следил за погрузкой, и вдруг по трапу поднимаются двое. Оба в длинных ниспадающих одеяниях из ветонского шелка — а может, чего-то другого, но ткань удивительная: черная, струящаяся, переливается. Может, жрецы какие-нибудь, может, еще кто — оба бледные, словно солнца отродясь не видели, под глазами круги, как фингалы, губы тонкие, синие, пальцы длинные, крючковатые, и ногти черные.

Взошли на палубу, озираются. Увидели меня, поняли что я главный, и подошли ко мне. «Нам нужен Раффа из Ниира», — сказал один из них, и даже не сказал, а будто прошипел. И честное слово, во рту у него я заметил клыки раза в два длиннее обычных, хотя, может, и показалось. А пахло от них так, словно они только что со скотобойни. Я смотрю на них и не знаю, что сказать. Тогда мне писарь еще не сказал, что это одно из его имен, но я сразу о нем подумал. Стою, молчу. «Где он?» — шипит второй.

Солнечный день вокруг, ветерок веет, Алгава шумит, а я как будто в темной холодной пещере стою и чувствую, как по спине мороз ползет. Надо бы сказать им, чтобы убирались вон с моего корабля, а рта раскрыть не могу. Тут Рон подходит, смотрит мне в глаза и говорит, что это, мол, к его господину и их пропустить надо, а я вижу, что ему тоже не по себе. В общем, кое-как выдавил из себя: пусть проходят.

Спустились они втроем вниз, я наверху остался. Продолжаем грузиться. Все закончили. Команда вся на борту, отлив начинается, нужно отплывать. Уже, наверно, с час прошел, как эти в черном у писаря сидят. Я даже спускался вниз, проходил мимо каюты — там тихо, ни шума ни голосов. Поднялся наверх, зову одного из матросов, хочу ему сказать, чтобы пошел, вежливо постучался и поинтересовался, что? эти двое с нами поплывут, а самому аж поплохело при одной мысли об этом. Только рот раскрыл, смотрю — Рон появляется, спрашивает, почему мы не отходим. «А эти двое, — говорю, — что ли с нами останутся?» Он смотрит на меня таким честным открытым взглядом и заявляет, что, мол, они давно ушли и можно плыть. Только не могли они никуда уйти, я все время на палубе был, за исключением того раза, что к каюте писаря ходил, так что они никак не могли пройти мимо меня.

Я матросов у трапа спрашиваю: «Уходили?» Те отрицательно головами качают. «Уходили, уходили, — жизнерадостно говорит Рон, — вы просто не заметили». И в глаза мне так странно смотрит: на лице вроде улыбка, а в глазах холод. В общем, вышли мы из Алгавы, а у меня на душе неспокойно. Как день ясно, что эти два нелюдя где-то на борту. Тогда уговор был писаря в Туниан доставить, и, пока мы туда не доплыли, я просто места себе не находил. Спать ложился — в одной руке кинжал, в другой сабля.

Как только в Туниан приплыли и писаря с его слугой высадили, я корабль весь сверху донизу обыскал. Ничего не нашли: ни живых нелюдей, ни мертвых, ни хотя бы частей их тел — если писарь их, конечно, не съел. Шучу. Хотя тогда я был готов верить во что угодно. Если писарь и его слуга убили их, то куда они дели тела — непонятно. Даже если разрубили на мелкие части и потом как-то выбросили в море, это бы оставило кучу следов, да и не могли они сделать это незаметно: я глаз с них не спускал во время плавания, и матросы мои все взвинченные были, тоже за ними следили. В общем, вошли эти двое в каюту к писарю и исчезли из этого мира. Правда, потом при повторном осмотре его каюты я заметил на полу едва заметные пятна, как бы обугленные, словно здесь что-то жгли, а потом старательно затерли. — Капитан покачал головой. — Вот так-то.

— И после такого вы считаете, что нам стоит иметь дело с этими людьми?

Лиен пожал плечами:

— А почему бы и нет. Я уже, наверно, лет пятнадцать имею дело с писарем, и он всегда честно и исправно оплачивал свои путешествия. Да причем в таком размере, что мне выгоднее возить по свету этих двоих, чем груз какого-нибудь зерна, вина, масла или благовоний — особенно рискуя тем, что груз будет попорчен, или вдруг на него упадут цены, или его отберут пираты. А кроме того, — капитан сделал паузу, как бы для того, чтобы придать весомость тому, что он собирался сказать, — с этим человеком на борту у нас всегда отличный попутный ветер. Всегда. И за все время, что мы перевозили его, мы никогда не попадали в более-менее серьезный шторм.

Дюнари удивленно воззрился на него.

— Что вы хотите этим сказать? Что он — кто?

— Я не знаю. Может быть, он один из Восемнадцати Бессмертных.

Дюнари улыбнулся.

— Ну конечно! И этот Рон тоже?

— В сущности, этот парень не такой уж плохой человек. Жадный, конечно, но по большому счету добродушный и веселый — особенно когда это не касается денег. А кроме того — вот как ты думаешь, сколько ему лет?

Дюнари сделал неопределенный жест рукой:

— Двадцать семь — двадцать восемь. В общем, не старый еще.

— Ага, не старый. Тогда выходит, пятнадцать лет назад, когда я впервые увидел его, он должен был быть юным пареньком лет двенадцати–тринадцати, правильно?

— Правильно.

— А он тогда выглядел абсолютно точно так же, как и сейчас. Вот просто один в один. Ни моложе, ни старше.

Дюнари с недоверием воззрился на хозяина «Маринэ».

— Можешь не верить, — спокойно сказал капитан. — А можешь спросить у Альвика или Баруга — они и тогда плавали со мной. А можешь прослужить у меня еще лет тринадцать и убедиться в этом сам.

— Вы что, серьезно хотите сказать, что слуга этого писаря — бессмертный? А тогда сам писарь кто?

— Я говорю только то, что вижу. Я не знаю, кто такой писарь. Он всегда выглядел безвозрастным человеком в летах. Пятнадцать лет назад он выглядел так же, как и сейчас, но в случае с пожилым человеком это не так явно бросается в глаза — особенно для молодых людей.

— Капитан, вы все это серьезно? Я плаваю с вами уже два года, и вы впервые мне рассказываете об этом.

— Ну, ты особо не интересовался, а сейчас подходящий случай, чтобы рассказать. Тебе ведь интересно, почему мы торчим возле этого города, рискуя тем, что жрецы со своей сволочной гвардией заявятся к нам и объявят корабль и все, что на нем, святой собственностью Ра-Адона, а заодно и Вамира Онши, а все недовольные по-быстрому пройдут обряд очищения от скверны и отправятся кормить рыб? Так вот: мы торчим здесь, потому что я предпочту иметь дело с толпой одуревших от крови гвардейцев под предводительством наркоманов-жрецов, чем нарушить договор с тем, кого мы с тобой называем писарем.

Дюнари пристально посмотрел на капитана и ничего не сказал.

— Однажды писарь захотел сплавать на остров Ревуна, — тихо и как бы нехотя проговорил Лиен. — Ты слышал о нем?

Старпом поежился.

— Разное о нем говорят. Одни твердят, что там вход в подземный мир и там полно оживших мертвецов, другие — что там обосновались колдуны-каннибалы, третьи — что это проклятое место, где люди теряют свои души, а четвертые — что его вообще не существует. Но еще больше я слышал о Туманном море, которое окружает этот остров. Место настолько гиблое и опасное, что даже кайхорские пираты обходят его стороной.

— Ну так вот, мы поплыли туда.

— Вы были на острове Ревуна? — почти шепотом, изумленно спросил Дюнари.

— Нет, на сам остров писарь высаживался один, даже Рон не ходил с ним. Мы ждали его милях в десяти от берега, холодея от ужаса и почти не разговаривая. Но я хочу рассказать тебе о том, что случилось, когда мы плыли туда. Скажи, ты видел когда-нибудь кого-то из морского народа вблизи?

Дюнари отрицательно покачал головой:

— Нет, только издали, в воде или на камнях. Они не любят, когда к ним приближаются, а уж и дураку ясно, что лучше не делать того, чего они не любят.

— Согласен. Так вот, мы шли на юго-запад по Туманному морю с приличной скоростью, узлов так семнадцать. Ветер устойчивый, солнце все время в какой-то дымке, море спокойное. Но в этом зловещем месте всегда как-то не по себе — как будто нутром чуешь, что не стоило бы тебе соваться сюда.

И вдруг ближе к вечеру мы начали терять скорость. Паруса натянуты, мачты скрипят, а корабль сбавляет ход. Глубину меряем — дна не достать. На небе все дымкой затянуто, но вокруг все достаточно далеко просматривается. И ничего вокруг нет. До ближайшей земли миль сорок, а до Ревуна и все сто. Хотя, конечно, я не очень-то доверял картам, где этот остров нанесен, но на что-то нужно было ориентироваться.

Я смотрю: на палубе и сам писарь появился, и лицо у него какое-то встревоженное. Стоит у самого борта и в воду глядит. Мне и без него было невесело, а при виде его озабоченного лица и вовсе не по себе стало. Подхожу к борту рядом с ним и тоже смотрю вниз. Возле шхуны что-то слишком много мелкой рыбешки появилось. И вдруг мы оба увидели, как из воды на борт вылез бледный морской паук размером наверно как с два кулака. У меня сердце обмерло. Мы с писарем посмотрели друг на друга, и в его глазах я увидел тот же ужас, что, наверно, и он в моих.

А корабль все останавливается, мачты уже трещат. Я горло прочистил и давай приказы выкрикивать, чтобы паруса немедленно убирали. Писарь тем временем на корму побежал. В общем, корабль замер. Представь себе: не просто в дрейф лег, а словно мы четыре якоря со всех сторон сбросили или на скалу налетели. Но никакого удара не было, мы просто остановились. Я взбежал на ют, хотел писаря спросить, что происходит. Он куда-то за корму смотрит, и лицо бледное как снег. И запах такой вокруг омерзительный — какая-то дикая смесь протухшей рыбы и сгнивших водорослей. Я на море посмотрел и увидел за нами локтях в ста какое-то огромное темное склизкое пятно, распластавшееся под водой и кое-где выступающее из воды.

Писарь на меня посмотрел и говорит:

— Пусть все с носа уйдут.

— Что? — спрашиваю.

И тут за спиной слышу крики и проклятия матросов. Слетаю с юта, бегу на бак, прорываюсь сквозь спины матросов и останавливаюсь. Весь нос усеян огромными морскими пауками — полсотни, наверно, и еще через борт лезут. Матросы тихо молятся, каждый своему богу, я уж и сам давай Ра-Адона вспоминать и думаю про себя: если вернусь отсюда живым, никаких дел больше с этим проклятым писарем. Он как раз протиснулся сквозь ребят, за ним Рон маячит на смерть перепуганный.

— Пусть все уйдут, кроме тебя, — тихо говорит писарь.

— Куда уйдут? — со злостью спрашиваю. — В море?

— На корму. Пусть все уйдут на корму, и ты, Рон, тоже. Мы останемся здесь вдвоем.

Я смотрю на него сердито и приказываю своему старпому увести всех на ют. И остались мы вдвоем — всех как ветром сдуло. Стоим возле фок-мачты и смотрим, как эти паучьи твари живым ковром по палубе на баке стелятся. Сердце у меня как молот стучит, хочу спросить писаря: это что, гигантский спрут в шхуну вцепился и там за кормой болтается? А рта раскрыть не могу — вонь такая вокруг, что противно рот раскрывать.

Писарь ко мне поворачивается и спокойно так говорит:

— Лиен, сейчас сюда придет кто-то из морского народа. Я постараюсь убедить его пропустить нас. И если он согласится, он потребует увидеть капитана. Ты стой здесь, и когда я тебя поманю рукой, подойдешь ко мне и встанешь возле правого плеча.

Я аж дар речи потерял — ничего себе заявочка, да? Смотрю на него обалдело.

— Не бойся, — говорит он, — они не заберут тебя, просто капитан для них — сакральная фигура, что-то вроде проводника и хранителя корабля, который в их представлении маленький остров, то есть маленький мир. Он просто захочет увидеть тебя, заглянуть тебе в душу, если выражаться метафорически. Не бойся. Просто стой возле меня.

Я остолбенел. Страх перед морским народом и злость на этого человека раздирали меня. Я собрался осыпать его проклятиями, но тут услышал с носа скрежет, скрип и хлюпающие звуки. Повернул голову и, наверно, впервые в жизни понял, что от страха действительно можно умереть. Мой разум, моя душа сжались в маленький тугой комок, я был не в силах ни думать, ни шевелиться — вообще ничего. Я просто смотрел, окаменевший от ужаса и омерзения, и от осознания того, что все это происходит на самом деле.

Я всегда думал, что морской народ — это вроде как обычные мужчины и женщины только что с плавниками и странными цветными волосами. И вроде когда я разглядывал их в подзорную трубу далеко в море или греющихся на камнях, они такими и были. Но в той твари, что перевалила через форштевень моего судна, не было ничего человеческого. Росту в нем было локтей десять, весь буро-зеленый, пупырчатый, в каких-то наростах. Ног как таковых не было — вместо этого что-то вроде огромной толстой складчатой кожаной юбки, гроздь мелких щупалец на туловище, из которых выделялось две больших конечности, которые, наверно, можно было считать руками. Только пальцев на них не было, а что-то вроде очень подвижных и гибких плавников, которые он мог сворачивать и разворачивать самым немыслимым образом. Но самое страшное, что наверху его тела покоилась покрытая, наверно, десятком рогов голова, и там в складках и буграх угадывалась жуткая пародия на человеческое лицо. Глаза огромные, желтоватые.

Эта тварь с громким шлепком опустилась на палубу прямо в копошившееся месиво морских пауков. Они тут же зашевелились, а некоторые даже залезли на него. Я уж человек на что не впечатлительный, но меня просто наизнанку выворачивало от этого зрелища. И представь: писарь идет к этому чудовищу и становится перед ним, задрав голову, чтобы смотреть в его желтые глаза. И во имя синей бороды Элриха — они разговаривают! Но очень тихо, я не могу разобрать слов. Чудовище иногда начинает дрожать и сотрясаться, и эти его движения как будто эхом отдаются и проходят по живому ковру морских пауков. Вонь вокруг такая, что кажется, ее можно глотать, и в глазах щиплет.

Каждый раз, когда чудовище сотрясается, мое сердце замирает: мне кажется, что он сердится и сейчас окончательно разъярится и сметет с палубы сначала писаря, а затем и меня. Со мной моя сабля, и я с трудом, словно прорываясь сквозь плотное покрывало, вспоминаю о ней и представляю, как можно сражаться с этим монстром. Мне кажется это немыслимым, но я почти заставляю себя думать, что это возможно, если тебе достанет силы и решимости сделать это. Но с другой стороны, я и не представляю, на что способна подобная тварь, да к тому же пауки, мне кажется, слушались его как ручные. Они могли просто облепить человека и обглодать его в один миг, я думаю.

Слава светлому Ра-Адону, нам не довелось узнать, правда ли это. В какой-то момент, не поворачиваясь, писарь делает мне рукой знак приблизиться. На ватных ногах иду вперед, изо всех сил стараясь не наступить на пауков. А они так и липнут. Не знаю на что смотреть — вокруг сплошной кошмар, единственное что-то человеческое — это сам писарь: гляжу на его спину и больше никуда. Дохожу до его плеча и останавливаюсь. Вони уже не ощущаю, чувствую только глухую пульсацию где-то перед собой, словно в теле чудовища бьется огромное сердце — но что-то сомневаюсь, что в нем было сердце. Затем издалека приходят слова: «Посмотри на меня, капитан». Я даже не знаю, услышал их ушами или как-то еще, но услышал.

Лиен замолчал. Дюнари нетерпеливо ждал продолжения, но его не было.

— И что случилось? — спросил он наконец.

— Я поднял голову и посмотрел. Тварь действительно заглянула мне в душу, а потом убралась обратно в бездну, откуда явилась. Пауки ушли вслед за ней, и неведомая сила отпустила шхуну. Вот и всё.

Старпом, широко распахнув глаза, пялился на капитана.

— Всё?

— Да.

— Так это же черт знает что такое, — потрясенный услышанным, промолвил Дюнари. — Кто же он такой тогда? — и с благоговением предположил: — Может, он это... тоже кто-то из Морского народа?!

Лиен покосился на молодого мужчину и вдруг хлопнул его по плечу и рассмеялся:

— Да пошутил я, едрёна мать! Ох, Дюнари, ну ты и простота душевная. Я от Баруга узнал, что матросы тебя вечно какими-то байками завиральными потчуют и ты веришь всему как лопоухий юнга, который ещё ни разу не брился. И в гигантскую медузу, которой вэлуонцы свои города по ночам освещают, и в кита, на котором иллирийцы бочки с вином между островами возят, и даже в говорящего дельфина, с которым Альвик в кости играл. Вот хотел сам убедиться. Э-эх, Дюнари! Как дитё малое, ей-богу. Ну нельзя же так, в самом деле. Ты же все-таки старпом.

Дюнари, помрачневший и пристыженный, хмуро пробормотал:

— Что ж, выходит, всё сбрехали про этого писаря? И про то, что этот Рон не стареет? И про чудище из Туманного моря?

— Ну конечно! Я знаю их всего года три. Писаря зовут Ранук, и он просто богатый бездельник, который катается по миру и книжки какие-то там заумные переписывает. Считает себя великим мудрецом. Вторым Сократом.

— И про тех двоих, что в его каюте исчезли, тоже сказки?

— Тоже. Но ты давай волком не гляди. Это тебе наукой будет. Впредь будь умнее.

Дюнари отвернулся и посмотрел на темную воду.

— Пойду сейчас Альвику рыло начищу, — угрюмо сообщил старпом. — Он мне, гад, пять денариев должен. Сказал, отдаст, как только ему дельфин Эйл карточный долг вернет.

«Какой, однако, дурень», — глядя вслед уходящему мужчине, подумал Лиен. — «Хотя и славный парень».

Лиен ощущал досаду: ведь знает же, что надо язык за зубами держать, но нет, так и тянет всё рассказать. Он поглядел на темный Тилл с пятнами пожаров. Если этот треклятый писарь не выберется из города, то, может, оно и к лучшему.

Глава 10

Эльнас и Рон спустились в просторный холл Тиллской библиотеки. Рон подошел к двум кулям, сваленным у стены, и принялся развязывать их. Только он закончил с одним, как старик спокойно произнес:

— Кто-то идет сюда.

Рон отвлекся от своего занятия и прислушался. Снаружи, по мраморным ступеням, стучали тяжелые шаги нескольких человек. Он стремглав бросился к большой высокой конусовидной двери центрального входа и выглянул в маленькое, забранное толстым стеклом и узорчатой решеткой окошко.

— Чтоб им пусто было! — громким шепотом выругался он. — Святые братья пожаловали, человек шесть.

Расширенными глазами он вопросительно посмотрел на старика. Тот равнодушно пожал плечами и сказал:

— Ладно, я все равно собирался ещё к Хранителю зайти. Ты тут разберись с ними и, как закончишь, позови меня.

Эльнас направился в один из коридоров и вскоре исчез за высокой тяжелой дверью. Рон растерянно глядел ему вслед, как будто не понял, что он сказал, но требовательный стук незваных гостей привел его в себя. Он бросился к двум кулям с обмундированием и утащил их за большой длинный мраморный стол, на котором были разложены в раскрытом виде разнокалиберные книги, свитки и глиняные дощечки. После этого, одернув камзол и придав своему лицу подобающее выражение доброго и услужливого библиотекаря, поспешил к центральному входу.

Гвардейцы, грубо оттолкнув его, толпой ввалились в помещение.

— Ты какого рожна медлил?! — громовым голосом поинтересовался самый рослый из них.

Рон закрыл тяжелую дверь и, выбежав вперед, пред очи святого брата, бодро отрапортовал:

— У стеллажей был в одном из хранилищ, свитки разбирал, никак не ожидал столь позднего визита. Спешил как мог, святой брат.

Гвардеец с подозрением разглядывал молодого служителя библиотеки. Рон распахнутыми честными глазами смотрел на гвардейца.

Слуга старого мага узнал стоявшего перед ним человека. Он видел его в одной из таверн города. Это был капрал Мелунвин — высокий, пышущий здоровьем и силой тридцатилетний мужик, с круглым привлекательным розовощеким лицом, подернутым брутальной щетиной. Коротко подстриженный, в красивой форме и с длинным мечом на широком поясе, он выглядел весьма внушительно, а для дам, наверно, даже неотразимо. Однако Рон запомнил его вовсе не из-за его импозантного вида, а того хамского и непристойного поведения, коим он «украсил» тогдашний вечер в таверне.

Доблестный гвардеец много пил и часто выдавал громогласные тосты. Вначале это были окрашенные патриотизмом и верноподданничеством сентенции типа: «За великую Рунаду!», «За Его Величество Элджина Комвина, самого справедливого короля во всех семи королевствах!», «За благочестивого Вамиру Онши!», «За храбрых гвардейцев Гелиокона!». И все его сотоварищи, коих за длинным столом было не меньше десятка, как один во всю мощь своих глоток вторили ему: «За великую…», «За справедливого…», «За благочестивого…». Но по мере того как мозг капрала все больше и больше тонул в тумане алкогольного разгула, провозглашаемые тосты стали плавно смещаться в сторону пошлости и непристойности. «За то, чтоб стоял до гроба!» — с хохотом орал Мелунвин. Потом поднимал свою здоровенную кружку и кричал: «За смуглые ляжки дикой Айзиры!», потом — «За белые груди синеокой Брунгильды!».

О том, что этот рослый разудалый парень именно капрал Мелунвин, а не кто-либо иной, находящиеся в главной зале таверны люди узнали от него самого. Доблестный гвардеец помногу пререкался и спорил со своими товарищами по попойке и иногда, раззадоренный очередной перепалкой, вскакивал с места и начинал дико орать: «Да чтобы я, капрал Мелунвин, ливший кровь за истинного бога, якшался с проклятыми еретиками с Сапожной улицы?!» или «Да чтобы я, капрал Мелунвин, командовавший тремя десятками гвардейцев при заварухе у Черной мельницы, слушал приказы какого-то толстомордого казначея?!» или «Да чтобы я, капрал Мелунвин, раненный в бедро при осаде Киенборского замка, разгружал кирпичи?! Да пошел этот Ямнус куда подальше!».

Эльнас Велонэ и Рон мирно ужинали в той же таверне, за крохотным столиком возле стены. Старый маг не обращал никакого внимания на крикливого святого брата и лишь иногда недовольно морщился, когда тот начинал орать по-настоящему громко. Рон же, напротив, не отрывал глаз от гвардейца, с интересом наблюдая за ним как за каким-нибудь диковинным животным. В какой-то момент капрал Мелунвин поймал молодую служанку, разносившую еду и выпивку, и начал недвусмысленно обнимать ее и лезть огромными ладонями под платье. В конце концов он повалил девушку спиной на стол и под радостный хохот и подзадоривание своих приятелей пытался взгромоздиться на нее. Служанка отбивалась как могла, но силы были явно не равны. Рон даже есть перестал, наблюдая за этой сценой и с нетерпением ожидая, чем это кончится. Никто из посетителей не собирался спешить на помощь служанке, и невменяемый гвардеец, кажется, вполне мог довести свой замысел до конца. Однако в какой-то момент молодой девице удалось со всей силы врезать коленкой в пах насильника, и тот, мгновенно потеряв к ней интерес, яростно закряхтел и сложился пополам. Товарищи Мелунвина просто задыхались от смеха, глядя на его искаженное от острой боли лицо. Девушка оттолкнула его в сторону и бросилась бежать. Капрал от ее толчка качнулся куда-то назад, сделал по инерции несколько быстрых шагов и упал на загорелого матроса за одним из соседних столов. Матрос пролил на себя полкружки вина и тут же выместил все свое негодование на доблестном гвардейце Гелиокона. Дело начало принимать серьезный оборот.

Придя в себя от хорошей зуботычины, сплевывая кровь и немного протрезвев, славный капрал выпрямился во весь свой рост, недобро глядя в сторону матроса. Мелунвин принялся яростно хватать правой ладонью рукоять своего меча, позабыв, что он безоружен. Он неотрывно смотрел на обидчика, упрямо захватывая рукой воздух в районе своего пояса. Кто-то из его шутников-приятелей осторожно приблизился к нему с левой стороны и подсунул под его правую ладонь увесистую телячью ногу. Почувствовав нечто материальное в своей руке, капрал крепко схватил свое новое оружие и бросился на врага. Товарищи Мелунвина падали на стол и хрипели от смеха, видя, как их приятель, вздымая над собой телячью ногу, решительно идет в бой. Рон поднялся с места, чтобы не пропустить ни одной детали происходящего. Однако Эльнас был сыт по горло всей этой душной прокуренной залой с ее дикими обитателями, и потому, бросив на стол несколько монет, направился к выходу. Рон, естественно, последовал за ним, успев все же напоследок увидеть, как славный капрал крушит недругов своей верной телячьей ногой.

И теперь Рон разглядывал Мелунвина с интересом.

Остальные подчиненные капрала разбрелись по просторному холлу, осматриваясь по сторонам. Они разглядывали мозаичный узор мраморного пола, белоснежные статуи в резных нишах, изящные позолоченные канделябры, книги и свитки, лежавшие на длинной каменной столешнице.

— Ты кто? — строго спросил Мелунвин.

— Младший писарь архивного отдела Тиллской библиотеки, — без запинки ответил Рон.

— А имя у тебя есть, младший писарь?

— Нивнулем.

Старый маг однажды сказал Рону, что если присвоить себе перевернутое имя человека, то можно почувствовать его скрытые мысли и этот человек не сможет причинить тебе вреда — но только если он не догадается, что это его имя. Сейчас Рон уже не верил в эту басню, ибо много раз делал это и никогда ничьих мыслей не узнавал, но все же использовал этот прием, будучи уверенным, что удалой гвардеец не поймет, что это за слово.

— Святой боже, ну и имечко! Похоже, твоя мамашка не очень-то была рада твоему появлению, — с содроганием произнес капрал. — Это ж что ж за имя-то такое?

— Далифийское, — ответил Рон, подумав, что такой ответ будет вполне безопасным.

В Далифии, как и в Рунаде, главным почитаемым божеством был солнечный Ра-Адон. Так что, по мнению Рона, у капрала не должно возникнуть неприязни на межнациональной почве. Гвардеец пристально смотрел на него.

— Ты маннай? — грозно осведомился Мелунвин, и остальные, услышав это слово, повернулись к ним.

— Да что вы такое говорите, святой брат! — обиженно проговорил Рон. — С молоком матери впитал я веру в сияющего владыку всего сущего, всемилостивейшего Ра-Адона, и никогда в жизни ни на шаг не отступал от истинной веры.

— А если я твою шею проверю? — уже не так грозно спросил капрал.

— Зачем?

— А вдруг там знак Манна?!

— Вы имеете в виду знак Алмазного Дракона Солки? — уточнил Рон.

— А ты, гляжу, много об этом знаешь, — тут же преисполнившись подозрения, заметил капрал.

— Ну, во-первых, об этом в Тилле знают все, а во-вторых, я работаю в библиотеке и много читаю. Так что, согласитесь, святой брат, нет ничего удивительного, что я знаю разные вещи.

— Повернись, — зловеще приказал гвардеец, выразительным жестом положив ладонь на длинную рукоять своего меча.

Рон быстро повернулся, чтобы скрыть мимолетную улыбку, возникшую, когда он представил, как внушительный грозный воин многозначительно кладет руку на висящую на своем поясе телячью ногу.

Убедившись, что перед ним не злобный и коварный еретик, капрал успокоился. Он взял младшего писаря за плечо, повернул лицом к себе и сказал:

— Ладно, Нив-нув… тьфу ты, чтоб тебя, говори, сколько вас здесь.

— Кого нас?

— Не играй со мной, — строго предупредил Мелунвин. — Вас — писарей и кто тут еще есть.

— Тут только я и главный хранитель, досточтимый мастер Лиен Маринэ — человек глубокой мудрости и обширных познаний, человек, у которого иногда спрашивает совета даже великий магистр Вамира Онши.

У Рона мелькнула тревожная мысль, что он слишком уж вольготно играет именами: гвардеец вполне может знать, как зовут главного хранителя Тиллской библиотеки. Но капрал никак не отреагировал, услышав комбинацию из капитана и его корабля.

— И где хранитель?

— В своем кабинете, конечно.

— И больше здесь никого? — раздраженно спросил Мелунвин.

— Никого.

— А если мы обыщем библиотеку?

Рон равнодушно пожал плечами.

— Поступайте как считаете нужным. Только имейте в виду: в библиотеке семнадцать читальных залов, шесть основных хранилищ, три больших архива и восемь малых, четыре скриптория, личные покои главного хранителя и еще около сотни служебных помещений, включая комнаты переписывания и реставрационные мастерские. Боюсь, что теми силами, что вы располагаете, святой брат, вам понадобится около месяца, чтобы детально все это обследовать.

Капрал отстранился, точно желая рассмотреть молодого писаря под другим углом.

— Так ты, значит, работаешь здесь? — спросил он.

Вопрос показался Рону идиотским, и вообще весь этот капрал стал утомлять его. Ему хотелось как можно скорее очутиться в уютной каюте на «Маринэ», а значит, как можно скорее нужно было заканчивать этот разговор.

— Младшим писарем, — ответил Рон.

— А как ты попал сюда?

— Обуянный любомудрием, пришел я в пятнадцать лет…

— Чем-чем обуянный?

— Любо-мудрием, — отчетливо произнес Рон и расшифровал для надежности: — Любовью к мудрости.

— М-м-м, — понимающе протянул капрал, — хочешь самым умным стать. А зачем? Ведь так и состаришься здесь среди своих пыльных книжонок и ветхих свитков. — Капрала явно тянуло на философствование, и Рон расслабился, понимая, что не в силах помешать ему. — Ты хоть девку когда-нибудь щупал?

Молодой человек утвердительно кивнул головой.

— Да, в анатомической комнате во время вскрытия. Мы изучали строение внутренних органов.

Мелунвин внимательно посмотрел на писаря и только сейчас наконец приступил к тому, ради чего они, собственно, и пришли сюда.

— Мы ищем одного человека, — веско произнес он. — Он отъявленный еретик, смутьян и богохульник, а кроме того, злоумышляет против жрецов лучезарного Ра-Адона и королевской власти. Также он большой охотник до всего этого, — он обвел рукой холл библиотеки, — и потому мы здесь. Ты видел кого-нибудь подозрительного?

— Нет, — с самыми честными на свете глазами ответил Рон.

— Этот человек может выглядеть вполне нормально, а на самом деле он злодей и убийца, грязный чернокнижник и душегуб. В темных глубоких пещерах он мучил и истязал людей. Он сдирал с мужчин кожу, вырезал у женщин груди и чрево и пил кровь младенцев, а потом съедал всех их.

— Не может быть! — потрясенный услышанным, проговорил Рон. — Как же только земля носит подобного нечестивца!

— Вот представь себе, — довольный произведенным эффектом, сказал Мелунвин. — Его несколько раз ловили и даже пытали, но он все время умудрялся сбежать благодаря черному колдовству и злым демонам, которым он принес в жертву сотни невинных жизней. Но зато теперь у него следы пыток на руках и ногах, жуткие длинные шрамы, нос у него сломан, одно ухо откушено, а глаза разного цвета.

— Какое чудовище, — с содроганием проговорил младший писарь.

— И он все время грызет свои пальцы до крови, ибо его мучит постоянный колдовской голод человеческой плоти.

— Фу, — с омерзением сказал Рон.

— И еще, он это... яблоки любит до безумия. Закусывает ими человечину.

Рон, раскрыв рот, неотрывно глядел на капрала и спрашивал себя: это действительно гвардейцам дали такое описание его хозяина или это отсебятина Мелунвина? Но то, что он услышал дальше, поразило его еще больше.

— Говорят также, что он взял себе в ученики какого-то уродливого далифийца. На спине горб, ноздри в разные стороны, брови сросшиеся, зубы кривые. В общем, не человек, а настоящий гоблин. И этот монстр помогает своему господину во всех его богомерзких делах. Особенно часто его заставали за разграблением могил. Он вырывал мертвецов и выдирал у них то ногти, то волосы, то еще какую-нибудь часть, которую его хозяин использовал в колдовстве.

Рон никак не хотел верить, что речь идет о нем, но других помощников у Эльнаса Велонэ не было, и значит, как ни крути, гвардеец говорил именно о нем. Кроме того, Рон действительно был далифийцем.

— Так-то вот, Нум-нум, — усмехаясь, проговорил капрал, будучи уверенным, что он поразил жалкого писаришку до глубины души. — Пока ты тут в носу ковыряешь над своими книжками, такие чудовища по свету гуляют. Значит, говоришь, не было никого?

Капрал сделал несколько шагов по холлу по направлению к мраморному столу с экспонатами библиотеки. Остальные гвардейцы скучали возле стен, вдоволь насмотревшись на все вокруг. Рон повернулся, наблюдая за Мелунвином, и ощутил беспокойство. Капрал зашел между столом и стеной и начал неторопливо продвигаться вглубь, осматривая лежавшие на столешнице предметы. Рон, не двигаясь с места, следил за ним, понимая, что если Мелунвин заглянет под стол и найдет кули, он, конечно же, пожелает узнать, что там. И вряд ли капрал спокойно отнесется к тому, что там два комплекта гвардейской униформы с оружием.

Мелунвин остановился возле одной из книг, как будто заинтересовавшись ею, хотя и смотрел на неё вверх ногами.

— Ням-ням, подойди сюда, — позвал он младшего писаря.

Ему определенно нравилось коверкать имя служителя библиотеки, но Рона это не трогало, ведь таким образом капрал издевался над своим именем, пусть и перевернутым. Молодой человек приблизился, встав у стола напротив рослого гвардейца.

— Что это? — спросил Мелунвин, взглядом показав на раскрытую книгу.

Рон опустил глаза, дабы узнать, о чем его спрашивают, а в следующий момент капрал схватил его за грудь и припечатал к столу. Потом перевернул его на спину, левой рукой захватил подбородок, закинул голову Рона назад, а правой вытащил кинжал с тяжелым набалдашником. При этом стоявшие в стороне гвардейцы, как по команде, подскочили к молодому человеку и вцепились в его руки и ноги.

— Ты что, сука, дурачка себе нашел?! — злобно заорал дюжий капрал. — Я тебе сейчас все зубы выбью, нивнулем недоношенный! Думаешь, я тупой, а?! Тупой?! Младший писарь нашелся, семнадцать залов, три архива... Я тебе пальцы переломаю, гаденыш глумливый! Думаешь, я не знаю, что к чему здесь? Думаешь, в библиотеке никогда не был? Ты у меня сейчас эти книги жрать будешь, вертижоп губастый! Мудролюб обуянный, думаешь, я не понял сразу, кто ты?! Отвечай, где второй! Быстро, мразь!

Капрал орал свой дикий монолог прямо Рону в лицо. Тот был ошеломлен и растерян, и почему-то лишь две вещи занимали его разум: та, что Мелунвин все же запомнил имя младшего писаря и мог легко повторить его, а вторая вещь — почему от капрала так сильно пахло можжевельником. «Видимо, он недавно щедро приложился к можжевеловой настойке», — решил молодой человек.

Тем временем Мелунвин входил в раж, и тяжелый набалдашник на конце рукояти кинжала угрожающе маячил над лицом Рона. Последний все еще пытался убедить себя, что это блеф, дешевый прием всеобъемлющего запугивания, чтобы сбить человека с толку и узнать, действительно ли он говорит правду. Но вдруг капрал резко ударил его. Правда, не по зубам, а в живот, но Рон тут же потерял способность рассуждать. Боль волной обдала его брюшную полость и застряла где-то в нижней части грудной клетки. Молодой человек резко выпучил глаза и инстинктивно попытался сложиться пополам, но руки святых братьев не дали ему это сделать.

— Отвечай, гнида, где второй! — орал Мелунвин, вновь поднимая руку.

Спутанные мысли дико заплясали в голове Рона. Капрал все знал. Конечно же, он легко раскусил его ложь, он знал настоящее имя хранителя, знал, что писари не носят суконные камзолы и темные штаны, знал устройство внутренних помещений библиотеки («семнадцать залов, три архива») — он сразу все понял. И когда рассказывал про жуткого гоблина-помощника, он, конечно же, издевался, зная, что говорит о стоявшем перед ним человеку, и насмешливо наблюдая за его реакцией. Капрал оказался проницательным и умным человеком.

Сжавшись в ожидании второго удара, Рон почти закричал: «Он в кабинете, в кабинете хранителя, он там!». Но вместо этого, вспомнив в последний момент телячью ногу вместо меча, умоляюще завизжал:

— Прошу вас, не бейте, господин! Во имя всемогущего Ра-Адона, во имя светлоокой Гайи, его святой дочери, во имя премудного Вейна и благородного Паламира, клянусь, я не понимаю, о чем вы говорите! Я Нивнулем, служу здесь младшим писарем уже три года, мои родители из Далифии, но дед мой из Тилла! Он был каменщиком, выкладывал часть Звездной улицы! Каждый десятый день я делаю подношения в Гелиоконе! Я верный подданный Его Величества Элджина Великодушного, мой брат был ранен при осаде Киенборского замка, и я два месяца выхаживал его! — Младший писарь уже почти плакал.

Рука с кинжалом ушла в сторону. Командир отряда сделал знак, и гвардейцы подняли молодого человека на ноги и отпустили. Мелунвин убрал оружие и, легко перемахнув через мраморный стол, положил руку на плечо дрожавшего от пережитого страха писаря.

— Ладно, ладно, не раскисай, — миролюбиво проговорил капрал. — Вижу, что ты наш человек, верный и преданный. Просто нам надо было убедиться, враги ведь они повсюду. Ну ладно, говорю тебе, не хнычь. И братану своему привет передавай, я тоже под Киенборгом сражался. Капрал Мелунвин я, может, встречались с ним. Как брата зовут?

— Симан, — проговорил Рон, назвав имя одного из матросов с «Маринэ», у которого он выиграл пять золотых монет, и после чего тот поклялся, что он больше и близко к Рону не подойдет и имя его забудет.

— Хм, вполне нормальное имя, я думал, будет заковыристое, как твое. Нет, не помню такого.

Гвардейцы направились к выходу.

— Но ты тут поглядывай за любителями книжки помусолить, если увидишь кого подозрительного — зови нас, — произнес Мелунвин. Затем придвинулся ближе и тепло, по-дружески, спросил: — Скажи, а ты все-таки что так долго не открывал? Дрочил там, небось, среди свитков, а? — и громко захохотал, довольный то ли своей проницательностью, то ли своим остроумием. После чего направился вслед за гвардейцами.

Рон холодно смотрел ему в спину. Слуге мага хотелось взять с мраморного стола одну из каменных табличек, ту, что поувесистей, и со всей силы огреть капрала по голове. Но он, конечно, не мог себе этого позволить, и ему было досадно оттого, что он никак не сможет отомстить этому человеку ни сейчас, ни в будущем.

Сзади раздался тихий, едва слышный писк. Рон обернулся. По столу бежала маленькая белая мышь. Она деятельно тыкала своей мордочкой в разные стороны, словно что-то искала. Рон с удивлением наблюдал за ней. Мышь приблизилась к одной из книг и вдруг резко отпрянула, как будто что-то напугало ее. Рон увидел, что она шарахнулась прочь от маленького цветного рисунка, изображавшего ветку, на которой висело три спелых сливы, искусно нанесенного на внутренней обложке одной из книг. И мгновенно его осенила идея. Да, конечно, возможно, его господин, как всегда, наплел ему с три короба, потешаясь про себя над его доверчивостью, но почему бы не попробовать?

Рон схватил со стола небольшую, почти миниатюрную книжечку, чья обложка была отделана яркой малиновой тканью, на которой золотыми буквами было вышито «Сказание о трех царях», быстро раскрыл её и, убедившись, что внутри была сливовая печать, поспешил за капралом.

— Святой брат, постойте, прошу вас! — закричал он.

Мелунвин остановился и вроде как недовольно посмотрел на него.

— Чего тебе еще?

— Вот, — Рон протянул ему книжечку. — Совсем забыл: главный хранитель, мастер Лиен, приказал мне и другим писарям, чтобы мы обязательно дарили книжки тем, кто приходит в библиотеку. Понимаете, чтобы живое мудрое слово распространялось по миру, а не было похоронено за этими стенами.

— Да на кой она мне нужна? — усмехнулся гвардеец.

— Прошу вас, господин капрал, примите, — проникновенным голосом попросил Рон. — Это действительно ценный дар, и я хочу отблагодарить вас за то, что вы, не жалея своей жизни, защищаете нас от врагов веры и короля. На этих страницах вы найдете рассказ о мудрости и благородстве трех великих мужей, возможно, эти строки когда-нибудь придадут вам сил. А кроме того, поглядите, что за чудо эта книга, настоящее произведение искусства, — и не моргнув глазом, как бы между прочим, Рон добавил: — она стоит около шести солидов.

Мелунвин протянул руку и взял предложенный дар.

— Ну ладно, если мастер Лиен приказал, давай, почитаю как-нибудь на досуге.

Рон глядел на него счастливыми глазами.

— Спасибо вам, господин капрал, что не отказали.

Гвардеец отмахнулся и вышел. Счастливая улыбка исчезла с лица молодого человека, и он некоторое время угрюмо глядел на закрывшуюся за святым братом дверь. Он понимал, что вряд ли это случится, но все же надеялся, что вот-вот услышит стук, грохот, вой, истошные крики, означавшие, что грозный дух — хранитель библиотеки расправляется с ненавистным гвардейцем, вынесшим книгу. Но ничего не произошло. Все было тихо. Рон устало махнул рукой и пошел за кулями с одеждой.

Глава 11

Эльнас Велонэ вошел в кабинет главного хранителя, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним.

За широким массивным столом сидел старый седовласый человек. На его носу были очки с маленькими круглыми стеклышками. Хозяин кабинета что-то писал длинным пером в огромном толстом фолианте. Он не поднял глаз на вошедшего и вообще никак не прореагировал.

Эльнас прошелся по паркетному полу, встал возле высокого стрельчатого окна и посмотрел в парк, окружающий библиотеку. Сейчас там было темно и тихо.

— Зачем тебе очки? Ты что, стал плохо видеть? — спросил Велонэ, не отрывая взгляда от темноты за окном.

— Это драконье стекло, — ответил хранитель, не прерывая своего занятия и не взглянув на незваного гостя.

Эльнас захотел приоткрыть окно. Он поднял глаза, увидел задвижку и протянул к ней руку. Но прежде чем коснуться металлического засова, он ощутил щекочущее тепло в центре ладони, и кривая слабая усмешка тронула его губы.

— Даже окна запечатал, — сказал он, повернувшись к хозяину кабинета.

Засов на окне сдвинулся, и деревянная рама плавно приоткрылась. Эльнас обернулся. Он открыл окно пошире и с удовольствием вдохнул влажный прохладный воздух, насыщенный терпким запахом хвои.

— Хорошо устроился, — прокомментировал он, глядя в темно-синюю ночь. — Огромная библиотека, уютный кабинет, тишина и покой, елочки за окном. Как всегда и хотел, да?

Хранитель продолжал писать, ничего не отвечая.

— Я только не понимаю: ты же всегда так любил этот город, столько труда в него вложил. Зачем же ты позволил жреческой мрази обосноваться здесь?

Эльнас долго ждал ответа, но его не последовало. Он прошел вдоль окон, затем вдоль стены и остановился возле каменной тумбы, на которой стоял канделябр с тремя горящими свечами. Он едва заметно махнул правой ладонью, и огоньки погасли. И тут же вспыхнули вновь. Эльнас улыбнулся.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда поражался, как ты при своей непреодолимой любви ко всем этим ярмарочным фокусам умудряешься обходиться без зрителей.

И снова хозяин кабинета ничего не ответил.

— Хотя, с другой стороны, — продолжил Велонэ, — ты всегда хотел быть только наблюдателем. Сосредоточенный и отрешенный, подмечая каждую деталь действия и не вовлекаясь в него. Всегда в тени, незаметный и тихий, отгороженный от других своей силой и мудростью. — Он помолчал и добавил: — Тебе не кажется, что это невежливо? Я, твой старый знакомый, зашел навестить тебя, а ты не замечаешь меня.

— Ты прячешься здесь от опасности, — спокойно произнес хранитель. — А иначе, я думаю, ты вряд ли зашел бы ко мне. Тебе не нравятся люди, которые знают, кто ты такой на самом деле.

— А ты, конечно же, знаешь, кто я такой на самом деле?

— Ты Эльнас Велонэ, сын гувашской крестьянки и бедного оленевода. Ты человек, глубоко обиженный судьбой за то, что рожден бедным, слабым и некрасивым. Обижен миром за то, что он не шел тебе навстречу, осыпая тебя дарами. И, конечно, обижен людьми за то, что они презирали и не замечали тебя.

Эльнас подошел ближе к столу.

— Давно хотел спросить тебя, Гирин. Говорят, что в древности, когда тебя еще звали Тотамон, ты жил в Багряной пирамиде на берегу Итеру и якобы правил огромной империей, раскинувшейся на половину черного континента. Но однажды ты увидел, как жук-навозник катает свой шарик. Ты долго наблюдал за ним, а потом развернулся и ушел в никуда, в дикие земли, навсегда оставив свою империю. Это правда?

— Звучит не слишком правдоподобно. Поэтому сомневаюсь, что это может быть правдой.

— Сомневаешься? — усмехнулся Эльнас. — Разве ты еще можешь сомневаться?

Хранитель оставил насмешливый вопрос без внимания. Эльнас прошелся вдоль стола.

— Значит, по-твоему, я глупый немытый пахарь, обиженный на весь белый свет за то, что меня не там родили? — всё с той же усмешкой уточнил старый маг.

— Самое немыслимое, что и спустя столько лет ты продолжаешь хранить эту обиду в себе, лелеять её и черпать из нее силу. Ты так и не понял, что магия — это не путь возвеличивания себя над другими, не инструмент для повышения собственной значимости, не способ приобретения силы подавлять, принижать и уничтожать других людей. Магия — это всего лишь ещё один вид мастерства владения собой и совершенствования собственного духа, путь познания себя и окружающего мира. Ни больше и ни меньше. Но ты упрямо не понимаешь этого, и именно поэтому ты тот, кто ты есть.

— И кто я есть?

— Несчастный человек, сам себя загнавший в ловушку.

— Перестань. Ты тоже выбрал магию только для того, чтобы возвыситься над другими. Не лги ни мне, ни себе. Для тебя она — путь отгородиться от окружающей действительности, возвести непроницаемые стены между собой и реальным миром. Подняться над ним. Ты создал себе два идола — безупречность и неуязвимость — и идешь к ним всю жизнь. А по сути, ведет тебя к ним гордыня и страх.

Хранитель отложил перо и удивленно посмотрел на собеседника.

— Ради мудрого сердца, — сказал он с чувством, — Эльнас Велонэ, я же знал твоего учителя и уверен, что он объяснял тебе это. Причем здесь гордыня и страх? На каком-то этапе безупречность и неуязвимость становятся для мага такими же естественными и необходимыми, как дыхание. Если он будет уязвимым, то он не сможет быть безупречным, а если его действия не будут безупречны, его разорвет на части та огромная сила, что он заключает в себе. И маг погибнет.

— Я помню это, — согласился Эльнас. — Но ты доводишь это до крайности, если не сказать — безумия. Спрятавшись от всех, разорвав все связи с миром, отгородившись тремя рядами стен. А безупречность должна оставаться безупречной и в самой гуще рыночной суматохи или толпы дикарей.

— Я живу так, как мне хочется.

Велонэ усмехнулся.

— Честно говоря, Тотамон, я даже не понимаю, зачем ты вообще еще живешь.

— Потому что мне интересно, — улыбнулся хранитель.

— Интересно?! Похоронить себя за оградами, рядами деревьев и стенами, забыв род человеческий, читая книги на драконьем языке и рисуя повсюду свои сливы, — это, по-твоему, интересная жизнь?!

Хозяин кабинета снова улыбнулся.

— Да, я понимаю, это, конечно, не идет ни в какое сравнение с твоей попыткой стать монархом Агрона.

Эльнас нахмурился. Ему было крайне неприятно вспоминать об этом. Спустя десятки лет боль от пережитого унижения всё ещё терзала его сердце так, будто в нём ковыряли стальной спицей. Он помнил, как стоял в кандалах из «кровавой стали», сковывавших не только его тело, но и его магию, во дворе замка в окружении солдат перед сидящим на лошади тогда еще совсем юным, но уже надменным и гордым королем Радвигом. Он помнил каждое его слово — холодное и насмешливое. И уж тем более он помнил, как его раздели, вымазали дегтем, изваляли в перьях, надели на него дощечку с надписью «Цыплячий король» и бросили на три дня в яму, где любой прохожий мог плевать в него или бросаться тухлыми объедками. После чего его увезли на один из тысячи Кайхорских необитаемых островов и оставили там. Он клялся отомстить всему Агрону, изобретал жуткие изощренные планы возмездия и надменному Радвигу, и всем его прислужникам. Но всё сложилась иначе. Он никому не отомстил и навсегда остался для жителей южной страны нелепым глупым Цыплячьим королем. И он напрягся, ожидая, что хранитель Тиллской библиотеки сейчас припомнит это.

— Ты пытаешься идти сразу несколькими путями, — сказал Гирин, — и в результате не приходишь никуда. Ты хочешь властвовать над людьми и в то же время стать самым великим магом. Ты посещал остров Ревуна и спускался в лабиринт Великого Змея, пытаясь обрести невиданную силу, но ты не был безупречен и был ведом жалким желанием возвышения своего эго, и поэтому не прошел лабиринт.

— По-твоему, великий маг не может властвовать над людьми?

— Великий маг — это оксюморон. Маг, который считает себя великим, — глупец. Глупец не может быть магом. Магу не нужно величие, для него само желание этого показалось бы смехотворным и нелепым. А кроме того, это означало бы отказ от свободы и безупречности, и в итоге — гибель.

Эльнас презрительно усмехнулся.

— Это всего лишь твое мнение. Мнение мечтательного отшельника, построившего собственный мир взамен реального.

— То, что ты называешь реальным миром, — всего лишь временное описание человеком той бесконечной, многоплановой, изменчивой структуры мироздания, по которой мы проносимся волной света. Я не ухожу от твоего «реального» мира и не строю своего собственного. Я просто учусь видеть за пределами нашего застывшего описания. Но сейчас говорить с тобой об этом бессмысленно. Ты не желаешь понимать, ведомый своими тяжелыми омертвевшими стремлениями к власти, к удовлетворению своей потребности признания твоей значимости другими людьми. И, к сожалению, это твое состояние не просто нелепо, оно и весьма прискорбно, ибо ведет к страданиям.

— Моим страданиям?

— Не только. К большому сожалению, это ведет к страданиям и многих других людей.

— Не нужно быть лицемерным, — с раздражением воскликнул Эльнас, — я уверен, что другие люди волнуют тебя еще меньше, чем меня.

— Ты ошибаешься, — спокойно ответил хранитель. — У меня предчувствие, что сегодня ночью ты убьешь маленького ребенка, мальчика, вырвав его из рук родной матери. И мне будет горько и тяжело на сердце из-за той боли, что им придется пережить.

Эльнас недоверчиво усмехнулся.

— Что за ерунду ты несёшь? Ты что, вдруг поверил глупым россказням жрецов обо мне? А если же ты веришь, что это правда, и так переживаешь, то почему тогда ты не остановишь меня? А заодно и ублюдка Вамиру, ведь ты, я думаю, знаешь, что творится за стенами твоего дивного парка. Людей забивают палками, как больных собак, вешают на крюках и скармливают пожирателям грехов.

В кабинете повисло молчание. Два мага пристально смотрели друг на друга.

— Так почему не остановишь? — спросил еще раз Эльнас.

— Потому что не могу, — ответил хранитель.

— Не можешь убить меня прямо здесь, чтобы спасти мифического мальчика? Не можешь выйти на улицы города и испепелить одуревших гвардейцев храма, чтобы спасти несчастных маннаев?

— Не могу.

— Я же знаю, что ты был одним из трех, кто создавал печать равновесия, наложенную на Тилл, и, думаю, тебе вполне по силам обойти её и применить свою магию.

— Дело совсем не в этом.

Эльнас понимающе скривил губы:

— Ясно. Это нарушит твою безупречность — безупречность, без которой ты жить не можешь. В этом дело, да?

— Я думаю, тебе пора уходить. Гвардейцы покинули библиотеку, и тебе больше незачем прятаться в моем кабинете.

Эльнас приблизился к столу, обошел его, встал возле левого плеча седовласого хранителя и посмотрел на листы раскрытого фолианта. Они были девственно чисты. Эльнас поискал глазами чернильницу на столе и не нашел. Он вопросительно посмотрел на хозяина кабинета. Тот молча снял с носа очки и протянул гостю.

Взглянув на листы через стекла очков, Эльнас увидел ярко-красные росчерки драконьего языка. Он прочитал несколько строк: «Молодой человек опустил меч. Кровь из глубокого пореза на левой скуле заливала его лицо. С каким-то странным выражением, почти с улыбкой, он посмотрел на воительницу». Он усмехнулся.

— Снова фокусы, — сказал он, возвращая очки хранителю.

— В фокусах нет ничего плохого. Забавная шутка, не более того.

Эльнас знал, что только через драконье стекло видны надписи, сделанные бесцветными чернилами специального состава, в который входила и кровь некоторых ящериц. Но он не видел чернильницы на столе и не мог понять, куда макает свое перо хозяин кабинета. Это смущало и раздражало его, но спрашивать об этом он не стал.

— Может, все же прежде чем я уйду, ответишь мне на мой вопрос? — поинтересовался Велонэ.

Хранитель библиотеки поднял на него взгляд. Его глубоко посаженные ярко-зеленые глаза казались чуть-чуть влажными. Точно над центром левой брови темнела аккуратная круглая родинка, которую Эльнас помнил еще с юношеских лет, когда впервые увидел этого человека. И еще он вдруг ощутил слабый аромат земляники, исходящий от хранителя, — аромат, который казался пронзительно родным и крепко связанным с давно утраченным детством.

— Это бессмысленно, — сказал хозяин кабинета. — Ты не ищешь ответ, ты ищешь возможность лишний раз напомнить мне, какой я ханжа и лицемер. В отличие, например, от тебя — человека, которому безразличны другие люди и который не пытается скрывать этого.

— Мы все эгоисты, — произнес Эльнас. — Мы всегда заботимся только о себе. И это и правильно, и естественно. Но мир за твоим окном — это всё, что у нас есть. И уйти от него, спрятаться — это политика труса. Ты выбрал ни во что не вмешиваться, не принимать ничью сторону, выбрал судьбу горнего мудреца, засевшего в своей хрустальной башне на блаженном острове, но ты не мудрец. Ты мумия, Тотамон, которая лежит в гробнице и надменно скалится над проносящимися за стенами гробницы годами. И пусть тело твое неподвластно гнили, твоя живая душа давно превратилась в тлен и песок. А что ты без души? Безупречными могут быть боги, но не люди. А жизнь — это всегда вовлеченность. Люди остаются живыми, пока во что-то вмешиваются и выбирают хоть какую-то сторону. Иначе они просто жалкие трусы.

— Тебе пора, — сказал хранитель.

В дверь осторожно, но отчетливо постучали. Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась голова Рона.

Эльнас неотрывно смотрел на хранителя, который, уже не глядя на него, надел на нос свои очки и снова взялся за перо. Старый маг вышел из кабинета и с силой закрыл за собой тяжелую дверь.

Когда Гирин остался один, он выдвинул ящик стола, достал блюдце с тыквенными семечками и поставил его возле фолианта. На столешницу взобралась белая мышь. Она пробежала прямо к блюдцу, схватила двумя лапками семечко и принялась усердно грызть.

— Разве мы выбрали ни во что не вмешиваться? — с улыбкой спросил хранитель у мыши. — По-моему, мы только тем и занимаемся, что вечно вмешиваемся куда ни попадя.

Глава 12

Лумис шел по узкому переулку, где его плечи едва не касались стен противоположных зданий. Он торопился, пробираясь к центру города. Время было на исходе, и он уже решился прийти в храм собственной персоной. Однако перед выходом из переулка он ясно услышал стук тяжелых сапог по камням тротуара. Молодой человек замер. Звуки шли, кажется, слева и явно приближались. Он подождал еще немного, а затем решительно бросился вперед.

Гвардейцы тревожно застыли, увидев странного незнакомца, выскочившего из узкой щели между зданиями. Лумис тоже застыл и сделал испуганное лицо при виде по крайней мере пяти вооруженных до зубов святых братьев. Воины храма пришли в себя первыми. Ничего не говоря, они рванулись к молодому человеку. Глаза последнего расширились от ужаса, и он, развернувшись, попытался скрыться в том же переулке, откуда только что вышел. Но то ли от страха, то ли от слабости ноги его заплелись, и он едва не растянулся на камнях тротуара. Он кое-как выпрямился, но прежде чем он успел совершить еще одну попытку к бегству, мощная длань одного из гвардейцев схватила его за шиворот и сильным рывком швырнула спиной на середину улицы.

Святые братья окружили молодого человека, и он, несколько оглушенный жестким приземлением на камни мостовой, попытался подняться, перепугавшись, что его сейчас забьют ногами до смерти. Его снова схватили за шиворот и грубым рывком подняли на ноги. За спинами святых братьев Лумис увидел еще по крайней мере дюжину, а то и больше приближающихся гвардейцев. Ещё дальше он рассмотрел повозку, запряженную двумя неспешными лошадьми-тяжеловозами. На повозке громоздилась клетка из железных прутьев, и он понял, что наконец наткнулся на того, кого надо. Это был один из официальных отрядов храма, собирающих нечестивых маннаев для «очищения». Сейчас его бросят в клетку, и его миссия будет близка к завершению.

— Кто там? — раздался голос, который, несомненно, давно уже привык к командирскому тону.

Гвардейцы расступились, и Лумис увидел высокого широкоплечего темноволосого человека с усталым лицом и угрюмым взглядом. Лумис тут же узнал сурового и беспощадного капитана Далуфа.

— Пытался бежать, — сообщил один из святых братьев.

Командир отряда подошел к Лумису почти вплотную, пристально вглядываясь в его лицо. Затем он сделал знак рукой, и Лумиса бесцеремонно оттащили назад и нагнули вперед. Капитан отодвинул грубую материю балахона и при свете уличных фонарей увидел на шее маленький темный вытатуированный знак лежащей восьмерки — «инфина». Он сделал еще один знак, и Лумиса выпрямили и поставили лицом к лицу с капитаном.

— Имя, — потребовал Далуф.

Лумис собрался ответить, но новый приступ лихорадочной дрожи и жуткой головной боли не дали ему этого сделать. В глазах у него заплясали цветные пятна. Усилием воли он открыл рот, желая назвать имя, но боль в горле и дрожание нижней челюсти помешали ему, — только струйка слюны вытекла из уголка рта.

На лице капитана проступило отвращение.

— Больной какой-то, — прокомментировал один из гвардейцев.

— Ну его к Сэгу, — сказал Далуф. — Отведите его вон туда, — он указал на переулок, из которого Лумис недавно вышел, — и оставьте его там, от греха подальше. Навсегда.

Два гвардейца, державшие Лумиса за руки, понимающе кивнули и поволокли его в указанном направлении. Головная боль немного отпустила молодого человека, и он, придя в себя, осознал, что его собираются убить.

— Подождите, — прошептал он.

Никто не обратил на это внимания, даже если услышал. Далуф в окружении гвардейцев стоял, засунув большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, и спокойно наблюдал, как ненавистного манная тащат через улицу к темной щели между домами.

Лумис подумал о ноже у себя за спиной. Наверно, ему достало бы сил и ловкости, даже в таком состоянии, вытащить оружие и расправиться с двумя гвардейцами рядом с ним. С другой стороны, это были не простые горожане, непривычные к оружию и реальным схваткам, а специально тренированные бойцы. Жрецы прилагали массу усилий к тому, чтобы обладать действительно боеспособной армией, и добились в этом некоторого успеха. Лумис понимал, что с ножом против солдат, вооруженных длинными мечами и, главное, умеющих их использовать, у него нет шансов. Но ему это было и не нужно — он хотел, чтобы они привели его в Гелиокон на обряд очищения. Вместо этого они собираются прирезать его в темном переулке.

— Подождите! — заорал он. — Капитан Далуф, прошу вас, не убивайте меня!

Гвардейцы, тащившие гнусного еретика, замерли. Возможно, их остановило, что маннай обратился к их командиру по званию и имени. Они оглянулись на капитана. Тот сделал нетерпеливый жест продолжать. Его нисколько не удивило, что один из горожан знает его имя. Храмовую гвардию возглавляли три капитана, которые уже, в свою очередь, непосредственно подчинялись жрецам высшего ранга, и все трое были известными людьми в городе.

Лумис попытался вырваться. Его движения оказались яростными и неожиданными для его убийц. Он сумел освободиться от хватки одного из гвардейцев, но второй тут же с силой толкнул его, сбивая с ног. Молодой человек отлетел к стене. С грохочущим сердцем он услышал зловещий шелест вытаскиваемых из ножен клинков. Оглянувшись, он увидел, что оба гвардейца приближаются к нему с мечами в руках, решив, видимо, не утруждать себя затаскивать манная в переулок, а покончить с ним прямо здесь. Лумис сел и в умоляющем жесте выставил перед собой руки.

— Прошу вас, подождите! — закричал он.

Его мысли лихорадочно плясали, когда он пытался найти выход. Сейчас его зарубят без жалости и даже без злобы, просто как скотину. Он снова подумал о ноже. Потом — о своей миссии. Он давно подготовил себя к смерти, но когда до нее осталось лишь несколько мгновений, панический ужас сжал его сердце.

— Будьте милосердны, умоляю вас, не убивайте, — запричитал он. — Умоляю!

Но гвардейцы уже даже не оборачивались, чтобы в очередной раз получить одобрение своего командира на исполнение приказа. Лумис посмотрел куда-то в сторону, — он понял, что обречен. Его правая рука скользнула за спину, проникла в замаскированную прорезь на балахоне и схватила нож. Нечто похожее на холодную усмешку промелькнуло на его лице: по крайней мере, он заберет с собой хотя бы одного нападающего, решил он. И в следующий миг он нашел выход. Безжалостный и подлый, но он колебался лишь мгновение. То, для чего он готовил себя, было более важным. Более важным, чем жизнь одного человека.

— Капитан Далуф! — закричал он и скривился от резкого приступа боли в правой части головы. — Я знаю, где прячется важная маннайка. Я скажу вам.

На этот раз гвардейцы замерли и обернулись. Капитан приблизился и встал между ними.

— Кто? — холодно спросил он у сидевшего у стены человека, равнодушие к которому теперь сменилось презрением.

Лумис блестящими от слез глазами смотрел на него.

— Прошу вас, не убивайте меня, — проговорил он.

— Если ты не лжешь, мы возьмем тебя на очищение. И там, если в твоей гнусной душонке осталось хоть маленькое место для настоящего бога, ты будешь очищен от скверны и останешься жить. Кто она?

Капитан понимал, что поимка важного по тем или иным причинам манная будет воспринята высшими жрецами крайне благожелательно, что, в свою очередь, может благотворно отразиться и на нем лично. Поэтому сообщение этого жалкого больного еретика заинтересовало его.

— Аяра Талвин, — задыхаясь, произнес молодой человек.

— Аяра Талвин? — капитану это имя не показалось знакомым и он почувствовал разочарование.

Но прежде чем он дал приказ гвардейцам закончить начатое, Лумис добавил:

— Да, жена Риана Боргеса.

Далуф застыл, услышав имя человека, который столь часто досаждал жрецам, всячески противоборствуя их, с его точки зрения, беззаконию и произволу. О да, они бы с огромным удовольствием увидели бы его голову, насаженную на кол. До сих пор самого его не удалось найти, но и его жена была бы весьма неплохим приобретением. Капитан вкрадчиво спросил:

— Где она?

Лумис какое-то время смотрел в глаза Далуфа, пытаясь найти там гарантии, что его не убьют, когда он все расскажет.

— Она вместе с сыном в одной из гостиниц прячется, я отведу вас туда.

Капитан ледяным взглядом воззрился на жалкого еретика.

— Убейте его, — сказал он.

Гвардейцы занесли мечи для удара. Лумис выставил перед собой раскрытую ладонь.

— Стойте, стойте! — умоляюще произнес он. — Господин капитан, я все скажу! Не убивайте меня. Они в гостинице «Бархатный сон» на Сиреневой улице.

Капитан глядел на молодого человека, словно ждал чего-то еще. Гвардейцы так и стояли с поднятыми мечами. В этот момент Далуфу припомнилось, как Катаон Ямнус недовольно произнес: «Только одиннадцать?!». Конечно, с самого начала, только ради количества, следовало взять этого убогого манная в храм, но его трясущийся болезненный вид вызвал у капитана отвращение, а потому он захотел покончить с ним на месте. Однако теперь Далуф поздравил себя с тем, что принял вначале это решение. Он получит жену и сына Риана Боргеса, и это можно было считать удачей.

— Твое имя? — спросил он для порядка.

— Лумис.

— Я думаю, ты понимаешь, Лумис, что если ты солгал, дожить до «очищения» тебе вряд ли удастся.

— Конечно, господин капитан, я понимаю. И я не лгу, честное слово.

— Посадите его в клетку, — равнодушно произнес Далуф, и гвардейцы убрали мечи в ножны.

Глава 13

Аяра Талвин лежала на кровати и, обняв дремлющего сына, глядела в потолок. Спать она не могла. Вокруг было тихо, и к этому моменту она позволила себе надеяться, что с ними все будет хорошо. Но переживания за друзей и знакомых из числа маннаев не давали ей покоя. В её голове то и дело всплывали картины увиденного по пути в гостиницу. Мертвые люди. Брошенные и оставленные как ненужный хлам на тротуарах и возле стен. Жуткие застывшие трупы, многие изуродованные, с разбитыми, смятыми черепами, с раздробленными конечностями, с рассеченными, вспоротыми шеями и животами. Некоторые - обгоревшие или измазанные какой-то липкой темной гадостью, дёгтем или фекалиями, другим в рот забили дохлых ящериц или воткнули в рот палки с рогатинами, или вонзили колья в задний проход. Маннаев не просто истребляли, над ними измывались, глумились, унижали и до смерти, и после. Раздевали догола, подвешивали за ноги вниз головой, мужчинам отрезали гениталии и засовывали в рот, женщинам запихивали между ног всё, что только могла подсказать больная фантазия изуверов. Аяра этого не понимала, это находилось за гранью любой логики, которую она была способна вообразить. Неужели самого факта смерти иноверца для адонаев недостаточно, чтобы утолить их ненависть? Что же это за такая ненависть должна быть, чтобы заставить ещё вчера вполне нормальных и даже добрых людей совершать немыслимые, запредельные зверства? И снова она вспоминала залитые кровью улицы, жар огня от пожаров, треск ломаемой древесины и, что самое страшное, от чего у неё сами собой катились слезы и каменело горло, отказываясь дышать, - маленькие изувеченные тела. Детей не щадили тоже. Любых - от младенцев до подростков. С детьми творили вещи не менее жуткие, чем со взрослыми. И Аяра знала, что то, что она увидела этой ночью, останется с ней до конца жизни. Когда она видела умерщвленных детей, её захлестывали два чувства: безумная ярость, от которой начинало колоть в сердце, и тоскливое отчаяние осознания всеобщего бессилия противостоять злу. И в первую очередь - своего собственного бессилия. Это угнетало до такой степени, что казалось - лучше лечь, закрыть глаза и умереть, чем жить с этим. И, наверное, только маленький мальчик, вцепившийся в её руку, не давал ей сделать это. Она не смела допустить и тени мысли, что с Саотре поступят также, как и с этими мертвыми детьми.

Она заставила себя прекратить вспоминать то, что видела этой ночью на улицах родного города, и переключить мысли на будущее. Каким он будет - завтрашний день, когда над Тиллом взойдет Солнце? Лумис говорил, что почти наверняка утром всё должно закончиться. Королевские войска вернутся в город, а святые братья и их приспешники-горожане угомонятся и разойдутся по домам. Адонаи не посмеют творить подобные бесчинства, когда лик Ра поднимется над городом. Да к тому же это слишком дорогое удовольствие - погружать в хаос огромный торговый город на несколько дней. По словам Лумиса, есть упорные слухи, что жрецам подарили только одну ночь, на большее ни военные, ни магистрат, ни люди в Мере не согласны. У Аяры всё это в уме не укладывалось. Уничтожение людей, погромы, пожары, все эти жестокости и зверства для кого-то были чем-то вроде торговой сделки? Но это ведь не могло быть совпадением, что армия покинула город, якобы проводя учения по защите Тилла от пиратов, и жрецы объявили войну еретикам в тот же час, когда в городе не осталось других вооруженных формирований, кроме доблестной святой гвардии Гелиокона? Была еще вооруженная стража магистрата — вигилы, но им, видимо, просто приказали сидеть по домам и не высовывать носа наружу.

Сколько Аяра об этом ни думала, она приходила все к одной и той же мысли: уничтожение маннаев было одобрено на самом верху пирамиды власти. То есть их собственный король, Элджин Комвин, которого называли то Мудрым, то Великодушным, позволил убивать своих подданных. Эта мысль вызывала отвращение, Аяра отказывалась в это верить. Но разве без ведома монарха можно было сдвинуть с места гарнизон целого города и устроить кровавую резню? Никто бы не рискнул этого делать без воли короля, ибо было очевидно, что на следующий день ему все станет известно и последствия будут неминуемы.

Но замешан был король или нет, ясно одно: всё это начали жрецы Ра-Адона, и она спрашивала себя, чем помешали тихие и безобидные последователи мудрого Манна благочестивым служителям солнечного бога. Неужели это была борьба за людские души? Тех, кто выбирал философское, созерцательное, не воинственное и тем не менее наполненное глубокой силой учение Манна, становилось всё больше. Неужели именно это беспокоило жрецов Ра-Адона? Ей казалось это глупым. По сравнению с толпами верующих, собирающихся в праздники в громадных залах Гелиокона и вокруг него, число почитателей Алмазного Дракона Солки было ничтожно.

Аяра, с любовью глядя на своего ребенка, осторожно высвободила затекшую руку из-под его головы. Страх снова сдавил ей сердце. По пути в гостиницу они встретили других маннаев, и те передали им страшные слухи, что святые братья, гвардейцы храма, уводят пойманных маннаев в Гелиокон на так называемый обряд очищения, где их скармливают «пожирателям грехов». Тогда Аяра в это не поверила. Во-первых, она не верила в существование самих «пожирателям грехов» — страшных святых полулюдей с искалеченным мозгом, способных принимать чужие грехи, съедая плоть грешника. Во-вторых, она всё ещё не допускала мысли, что жрецы Ра-Адона дошли до того, чтобы скармливать живых людей каким-то чудовищам, да ещё и прямо в стенах Гелиокона, в радостном святилище доброго солнечного бога. В глубине души она всё еще полагала, что жрецы и святые братья, люди образованные и приближенные к богу, конечно же, не столь дикие и озверелые, как те одуревшие от крови и безнаказанности горожане-адонаи, «желтоголовые», рыскающие с ножами и дубинами по улицам Тилла. Но сейчас, поглядев на сына, ей подумалось: а что, если правда? И она возблагодарила Манна за то, что Лумис, их добрый тихий сосед, помог им выбраться из дома и укрыться в гостинице в адонайском квартале.

Где-то далеко за дверью раздались тяжелые, быстрые шаги. Аяра не думала, что это может как-то относиться к ней, но все же приподнялась на локте и прислушалась. Шаги заполнили коридор и теперь уже звучали совсем близко. В дверь заколотили, и Аяра вздрогнула.

Она посмотрела на сына, который открыл глаза и поглядел на нее. Она ободряюще улыбнулась ему и, ласково поцеловав в лоб, прошептала:

— Не бойся.

— Я не боюсь, — тихо ответил он, не отрывая от неё своих больших зеленых глаз.

У Аяры защемило сердце.

— Моя госпожа, прошу вас, откройте, — раздался из-за двери чей-то измученный голос.

Аяра и Саотре спустились с кровати на пол.

— Я прошу вас, моя госпожа, здесь воины храма, они желают видеть вас. Откройте.

Она узнала этот голос. За дверью стоял хозяин гостиницы «Бархатный сон», пожилой полноватый мужчина по имени Найбер. Он не был маннаем, но Аяра прониклась к нему доверием при их первой встрече. Неужели она ошиблась, и он позвал святых братьев, чтобы выдать ее им? Впрочем, в его голосе слышалось что-то болезненное и надрывное, будто прямо сейчас ему выкручивали руку или ломали пальцы.

Аяра поглядела на небольшой засовчик, запирающий дверь. Это, конечно, не удержит дюжих гвардейцев надолго. Комната находилась на втором этаже, и вылезать в окно в ее широком платье с тремя юбками, сопровождая и контролируя маленького мальчика, не казалось ей разумным, к тому же, скорее всего, внизу уже кто-то стоял.

Она наклонилась к сыну, взяла его за плечи и, глядя ему в глаза, быстро, тихо сказала:

— Саотре, слушай меня внимательно. Там за дверью плохие люди, они ненавидят таких, как я и твой отец, и хотят причинить нам вред. Что бы они ни говорили тебе, нельзя называть им наши настоящие имена. Ни твоё, ни моё, ни отца. Пусть тебя зовут… — она попыталась придумать что-нибудь подходящее. Но страх уже заворочался в её душе, мешая собраться с мыслями. Она вспомнила мальчика лет десяти, которому отрубили обе ноги выше колен. Он, видимо, еще какое-то время полз по тротуару, оставляя на плитах две кровавые полосы, а потом затих и умер. И с её мальком могло случиться то же самое. У неё задрожали руки.

В дверь снова яростно застучали.

— Эй, там, слышишь? Открывай! — рявкнул чей-то мощный бас, явно не имеющий никакого отношения к добродушному хозяину гостиницы.

— Чевис, — подсказал мальчик.

Аяра нашла в себе силы улыбнуться и отрицательно покачала головой:

— Нет, сынок, имя знаменитого пирата не подойдет, нужно такое, которое никто бы не знал.

— Тогда я буду Лонки, а ты Кайна, — заговорщическим тоном произнес Саотре.

Аяра попыталась вспомнить эти имена. Но не смогла.

— Кто это?

— Он — добрый волшебник, она — прекрасная царица. Они из старой сказки. Мне папа про них рассказывал.

В дверь заколотили с такой силой, что она затряслась.

— Открывай! Это гвардия Гелиокона! Не откроешь, выломаем к чертям!

— Она, правда, вначале не очень добрая, — с сомнением произнес Саотре, — но в конце добреет.

Аяра с удивлением поглядела на сына. Казалось, что грохот в дверь его ничуть не пугает.

— Отлично. Значит, я Кайна, а ты Лонки, — сказала она, пытаясь справиться с голосом. И, уже не надеясь на себя, спросила: — Что насчет отца?

— Пусть будет Сомерн Ливур.

— Кто это? — Имя показалось ей знакомым.

— Друг отца. Который офицер на военном корабле «Барс». Они с отцом еще катались на лошадях задом наперед, кто быстрей. И ещё плевали персиковыми косточками, кто дальше. Забыла, что ли? — В голосе сына звякнула укоризна.

— Ну да. Как я могла забыть. — Она снова заставила себя улыбнуться. — Ты хорошо придумал, Саотре. Ты молодец.

Кто-то ударил в дверь чем-то тяжелым и металлическим. Дверное полотно затрещало. У Аяры от отчаяния на глаза навернулись слезы. Им уже никто не поможет. Ни сказочный волшебник, ни царица, ни весельчак Сомерн. Она наклонилась и прижала сына к себе, пытаясь удержаться от того, чтобы не расплакаться.

— Не бойся, Саотре. Всё будет хорошо, — прошептала она ему в самое ухо. Она еще цеплялась за надежду, что это просто случайная проверка гостиницы, всех комнат подряд. Найбер не знал, кто они такие, и не мог ничего рассказать гвардейцам.

Снаружи принялись лупить в дверь не переставая. Аяре захотелось закричать во всю мощь своего голоса, чтобы они все убирались прочь, чтобы их оставили в покое, чтобы немедленно прекратили всё это. Ей хотелось опуститься на пол, прижать сына к себе, крепко зажмурить глаза и ждать, когда это закончится. Бесцельная злость забурлила в её сердце, и она не могла понять, кого именно она ненавидит: проклятого Вамиру Онши, жадного короля, подонков-гвардейцев или, может быть, даже Риана Боргеса, собственного мужа, который сейчас не был рядом с ней и Саотре, чтобы защитить их, который не увез их прочь от этого кошмара.

Она выпрямилась, глядя сверху вниз в широко распахнутые зеленые глаза сына, испуганного и растерянного, но смотревшего на нее доверчиво и с надеждой. И она почувствовала, как огромная волна любви сметает и топит её страх и малодушное стремление сжаться в комочек и безвольно ждать, когда все разрешится само.

— Все будет хорошо, Лонки, — с улыбкой сказала она сыну, и тот улыбнулся ей в ответ.

Глава 14

Когда Аяра открыла дверь, первым в комнату влетел рослый гвардеец с топором в руке. За ним вошел другой, пониже ростом, и за шиворот втащил за собой хозяина гостиницы. Найбер выглядел плохо. Темно-багровое пятно обезобразило левую сторону его лица, заплывший глаз превратился в узкую щелку, расквашенный нос обильно кровоточил, залив кровью нижнюю часть лица, шею и рубашку. Аяра подумала, что этот, в общем-то, тихий и покладистый человек, видимо, всё же посмел как-то перечить святым братьям, и те, несмотря на то что он не был маннаем, избили его. Следом за хозяином гостиницы в комнату вошли еще двое воинов храма.

— Ты какого черта медлила?! Почему не открыла сразу? — спросил гвардеец с топором, делая шаг по направлению к женщине.

Аяра Талвин, прижимая сына к себе, переместила его за свое правое бедро, но сама не сдвинулась с места и бесстрашно посмотрела на гвардейца.

— C какой стати я должна тебе открывать?! Ты что — вигил, или претор, юдекс Судебной Курии или цензор магистрата? Ты солдат храма, и вне стен храма у тебя власти нет. Я свободная патрицианка, верная подданная своего короля и в ответе только перед ним и его судьями. Или ты, что, хочешь сказать, что тебя наделили властью короля и его легатов?

Мужчина с топором остановился — не то чтобы смущенный, но все же утративший свой боевой пыл, ибо ему только что напомнили, что никакой законной, по-настоящему законной власти у него над людьми нет.

— Ты всего лишь храмовый служка, — со злостью продолжила Аяра, — и в своем храме можешь орать на кого хочешь, а свободных людей Рунады оставь в покое. С каких это пор я, гражданка Рунады, должна слушать кого-то, кроме моего короля и тех, кто исполняет его волю?

С холодной яростью она смотрела на гвардейца. Тот не осмелился сказать, что они как раз и исполняют королевскую волю, ибо это означало напрямую обвинить монарха в учиненной в Тилле резне.

— Моя госпожа, вас ждет внизу капитан Далуф, — вмешался Найбер, беспрестанно шмыгая носом, пытаясь удержать кровь. — Он желает говорить с вами.

Аяра отвернулась от хмурого лица гвардейца и посмотрела на хозяина гостиницы. Она попыталась понять по его глазам, что её там ждет на самом деле. Но тот смотрел на нее умоляюще и ничего больше. Он, видимо, не понимал, что происходит, и просто хотел поскорее исполнить приказ сурового гвардейского капитана, дабы не раздражать его. Аяра была наслышана об этом офицере и понимала, что его действительно лучше лишний раз не злить. Капитан был известен как человек угрюмый и безжалостный. Но лично она с ним никогда не встречалась.

Они все вместе спустились вниз. Холл гостиницы был ярко освещен. Святые братья легко уговорили скупого трактирщика зажечь все имеющиеся свечи. Несколько гвардейцев стояли возле входа плечом к плечу, еще двое — у стойки, и еще несколько — вдоль стен.

В центре помещения, заложив руки за спину, неподвижно возвышалась внушительная фигура капитана. Услышав шаги спускающихся людей, он повернулся лицом к лестнице. Аяра и Саотре, держась за руки, ступили на пол холла и застыли перед капитаном. Некоторое время он пристально разглядывал их.

— Твоё имя, — потребовал он.

— Для начала я хотела бы знать твоё. Насколько я знаю, граждане Рунады ничем не обязаны служителям храмов, и мне непонятно, с какой стати я вообще должна давать тебе какие бы то ни было объяснения.

Далуф чуть поморщился, словно ощутил зловоние, и повторил:

— Твое имя.

Но Аяра, пересиливая страх, сказала:

— Сначала я хочу знать, с кем я говорю.

От взгляды капитана у неё сдавило сердце. Ей показалось, что он сейчас ударит ее кулаком в лицо. Она отступила бы назад, не прижимайся Саотре к её бедру. Но Далуф не шелохнулся.

— Я думаю, ты прекрасно знаешь, с кем ты говоришь. И твои глупые игры весьма утомляют меня. Я старший офицер гвардейской сентурии Гелиокона капитан Далуф Эдгер. Кто ты?

От его спокойного голоса и от того, что он все же уступил ей, Аяра почувствовала легкий призрак надежды, что, может быть, все еще обойдется.

— Я Кайна Ливур, это мой сын Лонки.

— Кто твой муж?

— Сомерн Ливур. Он служит старшим викаратом на военном корабле «Барс». Они сейчас в Шиене, ловят пиратов.

— Почему вы в гостинице?

— Мы возвращались из дома моих родителей. Но нам сказали, что в городе беспорядки, и безопаснее ночь переждать в гостинице.

Далуф недовольно поджал губы.

— Плешивого сюда!

Два гвардейца подтащили к капитану хозяина гостиницы.

— Кто они такие?

— Как я могу знать это, мой господин?

— Тебе еще раз в морду дать?

Лицо Найбера страдальчески скривилось, и он плаксивым голосом проблеял:

— Мой господин, за что же в морду? Постояльцы не обязаны нам, хоспитариям, объявлять себя. Многие предпочитают путешествовать инкогнито, а если и называют себя, то вымышленными именами. Эта молодая госпожа не пожелала себя назвать, я не настаивал.

— Когда они явились?

— В восьмом часу вечера.

Далуф хмуро уставился на Аяру.

— Повернись ко мне спиной, — велел он.

Аяра медлила, пытаясь сообразить, как ей поступить правильно: возмутиться или подчиниться.

— Повернись спиной, я сказал. А то случайно упадешь с лестницы и разобьешь лицо. Будешь выглядеть как этот плешивый хоспитарий.

Она повернулась. Её светло-русые волосы были замотаны в тугой пучок, пронзенный длинной заколкой; ее зеленое платье оставляло открытым шею и часть спины, так что Далуф мог без помех разглядеть то место, которое ему так не терпелось увидеть.

Вернувшись в исходное положение, она посмотрела в темно-карие глаза капитана.

— Что-нибудь не так?

Никакого знака Солки Далуф не обнаружил, и пока еще сдерживаемая ярость начала закипать в его душе. Этот проклятый Лумис все же солгал — солгал, чтобы спасти свою жалкую жизнь.

— Жиль, проверь пацана, — приказал он тому высокому гвардейцу с топором, что первым вошел в комнату Аяры.

Гвардеец грубо схватил Саотре за плечо, заставив повернуться к себе спиной. И, поглядев на капитана, отрицательно покачал головой.

Далуф с совсем уже мрачным видом пожевал нижнюю губу.

— Какой ты веры?

— Адонайской.

— Где твой солар?

— А где твой?

— Отвечай на вопрос, женщина.

— Мой солар сделан из золота мастером Кохэ из ювелирного дома «Луксор». Я не надеваю его на будничные прогулки по вечерам.

— Прочти первые две строки молитвы «Отец наш Ра».

Аяра, чья мать была адонайкой, а отец маннаем, знала обе главные молитвы адонайской религии - «Отец наш Ра» и «В благой земле» - с самого детства. Она без труда озвучила обе строки.

— Назови четвертое имя Господа Ра.

— Безначальный.

Далуф огляделся вокруг, словно в поисках того, на ком можно сорваться. Он обернулся к святым братьям, стоявшим у входа.

— Тащите этого дохляка сюда! — рявкнул он.

Аяра, уже начавшая надеяться, что всё обойдется, окаменела, увидев, кого именно привели в залу гостиницы. Женщину охватила паника. В один миг ей всё стало ясно. Это была не рядовая штатная проверка гостиницы — они искали именно её, жену Риана Боргеса. Расширенными глазами она глядела, как, крепко держа за руки, два дюжих гвардейца тащат к ней тощего, бледного молодого человека болезненного вида — человека, который несколько часов назад помог им спастись из обреченного дома, а теперь, судя по всему, обрек их на смерть сам. У Аяры защипало в глазах от подступающих слёз.

— Ты знаешь её? — со сдерживаемой злостью спросил капитан у Лумиса, когда того поставили рядом.

— Да.

Далуф ударил Лумиса тыльной стороной правой ладони, затянутой в плотную длинную кожаную перчатку. Голова Лумиса, как тряпичная, отлетела назад и влево, и всё его тело последовало бы туда же, если бы два святых брата не держали его за руки. Лумис вернул голову в нормальное положение. Из разбитой верхней губы текла кровь, пачкая подбородок и дальше капая на его бесформенный балахон.

— Ты солгал мне, мразь! У неё нет «инфины». Она адонайка.

Далуф отвернулся от него.

— Ты знаешь его? — спросил он, обращаясь к Аяре.

— Впервые вижу.

— Как странно, а он утверждает, что отлично тебя знает. И твоего сына. И твоего мужа. — Капитан Далуф сделал короткую паузу и закончил: — Риана Боргеса.

Аяра чувствовала, как сын крепче прижимается к ее ноге, напуганный происходящим. Но она, к собственному ужасу, не находила в себе ничего: ни сил, чтобы сражаться, ни страха перед собственной смертью, ни даже переживания за участь, которая ждала её сына. Гнусное предательство этого человека опустошило её. Но она не презирала его. Она просто не понимала.

— Я не знаю его. И меня мало интересует, что он говорит. Если это всё, я хотела бы вернуться с сыном в наш номер.

Далуф медлил. Затем молча махнул ладонью, показывая женщине, что она может идти.

Аяра, не веря, что всё закончилось хорошо, развернулась на ватных ногах и, крепко сжимая руку сына, направилась к лестнице. Гвардейцы расступились, давая им пройти.

Капитан кивнул на Лумиса и коротко приказал:

— Этого вывести на улицу и прикончить.

Услышав это, Аяра затаила дыхание. Она ждала, что молодой маннай сейчас закричит: «Это она! Она! Я говорю правду, это жена Риана Боргеса!» Но крика не было.

Лумис наблюдал, как тяжелые капли его крови медленно падают на пол. Тупая пульсирующая боль где-то над переносицей не давала сосредоточиться. Теперь он почти хотел умереть. Не из-за боли, а потому что всё вдруг предстало перед ним в своей убогой бессмысленности. И его миссия, смерть проклятого Вамиры Онши в том числе. Всё стало казаться чем-то ничтожным, неважным. Никакого освобождения это не принесёт. Всё равно ведь останутся такие, как этот капитан, как те «желтоголовые» на Звездной улице. Он подумал о своих братьях и сестрах, «людях тени», — всё было неправильно.

Но когда гвардейцы дернули его, отвернув от капитана, чтобы увести к двери, он насмешливым и спокойным голосом громко произнес:

— Какой же ты всё-таки тупой! Далуф Эдгер. Ей-богу, туп как пробка. Всего лишь глупая обезьяна, которую жрецы заставили скакать по улице с железной палкой и набрасываться на людей.

В зале повисла обескураживающая тишина.

Оба гвардейца, державшие Лумиса, не сговариваясь, замерли и растерянно посмотрели на своего командира.

Но тот не пришел в ярость и, напротив, глядел на пленника с интересом. Капитан не раз в своей жизни видел бесстрашие обреченных, но здесь, насмешка этого убогого манная показалась ему особенно искренней и глубокой, как будто этот человек был действительно уверен, что ему ничего не грозит. Он молча сделал знак святым братьям повернуть пленника лицом к нему.

Лумис с едва уловимой усмешкой на окровавленных губах смотрел в глубоко посаженные глаза Далуфа.

— Ну что смотришь, храмовник? Чем-то недоволен? Ну так знай, что бог Ра тоже недоволен тобой. Самое ценное, что бог, хоть Ра, хоть Манн, дали людям, — это разум. И твой бог, храмовник, явно расстроен тем, что ты вышвырнул его дар в выгребную яму и все свои сорок лет так и скачешь по земле безмозглой обезьяной. Клянусь добрым Манном, жрецам для дела травли и охоты на людей следовало подыскать кого-то более сообразительного. — Лумис сплюнул на пол комок кровавой слизи.

— Что именно ты хочешь сказать мне, маннай? — спросил Далуф, удивившим всех окружающих, спокойным тоном.

— Только то, что эта женщина — такой же человек Манна, как и я. И для этого не надо осматривать её шею. Даже без «инфины» здесь всё очевидно. В её волосах нефритовая шпилька с полумесяцем на конце. Разве вы не знаете, храмовник, что и то, и другое относится к Солки? Его когти и кончик хвоста — нефритовые, а Месяц — место, где он отдыхает каждую девятую ночь. В её волосах одна голубая прядь — голубой шрам украшает Солки, место, где его плоть рассек ледяной кнут великана Аркуна. Её пояс с раздвоенным концом и тремя темными точками есть язык Алмазного Дракона — как известно, три раза его пытались отравить черные демоны юга. Семь складок её юбки есть семь крыльев Солки. На поясе на цепочке у неё золотая стрела — это символ летящего дракона. На пряжке ремня её сына рисунок в виде вертикального овала в большом горизонтальном — глаз дракона, о котором знают даже малые дети. Ну и последнее, храмовник: неужели ты настолько не знаешь женщин, что никогда не слышал о гриме и пудре, и не в силах вообразить, как может исчезнуть знак Алмазного Дракона с женской шеи?

Во время этой речи Аяра стояла, без движения, положив руку на плечо сына и прижав к себе. Она и, конечно же, сам Лумис знали, что всё сказанное им — ложь. Он выводил их из дома, помогал им в пути, и у него было время рассмотреть и её, и Саотре. И теперь каждая названная им деталь действительно присутствовала, за исключением того, что это не имело никакого отношения к Алмазному Дракону и религии маннаев. Никакого.

Капитан Далуф повернулся и сказал Аяре:

— Вернись сюда.

Она подошла к нему.

Капитан пробежал глазами по нефритовой шпильке, голубой пряди волос, красному поясу, украшению с золотой стрелой, складкам на юбке. После чего наклонился и оглядел пряжку на ремне Саотре.

Выпрямившись, Далуф приказал женщине:

— Повернись спиной.

Аяра повиновалась.

Далуф выпустил себе на пальцы в черной перчатке комок слюны, с силой потер нежную кожу на женской шее и увидел проступившую темную татуировку лежащей на боку восьмерки.

— Повернись.

Аяра встала к нему лицом к лицу.

— Твоё имя?

— Кайна Ливур.

Он резко и хлестко, ударил её открытой ладонью по голове.

— Твоё имя, тварь! Жиль, возьми её выродка.

— Нет! — Аяра со звенящей головой попыталась не отдать Саотре, но рослый гвардеец легко вырвал у неё ребёнка, а двое других по знаку капитана схватили её за руки. — Не трогайте его! — У Аяры покатились слезы из глаз, когда она увидела мальчика в медвежьем захвате огромного мужчины. Саотре не издал ни звука и только глядел на неё большими зелеными глазами.

Далуф ударил её ладонью в лоб, заставляя смотреть на себя.

— Имя своё скажи!

— Я сказала тебе своё имя! Что тебе еще надо?

— Ты не гавкай на меня, маннайская сука! Ты гребанная нелюдь, которая поджаривает живьем адонайских младенцев и пожирает их. Ты совокупляешься с ящерами на могилах адонаев и пляшешь на костях праведников. Ты мажешь своими испражнениями наши храмы, чтобы Ра отвернулся от нас. Ты готовишь жуткие зелья из гноя и струпьев и продаешь их беременным адонайкам, чтобы у них случился выкидыш. За всё это я вправе делать с тобой всё, что угодно, и мой бог, мой король и весь добрый народ Рунады будут радоваться этому. Твоё имя?

Аяра дрожала в руках двух мужчин, у неё скручивало живот от страха, слабели ноги, и в глазах двоилось от слез. Но к ужасу за себя и ребенка примешивалось ещё и отчетливое презрение ко всем этим людям, и это презрение давало ей силы.

— Ты просто больной урод, — проговорила она.

— Тебе сейчас вставят между ног разбитую бутылку и будут елозить туда-сюда, пока я не услышу имя.

— Ради господа бога, капитан. Что вы такое говорите?! — воскликнул Найбер. — Вы же офицер Святой гвардии Гелиокона. К-как вы можете произносить подобное? Даже если эта женщина маннайка, она все равно рунадка, подданная нашего короля и имеет право на справедливый суд, как и все.

Далуф с легким удивлением, словно только что заговорила табуретка, покосился на хозяина гостиницы. Потом раздраженно махнул рукой, и два гвардейца тут же схватили Найбера за плечи и поволокли прочь. Они бросили его на пол возле стены и принялись увлеченно пинать. Найбер, издавая стоны и причитания, свернулся в шар, закрыв голову руками.

— Твоё имя?

Аяра молчала. Она отвлеченно подумала о том, что не пустила Саотре с отцом, потому что мальчик два раза подряд проявил непослушание. Первое: снова ходил с приятелями лазать по Чертолому - огромному, растянувшемуся на полмили вдоль кромки моря беспорядочному завалу огромных камней, где дети постоянно ломали себе то руки, то ноги, а иногда разбивали и головы. Она строго-настрого запретила Саотре соваться туда, но он всё равно ушел. Это выяснилось вечером, когда оттуда принесли мальчика, друга Саотре, с вывернутой ступней и поломанными ребрами. Родители начали разбираться и узнали, что шестеро мальчишек, в том числе и Саотре, и две девчонки устроили там игру в пятнашки. Второе: Саотре должен был выучить два новых девятистрочных отрывка из «Книги Пути и Благодати», чтобы порадовать декламацией оных своего деда Талвина, отца Аяры, который весьма почитал древнюю книгу маннаев и желал видеть, что юное поколение не забывает о ней. Саотре вместо этого убежал на рыбный рынок, чтобы поглазеть на удачливый улов старого рыбака Ешу, в котором было множество удивительных подводных созданий, и не выучил ни одной строфы. Да к тому же от него жутко воняло рыбой. И Аяра решила примерно наказать сына, запретив ему сопровождать отца в долгожданном плавании в Галсонию. Тогда ей казалось это невероятно важным — проявить твердость характера и показать сыну, что в жизни нужно подчиняться правилам. И самой себе она казалась мудрой 28-летней женщиной, которая знает жизнь и знает, как и чему учить детей.

А сейчас, когда она, шмыгая носом, едва сдерживала слезы, когда её маленького мальчика сдавливал толстыми руками огромный мужчина, когда ей угрожали быть изнасилованной кусками острого стекла, она понимала, что всё, что она считала важным, не стоит ломаного гроша. И будь она действительно мудрой женщиной, она отпустила бы Саотре с отцом в солнечную Галсонию. А может быть, и уплыла с ними. Но вместо этого она стоит на трясущихся ногах и задыхается от омерзительного ощущения собственного бессилия противостоять злу. Вот что самое важное — она не может противостоять злу.

— Жиль, спусти штаны с этого мелкого выродка, вставь ему в жопу кинжал и хорошенько пошуруди там клинком!

Аяра пришла в себя. Слезы сильнее покатились из её глаз, но сердце забилось спокойнее.

— Моё имя Аяра Талвин Боргес. Риан Боргес — мой муж.

Далуф сразу же успокоился, злобное выражение исчезло с его лица, будто сняли маску.

— Пустите их, — махнул он рукой гвардейцам.

Аяра бросилась к сыну, схватила его, обняла, прижала к себе. Она что-то ласково шептала ему в самое ухо и всё пыталась притиснуть его ближе к себе, укрывая его собой.

Далуф некоторое время наблюдал за этим, потом повернулся к Лумису.

Тот глядел на него отрешенно, его лихорадило, чуть трясло, и он обильно потел. Далуф с презрением решил, что это всё от страха. Он ударил его кулаком в живот. Молодой человек болезненно охнул и сложился пополам. Далуф сделал знак гвардейцам, и те отпустили Лумиса. Капитан ударил его в ухо, а потом в висок. Лумис упал на пол. Далуф наступил сапогом ему на голову, прижав её к земле, и сосредоточенно наблюдал, как маннай барахтается на полу. Наконец он почувствовал себя удовлетворенным.

Он отошел в сторону.

— Её и сына в клетку, — распорядился он. — Эту падаль ведите за шкирку.

И направился к выходу.

Глава 15

— Во имя белых ляжек прекрасной Брунгильды, кто строил этот город, — раздраженно бормотал Рон, поправляя тяжелый пояс с гвардейским мечом.

Он и его хозяин под видом воинов Гелиокона уже с час плутали по хитрым узким переулкам, не в силах выйти на прямой путь к берегу залива.

— Майрефу, неужели вы не можете сказать, куда нам идти? — с укоризной произнес Рон.

— Откуда я знаю, — отозвался старик. — Ориентируйся по звездам. Я тебя тысячу раз учил.

Рон посмотрел на крохотную полоску ночного неба между темными контурами крыш. Там можно было различить от силы три-четыре звезды.

— Вроде бы это Альгур из посоха этого… который греховодник, — неуверенно проговорил Рон.

— Кающийся монах, — поправил Эльнас.

— Да, точно. Значит… — слуга мага в отчаянии поглядел по сторонам и наконец указал на стену перед собой, — юг там.

— Прекрасно, — похвалил старик, — тогда вперед.

— Куда? В стену?!

— Я же говорил тебе, что большая часть из того, что ты видишь, — это просто иллюзия, — проникновенно сказал маг. — Это стена только у тебя в голове.

— Ну конечно, — проворчал Рон, ощупывая каменную кладку перед собой.

— Просто закрой глаза, забудь о стене, отбрось цепи разума, отринь все сомнения, почувствуй единение с изначальным и иди, — подначивал старик.

— Вы опять издеваетесь надо мной, майрефу, — воскликнул Рон. — Стена каменная, все мордасы разобьешь.

— Какой же ты маловерный, а. Ну хорошо, попробуй сначала мечом. Закрой глаза, представь, что стены нет, и руби.

В тишине ночи раздался гулкий лязг. Меч отскочил назад, и Рон, едва уклонившись, громко выругался. Где-то сверху открылось окно, выпустив в ночную тьму оранжевый свет. Показалась круглая голова в белом чепце, и женский голос завизжал:

— Ты что там, пьянь подзаборная, буянишь! Пообоссыт, пооблюет всё и радуется, алкаш проклятый. Я сейчас стражу позову.

— Да мы сами стража! — тут же взвился Рон. — Не видишь, что ли, дура толстощекая, святые братья за тебя с маннаями сражаются, живота своего не жалеючи. А будешь еще орать — на очищение заберем.

Окно моментально закрылось. Эльнас беззвучно улыбался в темноте. Однако внезапно где-то слева в переулке замелькали огни и загремели тяжелые шаги нескольких человек, и его улыбка погасла.

— Это кто там кричит таким командирским голосом? — насмешливым басом поинтересовался один из пришедших.

У троих из них в руках были факелы, и в неверном свете мятущегося пламени маг и его слуга разглядели компанию гвардейцев из Гелиокона. Последние, приблизившись, в свою очередь увидели, что перед ними товарищи по оружию.

— Вы что тут делаете? — спросил всё тем же красивым басом невысокий широкоплечий гвардеец с серебряными нашивками капрала.

— Да вот, за маннаем гнались, но этот проклятый язычник как сквозь землю провалился, — быстро проговорил Рон и неумело начал засовывать меч в ножны. — А эта дура сверху орать на нас начала. Никакого разумения у глупой бабы нету.

Капрал коротко кивнул, принимая объяснение.

— Ладно, идемте с нами. — И он направился туда, откуда пришел.

Однако маг и его слуга не двинулись с места. Заметив это, капрал снова повернулся к ним.

— В чем дело?

— Да нам вообще-то в другую сторону, — неуверенно проговорил Рон.

— В какую это другую? — чуть насмешливо поинтересовался гвардеец.

— Туда, — Рон кивнул в сторону, противоположную той, откуда пришли святые братья. — У нас задание. Капрал Мелунвин приказал нам осмотреть городскую библиотеку. Мы ищем колдуна.

— Того, у которого в помощниках страшный гоблин?

— Кхм… да, его.

— Только я что-то ни тебя, ни этого дрища вроде раньше не видел в отряде Мелунвина.

Рон покосился на своего хозяина. Но тот стоял с отстраненным выражением лица и, как будто скучая, ждал, когда его слуга разберется с этой досадной заминкой. Старик часто вел себя подобным образом. Он не желал озадачиваться всякими, с его точки зрения, мелочами и предоставлял своему слуге выпутывать их обоих из этих ситуаций. Однако Рону подумалось, что сейчас не тот случай и обычное безразличие хозяина несколько ни к месту. Впрочем, он знал, что в Тилле магические умения старика вроде как сведены на нет и потому помощи от него ждать не приходится.

— Мы новенькие, — проговорил Рон. — Относительно.

— Относительно чего?

— Относительно стареньких.

Капрал повернулся к ним полностью и подошел ближе.

— Но библиотека как раз в эту сторону, — он махнул рукой за спину.

— Да?! — искренне удивился Рон. — Это мы, видимо, погнались за этим маннаем, будь он не ладен, и заблудились.

— Вы видели его шею?

— Нет. Завидев нас, он начал кричать издалека: «Все ваши жрецы — наркоманы и кровососы. Все ваши капралы — грязные свиньи и скотоложцы!».

— Именно капралы? — уточнил командир отряда.

— Ну да. Мы тоже удивились. Ну и погнались за ним.

— Возможно, он заманивал вас в засаду, — подал голос один из рядовых гвардейцев.

— Да очень может быть, — охотно согласился Рон. — Хвала Ра, что вы так вовремя появились.

Капрал с подозрением глядел на него.

— Идете с нами в Храм, — отчеканил он. — Ходить вдвоем опасно. С библиотекой разберемся позже.

Он пошел обратно, но Эльнас и Рон снова не двинулись с места.

Капрал вернулся и сердито рявкнул:

— Тебе старший по званию отдал приказ! Что ты должен сказать?

— Ну-у, видимо, что было бы неплохо для начала...

— «Так точно» ты должен сказать! И исполнять приказ.

— Правильно. Именно это я и хотел сказать.

— Вперед шагом марш!

Рон беспомощно поглядел на своего хозяина. Старик, не глянув на него, пошел в ту сторону, куда приказал капрал.

Глава 16

Гилоу Асвиард стоял во дворе двухэтажного каменного дома. С первого этажа доносились дикие женские крики и мужские весёлые голоса. В просветах штор метался оранжевый свет пламени. Ольмерик, по приказу Гилоу, остался на улице, за оградой двора.

Молодой линуэвец выполнил приказ неохотно, ибо с тех пор, как они вошли в Тилл, он увидел достаточно ужасов и мерзости, и теперь ни за что не хотел оставлять своего повелителя одного. Но Гилоу настоял. Он глядел на дверь дома и перебирал в памяти то, что успел увидеть за последние три часа. Он делал это методично и с каким-то странным спокойствием, спокойствием обреченного человека. Он вспомнил пять обугленных тел, насаженных на толстые колья, и снова попытался представить, каково это, когда заостренная деревяшка входит в зад и медленно раздирает все внутренности, а затем, сходящего с ума от чудовищной боли человека, еще и обливают маслом и поджигают. Запах горелого подсолнечного масла там был повсюду, и этот запах показался Гилоу самым отвратительным зловонием, которое он когда-либо вдыхал. Гилоу вспомнил своры собак, обгладывающих человеческие трупы, в тот момент он еще надеялся, что, по крайней мере, люди были уже мертвы к тому моменту, когда псы добрались до них. Но потом издалека они увидели, как три небольших собаки терзают тело человека, упрямо ползущего куда-то вперед. Это был мужчина, он не кричал, не пытался как-то защищаться, он, лежа на животе, с бессмысленным упорством продвигал себя вперед, не обращая внимания на вырывающих из него куски плоти зверей. Гилоу вспомнил знак Солки, составленный из отрубленных голов. Головы были прибиты железными клиньями к деревянной стене какого-то огромного амбара. Обезглавленные тела были свалены в кучу невдалеке, и от нее сильно воняло мочой, видимо, таким образом победители выражали свое презрение к ненавистным маннаям.

Раза четыре линуэвцы видели группы тиллцев с желтыми повязками на головах. В руках жители города держали дубинки, длинные ножи или кинжалы. В двух случаях «желтоголовые» яростно молотили сбитых наземь людей. На самих линуэвцев пламенные поборники истинного Бога не обращали внимания. Двое хмурых рослых мужчин с военной выправкой, облаченных в черные плащи и вооруженных мечами, не вызывали у них интереса. Эти двое явно могли дать отпор.

Гилоу вспомнил всех повешенных, которых он видел сегодня ночью. Их было немало. Причем большинство было повешено не петлей за шею, а при помощи больших мясных крюков, которые используют рыбаки или мясники для туш. Крюки вонзали людям под ребра, или под подбородок, или в подмышку и связывали руки. В некоторых случаях люди на крюках были еще живые. Пару раз линуэвцы встречали веселые компании горожан, которые развлекались тем, что разводили костры под ногами подвешенных на крюках людей и с удовольствием наблюдали, как те корчились и извивались, пытаясь уклониться от жгучего жара. Гилоу Асвиард припомнил трупы с отрубленными конечностями, иногда все четыре, и не было никаких сомнений, что после этого изуверства, людей просто оставляли умирать от потери крови. Он вспомнил мертвых мужчин, у которых были отрезаны их детородные органы и вставлены им в рот. Гилоу думал об этом спокойно. За эти три часа он понял, что человеческая природа — гораздо более темная и безумная стихия, чем это ему когда-то представлялось. Но с сердцем, полным отчаянья и ужаса, он решительно и безоговорочно разделил вину с этими чудовищами.

Он был частью всего этого, он содействовал этому, по знанию, по незнанию — это никого не волнует. Он помог святым братьям и «желтоголовым». Он вспомнил голых мертвых женщин с вырезанными на их телах знаками Солки. Он смотрел на их искаженные застывшие лица, на их изувеченные тела в кровоподтеках и ссадинах, на какие-то палки, торчащие из промежностей, и не смел отвести глаз. Нет, он должен смотреть, запоминать каждую деталь, осознавать всю чудовищность этой бойни. И знать, до последнего своего вздоха знать, что это он обливал маслом посаженного на кол мужчину, что это он мочился на обезглавленный труп, что это он подбрасывал ветки в пламя костра под ногами висящего на крюке человека, что это он отрубал руки у людей и вырезал ножом знак Солки на животе обезумевшей от боли и страха женщины. Он. Но Гилоу чувствовал, что в этом есть какая-то фальшь. Его никому не нужное самобичевание и раскаяние казались мелкими и неуместными перед горем и страданием, которые пропитали этот проклятый город. Кроме того, как ему и предчувствовалось, он пожалел о том, что взял в Тилл своего молодого солдата и тот увидел всё это. Одним своим неумным решением он обрек этого человека всю жизнь хранить в глубине своей памяти зрелище кровавого ада, сотворенного человеческой жестокостью и алчностью, и знать каждый час своей жизни, что так или иначе он был невольным соучастником этого.

За все эти три часа Гилоу ни разу не обнажил своего меча. До сих пор линуэвцы не пролили ни капли крови «желтоголовых» и прочего городского сброда, развлекающегося избиением маннаев. А при виде отрядов гвардейцев храма, они вообще, быстро и бесшумно скрывались в ближайших переулках. И даже помощь искалеченным умирающим маннаям Ольмерик оказывал без его прямого приказа. Троим Ольмерик ударом кинжала подарил быструю смерть. Никто не сказал ни слова. Но политики невмешательства он придерживался вовсе не из-за того, что обещал это генералу Хакто. Про последнего он и думать забыл, как только оказался в городе и увидел первые трупы. Гилоу не обращал внимания на опьяненных кровью и безнаказанностью озверевших горожан, они были для него чем-то вроде животных, без всякого намека на человечность и разумность. Он видел подобное и раньше, когда солдаты-победители грабили города побежденных, насиловали женщин и зверски убивали любого, кто их чем-то не устраивал. Нет, он думал о Гелиоконе. Он был в нем несколько раз в былые, лучшие для Тилла дни, наблюдая торжественные ритуалы в исполнении надменных жрецов в великолепных белых одеяниях и в блеске золотых красок. И темная ярость, гудевшая в его сердце, подсказывала ему, что именно туда ему нужно идти. Именно там всё началось, именно там те, кто осознанно и целенаправленно выпустил на город эти своры человекоподобных озверелых тварей. И поэтому, пусть и весьма окольными путями, он вел свой маленький отряд к Храму.

К этому дому Гилоу пришел, заметив издалека двух гвардейцев на крыльце. Линуэвцы тут же попрятались и некоторое время следили за святыми братьями. Когда те скрылись в доме, Гилоу и Ольмерик приблизились.

Князь стоял во дворе и слушал истошные крики, кажется, двух женщин. Гилоу пребывал в раздумьях. У него не было четкого плана своих дальнейших действий, и он не был до конца уверен, чего он именно хочет. Темный свирепый клубок ярости в его душе нестерпимо желал упиться болью и страданиями тех, кто сам причинял боль и страдания другим. Ему хотелось возмездия, немедленного, безусловного и сокрушительного. Но он знал, что его не будет. Его почти никогда не бывает в реальной жизни. И большинство из тех, кто этой ночью мучит, истязает, убивает людей, скорей всего проживут долгую счастливую сытую жизнь в кругу любящей семьи и друзей. И уж точно возмездие не настигнет тех, кто всё это затеял, — они слишком высоко и далеко для человеческого возмездия. А кроме человека вершить возмездие некому. Боги на такие мелочи не размениваются. Гилоу ворочал эти мысли в себе, словно жевал и глотал толченое стекло. Нет, никакой мститель не родится из костей маннаев. И он тоже не собирается никому мстить. Но он желает дойти до конца. Войти в Гелиокон и посмотреть на то, где всё это началось. Это желание было сродни странной тяге подойти и заглянуть в жуткую мусорную яму, где гниют отбросы, копошатся черви и бегают крысы. Но а раз так, то здравый смысл подсказывает ему, что будет разумно заполучить гвардейскую форму и спрятаться под личиной святых братьев, дабы иметь беспрепятственный проход в Храм. Эта идея увлекала его. Тот самый свирепый клубок ярости, вибрирующий в его душе, нашептывал ему, что это отличная мысль. Правда, придется вынуть меч и покромсать, разорвать, уничтожить пару-тройку ненавистных гвардейцев, но что поделаешь? Нам ведь нужна форма. Нам очень нужна эта форма.

Гилоу взял себя в руки. Слишком много эмоций — решил он и мрачно поглядел на дверь. Сейчас он обернется и сделает знак Ольмерику приблизиться. Да, ему было жаль, что он впутал его во всё это, но отступать поздно.

Глава 17

Капрал Ковако Шойл всегда ненавидел семью Лонвиг. С самого детства.

Два родных брата — Бенис Лонвиг и Сага Лонвиг — довольно быстро сумели разбогатеть. Старший, рослый могучий Бенис, стал известным корабельным мастером, младший, худощавый жилистый Сага, стал караванным купцом и благодаря своей сообразительности, хитрости, пронырливости, отваге организовал прибыльные торговые связи с некоторыми из племен дикого Туруана. Из Рунады он вывозил металлические изделия, посуду и ткани, обратно вез драгоценные камни, меха, удивительные травы и свирепых гордых могучих жеребцов. Разбогатев, братья построили прекрасный двухэтажный каменный дом на Кленовой улице. Бенис женился на Матилле, дочери пекаря, и она родила ему троих детей. Сага никогда не был женат и больше странствовал по свету, чем сидел в их уютном красивом доме с роскошным садом. Он был намного богаче своего брата, но это никогда не становилось причиной скрытой или открытой неприязни к нему со стороны его родственников. Наоборот, Лонвиги всегда жили дружно. Братья любили и уважали друг друга, Сага обожал племянника и племянниц, дети в свою очередь были очарованы своим веселым дядей, который знал множество удивительных историй и владел кучей замечательных вещей.

Лонвиги прекрасно ладили не только друг с другом, но и с теми, кто окружал их. Люди отдавали должное мастерству Бениса, который последние десять лет служил старшим корабелом на королевской верфи и за советами к которому приезжали даже из других стран. Сага Лонвиг вызывал не столь однозначные чувства, его тоже уважали, но уже с примесью страха и недоверия. Этот человек сумел каким-то образом поладить с вождями диких свирепых туруанских кочевых племен, и поговаривали, что он связан с кайхорскими пиратами, добыча которых порой якобы и составляла часть груза, который Сага вывозил из Рунады. Но те, кто был знаком с младшим из братьев ближе, относились к нему с большой симпатией благодаря его веселому нраву, открытости, добродушию и по большому счету отсутствию скупости, что так редко встречалось среди торговцев. Сага умел считать деньги и всегда искал для себя выгоду, но богатство не сделало его ни заносчивым, ни недоверчивым ко всему на свете.

Старшим из детей Бениса и Матиллы был Арнис — высокий стройный широкоплечий красивый юноша, который, казалось, взял только лучшее от своих родителей. Статью он был весь в отца, высокий и сильный, а складом характера весь в мать — добродушный, отзывчивый и всегда готовый помочь. Эта его покладистость и почти детская открытость огорчали его отца, который по нраву был упрямым и порой жестким человеком, считавшим, что мужчину прежде всего должны отличать твердость и упорство в достижении поставленных целей. Но, впрочем, никто никогда бы и не подумал об Арнисе как о размазне. Он обладал огромной физической силой, отличался почти ненормальным бесстрашием и, кроме того, с самого детства дядя Сага обучал его мастерству владения холодным оружием, которое сам он приобрел во время своих бесконечных странствий у самого разного рода воинов. Ну и, конечно, всех вокруг восхищала красота дочерей Бениса Лонвига.

Ковако был ровесником Арниса, и знакомы они были лет с пяти. Считалось, что они дружили. По крайней мере, сам Арнис был в этом уверен. Но юный Ковако, как только он стал понимать, что и как устроено в этом несправедливом мире, быстро понял, что никакие они не друзья. Его отец был конюхом, а мать — кухаркой. У него было массивное ширококостное неуклюжее тело, квадратное грубое лицо и маленькие глазки. Да к тому же он ещё и был рыжим. Вот только волосы его имели не красивый огненный или медово-медный оттенок, а какой-то грязный, буро-рыжий — как у полинялой конской шкуры. В раннем детстве не слишком тактичные соседские ребята прозывали его "Конопатое чудище". Это врезалось ему в память.

Сколько бы он ни мылся, он быстро потел, и от него все время исходил тяжелый неприятный дух. Его не любили. Даже родители, как ему казалось, скорее терпят его и заботятся о нем так, словно исполняют тяжелую неприятную обязанность. И если в детстве он испытывал к своему товарищу по играм лишь легкую зависть — из-за того, что у того была роскошная одежда и удивительные дорогие игрушки, из-за того, что Арнису давалось всё легко и непринужденно, и все вокруг относились к нему как к сыну Неба, все ему улыбались и хотели быть с ним рядом, — то в раннем отрочестве эта легкая зависть начала перерастать в тяжелую угрюмую ненависть.

Когда же ему открылось, что девчонки — это не просто по-другому устроенные человеческие существа, а еще и самые прелестные и желанные создания в этом мире, всё стало гораздо хуже. С каждым годом он толстел и становился, с его точки зрения, все уродливей. Теперь он почти постоянно проводил время с лошадьми, перенимая ремесло отца, и поэтому, вдобавок к собственному тяжелому запаху, он еще пропитался и специфической вонью конюшни. Арнис же, наоборот, стал прекрасен как полубог. Он тоже всё больше времени проводил на месте работы своего отца. Молодого человека начали готовить в королевский флот, ему пророчили будущее великого капитана. И пока Ковако убирал навоз и чистил лошадей, Арнис изучал картографию, навигацию и парусное оснащение кораблей. Девушки не давали ему прохода. Ковако же отчаянно и безнадежно влюбился в его среднюю сестру — Савату. Стройная черноглазая темноволосая Савата с бледной нежной кожей и вишневыми губами была самым прекрасным, что Ковако когда-либо видел в своей жизни, он был не в силах представить себе что-то более красивое и желанное.

Но кроме очаровательной внешности Савата обладала еще и удивительно располагающим к себе нравом. В отличие от своей младшей сестры Аривы — девушки с некоторой долей заносчивости и преувеличенного самомнения, — Савата была по-настоящему искренней, доброй, открытой и веселой. Этим она напоминала своего дядю. И для Ковако было настоящим чудом осознать, что рядом с ней он не чувствует себя нищим глупым неповоротливым уродом. Девушка общалась с ним просто и естественно, смотрела ему прямо в глаза, беззлобно подшучивала над ним, делилась с ним своими секретами, спрашивала советы, пересказывала истории дяди Сага, и Ковако с удивлением понимал, что она видит в нем человека — не какое-то омерзительное вонючее существо как все остальные, а человека, абсолютно равного ей во всем. Но даже любовь к этой светлой девушке уже не могла одолеть ту злобную ненависть, что некогда поселилась в его душе и с тех пор становилась все пронзительней и угрюмей. Арнис превосходил его во всем. В любых играх он был первым, он выигрывал в карты и в кости, он побеждал в городки, в игре в мяч, в сражении на деревянных мечах, в метании дротиков и копий и в скачках на лошадях. Кроме того, он прекрасно играл на гитаре и флейте и знал наизусть множество прекрасных стихов. Ковако ненавидел его всей душой, хотя при этом они все еще считались друзьями.

Долгими ночными часами, перед тем как заснуть тяжелым сном, Ковако напряженно размышлял: почему жизнь так несправедлива? Одним — всё, а другим — ничего. Почему Ра-Адон допускает это, почему остальные боги, его дети, награждают одного человека богатством и красотой, а другому отказывают во всём? Ну буквально во всём. У Ковако наворачивались слезы, когда он вспоминал, как девушки шарахаются от него и с каким вожделением они глядят на Арниса. И будущее не обещало никаких перемен к лучшему. Ковако станет вонючим конопатым конюхом, получающим жалкие гроши за свою работу, а Арнис будет командовать кораблями и флотилиями и, может быть, однажды будет представлен королевскому двору.

Глава 18

Впрочем, кое-чем стоящим боги все-таки наделили Ковако. Он обладал огромной физической силой. Его широченные железные кулаки оказались страшным оружием. И если уж его удар достигал цели, то его «цель» редко оставалась на ногах. Несколько раз они с Арнисом оказывались замешаны в стычки с другими парнями. И всякий раз они выходили победителями. Арнис обладал не только силой, но и точным, быстрым, хорошо поставленным ударом, а вкупе с его безрассудной отвагой и решительностью, это делало его невероятно опасным противником. Ковако же на рожон никогда не лез, но если уж его вынуждали к драке, то махал кулаками с невероятным отчаянием и беспощадностью. Он просто крушил своих противников. Его широкие крепкие кости были как из стали. При этом самого его уложить было трудно, он словно не чувствовал боли. И другие юноши быстро научились держаться от него подальше. И именно после этих драк, Ковако впервые задумался о будущем, отличном от судьбы жалкого конюха. Он всё чаще засматривался на гвардейцев из Храма. Их уважали, их боялись, они обладали очевидной и прямолинейной властью. За ними стояли жрецы и боги. И тогда он попросил своего ненавистного друга обучать его владению мечом, в чем сам Арнис весьма преуспел к тому времени, и с некоторой натяжкой это уже могло считаться мастерством. И Арнис с удовольствием исполнил его просьбу, радостно и охотно проводя с ним целые часы и раскрывая все секреты этого искусства, которые были ему известны. После чего Ковако попросил его обучить грамоте, на что Арнис с улыбкой ответил, что ему, кажется, для этого есть более подходящий учитель. На следующий день пришла Савата. Так он и учился у двух людей, одного из которых люто ненавидел, а другого обожал и желал до беспамятства.

Эта двойственность раздирала его на части. Он задумывался над тем, чтобы найти какой-то повод поссориться с Арнисом и довести дело до физического столкновения. С каким бы удовольствием он вмазал бы этому сыну Неба! Он лупил бы изо всей силы, ломая кости этого красивого лица и восстанавливая справедливость, о которой забыли боги. Кости ни за что не срослись бы точно также, как раньше, и сын Бениса Лонвига навсегда остался бы уродом. Это вдохновляло. Но Ковако боялся. Он прекрасно знал, что Арнис — опасный противник, а если он еще вдобавок возьмется за нож или меч, то Ковако не выжить. А ему хотелось жить, пусть уродливым, пусть бедным, но жить. И даже когда они вместе напивались, то и в пьяном виде он помнил этот страх и боялся спровоцировать Арниса на поединок. За это он ненавидел его еще больше.

С Саватой тоже ничего не получалось. Она относилась к нему ровно, спокойно, по-дружески, а Ковако этого было мало. Он никак не мог набраться храбрости и признаться ей в своих чувствах. «Не сейчас, — говорил он себе, — вот когда он станет капитаном гвардейцев, вот тогда». Кроме того, Арива, младшая сестра Саваты, недолюбливала его и ничуть не скрывала этого. В противовес своей тактичной и мягкой старшей сестре, Арива легко позволяла себе насмешливо проходиться по поводу тучности и неповоротливости Ковако, а также не оставляла без внимания его душок и безграмотность. Ковако терпел. Точно также, как всю свою жизнь. Он умел терпеть.

Родители Саваты, Бенис и Матилла, также были не слишком воодушевлены тем, что их дочь столько времени проводит «с этим парнем». Но тут дело было не во внешности Ковако. До них доходили слухи, что сын конюха якшается с подозрительными личностями. И действительно, Ковако завел пару знакомств с людьми весьма сомнительного рода занятий. Но Ковако чувствовал себя среди них в своей тарелке. Здесь не было полубогов, не было ослепительных красавцев и людей, которые легко относились к деньгам. В этом обществе Ковако быстро приняли за своего, стоило только разбить пару пьяных голов и поучаствовать в портовой краже. Кроме того, будущий капрал, впервые познакомился с девицами легкого поведения, и одна из них дала ему рецепт настойки из коры и трав, которая действенно препятствовала потоотделению. А если пот и появлялся, то запах почти отсутствовал. У Ковако появились кое-какие деньги, он купил себе более приличную одежду, и вообще ему стало казаться, что жизнь налаживается. Он всё больше проводил времени с Саватой, мотивируя это истовым желанием стать грамотным, хотя к этому моменту он уже прекрасно читал, писал и немного овладел арифметикой. Савата, казалось, была рада своей роли учителя, а Ковако все больше утверждался в мысли, что он ей не безразличен. Даже всегдашняя ненависть к Арнису вроде бы отступила.

И пришел день, вернее поздний вечер, когда Ковако решился на признание.

Его мир рухнул меньше чем за минуту. Савата мягко, но решительно, отказала ему. Ковако этого никак не ожидал. Он растерялся, он начал настаивать, он пытался объяснить девушке, как сильно он её любит. Савата в свою очередь старалась донести до него, что они знакомы с детства, что они хорошие, близкие друзья, но не больше. Растерянность Ковако сменилась гневом, а потом и злобой. Всё вернулось. Его вечные сомнения в своей внешности, мысли о собственной убогости, злость на свою судьбу и презрение к своим небогатым родителям. Он рассвирепел. Своей стальной ладонью он схватил девушку за руку и яростно стал кричать, что это всё из-за того, что она не видит в нем человека, его истинную сущность, что для неё он, как и для всех, просто зловонный, жалкий урод. Савата не на шутку перепугалась и стала вырываться. Затем она начала кричать. В окно на втором этаже дома на Кленовой улице выглянула Арива. Разобрав, что кричит её родная сестра, она подняла на уши весь дом. Ковако пришел в себя, отпустил девушку и убежал.

Спустя около часа его нашел в одной из портовых таверн старший брат Саваты. Арнис выглядел непривычно бледным, но все же казался вполне спокойным. Он сел за столик Ковако и начал говорить о том, что он очень напугал сестру и, мало того, на ее руке остались ужасные синяки, он причинил боль человеку, который знал его чуть ли не с младенческого возраста и всегда доверял ему. Конечно, он, Арнис, понимает, что это сделано не со зла, что любовь могла помутить его разум, а отказ сестры — вызвать неконтролируемое негодование. Но тем не менее… Ковако сидел как в тумане, улавливая одно слово из трех. В какой-то момент будущий гвардеец бросился вперед, и его могучие пальцы сомкнулись на тонкой шее человека, которому прочили великие свершения. Наверно, это были самые счастливые мгновения его жизни. Ковако упивался видом перекошенного лица брата своей возлюбленной. Он душил его радостно, с наслаждением. Арнис лупил его по ребрам, по голове, но Ковако ничего не чувствовал. Он широко улыбался, и его глаза сияли. Это был его триумф. И даже когда Арнис вонзил ему в живот нож, Ковако вроде бы этого не ощутил. Просто в какой-то момент он понял, что силы почему-то покидают его, перед глазами плывет красная пелена, звуки взбудораженной таверны отдаляются, и он больше не может сжимать пальцы также, как раньше.

Все остались живыми.

Арнис Бонис через несколько месяцев отправился в свое первое морское путешествие в качестве юнги, как и полагалось любому, кто собирается получить патент офицера королевского флота. Ковако поправился и при содействии своих недавно обретенных друзей вскоре попал в ученический отряд гвардейского корпуса Гелиокона. Туда принимали исключительно по протекции, но так как чуть ли не половина всего корпуса состояла из людей с преступным прошлым, а то и настоящим, Ковако получил такую протекцию. В отряде он быстро обратил на себя внимание старших наставников. Его огромная сила, отличное умение в обращении с мечом и кинжалом, а также грамотность и сдержанная молчаливость произвели самое благоприятное впечатление. И вскоре он получил новую форму, оружие, позолоченный жетон со своим именем и изображением Храма и свое первое жалование. Он стал полноправным членом привилегированного военизированного подразделения храмовой стражи — он стал гвардейцем. Перед ним были три ступеньки карьеры: старшина, капрал и капитан. И он собирался сделать все, что в его силах, чтобы взойти на каждую из них.

Глава 19

Ни с кем из семьи Лонвиг он больше не встречался. Но не забыл никого из них. Его ненависть к этой семье ничуть не уменьшилась. Напротив, она стала сильнее и шире, включив теперь в свой круг и Савату. Пожалуй, только Сага Лонвиг, который редко бывал в доме на Кленовой улице и которого Ковако почти не знал, не удостоился чести быть включенным в список мести новоявленного святого брата. Ковако пристально следил за судьбами всех членов семьи. Кроме того, он узнал, что он не одинок в своих чувствах. Многие не любили это семейство. Главным образом из-за зависти. Завидовали высокого положению Бениса Лонвига — он руководил почти всеми работами на королевских верфях Тилла. Завидовали богатству Саги Лонвига и упорно распространяли слухи, что он связан с пиратами, а туруанских вождей охмурил черным колдовством. Завидовали красоте Саваты и Аривы и, конечно, завидовали успехам молодого Арниса, который уверенно шел к должности капитана военного корабля.

Ковако еще не знал, каким образом он отомстит, но всякий раз, рассматривая шрам на своем животе, обещал себе, что это будет ужасная месть. И не только тому, кто пырнул его ножом, но и всем этим надменным, самовлюбленным Лонвигам, которые презирают его за то, что он такой, какой есть. Тем временем Ковако ощутил, что такое настоящая власть. Гвардейцев в Тилле боялись, их никто не мог контролировать, за исключением самих жрецов. Но последние относились к действиям своей стражи лояльно и прощали им весьма многое, пока те исправно защищали интересы Солнечного бога и его Храма. Ковако быстро превратился в безжалостного равнодушного солдафона, единственной целью которого была нажива и продвижение по службе. И таким он нравился себе всё больше и больше. Он начал искренне презирать всех, кто был не в состоянии заработать приличных денег или отобрать их у других. Он с удовольствием пинал нищих и бродяг, бил в зубы зарвавшихся торговцев, пытавшихся утаить часть товара или выручки для исчисления храмовой подати, участвовал в рейдах и облавах на неблагонадежных, в ряды которых попадали то одни, то другие, в зависимости от желания великого Вамиры Онши, участвовал в бесконечных обысках, добывая Храму наркотики, специи, колдовское золото, а заодно и вообще все, что приглянется. И его усердие не осталось незамеченным — через год он стал старшиной, а еще через несколько лет получил нашивки капрала.

С этого момента жизнь его была обеспечена.

Он бесплатно пользовал самых красивых проституток, брал на рынке любые продукты, и хозяин радостно улыбался, словно для него было великим счастьем одарить доблестного капрала своим товаром. Но все же Ковако не был счастлив. Его жизнь омрачали военные успехи молодого Арниса, и, кроме того, он ревностно следил за всеми ухажерами Саваты. И если он узнавал, что она к кому-то благосклонна, его сердце начинало бешено биться. Он изводил себя бесконечными раздумьями, как отомстить ненавистным Лонвигам. Они были птицами слишком высокого полета, чтобы он мог просто заявиться к ним в дом, дать в морду Бенису, а заодно и Ариве, обматерить Матиллу, заняться любовью с Саватой, пусть и против ее воли, и потом ждать, когда явится благородный Арнис, пышущий праведным гневом. Он не собирался вести никаких честных поединков с этой мразью — он приготовил бы ему западню и всадил бы ему нож в живот или в спину, как получится. Раз двадцать, чтобы наверняка. Он изводил себя мысленными картинами, как он насилует Савату или как он бьет ножом Арниса. Но он прекрасно понимал, что ему не сошло бы это с рук. Если бы его не убил сам Бенис, или его хитроумный брат, или всё-таки сам Арнис, несмотря на все ловушки, его сдали бы собственные собратья по оружию. У Лонвигов были слишком влиятельные друзья, и главным образом среди армейских. У гвардейцев постоянно случались стычки с солдатами и офицерами из регулярных воинских частей королевской армии. Они презирали и ненавидели святых братьев, считая их разжиревшими паразитами, прикрывающимися жреческими туниками. И, конечно, Ковако был слишком мелкой сошкой, чтобы ради него жрецы пошли на конфликт с влиятельными людьми. Его осудили бы за преступление и быстро бы казнили. А может, отравили бы еще до суда. Или умертвили как-нибудь еще. За время своей службы Ковако узнал сотни ужасных историй о жрецах. И хотя он не верил им полностью, но бояться жрецов он научился. Он сам был свидетелем того, как один из жрецов входил в камеру с преступником, вроде как только разговаривал с ним и затем уходил. После ухода жреца преступник оставался живым и здоровым, но наутро его находили мертвым по неизвестным причинам. Это объявляли божьей волей.

Но всё разрешилось само собой. Это было как дар свыше, Небеса услышали его терзания и сотворили чудо. Лонвиги были маннаями.

В детстве Ковако никогда не задумывался о религиозной принадлежности того или иного человека. Ему казалось само собой разумеющимся, что кто-то поклоняется солнечному Ра-Адону, кто-то мудрому Манну, кто-то прекрасной Аоле, а кто-то даже весельчаку Башу или жуткому Оку. Для Ковако, как и для большинства окружавших его людей, это не имело большого значения. Иногда он ходил с матерью в Гелиокон, где со скучающим видом разглядывал статуи, цветную мозаику и позолоченных жрецов, пока мать, склонив голову, что-то шептала себе под нос. Арнис же со своей семьей посещал какие-то пагоды, и там, судя по его рассказам, ему было точно так же скучно, как и Ковако. Ни тот ни другой не придавали никакого значения тому, какому именно богу молятся их родители. они знали, что Ра-Адон правит Землей и Небом, а Манн превращается в Алмазного дракона и летает среди звезд, и им было этого достаточно. Боги и богини, со всеми своими чудесными способностями и безграничными возможностями, были для них так же обыденны и реальны, как и лавки старьевщиков, бродячие актеры и потасовки между гвардейцами и солдатами. Никто из них не мог и вообразить, что здесь возможен какой-то конфликт интересов. Тилл был удивительно космополитичным и терпимым к чужим особенностям городом. Даже День горизонта, когда наконец Арнис и его сестры приняли на себя знак Солки, прошел для них всех почти незаметно. Никто не относился к этому как к значительному событию. Когда они повзрослели, ничего не поменялось. Наверное, дело было еще и в том, что по сути все тиллцы верили в существование и Ра-Адона, и Манна, то есть два разных учения с разной мифологией и постулатами как бы признавали реальность друг друга. Те, кто поклонялся Ра-Адону, в глубине души не сомневались, что по ночам в звездном небе летает Алмазный дракон, который любит отдыхать на Луне, и наоборот, последователи Солки не отрицали, что молнии — это стрелы солнечного бога. Когда Ковако с ненавистью и злобой думал об Арнисе, ему и в голову не приходило ненавидеть Арниса еще и за то, что он маннай. Если бы кто-то подсказал ему обратить на это внимание, он счел бы это неимоверной глупостью, всё равно что выбирать свое отношение к человеку по цвету его волос.

Но несколько лет назад, когда Ковако уже был в храмовой гвардии, он понял, что что-то происходит. Мир меняется. Это не случилось в один день, и, собственно, трудно было сказать, когда это началось. Но Ковако вдруг стал замечать, что он слышит слишком много разговоров о мерзости и подлости маннаев. Это была обычная полупьяная пустая болтовня, которой он не придавал никакого значения, просто направленность у этой болтовни была не совсем обычная. Одни люди всегда недолюбливают других, приписывая им всякие гадости и преступления. Это было привычно, это было понятно. В магазинах, тавернах, кабаках, ресторациях, борделях, в порту, на постоялых дворах и рынках, обсуждали военачальников, солдат и гвардейцев, городских чиновников, королевских вельмож, судопроизводителей и мытарей, пиратов и туруанских кочевников, купцов, ремесленников, работорговцев, караванщиков, крестьян, владельцев доходных домов, жрецов, проституток и театральных актеров. И все были не без греха. Все. Но вдруг оказалось, что маннаи как-то особенно сильно «не без греха». Всё больше и больше людей обращали на это внимание.

Сначала маннаев обвиняли в халатности, лени, нерадивости, глупости, лжи, жадности и прочих неприятных вещах, но, по крайней мере, вещах, в которых еще можно было усмотреть хоть какую-то логику. Охромела лошадь — криворукий кузнец-маннай скверно подковал; споткнулся на мостовой — ленивый каменщик-маннай плохо уложил булыжники; сапог натер мозоль — дрянной сапожник-маннай криво сшил; протекла крыша, треснуло оконное стекло, лопнула бочка, полетела ось у телеги, прокисло вино, зачерствел хлеб, и виноват во всем не просто некий плотник, стекольщик, бондарь, колесник, пекарь, винодел, а именно плотник-маннай, бондарь-маннай и т.д. Спустя какое-то время нерадивость и леность маннаев трансформировались в злой умысел и откровенную порчу, они превратились в верных адептов черной, жуткой магии, погрязших в мерзких и кровавых ритуалах. Они стали ответственны уже и за скверную погоду, и за землетрясения, и за шторма и бури, и за неурожаи, и за падеж скота, и за нашествие саранчи, диких обезьян и каменных крабов, и за болезни, и за бесплодие, и вообще за любые несчастья рода человеческого.

Никакой логики тут уже не прослеживалось, но это мало кого волновало. А потом, наконец, на Ковако и остальных снизошло озарение: маннаи, эти еретики и чернокнижники, отвергавшие истинного бога и возводящие на него хулу, вообще и есть источник всего зла в мире. И если бы маннаев не стало, то не стало бы и зла в мире, и для всего человечества наступил бы Золотой Век процветания и благоденствия. Сами ли Ковако и остальные дошли до этого озарения или же оно было исподволь и ненавязчиво подсказано некими заинтересованными лицами — уже значения не имело. Идея была рождена, забурлила в умах людей и взволнованно и страстно отозвалась в сердцах истинно верующих. Впрочем, Ковако прекрасно понимал, откуда дует ветер, и к своему «озарению» относился спокойно и с усмешкой. Но и он был очарован и взволнован той невероятной возможностью, что открывалась перед ним. Он мог одним махом утолить всю свою многолетнюю ненависть, изничтожить опротивевшее ему семейство, сполна насладиться справедливым, как он полагал, возмездием и при этом еще и, наверное, разбогатеть. Такая перспектива окрыляла. И, как и многие в Тилле, он с нетерпением ждал прихода «Ночи мертвых змей» или просто «Змеиной ночи». Змей также являлся одним из символов Манна, и маннаи с удовольствием изображались в разгоряченном воображении истинно верующих омерзительными, изворотливыми, гнусными гадами, уничтожение коих — самое что ни на есть богоугодное дело.

Глава 20

И вот теперь, в эту сказочную ночь, капрал Ковако чувствовал себя полновластным хозяином в доме семьи Лонвиг. В эту ночь он вершил судьбы этих людей, как ему хотелось, как ему вздумалось, и ни перед кем не был в ответе, ибо на его стороне был сам Господь Ра-Адон. От таких невообразимых возможностей у него кружилась голова. С шестью верными гвардейцами он ворвался в этот дом, словно пьяный, хотя за весь день не выпил ни капли спиртного. Арнис и Сага Лонвиг отсутствовали, но Ковако знал это заранее, и, хотя это поначалу огорчило его, потом он убедил себя, что так даже лучше. Он упивался мыслью, как будет выть и страдать поганец Арнис, когда узнает, что произошло с его родными.

Первыми на пути бравой святой гвардии встали двое слуг: пожилой седовласый мажордом и молодой камердинер. Их зарубили мечами, мимоходом, не обратив на них внимания. Затем перед святыми братьями предстал сам глава семейства — рослый, могучий, но уже изрядно постаревший Бенис Лонвиг. Один из гвардейцев по имени Ушко, еще более рослый и могучий, любивший больше орудовать тяжелой отполированной дубиной, чем штатным клинком, проломил хозяину дома голову, не дав сказать ему ни единого слова. Переступая через тело Бениса Лонвига, Ковако криво ухмыльнулся. Ему показалось забавным и в какой-то мере поучительным, что столь значительный и важный человек, гордый и уверенный в себе патриарх, достопочтенный глава рода, многоуважаемый старший корабел королевской верфи, прославленный мастер, так легко и быстро превратился в ничто, в бездвижный кусок мяса. Какой-то тупой гвардеец, который едва мог читать по слогам, забил его палкой, как вшивого облезлого бездомного пса. Жалкая участь. Ковако, чувствуя невероятное удовлетворение, едва удерживался от того, чтобы не расплыться в улыбке. Напоследок навстречу гвардейцам выскочила девушка-служанка. Она испуганно хлопала глазами, пытаясь уразуметь, что нужно здесь этим большим шумным вооруженным мужчинам. Её просто отшвырнули в сторону.

Теперь оставалось самое сладкое — женщины семьи Лонвиг.

Перед тем как войти в роскошный двухэтажный дом на Кленовой улице, Ковако тщательно проинструктировал своих подчиненных. В этом доме они могут творить всё, что им вздумается, не заботясь ни о чем, забирать себе, что бы ни приглянулось, громить и крушить, что и как захочется, измываться над всяким, кто здесь живёт, отправлять на тот свет любого, кто встанет им поперек пути. И даже более того, в доме живет одна противная сучка по имени Арива, невысокая, плоскогрудая, с кудрявыми светлыми волосами, так вот ей следует уделить особое внимание. Её нужно наказать, жестко и по-мужски, говоря по-простому, сорвать с неё всю одежду и отодрать её во все её дыры так, чтобы она ходить не могла, в общем, развлечься с ней на всю катушку. Гвардейцы понимающе кивали головами и плотоядно улыбались. «Но! — веско сказал Ковако. — Есть одно большое важное но». И сообщил, что в доме живет еще одна особа — высокая, красивая, темноволосая, полногрудая девушка по имени Савата. «Чтоб никто из вас, гнусные рожи, к ней даже подойти не смел!» — проскрежетал Ковако и обвел грозным взглядом свою команду. «Если кто-то заденет её, пусть даже нечаянно, убью на месте, — спокойно пообещал он, — в кровавую кашу размолочу и хребет вырву». И он поочередно вперился тяжелым взглядом в каждого из своих верных воинов, убеждаясь, что его наказ дошел до каждого. «Эта девица только для меня. Я сам её накажу». Гвардейцы снова понимающе кивали головами и улыбались. Лучший кусок командиру — это естественно, это они понимали и принимали.

Ковако немного тревожился, что женщины попытаются сбежать, заслышав шум на первом этаже. И на всякий случай велел двум святым братьям присматривать за домом снаружи и войти только тогда, когда девки будут схвачены. Он понимал, что каждый хочет поучаствовать в кровавом кутеже, и не собирался несправедливо обделять никого из своих людей.

Однако женщины семьи Лонвиг и не думали сбегать. Все трое спустились по лестнице в главную гостиную дома и вначале, еще не зная, что случилось с Бенисом и слугами, выглядели вполне спокойными. Впереди шла Матилла, позади — обе её дочери. За годы своего замужества, привыкнув быть спутницей важного состоятельного мужчины и войдя в роль хозяйки большого богатого дома, Матилла, дочь обычного чумазого пекаря, по мнению Ковако, стала слишком высокого мнения о себе. Вот и сейчас, властно и надменно, она потребовала сообщить ей, что здесь происходит. Никто из святых братьев не затруднил себя ответом, если не считать, что один из них дал Матилле в глаз, сбив её с ног. Капрал снова ощутил острое чувство удовлетворения. Его застарелая многолетняя ненависть, исстрадавшаяся без единого глотка мести, теперь жадно пила сладкий хмельной напиток возмездия. Гвардейцы, как стая диких псов, набросились на девушек. Впрочем, всё их внимание было сосредоточено только на одной из них. Арива неистово завизжала, пытаясь освободиться от грубых рук. Её потащили куда-то в сторону, на ходу срывая одежду. При этом вторая дочь Бениса Лонвига словно оставалась невидимой для гвардейцев. Придя в себя после нескольких секунд замешательства, Савата попыталась помочь сестре. Она отважно бросилась на святых братьев, стараясь отцепить их руки от тела Аривы. Никто из мужчин не посмел ни ударить её, ни оттолкнуть, ни просто отмахнуться, чтобы, не дай бог, случайно не задеть её. На помощь своим детям бросилась и мать. Она вонзила пальцы в лицо одного из гвардейцев, и тот вскрикнул. Но на женщину не распространялось страшное охраняющее заклятие командира отряда, и потому Ушко схватил Матиллу за волосы и рванул в сторону, отодрав её от исполосованного товарища. После чего небрежным движением швырнул её на пол. Исполосованный гвардеец бросился к поверженной женщине и принялся злобно и яростно пинать её, извергая матерные ругательства о грязной гнусной маннайке. Ушко в этот момент заметил, что молодая служанка крадется вдоль стены, надеясь незаметно сбежать. Могучий гвардеец швырнул в неё дубину. Тяжелый деревянный снаряд ударил девушку в плечо, она вскрикнула от боли, споткнулась, упала, и через несколько секунд Ушко уже прижимал служанку лицом к полу и задирал ей юбку.

Ковако с минуту наблюдал за всем этим, после чего шагнул вперед, схватил Савату за руку и притянул к себе. Девушка начала вырываться, но затем, подняв глаза и осознав, кто именно её держит, замерла. Их взгляды встретились. За одну секунду по лицу девушки пробежал целый сонм противоречивых эмоций: и миг радостного узнавания близкого человека, и наивная надежда на помощь, и оцепенение осознания того, что этот человек и есть причина всего происходящего, а затем и гнев, и презрение, и страх.

Ковако потащил её к большому овальному столу. Тому самому столу, за которым устраивались большие, веселые, дружные обеды семьи Лонвиг и в которых иногда принимал участие и будущий капрал храмовой гвардии. Тому самому столу, за которым добрая, отзывчивая девушка с бархатной бледной кожей, с чудесными темными глазами и притягательными вишневыми губами — самое милое и нежное существо во Вселенной — терпеливо, мягко, но настойчиво обучала широкоплечего молодого человека чтению и письму. И во всем свете не было тогда более прилежного и послушного ученика, жадно следившего за каждым движением вишневых губ своего прекрасного учителя.

Не сказав ни слова, Савата начала вырываться. Ковако цепко схватил её за горло. Его могучая железная длань, казалось, способна переломить тонкую девичью шею одним неосторожным движением. Тем временем Арива, уже полностью голая, лежала прямо на полу, прижатая сильными мужскими руками, и какой-то счастливчик уже торопливо стаскивал с себя штаны, устраиваясь между ног девушки, услужливо раздвинутых его верными товарищами. Арива извивалась, корчилась, страшно кричала, стучась затылком о паркетный пол и брызгая слюной. Она обезумела. Савата инстинктивно рванулась на помощь сестре, но Ковако лишь сильнее сжал левую ладонь на горле своей бывшей возлюбленной. Он уложил девушку на стол и принялся правой рукой срывать с неё платье. Савата, словно только в этот миг до конца осознав, что происходит и что будет дальше, застыла как каменная, уперевшись огромными распахнутыми глазами в лицо своего насильника.

Ковако разорвал розовое платье девушки, рванув его от горла. Разодрал нежную гладкую нательную сорочку, сорвал нижнюю тонкую юбку и двумя резкими рывками с треском порвал кружевные шелковые панталоны. Стянул ошметки женского белья в сторону и жадно уставился на черный треугольник волос внизу живота девушки. Савата по-прежнему лежала без единого движения и не издавая ни звука. Капрал почувствовал раздражение. Он слышал, как вопила и рыдала Арива, мельком видел, как сотрясалось её белоснежное тело и как энергично двигал задом Лофан — святой брат, которому первым посчастливилось попользовать юную Лонвиг. И Ковако предпочел бы, чтобы Савата тоже брыкалась и визжала, а не лежала как изваяние, не сводя с него своих больших глаз. На какой-то миг он даже испугался, что у него ничего не получится, — он вроде бы не чувствовал полового возбуждения, и его прошиб холодный пот при мысли, что он так унизительно опозорится и перед гордой дочерью Бениса Лонвига, и перед гвардейцами, которые уж конечно не оставят без внимания столь занимательный эпизод. Капрал прижал левую ладонь к промежности Саваты, девушка вздрогнула, дернулась и задрожала. Её очевидный страх тут же возбудил Ковако, и он, почувствовав, что всё у него получится, принялся торопливо расстегивать штаны. Он торжествовал про себя: «В эту волшебную ночь всё у всех получится». В его голове радостно забурлили слова, которыми напутствовал своих славных воинов патер Катаон Ямнус: «Сегодня каждый истинно верующий получит свою долю награды и каждое верное сердце утолится возмездием. И никто не уйдет обиженным». «Никто», — подумал капрал и широко улыбнулся, услышав, как неистово, будто её режут, закричала Арива.

Глава 21

Линуэвцы ворвались в дом на Кленовой улице, как поток ночного ветра, черного, равнодушного, смертоносного ветра, дующего из каких-нибудь чумных, вымерших городов. Никто не произносил ни слова, не делал лишних движений, не мешал товарищу, не колебался и не сомневался. Они слишком много лет занимались тяжелым искусством войны, чтобы сейчас испытывать что-нибудь, помимо целеустремленной, уравновешенной, спокойной решимости, приправленной чуточкой вдохновения и азарта. И даже глубинная ярость, глухая, клокочущая ненависть, которой они пропитались этой ночью, после всего увиденного никак не искажали и не затуманивали их профессиональный взгляд на предстоящее дело. Вся эта ненависть существовала отдельно, где-то в стороне, и, казалось, не имеет никакого отношения к тем святым братьям, что так привольно обосновались в этом симпатичном двухэтажном доме. Святые братья были лишь целью, предметом охоты, неразумными животными, опасными, но не имеющими никаких понятий Добра и Зла, и потому категории вины и наказания никак не касались их. Такими они представлялись сейчас, в момент уничтожения.

Гвардейцы были обречены. Не пережившие ни одной настоящей войны, не прошедшие ни одной мясорубки настоящей битвы, где сталь и плоть сплетались в безумном, кровавом хаосе, заставляя человека перерождаться и пропитываться иным состоянием бытия, не научившиеся жить со смертью в одном отрезке времени, не привыкшие принимать риск как данность, не узнавшие, как глядеть в глаза пустоте и оставаться в равновесии между парализующим, жестоким осознанием неизбежного финала и отчаянным желанием выжить, не постигшие, как не обращать внимания на цепкий, телесный, физический ужас быть покалеченным, изуродованным, захлебнувшимся болью, — им было нечего противопоставить тем, кто сейчас вошел в этот дом. Славные воины Гелиокона, привыкшие таскать за шиворот безответных крестьян, лупить трусливых лавочников, награждать оплеухами тщедушных проституток, раздавать пинки беспризорной, пронырливой детворе, ну или как максимум сходиться в пьяной поножовщине или кулачной свалке с солдатами королевских армейских частей, имели мало шансов выйти победителями в столкновении с людьми, которые большую часть своей сознательной жизни целенаправленно учились убивать и выживать в беспощадных условиях дикой, оголтелой резни, — с людьми, которые до того привыкли находиться на грани между жизнью и смертью, что, когда эта грань в уже казавшиеся им странными периоды мира и покоя терялась и отступала в тень, они чувствовали себя не в своей тарелке.

Гвардейцам мог помочь только какой-то счастливый случай, и линуэвцы были полны решимости сделать всё, чтобы снизить вероятность такого случая до минимума.

Из семи храмовых воинов только двое не принимали участия в насилии над женщинами. Эти двое бродили по дому, скидывая в мешки всё, что представлялось им ценным. Они и пали первыми жертвами "ночного ветра". Одному перетянули горло удавкой, другому сломали шею. Всё произошло бесшумно, и оставшиеся пятеро святых братьев спокойно продолжали свои гнусные забавы.

Гилоу и Ольмерик подкрались к парадному входу в главную гостиную дома и, мельком заглянув в дверную щель, оценили ситуацию. После чего знаками распределили цели и вошли внутрь.

Ушко, насиловавший молодую служанку, прекратил свои телодвижения и поднял голову, заметив кого-то возле двери. Думая, что это кто-то из его товарищей, он даже не успел испугаться перед тем, как обоюдоострый тонкий кинжал по рукоять вошел в его левую глазницу.

Лофан был так увлечен своим занятием, что, когда двое его собратьев, увидевшие несущегося к ним с обнаженными мечами незнакомца, отпустили девушку и вскочили на ноги, неистово продолжал двигать тазом, чуть ли не закатив глаза и раскрыв рот от удовольствия. Но всё же шум вокруг него заставил Лофана прийти в себя. Он замер над девушкой и, подняв голову, посмотрел влево. В следующий миг Ольмерик страшным ударом разрубил ему череп. Арива Бенис, уже не способная визжать и кричать, задохнулась от ужаса, когда мертвец с разваливающейся головой повалился на неё. Никем не удерживаемая, не сводя дикого взора с развороченного человеческого черепа, она столкнула труп с себя и поползла прочь.

Ковако, заметив промчавшегося мимо него мужчину в черных одеждах, не понимая, кто это такой, с удивлением замер над Саватой. Но ему хватило доли секунды, чтобы всё уразуметь, и он с неожиданной для его комплекции проворством дернулся в сторону. Это спасло ему жизнь. Меч Гилоу вместо головы ударил капрала в левое плечо. Ковако отшатнулся, и, хотя получил страшную рану, почти не ощутил боли. На мгновение его охватил приступ безумного, обволакивающего гнева: как посмели эти люди прервать его волшебную ночь?! Кто они такие?! Но потом пришел страх, основательно уже подзабытый за время службы в Храме. Инстинктивно он понял, что второго удара не переживет. Со спущенными штанами, он попятился от нападающего, с ужасом глядя на мрачный лик повелителя Линуэвии. Но последний попридержал смертельный удар. Вместо этого, испытав глубинное омерзение при виде здоровенного широкоплечего мужика со стянутыми ниже колен штанами и болтающимися причиндалами самца, только что слезшего с, как мельком показалось Гилоу, чуть ли не девочки, он не сдержался и от всей души заехал Ковако ногой в пах. Там, казалось, что-то треснуло, хрустнуло, булькнуло, лопнуло, лицо капрала вмиг побагровело, глаза вылезли из орбит, и он рефлекторно подался вперед, складываясь пополам. Гилоу, снова отложив последний удар, с огромным удовольствием врезал рукоятью тяжелого меча в ненавистное лицо насильника. Снова что-то треснуло, хрустнуло, Ковако откинулся назад и с гулким грохотом повалился на спину. Гилоу сделал шаг вперед и наконец занес меч, желая поставить точку в жизни этого негодяя. Но неожиданно девушка, разметав ошметки своего искалеченного туалета, слетела со стола, припала к капралу и, чуть ли не закрывая его своим телом, закричала:

— Умоляю вас, мой господин, пощадите его! Прошу вас.

Гилоу, окатив девицу ледяным, сумрачным взором, опустил оружие. Подобного он никак не ожидал. Милосердие к гнусному исчадию рода человеческого не вызывало у него ни малейшей симпатии.

Тем временем двое других святых братьев, удерживавших Ариву, пока Лофан насиловал её, были быстро и умело умерщвлены. Им обоим, дабы не портить гвардейское обмундирование, Ольмерик разрубил горло. После чего трупы всех воинов храма стащил в одно место возле большого овального стола и начал раздевать. Арива, голая и перепачканная кровью, обхватив колени, сидела на полу, прижавшись к стене и, вздрагивая от тихих рыданий, расширенными глазами наблюдала за происходящим. Ольмерик нашел какое-то покрывало и направился к девушке, желая укрыть её. Но Арива, завидев его приближение, испуганно заверещала дрожащим, срывающимся голосом и на карачках поползла прочь. В конце концов она забилась в угол между стеной и тяжелым трюмо. Ольмерик поглядел на девушку, швырнул покрывало в её сторону и вернулся к мертвым гвардейцам. Арива, чуть помедлив, вытянулась из своего угла, схватила покрывало и, притянув его к себе, укрылась до самого подбородка. Девушка постепенно приходила в себя, и в эти минуты где-то в глубине её маленького, поруганного, измученного тела рождалась такая лютая, безумная ненависть к доблестным служителям Гелиокона, а заодно и ко всей мужской части человечества, что, если бы эта ненависть хоть на секунду бы материализовалась в пламя, она испепелила бы весь древний город.

— Сударыня, — хмуро сказал Гилоу, — проявление милосердия к такому выродку граничит с подлостью. Я прошу вас, отодвиньтесь в сторону.

— Это не милосердие, мой господин, — спокойно ответила Савата. — Я лишь хочу, чтобы, когда мой брат и дядя вернутся, они застали этого человека еще живым. Поэтому я умоляю вас не убивать его. Позвольте мне крепко связать его и спустить в подвал.

Он вгляделся в глаза девушки. Теперь они, казалось, отливают стальным блеском.

— Хорошо, — кивнул он. — Но он не должен выйти из этого подвала как минимум до завтрашнего вечера.

— Он не выйдет.

Глава 22

Аяра Талвин, прижав к себе сидящего у неё на коленях сына, изо всех сил пыталась справиться с подступающим ужасом. Страх обволакивал её душной пеленой, парализуя разум, останавливая все мысли, превращая их в вязкую, тягучую труху. И только, как издыхающая на берегу рыба, билось в её голове одно и то же невозможное желание: если бы только с ней не было сына! Если бы он сейчас был с отцом, далеко-далеко от этого проклятого города! После всего увиденного на улицах она просто не могла себя заставить подумать о ближайшем будущем, попробовать представить, что приготовили им осатаневшие жрецы в своём жутком обряде «очищения».

Аяра сидела на низкой деревянной скамейке в железной клетке, установленной на длинной широкой повозке, которую тянули за собой две мощные приземистые лошади-тяжеловоза. Кроме Аяры и Саотре в клетке находилось еще полтора десятка человек, в основном мужчины. Но также была одна грязная старуха с растрепанными седыми волосами, что-то бормочущая себе под нос и непрерывно оглаживающая ладонь ладонью, словно умывая руки, и красивая бледная женщина — совсем молоденькая девушка, державшая подле себя рыжеволосую девочку, на два-три года младше Саотре. Аяра время от времени встречалась с девушкой взглядом и, видя, что та до крайности, чуть ли не до обморока, напугана, всякий раз старалась ей ободряюще улыбнуться. Поначалу Аяра решила, что девушка и девочка — сестры, но затем уверилась, что это мать и дочь, их явное сходство всё же определенно было сходством именно такого отношения. В золотых волосах незнакомки, как и у самой Аяры, выделялась яркая голубая прядь. Это был вовсе не символ, как говорил подлый Лумис, голубого шрама на теле Солки, там, где его плоть рассек ледяной кнут великана Аркуна, а знак принадлежности человека к «людям моря» — тем, кто родился на плывущем корабле, вдали от земной тверди. Странно, что капитан Далуф этого не знал, — это, по мнению Аяры, лишний раз говорило о его не слишком-то большом кругозоре.

Самого Лумиса в клетке не было. Его вели в пешем строю за повозкой, под присмотром одного из гвардейцев.

Из сидящих с ней в клетке мужчин Аяра узнала по крайней мере двоих: толстого, обрюзгшего, с могучими обожженными руками пекаря Галевалу и молодого, но рано поседевшего, большеглазого, всегда какого-то удрученно-печального портового чиновника Кенмагроса. В магазинчике Галевалы последние несколько лет Аяра покупала пироги, караваи и пирожные, а с Кенмагросом часто имел дело её муж — владелец трех быстроходных шхун.

Аяра исподтишка поглядывала на мужчин в бессознательном стремлении перенять у них какую-нибудь силу и уверенность, обрести толику надежды, что всё кончится хорошо, желая найти хоть какую-то опору, поддержку, помощь во всём происходящем. Но мужчины сидели понурые и молчаливые. Никто ни с кем не разговаривал. Погасшими, обреченными глазами они глядели куда-то в пустоту, казалось, не видя никого вокруг себя. Аяра думала о том, что, возможно, им горше и тяжелей, чем ей, возможно, им стыдно и горько за то, что они, мужчины, не смогли никак помешать, воспрепятствовать дикому разгулу храмовой стражи и черни, за то, что на их глазах убивали родных и друзей, за то, что они допустили издевательства и унижения над собой и своими близкими, и теперь их не ждет ничего, кроме ужасного, жестокого лишения жизни.

Аяра слышала, как святые братья, доблестные храмовые гвардейцы, шедшие по бокам и позади повозки с клеткой, оживленно и весело обсуждают завтрашний день, а точнее — предстоящий загульный кутёж. Это было так странно — понимать, что для кого-то еще есть завтрашний день, а у тебя осталась только эта ночь и нового восхода ты не увидишь. Порой Аяре казалось, что она совсем не страшится смерти, или это была ложь, и она просто до сих пор еще не могла до конца поверить, что в ближайшие час-два будет убита.

Она говорила себе, что, конечно же, отлично понимает, какое «очищение» заготовили для них жрецы, что весь этот обряд — всего лишь жуткий издевательский фарс, циничная, жестокая буффонада, являющаяся по сути актом целенаправленного уничтожения маннаев. И надежды нет. Но в самой глубине души упрямый голос жизни твердил, что есть. По крайней мере для её сына. Аяра, несмотря ни на что, верила, что жрецы пощадят её ребенка, ведь он ни в чем не виновен даже по их безумным представлениям. На его шее еще не было знака Солки, и значит, он никакой не маннай, и более того — возможно, в будущем он станет преданным последователем великого Ра-Адона. Они должны пощадить его. И не только его. Аяра поглядела на рыжеволосую малышку, сонно прижимавшуюся к своей молоденькой маме, — девочка, конечно, не имела ни малейшего понятия, что происходит, и только была смешно насуплена из-за того, что её посреди ночи куда-то тащат. Сердце Аяры зашлось от нежности. Нет, ни у кого в целом свете не поднимется рука на этого рыжего ангелочка. Даже у злобных, черствых жрецов. Она заставляла себя не думать о том, что служители солнечного бога, скорее всего, одурманены наркотиками и ошалели от крови и убийств, а значит, способны на всё. И Аяра еще крепче стискивала сына, вжимая его в себя, словно желая его вернуть обратно в свой живот, укрыть его, спрятать от этой безумной ночи и оголтелых, кровожадных подонков, бесчинствующих вокруг. Если бы только она была одна! Если бы только с ней не было Саотре. Она бы ничего не боялась. Зная, что её мальчик сейчас плывёт со своим отцом в благословенную солнечную Галсонию под белыми парусами изящной бригантины «Весёлый лебедь», она, как истинная дочь Манна, встретила бы свою смерть спокойно и с достоинством — за своего мудрого бога, за свой терпеливый народ, за своих несломленных, не предавших свою веру братьев и сестёр. Она бы смогла. Так ей казалось. Но она не выдержит, обессилит, обезумит, изойдется криком, захлебнется ужасом и отчаяньем и, раздавленная и опустошенная, будет готова на всё, если жрецы обрекут Саотре на те же страдания и смерть, что и её.

Гвардейцы храма радостно обсуждали то щедрое вознаграждение, которое они получат за всех этих пойманных проклятых маннаев, а также с усмешками делились друг с другом тем, кто какие трофеи сумел добыть за эту ночь. Их ничуть не смущало и не стесняло, что их слышат люди, сидящие в клетке. И Аяра с ощущением пустоты в животе понимала, что, скорей всего, это потому, что святые братья знают, что никто из проклятых маннаев не доживёт до восхода.

С тоскливым отчаяньем она глядела, как на них наплывает громада Гелиокона — главного храма всемогущего солнечного бога. То, что маннаев уничтожают именно здесь, представлялось Аяре каким-то особенно диким вывертом судьбы, гнусным, подлым двуличием, чудовищной издевательской насмешкой тех, кто организовал эту резню. Ведь этот чудесный храм, монументальный и величественный, являлся зримым воплощением всего самого лучшего и прекрасного в человеке, ярким, очевидным символом человеческой гениальности, упорства, трудолюбия, самопожертвования, благородства души и возвышенной чистоты помыслов. Это сакральное, священное место предполагалось быть средоточием только самых светлых и добродетельных мыслей, чувств и поступков: люди должны преображаться здесь, устремляться ввысь, прикасаться к божественному, открывать бога в себе, становиться великодушнее, сострадательнее, учиться любви и милосердию. А что в реальности? Толпа озлобленных, алчных негодяев под руководством вконец обезумевшего от власти главаря безжалостно и целенаправленно убивает людей, при этом еще жестоко и глумливо изуверствуя над ними. И это в стенах святого храма, под его сияющим куполом, перед ликом самого господа Ра-Адона? Разве такое возможно, спрашивала себя Аяра. Сердце говорило, что нет, но эта ночь — что да.

---

Несмело, робко она спрашивала себя, как же добрый, великодушный, справедливый, всесильный Господь Ра-Адон допускает подобное. И хотя она была дочь Манна, Аяра бесхитростно и безоговорочно принимала факт существования чужого божества. Осознание одновременной реальности обоих этих богов нисколько её не смущало. Какие-то логические противоречия, скажем, то, что и тот, и другой являлись творцами Вселенной, Земли и людей, ничуть её не беспокоили. Неужели, с замирающим сердцем спрашивала она себя, Бог-Солнце действительно ненавидит маннаев и поэтому сподвиг своих последователей устроить эту кровавую «Змеиную ночь»? Но разве может всеблагой, мудрый, всевидящий Господь кого-то ненавидеть? Правда, иногда Великий Ра-Адон являл себя миру и как весьма грозное, могучее, разгневанное, наказующее божество, но неужели же маннаи так сильно рассердили его? Аяра не верила в это: все те мерзости и ужасы, что им приписывали адонайцы, то есть последователи солнечного бога, были настолько явно нелепыми измышлениями и убогой клеветой, что не то что там бог, но и любой здравомыслящий человек не позволил бы себе верить в это. Она не сомневалась, что это всё дело рук человеческих — грязная, жестокая политика, утверждение чьей-то власти, устранение неугодных и обогащение за чужой счет. Это было слишком очевидно. И она уже не смела спрашивать себя, почему же справедливый Ра-Адон не помешал этому. Она знала почему.

В конце концов всезнающий, могучий Манн тоже не пришел на помощь своим детям. Впрочем, Манн и вообще мало вмешивался в дела людей. Это не привлекало его. Не имело смысла. Ведь Манн говорил: что наверху, то и внизу, и поднимающийся падёт, а павший восстанет. А Добро и Зло — лишь две тени, которые отбрасывает истинная реальность, когда на неё проливается свет под разными углами. Тот, кто хочет спастись, обязательно погибнет, а тот, кто готов к смерти, спасется. Если ты хочешь узнать правду, обратись ко лжи, а чтобы обрести форму, прими пустоту, и если хочешь вернуться домой, отправляйся за горизонт, а если хочешь обладать, то отпусти. И так без конца: всё — лишь часть чего-то, но вся полнота всей суммы заключена в любой своей частице, и, отнимая, теряешь, а отдавая, приобретаешь. Если хочешь идти, оставайся на месте, а если хочешь быть в покое, непрерывно двигайся. Если ты хочешь жить, то ты должен не бояться умереть, а если ищешь смерти, то должен досыта упиваться жизнью.

Аяре всегда нравился её бог — мудрый, ироничный, неспешный, парадоксальный, открытый всему на свете, но никогда не познаваемый до конца, мягкий, но беспредельно могучий, отзывчивый, но как будто бы равнодушный ко всему, танцующий с хаосом и спокойный, как гладь пруда. Она любила его сентенции, изречения, поучения, притчи, поговорки и без всякого насилия над собой, с удовольствием читала «Книгу Пути и Благодати» — сакральное собрание священных текстов учения Манна. Которое порой утрированно сводилось к простому утверждению: что бы ни происходило, как бы всё ни складывалось, что бы люди ни предпринимали, ничего по большому счету не важно, всё равно в конце концов всё будет правильно — это ключевой закон бытия, и на этом построен мир. Иногда ей действительно казалось, что она по-настоящему проникается этим парадоксальным, невыразимым, неуязвимым, универсальным знанием самых основ реальности, дарующим тихую, никак внешне незаметную, почти смиренную, но беспредельно всеобъемлющую свободу. И вот уже она, как и её веселый бог, способна любой ветер делать попутным, слышать рост травы и шёпот звёзд, видеть истинные формы вещей, идти по воде, читать по облакам и песку, быть безупречной и скользящей, всё узнавать о человеке по одному взгляду, и в её следах тоже поднимаются цветы, а руки излучают свет. И уж конечно такого человека, настоящего человека Манна, не способна обескуражить, встревожить, испугать, сокрушить никакая «Змеиная ночь», никакой разгул кровожадных, озверевших дикарей. Но... с ней был её сын, её маленький мальчик, на которого пала мрачная багровая тень этой жуткой ночи, и все красивые сентенции и хитроумные коаны, ловушки для ума из великой книги, вся пронзительная, странная и якобы освобождающая мудрость древнего учения, вся невыносимая легкость бытия её безупречного бога моментально исчезли, испарились, бесследно растаяли в ночном воздухе, и осталась только жалкая, несчастная, дрожащая от животного ужаса женщина, неистово и безумно прижимающая к себе своего детеныша.

Гелиокон теперь уже заслонил собой половину неба, и в тени этого монументального здания Аяра чувствовала себя еще более ничтожной и слабой. Она и не хотела смотреть на него, и не могла удержаться. Грандиозный и совершенный, он словно и не был создан людьми, а будто бы самими богами. Сто тридцать лет люди с фанатичным упрямством возводили этот храм. Менялись правители, верховные жрецы, поколения, Рунаду сотрясали войны, пожары обращали Тилл в пепел, город задыхался от чумы, сотрясалась земная твердь, море заливало сушу, но люди упорно, настойчиво, решительно и методично продолжали совершать чудо. И сколько же их было, тех, кто отдал свои деньги, всю полноту своих творческих и физических сил, своё здоровье, а то и саму жизнь, чтобы воплотить этот казавшийся почти безумным замысел в реальность. Не сосчитать, — думала Аяра, и её наполняло радостью, восторгом и гордостью при мысли о том, на что способен людской род. Её род. Пусть, конечно, все эти бесчисленные камнетесы, грузчики, возницы, математики, архитекторы, художники, скульпторы трудились не бескорыстно, за какую-то мизерную или огромную плату, но это никак не умаляет их великого труда.

Она глядела на ряды белоснежных колонн, на гранитные, чуть розоватые стены с могучими пилястрами и заостренными нишами, в которых застыли бронзовые фигуры мифологических персонажей, отбрасывающих медно-красные блики яркого пламени, пылающего в огромных чашах на каменных постаментах, и вспоминала, как когда-то, словно бы уже в какие-то бесконечно стародавние времена, они с подружками, особенно в какой-нибудь жаркий, душный день, любили сидеть в тени Гелиокона, возле его гранитных стен, от которых всегда веяло странной прохладой, и весело и беззаботно болтать обо всём на свете. Именно здесь им было особенно весело и беззаботно, уютно и спокойно. Они всем своим естеством ощущали в этой сверхъестественной громаде за своей спиной присутствие живого, могучего бога, который присматривает за ними и никогда не позволит никакому злу прикоснуться к ним. А теперь всё по-другому, теперь она стала взрослой, и бог, кажется, больше не присматривает за ней. Но, наверно, это больше и не нужно. Аяре представлялось, что по-настоящему её пугает не собственная смерть, а участь, ожидавшая её сына, а затем, возможно, и её мужа. Как странно, — думалось ей, — ведь она всегда была дерзкой, самолюбивой, самоуверенной девицей, ставившей свои интересы превыше всего, а теперь она готова без малейших колебаний отдать всю свою бесценную жизнь за этого зеленоглазого мальчика и его прекрасного отца, самого лучшего и благородного человека на свете. Если бы она только могла такой ценой выкупить их счастье и благополучие, она сделала бы это не задумываясь. Это, конечно, была любовь — любовь в самом высшем и чистом своем проявлении. И Аяра была от всего сердца благодарна и Манну, и Ра-Адону за то, что они позволили ей испытать это чувство, за то, что она успела узнать его, прожить с ним восемь восхитительных лет, теперь слившихся в один яркий, головокружительный, упоительный миг. Но она вдруг почувствовала, что по её лицу текут слезы, а нос заложило, и ей стало стыдно. Ей показалось, что она жалеет себя. Манн этого не терпел. Аяра поморгала и постаралась взять себя в руки. Она подумала о своем муже, о том, какой страшный удар его ждет, когда он вернется в Тилл, но сейчас главное — сделать так, чтобы их сын выжил и вернулся к отцу.

Глава 23

Повозка наконец остановилась. Они приехали к восточному входу Гелиокона.

Здесь было многолюдно. На отполированных, каменных, широких ступенях громадной лестницы, ведущей к монументальным башням-пилонам, обрамляющим высокий мраморный портик входа, толпилось, наверно, несколько десятков младших жрецов в алых туниках. В жреческой иерархии они составляли касту «каменщиков» и именовались «братьями». Они еще ничего не знали, не умели, не смели и в основном исполняли роль безропотных слуг для всех жрецов более старших каст, а заодно и для воинов Святой гвардии, которые, хоть официально и не имели никакой власти над «каменщиками», вполне себе позволяли озадачивать их мелкими поручениями. Молодые люди с любопытством и огромным волнением наблюдали за всем происходящим. Пусть им не до конца была ясна подоплека совершаемого, но они догадывались или, может быть, чувствовали, что прямо на их глазах творится история страны. Это воодушевляло их, ощущение сопричастности к великим событиям наполняло их трепетом, удовольствием и гордостью. В руках многие юноши держали факелы, пылавшие разноцветным пламенем: малиновым, синим, зеленым, желтым. Этому никто не удивлялся: в Тилле все знали, что верховный жрец Вамира Онши — выдающийся мастер Огненного корпуса, и уж конечно сумел обучить своих подопечных каким-то простым фокусам с огнем. Однако всё это пестрое разноцветье превращало ночь в какое-то безумное, фантасмагорическое празднество, и Аяра ощущала физическое отвращение ко всем этим людям, устроившим кровавую вакханалию и при этом еще глумливо раскрасив её яркими цветными огнями.

Среди «каменщиков» присутствовало несколько старших жрецов в ослепительно белых туниках и с яркими, нечеловеческими позолоченными лысыми черепами. А также, наверно, десятка полтора рослых гвардейцев в черно-красных мундирах. Но больше всего Аяру поразила толпа народа, собравшаяся на противоположной стороне улицы. Тут были и мужчины, и женщины, и старики, и даже, несмотря на столь поздний час, дети. У многих были желтые повязки на головах или на плече, или торсе. Многие руки всё еще сжимали дубины и копья, и Аяра с ужасом и омерзением понимала, что все эти обыватели, горожане, её родные земляки собрались здесь, томимые единственным желанием: наблюдать за пытками и убийствами других людей. Они хотели видеть это, участвовать в этом, а если не видеть, то хотя бы присутствовать рядом, быть где-то поблизости, быть сопричастными этому. О, какое это удовольствие — стоять и наблюдать за гибелью других, горделиво возвышаться за спиной смерти, смотреть из-за её плеча на умирающих и упиваться непередаваемо приятным ощущением собственной безопасности, ярким, согревающим душу ощущением того, что ты умнее, сильнее, удачливее этих убогих горемык, которые не сумели сохранить собственную жизнь. Задние ряды напирали на передние — всем хотелось разглядеть лица тех, кто вот-вот перешагнет черту, вглядеться в их глаза, представить себе, что они чувствуют. Глядя на обреченных, зрители с удовольствием щекотали себе нервы, воображая, как это должно быть жутко — стоять на пороге смерти, какое ледяное отчаянье сдавливает сердце. Но до конца вообразить, конечно, не могли, и снова они вглядывались в несчастных маннаев, чтобы догадаться, представить, как им страшно умирать. Аяра отвернулась. Она увидела, как огромный, широкоплечий Далуф прошел сквозь жрецов, торопливо отскакивающих в стороны, и приблизился к человеку, стоявшему выше всех на ступенях. Несмотря на то, что все эти золотоглавые служители Ра-Адона казались на одно лицо, она узнала этого человека. Катаон Ямнус, «беседующий с ветрами», первый помощник верховного жреца Гелиокона. Они о чем-то переговорили, и Катаон кивнул. Далуф повернулся и сделал знак своим гвардейцам. Те принялись открывать дверь клетки. И только когда залязгал металл, молодая женщина обратила внимание, как тихо было вокруг. Всё это многолюдье до этого наблюдало за прибывшей повозкой почти без единого звука. От этого ей стало еще больше не по себе.

Двое рослых гвардейцев ссаживали маннаев с телеги и передавали двум своим товарищам, которые быстро и сноровисто обыскивали человека и затем толкали его дальше, там его принимали другие воины храма и указывали, где ему встать.

— Давай-давай, еретнички-богохульнички, поживей, — весело сказал один из гвардейцев, принимавший спускавшихся с повозки людей. — Заждались вас уже тут. Давайте-давайте, змеюки поганые, слазьте. Готовьте рожи на суд божий.

Грязная, растрепанная старуха завыла и забилась, как только её коснулись руки гвардейцев. Мужчины резко сдернули её с повозки и швырнули вниз, впечатывая в уличные плиты.

— Заткнись! Заткнись, ехидна кудлатая! Развылась, как печная труба.

— Не вой, ведьма. Сейчас полегчает, — гвардеец пнул старуху, направляя её в сторону своих товарищей, производивших обыск. — На вот, общупайте её хорошенько, — со смехом сказал он. — Доставьте бабке напоследок удовольствие.

Затем последовал грузный Галевала. Даже при помощи святых воинов он с превеликим трудом спустился с высокой повозки.

— Ну ты и кабаняра, — поддерживая громадного пекаря и задыхаясь от натуги, пропыхтел один из гвардейцев. — Откормили вас, еретиков, на нашу голову.

— Как тебя, сволочь, земля только носит?! — сердито вторил ему другой.

Аяра глядела на это с удивлением. Галевала всегда казался ей сильным мужчиной, могучим, а теперь он словно едва стоял на ногах. Неужели от страха?

Теперь в клетке оставались только она с Саотре, девушка с рыжеволосой девочкой и высокий мужчина средних лет с выбритым затылком, на котором холодно темнел большой темно-синий знак бесконечности. Вызывающе темнел. Мужчина был одет в элегантный серебряный камзол и брюки из тонкого, дорогого сукна. На его кожаном, изукрашенном металлическими вставками поясе болтались сабельные ножны. Мужчина взирал на всё окружающее холодно и отчужденно. Но когда он повернулся к женщинам, его взгляд на мгновение потеплел, и он едва заметно кивнул им, словно приободряя. Аяра кивнула в ответ. Она увидела, что слева на голове у него запекшаяся рана, кровь из которой залила щеку, ухо, шею и немного грудь. Мужчина спустился с повозки сам, проигнорировав руки гвардейцев. Те так и не решились притронуться к нему.

Аяра поглядела на девушку. На той просто лица не было от ужаса. Аяра постаралась улыбнуться ей и тихо сказала:

— Не бойтесь, сэви. Я уверена, они не причинят вреда ни вам, ни вашей дочери.

Девушка посмотрела на неё каким-то странным, пронзительным взглядом, как будто не понимая, о чем она говорит, или, как подумалось Аяре, презирая её за эту убогую ложь.

— Вас как зовут? — чуть растерявшись, спросила Аяра.

Теперь девушка глянула на неё откровенно испуганно и так же откровенно неприязненно. И Аяра с запоздалым раскаянием подумала, что это неуместный вопрос. Что если эта молодая женщина — супруга какого-нибудь важного манная и изо всех сил пытается это скрыть. Точно так же, как недавно пыталась она сама.

— У вас прелестная дочурка, — смешавшись, пробормотала Аяра и, потянув Саотре за руку, направилась к выходу.

— Давай своего мелкого еретика сюда, — беззлобно сказал один из гвардейцев и, подхватив мальчика подмышки, спустил вниз.

Во время обыска святой воитель вёл себя бесцеремонно, тщательно ощупав и грудь Аяры, и её промежность. Но она, разведя руки, стояла бесчувственная и равнодушная к происходящему. Этот гвардеец был для неё животным, которое тыкается куда попало и ничего не осознает. Она глядела на своего сына, беспокоясь лишь, чтобы кто-нибудь не схватил его и куда-нибудь не увел. За спиной она услышала, как мужской голос воскликнул с плотоядным восхищением:

— Смотри, какой у нас тут бабец!

Это, видимо, относилось к матери рыжеволосой девчушки. Но Аяра не повернулась посмотреть: ей почему-то больше не хотелось смотреть на эту девушку.

Как только Аяру отпустили, она схватила сына, и какой-то воин храма подтолкнул её в нужном направлении — туда, где в окружении гвардейцев стояли другие маннаи из её повозки. Стояли довольно свободно, да и сами охранники не выказывали особого рвения. Они держали мечи обнаженными, но опустив их к земле или устроив на сгибе локтя. Зевали, лениво глядели по сторонам и явно с нетерпением ждали, когда их отпустят и можно будет идти в казармы или кабаки. Но даже эта вялая охрана казалась уже излишней. Маннаи стояли понурые, безвольные, подавленные, глядя себе под ноги, и было очевидно, что ни у кого из них не осталось никаких душевных сил, чтобы попытаться совершить побег. Любой дух сопротивления, казалось, окончательно в них иссяк, если вообще когда-то был. Они чувствовали себя обреченными, и они были ими. Но если бы кто-то и побежал, отбросив охрану, уклонившись от стрелы арбалета — всё было бы тщетно. Он попал бы в руки толпы «желтоголовых», и нет сомнения, что рьяные защитники истинной веры с особым удовольствием и рвением тут же бы разорвали беглеца на части.

Аяра опустилась на колени перед сыном и, притянув его к себе, глядя в такие родные, большие зеленые глаза, заговорила — торопливо и тихо:

— Саотре, слушай меня внимательно. Сейчас эти люди из храма уведут меня на некоторое время в одно место. И тебе придется побыть одному. Ты, пожалуйста, не плачь, мой мальчик. Со мной ничего не случится. Просто мне надо будет поговорить с жрецами Ра-Адона. Они хотят просто поговорить со мной и другими людьми Манна. Возможно, мне придется остаться в Гелиоконе до завтрашнего вечера. Это ничего страшного. Как только тебя отпустят, сразу же иди в наш дом и оставайся там. Если я не вернусь до послезавтра, послезавтра с утра иди на Портовую улицу — помнишь дом дяди Лефера?

Мальчик кивнул.

— Иди туда. Дяди Лефера там сейчас нет, но там его жена и сестра, они тебя приютят. Скажи, что мама осталась в Гелиоконе, а тебе нужно добраться к отцу. Дядя Лефер, как вернется, обязательно придумает, как это сделать. Ты понял?

Мальчик снова кивнул. Его глаза блестели. Сердце Аяры сжалось: блестели от слез.

— Не плачь, Саотре. Сейчас тебе надо быть смелым. Смелым, как твой папа. — Она заставила себя улыбнуться. — Смелым, как капитан Чэвис, и мудрым, как мастер Лонки. Будешь?

— Буду, — еле слышно произнес Саотре.

Почувствовав, что у неё самой сейчас потекут слезы, она обняла мальчика, крепко прижав к себе.

Она уловила какое-то движение рядом с собой и, отпрянув от Саотре, резко обернулась. Это была та красивая светловолосая девушка с рыжей девочкой. Они молча встали рядом с Аярой, словно надеясь обрести здесь какую-то защиту. На мгновение незнакомка встретилась взглядом с матерью Саотре Боргеса. Чуть задержала взгляд, пытаясь что-то прочесть в глазах женщины, и поспешно отвела в сторону. И снова Аяре почудилось, что девушка не просто напугана, а прямо-таки охвачена диким, животным ужасом и того и гляди свалится в обморок.

Аяра поднялась на ноги и огляделась. Только сейчас она увидела, что на улице перед храмовой лестницей стоят еще две повозки с клетками и возле них также томятся группы людей в окружении гвардейцев с обнаженными мечами. Наверху, почти у самого портика, Катаон Ямнус о чем-то беседовал с двумя золотоглавыми старшими жрецами. Капитан Далуф расхаживал по третьей снизу ступени, сжимая в руках то ли плетку, то ли какую-то трость. Все остальные, младшие жрецы и святые воины, которых, как показалось Аяре, стало еще больше, явно томились в ожидании.

Наконец двое старших жрецов поклонились Катаону и начали спускаться вниз. Один из них направился к капитану и что-то ему быстро сказал. Далуф кивнул и повернулся к своим людям, отдавая приказы. Всё вокруг пришло в движение. Возничие стегнули лошадей, и повозки с клетками покатили прочь. Гвардейцы принялись сгонять три группы маннаев в одну. Младшие жрецы устремились к портику, выстраиваясь в два ряда. Толпа горожан, как только гвардейцы покинули улицу, хлынула вперед, приближаясь к храму. Поскольку группа Аяры была ближе всего к входу, их пока не трогали, а остальных маннаев вели к ним. В этот момент она увидела, как два старших жреца в сопровождении некоего высокого субъекта в темной накидке с капюшоном и четырех «каменщиков» спускаются по широким ступеням и направляются словно бы прямо к ней, Аяре. Она почувствовала ледяной комок ужаса в животе. Что если ей, как жене важного человека, приготовили что-то особенное. Но всё же это было бы странно: её муж хоть и был достаточно богат, никакого влияния на городские дела не имел. С другой стороны, подумалось ей, может быть, это спасение. Что если жадные жрецы решили пощадить её и сына, надеясь, что муж и отец заплатит солидный выкуп за любимых людей. Но она не верила в это. Она понимала, что жрецы не могут так действовать: «Змеиная ночь» закончится с первыми лучами Солнца, и все свои жуткие тайны она унесет с собой. Все до единой. Кто не должен её пережить, тот не переживет. Золотоглавые жрецы сияющего бога тщательно проследят за этим. Да и с чего она решила, что эта процессия идет к ней? Она явно переоценивает собственную важность.

Аяра почти успокоилась, но всё же глядела с тревогой на приближающихся жрецов. Младшие с факелами в руках деловито и усердно освобождали дорогу для главной троицы, бесцеремонно отталкивая всякого, кто стоял на пути.

Светловолосая девушка повернулась к Аяре и, глядя ей прямо в глаза, очень тихо, но отчетливо сказала:

— Её зовут Ная. Спаси её.

Девушка отпустила руку ребенка и сделала два шага вперед, навстречу процессии. Рыжая девочка недоуменно глядела ей в спину. Потом явно собралась последовать за ней, но Аяра быстро наклонилась и притянула её к себе.

— Тихо, Ная, тихо, — ласково зашептала она прямо ей в ухо. — Маме надо на недолго уйти. Ты побудешь со мной. Ты только не кричи, Наечка, не кричи.

Аяра ничего не понимала, но почему-то была уверена, что, если девочка сейчас завопит «мама, мамочка», это будет приговором и для её матери, и для неё самой. Маннаи поспешно расступились, и старшие жрецы застыли перед светловолосой девушкой. Какое-то время они внимательно разглядывали её.

— Она? — спросил один из жрецов.

— Да, — глухо ответил человек в капюшоне.

Жрец довольно покачал головой.

— Ты была одна? — спросил он.

— Да, — спокойно ответила девушка.

Гвардейцы, которые ссаживали маннаев с повозки и обыскивали, уже куда-то ушли и не могли указать старшему жрецу, что девица нагло врет. Те же святые воины, что осуществляли охрану, и подавно не обращали внимания на тех, кого они охраняют, и не прислушивались к разговору. Никто из маннаев, конечно заметивших, что светловолосая девушка с самого начала была с рыжей девочкой, не проронил ни слова.

— Ступай с нами, — приказал жрец, и вся процессия последовала вверх по ступеням. Девушка шла в окружении младших жрецов в алых туниках и ни разу не оглянулась. Аяра, опустошенная и потерянная, держала девочку на руках, прижимая её головку к плечу, и глаза её щипало от слез. Она разделила всю ту бездну горя и отчаянья, которое сейчас несомненно захлестнуло сердце этой молодой женщины, вынужденной вот так в один миг расстаться с дочерью. У Аяры встал комок в горле. Ей жутко хотелось разрыдаться, а потом проклясть, проклясть самыми жуткими, страшными проклятиями этих извергов-жрецов. Но, превозмогая всё на свете, она стояла и не смела издать ни звука и даже отвернулась в сторону, чтобы не видеть, как мать Наи входит внутрь Гелиокона.

Рыжеволосая девочка отстранилась от женщины и внимательно поглядела на неё.

— Ты кто? — спросила она.

Аяра посмотрела в голубые глаза Наи.

— Я друг, — с улыбкой ответила она, — близкий друг твоей мамы. Ты пока побудешь со мной.

— А где мама?

Вопрос показался Аяре немного странным: вроде бы девочка и сама видела, как её мама уходила.

— Ей пришлось уйти на недолго. Но ты не переживай, Наечка, всё будет хорошо, обязательно всё будет хорошо и с тобой, и с мамой. А пока знаешь что, пока давай притворимся, будто ты моя дочка. Хорошо? Побудешь моей дочкой? И если кто-нибудь спросит тебя, кто ты, то скажешь, что ты моя дочка, а я твоя мама, хорошо? — Аяра изо всех сил пыталась говорить это весело, непринужденно, будто это всего лишь забавная игра, не более. Но она и сама не верила, что из этого что-то выйдет. Нае было, наверно, лет пять, уже достаточно смышленая, и вряд ли она согласится ни с того ни с сего называть чужую ей «тётю» своей мамой.

— Хорошо, — ответила девочка тихим, бесцветным голосом. Её взгляд был прикован к дверям храма, куда ушла мама.

Аяра поглядела на неё чуть удивленно и растерянно, но тут же взяла себя в руки.

— Вот и умница, — радостно сказала она и поцеловала новоиспеченную дочь в щечку. — Это просто игра такая. Для всех я твоя мама, а ты моя дочка.

Сын дернул её за платье, Аяра поглядела вниз и, встретившись глазами с мальчиком, увидела, что он взглядом указывает на ребенка на её руках. Женщина присела и, сведя обоих детей вместе, быстро сказала:

— Ная, это Саотре, мой сын. Саотре, это Ная. Она теперь моя дочь и твоя сестра. Сейчас так нужно, понимаешь? — Мать пристально глядела в глаза мальчика, пытаясь одним взглядом донести до него важность происходящего, а также неуместность десятков его вопросов сейчас, его, может быть, ревности, недовольства, капризов. — Её мама попросила позаботиться о Нае, и мы обязательно должны это сделать. Понимаешь? И сейчас Ная — моя дочь, а ты — её брат. Так нужно. Иначе мы не сможем быть вместе. Так нужно, ты понимаешь?

Саотре кивнул.

— Молодец, — улыбнулась женщина. — Но теперь тебе надо заботиться о Нае, как о младшей сестренке. Ты сумеешь?

— Да, — серьезно ответил мальчик.

Аяра смотрела на своего сына с любовью и гордостью. Она спустила девочку на уличные плиты.

— Возьми Наю за руку и не отпускай, — сказала она. — А ты, Ная, держись всё время рядом с Саотре, он теперь твой старший брат.

Саотре взял маленькую ладошку, и девочка послушно сжала его руку. Аяра выпрямилась, с тревогой оглядываясь по сторонам. С детьми она говорила очень тихо, но вокруг никто и не обращал на них внимания и не прислушивался к её словам. Гвардейцы сгоняли маннаев в кучу и выстраивали их в колонну по направлению к входу в Гелиокон.

Единоверцы Аяры, потерянные и поникшие, тяжелыми взглядами глядели в сторону величественной колоннады входа, и никому не было дела друг до друга вообще и до молодой женщины, о чем-то там перешептывающейся со своими детьми, в частности.

Аяра чуть успокоилась, но чувствовала она себя более чем странно. Десять минут назад у неё был один ребенок, о судьбе которого она переживала до боли в сердце и которого готова была спасать ценою своей жизни, а теперь их стало двое. Два маленьких человечка, которые полностью зависят от неё. Казалось бы, её ноша удвоилась, но она почему-то ощутила себя сильнее, увереннее. Ей вообразилось, что боги затеяли некую игру, в которой ей отвели не самую последнюю роль. Возможно, это значит, что боги не позволят ей или хотя бы её детям так просто сгинуть в пламени этой жуткой ночи. Но она прервала эти нелепые фантазии. Этой ночью она видела достаточно убитых — и взрослых людей, и детей. Богам нет никакого дела ни до кого, и она с двумя своими малышами значит для них не больше, чем все остальные. Эта ночь сожрет их троих так же, как и других. Но теперь вместо страдания одного ребенка ей придется вынести страдание двух. Всё стало только хуже.

Глава 24

Лумис брёл в самом хвосте колонны. Святые братья вообще едва не забыли о нём. Капитан Далуф, после того как Лумис выдал ему жену и ребенка Риана Боргеса, потерял всякий интерес к жалкому предателю и больше не вспоминал о нём. А поскольку Лумиса вели пешком, а не везли, как остальных, в повозках с клетками, то уставший гвардеец, которому капитан Далуф возле гостиницы «Бархатный сон» велел конвоировать ренегата-манная, по прибытии к храму отвлекся на беседу с товарищами, а затем, когда начался сбор всех маннаев в общую колонну, и вовсе позабыл о своём подопечном. Подчиняясь зычным приказам своих капралов, святые братья, предвкушая скорый отбой, весело сгоняли маннаев в общую кучу, и никому из них уже не было дела до одиноко стоявшего молодого человека болезненного вида. В конце концов Лумис сам приблизился к толпе единоверцев, окруженной гвардейцами.

Один из святых братьев с мечом в руке сурово поглядел на него.

— Мне, наверно, сюда? — заискивающе спросил Лумис.

— Маннай?

— Да, мой господин.

— Давай, — кивнул гвардеец, пропуская его к остальным пленникам.

Лумис с гулко бьющимся сердцем присоединился к своим братьям и сестрам. Всем было настолько наплевать на него, что Лумиса даже забыли обыскать. Он был уверен, что нож у него конечно же отберут, а вот на тебе, пожалуйста, — он входит в Гелиокон вооруженным.

Судьба издевалась над ним. Она насмешливо давала понять ему, что он мог просто прийти к Гелиокону и сдаться. И значит, его предательство Аяры Талвин Боргес и её сына было напрасным. Он просто глупец, чудовищный пустоголовый глупец! Он обрёк свою сестру по вере, прекрасную молодую женщину, и её сына на унижения и смерть совершенно зря. В этом не было никакой нужды. Тогда ему казалось, что он поступает правильно, что ради того, чтобы подобраться к ненавистному Вамире Онши, он может пойти на такую гнусность. Он был уверен, что в Гелиокон на «очищение» возьмут лишь тех, кого святые братья взяли в плен, так сказать, в бою, лишь тех маннаев, кто пытался укрыться, убежать, но был пойман. Он был уверен, что приди он к храму и скажи святым братьям, что он добровольно готов пройти «очищение», его тут же бы заподозрили в каком-то обмане, лукавстве, заговоре и в Гелиокон, конечно же, не пустили бы. Просто прогнали бы прочь, или забрали бы в тюрьму, или, возможно, убили бы на месте как нечто непонятное, и странное, и, вероятно, таящее угрозу. Потому он скитался по городу, пытаясь нарваться на отряд гвардейцев. А когда это случилось, чтобы его не убили на месте, выдал жену Риана Боргеса. Он считал, что поступает правильно, ибо он — настоящая живая стрела, пущенная в злобное сердце жадного нелюдя — Вамиру Онши. Но судьбе было наплевать на его великую миссию, и она от души посмеялась над ним.

Лумис шел в конце колонны и время от времени смотрел на идущую впереди молодую женщину с непокорной голубой прядью в каштановых волосах. Он ощущал себя последним негодяем, мразью, сволочью, недочеловеком, легко и непринужденно погубившим жизни других людей. Чувство вины раскаленным прутом прожигало ему сердце. Ему было так тяжко на душе, что даже смертельная болезнь, которой он заразился от бешеного лесного зверя, казалось, отступила. Он постарался успокоиться. Сделанного не изменишь. Но довести до конца то, что он задумал, всё еще в его силах. Он знал, что после отречения от Манна и принятия веры адонаев каждому из новообращенных будет позволено облобызать стопу Верховного хранителя Гелиокона, магистра Вамиры. И вот тогда... Но ему снова представлялось, как юная красавица Скальда — ветреная богиня судьбы — звонко и весело смеется над ним. Не было никакой необходимости впускать в свою кровь жуткую болезнь: он вполне мог попытаться убить алчного магистра ножом — оружием, к которому привык с детства.

Лумис заметил, что Аяра держит за руки уже двух детей. Он попытался понять, откуда взялась маленькая рыжеволосая девчушка, но мысли, словно вымазанные маслом, скользили и падали в черную бездну. Он не мог удержать их. Головная боль то возвращалась, то отступала, ему всё время было жарко, глаза непрестанно слезились, и всё время хотелось пить. Лумис решил, что жить ему осталось совсем ненадолго, может быть, пару часов. Этого достаточно, — говорил он себе. — Он успеет.

Мутным, равнодушным взглядом он смотрел на исчезающие во мраке высоты гранитные колонны, на отполированные гладкие мраморные стены, по которым плясали багровые отсветы факелов, на темные ниши стен, откуда глазели герои, полководцы, монархи, фантастические чудовища, какие-то химеры и исчадия разума, на бесчисленные изображения солнца из чистого золота, на удивительные барельефы из экзотической древесины с переливающимися волнистыми прожилками. Воплощение красоты, роскоши, изящества, благолепия, торжественности, за которыми люди изо всех сил прячут свою порочную, мелочную, жадную, слабую натуру. Лумис с отвращением вдыхал окутывающий его запах ладана, он ненавидел Гелиокон, почти что презирал его, ему казалось очевидным, что всё это нагромождение камня, потребовавшее безумного количества человеческих сил, — всего лишь гигантская стена, за которой люди укрываются от собственной ничтожности и никчемности.

Глава 25

Процессия двигалась молча, лишь гулкий звук ударов деревянных подошв о каменные плиты и треск пламени сопровождали движение людей. Аяра, держа за руки детей, шла где-то почти в самом хвосте колонны. Женщина осторожно поглядывала на своих единоверцев и с каким-то смущением понимала, что испытывает острый стыд за них. И за себя в том числе. Как покорно и безропотно идут они на заклание. Никто не кричит, не воет, не проклинает своих убийц. Только одна грязная, растрепанная старуха постоянно что-то бормочет, перебирает пальцами и иногда дергает руками.

Аяра никогда не сталкивалась с физическим насилием по отношению к себе, да и вообще считала, что всё, что касается насилия, борьбы, кулаков и оружия, — это принадлежит миру мужчин, женщинам делать там нечего. Но всё же ей представлялось, что вот так вот послушно, кротко, смиренно ложиться на спину и открывать свое горло для хлесткого, смертельного удара — это даже не позор, а какое-то слабоумие. Разве можно так легко предавать собственную жизнь? Да, Манн, учил тому, что жизнь и смерть взаимосвязаны и есть части одного целого, и одного не бывает без другого, но он же учил и тому, что жизнь священна, любая жизнь, и тот, кто спасет хотя бы одну жизнь, спасёт весь мир. В конце концов, как говорят джуды, жить стоит хотя бы из любопытства. А вот сейчас их, маннаев, ведут, чтобы зарезать, как свиней, и все они по-рабски покорны и безмолвны, будто не понимают, что их ждет.

Аяре было стыдно за свои мысли, она словно отделяла себя от своих единоверцев. Но разве она сама выказала какое-то сопротивление? А ей бы стоило сопротивляться, драться как безумной, сражаться подобно загнанному зверю, рвать врагов зубами и ногтями, ведь рядом с ней её дети, она должна спасти их ценой чего угодно. Но нет, так же, как и остальные, она послушно входит в храм солнечного бога и еще ведет за собой, держа их за руки, мальчика и девочку, которые верят ей и надеются на неё. Хотя, конечно, дело не только в каком-то безволии, малодушии, неспособности драться — просто все они верят, что, возможно, смерть минует их. Мало ли что болтают на улицах Тилла. Что если все эти «пожиратели грехов» просто нелепые россказни, дурацкие сплетни, чтобы попугать друг друга и пощекотать нервы, и благочестивые служители сияющего Ра-Адона вовсе не намерены обрекать людей, пусть и другой веры, на мучения и смертоубийства. Но после того, что она и, несомненно, другие видели на улицах родного города, в это трудно было поверить. Однако поверить в то, что тебя в течение следующего часа зверски убьют, было поверить еще труднее. Нет-нет, — решила Аяра, — мы будем до самого конца верить, что всё обойдётся, до самого конца, потому что иначе остается только один сплошной, необъятный ужас, с которым не совладать.

И всё же... Вот их, маннаев, здесь четыре десятка с лишним, и женщин среди них может быть с полдюжины, а остальные — мужчины. Не малые дети, не дряхлые старики, а вполне себе здоровые, крепкие мужики. Если бы все они дружно и яростно напали на гвардейцев, отобрали бы у них мечи и кинжалы, принялись бы рубить и кромсать святых братьев и жрецов — что тогда? Аяре стало страшно от святотатства собственных мыслей. Разве можно поднимать руку на служителя Ра-Адона? Но упрямый голос древнего, первобытного инстинкта самосохранения утверждал, что можно. Да, гвардейцев и жрецов значительно больше, чем маннаев, а снаружи еще и кровожадная толпа горожан, которые с удовольствием поучаствуют в резне иноверцев. И гвардейцы, конечно, более опытные воины и привычны к сражениям, и вряд ли позволят легко себя разоружить. Скорее уж они с радостью и воодушевлением примутся рубить и кромсать своими клинками безоружных людей. Мало кто из этих четырех десятков сумел бы выбраться живым из Гелиокона и его окрестностей. Может быть, даже никто. Но разве они не должны попытаться? Аяре снова стало стыдно за свои мысли. Ведь сама она не будет сражаться, она просто не представляет, как это делать, и, если бы у неё в руках волшебным образом возник меч, она не сумела бы, не смогла бы ударить им живого человека. Значит, начнись бунт, всё, на что её хватит, — это забиться с детьми в какую-нибудь щель и молиться.

Аяра постаралась выкинуть из головы все эти бесполезные мысли о таком же бесполезном сопротивлении и сосредоточиться на том, как ей спасти детей. Если все эти слухи о «пожирателях грехов» — правда, Аяра всё равно позволяла себе верить, что жрецы позволят её детям остаться в стороне. Она уже принимала как данность, что жрецы безжалостны и равнодушны настолько, что готовы обречь на смерть и ребенка, если он маннай. Но ведь формально ни Саотре, ни Ная еще не являются маннаями, и в будущем вполне могут стать ревнивыми служителями Ра-Адона, благочестивыми адонаями. Аяре казалось, что это очень сильный довод, и старшие жрецы должны принять его во внимание и, если не отпустить детей, то хотя бы не отправлять их к «пожирателям грехов».

Они шли по восточному нефу по направлению к «Дому Сияния», где под огромным окулюсом возвышалась величественная, гигантская статуя Ра-Адона в виде прекрасного, идеального, полуобнаженного молодого мужчины. Но Аяра не сомневалась, что в самое сокровенное место Гелиокона, «Санкта санкторум», они не войдут. Ей представлялось диким и невозможным, чтобы какое бы то ни было насилие совершилось бы в столь священном, чистом, сакральном месте. Какая бы тьма ни поглотила сердца старших жрецов, на это они не посмеют пойти, — думала Аяра. — Они ни за что на свете не рискнут пролить кровь в месте, где присутствие божественной силы ощущается столь явно и неоспоримо, ощущается напрямую в физическом аспекте, где безупречный солнечный бог материализуется в обычной реальности, вселяясь во всех и вся. Нет, в «Дом Сияния» они не пойдут. И действительно, достигнув киклоса — широкого притвора, огибающего по кругу «Санкта санкторум», жрецы повернули направо, к входу в «Дом Голубого Солнца».

Гелиокон, представляющий в основании исполинский круг, разделенный ориентированными по сторонам света протяженными нефами, сходящимися к громадному центральному храму-ротонде, включал в себя пять наосов — храмов-святилищ: «Дом Сияния» — центральный наос; «Дом Утреннего, или Голубого, Солнца» — наос в северо-восточной части Гелиокона; «Дом Полуденного, или Белого, иногда Синего, Солнца» — наос в юго-восточной части; «Дом Вечернего, или Красного, Солнца» — наос в юго-западной части; и «Дом Ночного, или Черного, Солнца» — наос на северо-западе. И как только Аяра поняла, куда их ведут, ужас с новой силой вцепился ледяными когтями в её сердце. Именно в «Доме Голубого Солнца» находился «Зодион» — обширная прямоугольная площадка, углубленная в землю на восемь локтей. Три стороны «зодиона» представляли собой вертикальные каменные стены, четвертая же, торцовая, дальняя от входа в наос, — лестницу с высокими, тяжелыми вратами. «Зодион» использовали для приношения в жертву солнечному богу животных — обычно двенадцать черных быков, которых либо скармливали «солнечным псам», либо расстреливали горящими стрелами. Но сейчас для Аяры было очевидно, что на зодион вместо быков выпустят маннаев. Она отчетливо поняла, что всё — правда, их скормят либо «солнечным псам», либо «пожирателям грехов». Женщина чувствовала себя так, словно её оглушили ударом по голове, всё вокруг зазвенело и поплыло, реальность стала ускользать, искажаться. Мозг отказывался принимать такую реальность.

Глава 26

Рон, держа в руке меч, опустив его к земле и болтая им, как палочкой, уныло плелся справа от колонны несчастных маннаев. Эльнас Велонэ шагал поблизости. Старый маг выглядел нелепо в гвардейской форме, которая явно была ему чересчур велика, а к тому же еще и весьма небрежно сшита. Прохиндей-жрец, продавший её Рону, определенно сбыл с рук какой-то залежалый, бракованный товар. Плащ висел понурой тряпицей и волочился по земле, камзол топорщился складками на тощем старом теле, широкие брюки трепетали, как парус, на костлявых ногах, пояс перекосило, меч в ножнах сполз прямо вперед и как-то неприлично болтался у мага между ног. Однако Эльнас ни на что не обращал внимания. Он держался поближе к слуге и был погружен в глубокую задумчивость. Происходящее вокруг, казалось, ничуть его не интересовало.

Поначалу Рон и Эльнас пытались потихоньку отстать от общей суеты и незаметно улизнуть прочь. Но капрал Ходейн — тот самый, что встретил их в переулке, где Рон рубил стену, — бдительно следил за ними, ибо эта парочка казалась ему подозрительной. Он искал Мелунвина, чтобы расспросить у него об этих его «новеньких», но тот, как назло, куда-то запропал. И потому пока Ходейн приставил обоих к охране колонны еретиков и, шагая где-то сзади, присматривал за ними. Рон иногда оглядывался и всякий раз убеждался, что занудный капрал маячит позади.

— Когда ж ты отстанешь от нас, Фенрир тебя сожри, — прошептал он.

Впрочем, деятельный живой ум молодого человека не давал ему долго скучать и предаваться унынию. Рон с любопытством разглядывал идущих рядом маннаев. После всего, что он увидел на улицах города, он не сомневался, что всех этих людей ждет циничное, безжалостное истребление. Самого Рона это нисколько не волновало: убийства вообще и массовые в частности давно уже перестали вызывать в нем какие-нибудь сильные эмоции. Проведя многие годы в бесчисленных странствиях со своим хозяином, он убедился, что на свете нет более кровожадного, жестокого, алчного, свирепого, беспощадного и при этом еще и немыслимо изощренного и хитроумного в своей запредельной жестокости существа, чем человек. И потому его не изумляли и не ужасали все те зверства, что творили святые братья и «желтоголовые» горожане на улицах Тилла. Его ничуть не потрясала мысль, что вот-вот коварные жрецы холодно и расчетливо умертвят еще четыре десятка людей. Но вот сами эти люди удивляли его. Неужели они надеются на то, что адонаи всё-таки сохранят им жизнь, неужели до сих пор верят, что служителям Ра-Адона не хватит жестокосердия и решимости убить столько людей в стенах собственного храма? — спрашивал он себя. — Или они и вправду настолько смирились со своей участью? Как Рон ни старался проникнуться полным бесчувствием к маннаям, до конца это ему не удавалось.

Эльнас Велонэ частенько учил его тому, что необходимо непременно избавить себя от какого бы то ни было сочувствия и сопереживания ближнему, что, мол, только так можно ясно видеть и понимать человеческую сущность. И вообще весь окружающий мир. Зло и добро — это сказки для маленьких детей. Страдание — это лишь точка зрения эгоистичного существа, его личное отношение к реальности, не более того. Лишь отринув всё это лживое человеколюбие и пошлое сострадание, ты сумеешь проникнуть в суть вещей и познать её такой, какая она есть на самом деле. Рон в меру сил старался следовать советам хозяина и в целом, наверно, достиг какого-то успеха на этом поприще. Страдания других его мало трогали. Но этих маннаев ему всё-таки было жаль. Как-то неуютно становилось у него на душе при мысли, что всех этих людей сейчас ни за что ни про что лишат жизни. Он смотрел на их лица, глаза, носы, губы, руки, и ему было так странно осознавать, что эти глаза вот-вот закроются навеки и солнечный свет больше никогда не проникнет в их глубину, этот нос вдыхает воздух в последний раз, эти губы больше не произнесут ни единого слова, эти столь чудесно устроенные руки и пальцы больше не зачерпнут воды из ручья, не прикоснутся к любимому человеку, не взмахнут в приветственном или прощальном жесте, а все эти такие прекрасные, такие живые лица скоро окаменеют, застынут и уже никогда, ни за что не вспыхнут светом какого-нибудь чувства и переживания.

Он настолько задумался о маннаях, что почти позабыл, что ему и самому грозит немалая опасность. Гвардейцев, которых он в глубине души искренне презирал и считал тупыми, алчными, ленивыми скотами, он не боялся. Не потому, что они были не опасны, — напротив, он отлично осознавал, что, если его хозяина раскроют, то именно такие, как Мелунвин и Ходейн, подвесят их на крюки и заживо сдерут с них кожу. Но то отвращение, что он испытывал к ним, было настолько глубоким и сильным, что легко перешибало страх, оттеняя и заглушая его. Разумом он понимал, что гвардейцы опасны, но бояться этих недолюдей ему было противно. А вот старшие жрецы его по-настоящему пугали, особенно магистры.

И Рон не понимал, почему его господин столь спокоен и безучастен к происходящему. Рону представлялось несомненным, что любой из магистров, глянув на Эльнаса Велонэ, сразу же неким мистическим образом почувствует, узнает, кто скрывается под нелепой гвардейской формой. Неужели хозяин этого не понимает? К тому же в любую минуту может появиться проклятый Мелунвин, и Ходейн, конечно же, не преминет выяснить у него, кто эти двое. Вот уж обрадуется Мелунвин, увидев своего недавнего знакомого из библиотеки, вырядившегося гвардейцем. Но всё же, несмотря на все эти страхи, Рона ни на минуту не покидала уверенность, что всё в очередной раз обойдется. Так было в прошлом, так, скорей всего, будет и теперь. Да и равнодушный, скучающий вид старого мага, как ни крути, вселял успокоение: всё-таки могучий асанг, один из двадцати восьми поддерживающих равновесие мира, неодолимый Мастер Снов, великий Раффа Звездочет, мудрый Сиимгор-кудесник, всезнающий Алгундек Сноходец, живущий на свете почти двести лет, наверно, не позволил бы себе оказаться в ситуации, из которой для него нет иного выхода, кроме смерти. Он слишком умен и проницателен для этого. Так представлялось Рону. Но с другой стороны, он знал, что Эльнас Велонэ весьма любит помозолить язык, рассказывая всякие басни и небылицы. О всех этих мастерах, двадцати восьми асангах-хранителях и двухсотлетней жизни Рону известно только с его слов, а потому доверять этому не стоит. Вполне может статься, что Эльнас безразличен не потому, что он мудро предусмотрел все возможные исходы и знает, что реальной угрозы нет, а просто он настолько растерян и обескуражен всем случившимся, что в совершенном безволии пустил всё на самотек, и лениво бредет неизвестно куда, и ждет, когда его верный слуга решит все возникшие проблемы. «Да, может, оно и так», — беззаботно подумал Рон и снова принялся с любопытством оглядываться по сторонам.

Его внимание привлекли двое серьезных, рослых гвардейцев, державшихся в отдалении за хвостом колонны. Он лишь скользнул по ним взглядом, но ему тут же почудилось, что с ними что-то не так. Они показались ему излишне сосредоточенными и собранными, хотя и изображали лень и скуку. А одного из них он вроде бы даже узнал: он точно где-то видел это приятное, вытянутое, мужественное лицо с высоким лбом, яркими, лучистыми глазами и аккуратной русой бородой. В конце концов, после некоторого терзания памяти, ему померещилось, что это никто иной, как князь Гилоу — повелитель одной из северных стран — Линуэвии. Он видел его однажды в свите легендарной королевы, Вероники Рыжей, когда она вела свою армию против турунаских полчищ в роковую для многих народов битву при Кафре. Но Рон отмахнулся от этой нелепицы: откуда бы тут взяться повелителю Линуэвии, да еще и нарядившемуся святым братом. В конце концов, за почти сорок лет непрерывных странствий он повидал столько разного народу, что вполне мог что-то напутать. И он беспечно выкинул это из головы.

Глава 27

Когда все участники предстоящего действа очутились под крышей Храма Утреннего Солнца, молодые жрецы в голубых туниках, служители этого храма, навалились на огромные дубовые, отделанные металлом створки врат и закрыли вход. Жрецы в красных туниках остались где-то снаружи.

Гилоу Асвиард оглянулся и посмотрел на массивные врата, закрывшие выход из храма в киклос. «Выхода больше нет». Как и было заранее оговорено, Ольмерик отошел поближе к колоннаде и стенам за ней, стараясь по возможности оставаться в тени. Но при этом он встал так, чтобы обязательно видеть повелителя Линуэвии и действовать так, как он укажет. У князя и его воинов существовала давно отработанная система жестов, позволявшая им моментально понимать друг друга без слов. Впрочем, сейчас единственный знак, которого Ольмерику вроде бы следовало ждать, — это знак уходить. Ибо изначально князь намеревался быть исключительно зрителем и хотел лишь воочию пронаблюдать всё, что будет совершено жрецами. Когда же так или иначе действо закончится, он и его человек тихо уйдут отсюда прочь, унося свои мысли и чувства. Ничего больше.

Гилоу, как и Аяра Талвин, еще до входа в храм знал, чем отличается «Дом Голубого Солнца» от прочих «Домов», — наличием «зодиона», площадки для жертвоприношений, и с тяжелым сердцем осознал, что, скорее всего, маннаи живыми отсюда не выйдут. Возможно, еще и именно поэтому он приказал Ольмерику держаться ближе к стенам, за колоннами — то есть там, откуда он не сможет увидеть, что будет происходить в углубленном на восемь локтей в землю «зодионе». Но сам он оставался рядом с маннаями. Более того, увидев в колонне молодую женщину с двумя маленькими детьми, он теперь старался всё время держаться поближе к ним. Он и сам точно не знал, зачем он это делает, но в глубине его души росло черное, горячее облако мрачной ненависти к жрецам. Его сердце на миг замирало при безжалостной мысли, что жрецы убьют не только этих мужчин, не только этих женщин, но даже и этих двух малых ребятишек. Ярость начинала глухо рокотать в его груди, как звуки грома еще далекой грозы. Он обещал себе, что не будет вмешиваться — конечно же, нет. Он здесь только зритель. Что бы ни происходило, он только зритель. Глупое, упрямое желание какого-то убогого самобичевания, безумное стремление сделать чувство собственной вины еще более пронзительным и едким толкало его идти и смотреть до конца, какие еще зверства и преступления совершат опьяневшие от власти жрецы при попустительстве славных и храбрых сынов Рунады. И при его попустительстве тоже. Но вмешиваться нельзя, ни в коем случае. Он не вправе пожертвовать жизнью своего верного товарища, счастьем и благополучием двух своих дочерей, а главное — будущим своего народа ради жалкой, эгоистичной попытки хоть в какой-то степени искупить свою вину.

Что случится, если он и Ольмерик возьмутся за оружие? Сейчас в храме, не считая стаи молодых жрецов, радостно и алчно предвкушающих невиданное доселе ими зрелище и восторженно млеющих от сопричастности к великому, по их мнению, событию, находилось, наверно, с полсотни гвардейцев. И еще несколько старших жрецов. Да, без всякой ложной скромности можно смело предположить, что двое опытных, решительных мастеров-мечников, если они нападут внезапно, со спины, на ничего не ожидающих ленивых святых братьев, то смогут успеть умертвить человек десять из всего этого сброда. Может даже при особой удачи десятка полтора. Но не более. Дальше их просто сомнут, завалят телами и заколотят мечами, махая ими со всех сторон. Числовое преимущество — страшная штука, и Гилоу, прошедший не одну битву, хорошо это знал.

Если допустить что в бой включатся маннаи, то есть вероятность, что они и линуэвцы смогут истребить всех гвардейцев и жрецов, находящихся в данный момент в храме. Но чем это кончится? Несомненно, жутким, диким кровопролитием, в результате которого все маннаи и линуэвцы будут уничтожены. Из Гелиокона им не выбраться. Только начнется сражение — и жрецы пошлют вестовых, объявят общий сбор, поднимут все казармы, а это несколько сотен храмовых гвардейцев, неизвестно сколько младших жрецов, а еще бесчисленные «сочувствующие» горожане. Вся эта армия блокирует «Дом Голубого Солнца», привлекут лучников, арбалетчиков, копейщиков, и с восставшими расправятся.

Но этим делом, скорей всего, не закончится. Рано или поздно жрецы дознаются, кто были эти двое переодетых гвардейцев, и тогда всем линуэвцам придется несладко. Несомненно, взбешенные служители Ра-Адона потребуют мести. По всей Рунаде всё жреческое сословие в один голос возопит о том, что линуэвцы — такие же мерзкие еретики, изменники и вероотступники, как и сами маннаи, а то и во сто крат хуже, ибо подняли оружие на святых людей в святом месте.

Король Элджин не сможет оставить это без внимания. Кадола слишком влиятельна, и чем всё это окончится, уже, наверно, только одному Господу Ра-Адону известно. Линуэвский корпус, который в данный момент стоит в предместьях Тилла, возможно, будет уничтожен. А затем, может статься, рунадская армия вторгнется и в саму Линуэвию. И без труда покорит её. Ведь все её лучшие воины и военачальники будут уже мертвы. Что тогда случится с двумя маленькими девочками, никому не нужными, всем мешающими претендентками на трон Линуэвии? Как поступит с ними славный король Элджин? Пылающая пелена на миг застилала взор Гилоу, когда он пытался додумать эту мысль до конца. Но пелена рассеивалась, и сердце его билось спокойнее. Всё же это слишком маловероятное развитие событий. Элджин Комвин был сильным, своенравным и мужественным человеком, вряд ли он пойдет войной на другую страну только потому, что этого хотят жрецы солнечного бога. Но с другой стороны, он ведь позволил им устроить «Змеиную ночь» — теперь уже князь не сомневался, что всё, что происходило в Тилле, происходило с молчаливого одобрения рунадского монарха, с его ведома. И это вызывало в Гилоу горечь и досаду, словно бы даже обиду за обман — он ведь когда-то уважал этого человека, считал его пусть несколько взбалмошным, капризным, порою резким, но всё же справедливым и благородным. Теперь всё изменилось, ему не хотелось видеть его, думать о нём. Впрочем, сейчас это всё было неважно. Для него ясно одно: он остается зрителем, только зрителем, свидетелем творящихся злодеяний, не более. А искупать вину уже слишком поздно. Слишком поздно.

Гилоу отвернулся от врат и поискал глазами Ольмерика. Но возле колонн, как было условлено, он его не нашёл. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что упрямый Ольмерик остался рядом с маннаями, но только ближе к началу строя. Гилоу не стал делать ему никаких знаков. Он ясно понимал, что молодой человек гораздо острее и эмоциональнее переживает всё увиденное ими в Тилле. И его молодое, горячее сердце, конечно же, разрывается от жгучего желания достать меч и рубить всех этих проклятых жрецов и гвардейцев, пока руки не отвалятся. Он не желает стоять в сторонке, в тени колоннады, подальше от того, что будет твориться на зодионе. Как и сам Гилоу, пропитавшись ненавистью и горечью, Ольмерик с безумием обреченного теперь хочет пройти весь этот жуткий путь до конца. Мешать ему бессмысленно, он сам втянул его в это.

Гилоу отвернулся от Ольмерика и снова посмотрел на молодую женщину, державшую за руки детей. На её бледном лице застыла печать безотчетного ужаса, она глядела в сторону зодиона, на возвышающуюся над ним фигуру голубого обнаженного мальчика. Мальчик сидел на высоком каменном пьедестале, вытянув вперед правую руку в неком царственном, покровительственном жесте, словно то ли благословляя собравшихся, то ли посылая в бой свою невидимую армию. Это был Эос, одна из ипостасей великого Ра-Адона — Утреннее Солнце. Несомненно, молодая женщина, как и сам Гилоу, понимала, почему их привели именно в «Дом Голубого Солнца» и что именно на «зодионе», под улыбающимся взором милого мальчугана, маннаи и будут уничтожены.

Глава 28

Маннаев выстроили в одну шеренгу с левой стороны зодиона. За каждым маннаем замер гвардеец, с обнаженным мечом в руках. Остальные воины и младшие жрецы расположились поодаль, ближе к колоннам и вратам, как бы окружая по периметру площадку перед шеренгой. Когда наконец все застыли и в храме повисла напряженная тишина, лишь чуть нарушаемая тяжелым дыханием пленников, едва слышным бормотанием безумной старухи, да легким шипением синего и голубого пламени в огромных плоских чашах-светильниках, из-за колонн появился Вамира Онши.

Он казался огромным и великолепным. Безволосый, весь покрытый золотой краской, в ослепительно белой роскошной многослойной мантии он словно бы излучал слабое поверхностное сияние. Многие готовы были верить, что это отнюдь не иллюзия. На его груди висел внушительный «солар» — знак Солнца, главный символ Ра-Адона, идеальный круг с вложенным в него крестом. Вамира перемещался бесшумно, как будто не шел, а медленно плыл над каменными плитами пола.

Верховного хранителя Гелиокона сопровождала внушительная свита. Справа — патер Катаон Ямнус, первый хранитель, слева — долговязый патер Гамир — главный судья храма. Именно он занимался разрешением всех конфликтов, склок и распрей между прихожанами, искавшими божественного правосудия. Объявленное им решение считалось божьей волей, которой никто не смел противиться. Он почитался святым человеком и якобы даже сам Великий магистр никак не влиял на его решения. В отличие от других жрецов, он был покрыт чем-то снежно-белым, ибо белый цвет олицетворял равновесие и непредвзятость. Рядом с судьей следовали три рослых могучих палантира с огромными двуручными мечами на плечах и длинными медными трубами, висевшими наперевес. Они исполняли роль церемониальных стражей судьи, а также и вершителей его роли, то есть палачей. О них рассказывали, что они немые, невероятно сильные, фанатично преданные судье и богу, а также что они кастраты и не едят мяса. За патером Катаоном темнела мрачная фигура капитана Далуфа, в сопровождении двух своих капралов. Рядом с ними шли трое клирсов — непосредственных руководителей младших жрецов. В соответствии со строгой иерархией храма все младшие жрецы, «каменщики», делились на клики, каждой из которых и управлял свой клирс. У клирсов были более темные туники и уже с некоторыми узорами, а также, предмет их гордости, — алая полоса между бровей. Кроме этого в свите присутствовали два жреца-писаря с деревянными раскладывающимися ящиками, в которых имелась бумага, чернила и перья. Эти ящики крепились ремнями к плечам писарей, раскладываясь в маленький стол. Что именно фиксировали писари, чьи слова или какие действия, — для всех, кроме старших жрецов, оставалось неведомо. А если какой-нибудь грамотный человек посмотрел бы им через плечо, то он все равно остался бы в неведении по поводу написанного, ибо жрецы использовали какую-то шифрованную скоропись, понятную только посвященным.

Вамира Онши остановился перед строем маннаев и оглядел их своими черными блестящими глазами.

— Дети мои, — сказал он вроде бы тихо, но его услышали все. — Дети мои, — повторил он громче, и его голос наполнил храм, зазвенел, зарокотал, влетел в каждое ухо, словно магистр одновременно стоял рядом со всеми и говорил отдельно с каждым. — Смущенные и растерянные бродили вы во тьме незнания и обмана. Вы поклонялись змию и кричали ему: «Помилуй!». Вы поклонялись ящерице и кричали ей: «Спаси!». Вы поклонялись дракону и кричали ему: «Сохрани». Вы падали ниц перед пресмыкающимся и елозили на животе перед гадом. Вы ели зачумленное гниющее мясо с его когтистых чешуйчатых лап, вы глотали жгучую слизь, стекающую с его клыков, вы пили отравленное кровавое молоко из его вонючих сосцов и, задыхаясь от разрывающей вас боли, все равно кричали ему: «Хвала и слава тебе, бог Манн!». Вы блуждали в зыбком сумраке предательства и отверженности. Изнывая от скорби и страха, стремились вы к отчаянию и погибели, и детей ваших влекли за собой. И вся жизнь ваша походила на медленное погружение в зловонную трясину, вы барахтались, выпрастывали руки, взывали к лживому богу, искали утешения в глазах любимых, утопающих вместе с вами, и не находили. Ибо вы отвергли, отрешились, отказались, отвернулись от того единственного, кто дает человеку радость и смысл жизни. Но любовь нашего Господа бесконечна и безусловна, она проливается на всех и всегда, и она будет ждать столько, сколько понадобится того дня, когда вы впустите её в свои глаза и своё сердце. Ибо наш Господь — Солнце, и Он светит над всем миром от начала и до конца времен. А вы, неразумные чада Его, прячетесь от Его света в сырых ледяных пещерах своего безумия, за своими окровавленными бездушными идолами, под жесткими перепончатыми крыльями алчного Солки и упиваетесь своими злодействами, своей болью, своей развращенностью. С печатью преступника и изгоя вы бежите от света, и, укрывшись в холодной пустоте сердца тьмы, вы воете и мечетесь от одиночества и ужаса, в своем безумии и зломыслии не желая принять спасение от Того единственного Кто может его вам дать. Но сегодня время настало. Остановитесь и одумайтесь, загляните в глубину своей души, спросите себя: не достаточно ли вы настрадались, не достаточно ли вы устали от лжи и бессмысленности своего существования, не достаточно ли вы истомились по чему-то светлому и радостному, что принесет вам покой и отдохновение. Господь Ра-Адон в своей безграничной мудрости и великодушии дарует вам еще один шанс всё искупить, отринуть ваши порочные стремления, отказаться от лживого вероучения, от безумного поклонения ящерице и гаду. И мы, я и братья мои, готовы помочь вам в этом. Сделайте лишь первый шаг на пути к спасению — и будете спасены. Впустите в сердце своё свет истинной веры — и тьма отступит. Склоните голову перед величием и совершенством Господа нашего, Создателя Вселенной, всеблагого Ра-Адона — и возвыситесь до него. С раскаянием и смирением примите то, что Господь уготовил вам от рождения, — любовь и милость Его.

Вамира смолк, и в храме стало тихо-тихо. Уже не слышалось ничьего дыхания, бормотания, переступания ног, и даже пылающий в чашах огонь, казалось, перестал шипеть и потрескивать. Маннаи стояли и боялись пошевелиться, не зная, чего теперь ждать.

— А теперь опуститесь на колени, дети мои, — попросил магистр. Не повелел, не прорычал с угрозой и яростью, а именно попросил. — Опуститесь на колени, склоните головы ваши, ибо милость Господня подступает к вам, как море без конца и края, и осушится каждая слеза, и утолится каждая печаль, и освободится сердце от тоски и скорби нескончаемой. — Усилив голос, Вамира воскликнул: — На колени, дети мои. На колени.

Но никто из них не смел сделать это первым — упасть на колени и тем самым, возможно, признать, что отказывается от своего бога, великого, мудрого Манна. Который, кстати, никогда не просил своих последователей вставать на колени. Они вполне себе верили в Ра-Адона и даже, наверно, признавали его величие, но от рождения были «людьми Манна», и отвернуться от своего бога, а заодно и от всей своей жизни для них было непросто. Ведь покуда еще никто и ничем им не угрожал, их лишь просили одуматься, задуматься и выбрать другого бога. Не под сенью мечей, но по зову сердца и разума.

Глава 29

Аяра, сжимая ладошки детей, неотрывно глядела в пол. Она понимала, что надо опуститься на колени, обязательно надо, другого выхода нет. Но не смела. Слева от неё стояла Ная, за ней еще один мужчина, а за ним — Лумис, последний в шеренге. И вот он-то первый и пошевелился. С некоторым трудом, уперевшись сначала в пол рукой, он опустился на колени. По его красному, изможденному, вспотевшему лицу казалось, что делает это он не потому, что так захотел, «попросил» Верховный хранитель Гелиокона, а просто потому, что ему трудно стоять и он едва не валится с ног. Краем глаза Аяра увидела, что кто-то справа в шеренге тоже дрогнул и начал опускаться вниз — сначала один, потом другой, потом еще. Она быстро повернула голову направо, бросив взгляд на своих единоверцев. Коленопреклонение становилось массовым. Ей бросилось в глаза, как тяжко и грузно бухнулся на пол пекарь Галевала, а затем, стараясь сделать это незаметно, потянул вниз и безумную, растрепанную старуху, по высохшему деревянному лицу которой было ясно, что она застряла где-то в своих мирах и её мало волнует всё, что творится вокруг. Но она тоже послушно встала на колени.

Аяра быстро, не давая себе времени еще на какие-то раздумья, согнула ноги и уперлась коленями в пол, заставляя то же самое проделать и детей. Саотре послушно повторил это движение, а вот Ная заупрямилась и с вопросительным удивлением поглядела на Аяру. Молодая женщина, боясь привлечь к себе внимание Вамиры и его свиты, не смея что-то сказать, отпустила сына и, взявшись за девочку уже двумя руками, ласково ей улыбнувшись, притянула её к себе. Ная подчинилась, но встала не на колени, а просто села, согнув ноги и привалившись к боку Аяры. Та прижала её к себе левой рукой, погладила по голове и поцеловала в макушку. Потом снова схватила руку сына.

Наконец на колени встали все маннаи. Одним из последних это сделал мужчина между Лумисом и Наей. Это был тот самый мужчина с разбитой головой, в серебряном камзоле и с сабельными ножнами, который ободряюще кивнул Аяре в клетке на повозке. Сейчас же он вдруг склонился к Аяре и быстро прошептал:

— Меня зовут Кимм Диккой, моя госпожа. Мой дом на Буковой улице, вам всякий там укажет. Прошу вас, моя госпожа, окажите мне услугу, передайте моим родным, как закончилась моя жизнь.

Аяра, испуганная и напряженная, всем телом чувствуя подозрительные взгляды стоящих за спиной гвардейцев, посмотрела в карие глаза мужчины и очень тихо произнесла:

— С чего вы решили, сэвир Кимм, что у меня будет такая возможность?

— Обязательно будет, — улыбнулся мужчина. — Вы замечательная девушка, и у вас двое таких прекрасных ребятишек. Вы обязательно будете жить. Я уверен, и Манн, и Ра-Адон хотят этого.

Аяра, сглотнув комок в горле, через силу проговорила:

— Возможно, мы все будем жить, и вы вернетесь в свой дом на Буковой улице.

Кимм улыбнулся.

— Это вряд ли, моя госпожа. Вы исполните мою просьбу?

Аяра, чуть помедлив, коротко кивнула. Кимм кивнул в ответ и отвернулся.

Она почему-то ощутила стыд, пронзительное чувство неприязни к самой себе. Как будто кем-то уже однозначно было объявлено, что Кимм непременно скоро погибнет, а она останется жить. Но только потому, что с ней двое детей. Именно через них она и сохранит свою жизнь, прикроется ими, как щитом, вымолит себе пощаду, выставляя вперед детей, один из которых даже не её. А вместе с этим где-то внутри, в сокровенной глубине её души затрепетал теплый, радостный огонек надежды. На какой-то миг она позволила поверить себе, что действительно переживет эту ночь, и она, и её дети выберутся из Гелиокона живыми и невредимыми. И этот огонек зажгли слова Кимма о том, что оба бога хотят, чтобы она жила.

Глава 30

Вамира и его свита приблизились к началу шеренги, к её правому краю, противоположному тому, где находилась Аяра. Магистр внимательно посмотрел на первого в ряду манная.

— Твоё имя? — спросил Вамира Онши.

— Келлой Лимба, великий магистр, — быстро ответил мужчина, не смея поднять глаза на верховного хранителя. Катаон Ямнус что-то прошептал Вамире на ухо.

— Желаешь ли ты, Келлой Лимба, отринуть ту чудовищную ересь, в которой пребывал до этого дня, отвергнуть лжебога Манна и принять в свое сердце радостный свет Господа нашего Ра-Адона? Желаешь ли служить Ему со всей искренностью и страстью души своей, желаешь ли ты стать благочестивым адонаем и назвать меня братом?

Аяра, как и все, прекрасно слышала эти слова. Глядя в пол, она думала о том, как же нелегко будет этому Келлою Лимбе. Конечно, им всем придется ответить утвердительно на этот вопрос, признать Манна лживым и отказаться от него. И им всем будет трудно. Но самому первому из них будет труднее всего. Тяжело быть первым среди предателей. Но скажи «не желаю» — и что тогда случится? Может, гвардеец за спиной сразу же вонзит тебе меч в спину или могучий палантир разрубит твою голову, как арбуз. Аяра, затаив дыхание, вся обратилась в слух, но ответа всё не было. Келлой медлил. «Что значит для человека отвергнуть своего бога?» — спрашивала себя молодая женщина. Бесконечное презрение к самому себе? Бесконечный страх, что отвергнутый бог непременно отомстит изменнику? Или старый, добрый, мудрый Манн всех их простит? Он никогда не был злобным и ревнивым божеством и не требовал от своих последователей не почитать иных богов, кроме себя любимого. Манн творил мир и учил всякого, кто захочет слушать, как жить в нем счастливо и разумно. И Аяра убеждала себя, что к отречению от него своих последователей он отнесется спокойно. Да и что могут значить слова, вырванные под угрозой смерти? Ничего. Это понимают все. В том числе, конечно, и Вамира Онши. Эти слова не значат ничего. Сейчас, стоя на коленях, маннаи отрекутся от своего бога. Но только на словах, не в своем сердце. И все же Аяра ожидала ответа Келлоя со страхом. Как ни было это глупо, но она почти готовила себя к тому, что после того, как Келлой скажет, что хочет стать адонаем, с ним случится что-то плохое. Манн сотрет его из реальности. Ибо предательство, пусть даже только на словах, — всё равно предательство.

— Желаю, мой господин, — тихо проговорил Келлой Лимба.

— Это мудро, — похвалил Вамира. Он протянул Келлою сначала «солар», а затем правую руку. Келлой поцеловал золотой символ Солнца, а потом тыльную сторону золотой ладони магистра.

Вамира перешел к следующему.

Аяра, неотрывно глядя в пол, слушала, как её, теперь уже бывшие, единоверцы по очереди высказывают пожелание стать благочестивым адонаем и назвать Верховного хранителя Гелиокона своим братом. Ничего сложного, убеждала она себя, успокаивающе гладя по голове то сына, то рыжеволосую девчушку. Просто «желаю, мой господин» — и всё. Но она волновалась за детей. Что, если магистр захочет, чтобы они тоже признались в неистовом желании служить Ра-Адону, а Саотре и Ная замешкаются и не ответят, как нужно? Что тогда? Ничего страшного, говорила она себе. Вамира не может требовать от малолетних детей, которые вообще не осознают, что происходит, искреннего и ясного ответа на вопрос о служении другому богу. Дети просто не поймут его. И Вамира, скорей всего, даже не станет спрашивать их — он умный человек и не захочет, чтобы дети со своей непосредственностью и прямолинейностью испортили бы это повальное принятие адонайской веры. Но вдруг Аяра застыла, перестав дышать. Один из маннаев четко сказал: «Нет, магистр, не желаю». Аяра повернула голову и с изумлением поглядела на этого человека. Какой-то маленький, сухонький мужчина, уже в возрасте, с зеленой эмблемой аптекарской гильдии на заношенном сюртуке.

Вамира смотрел на отказника.

— Разум есть главный дар Создателя людям, — наконец изрек он. — И упорствующие во грехе безумны вдвойне. Вы отвергаете не только милость божью, но и собственную природу.

— Как скажете, магистр, — спокойно ответил аптекарь.

И ничего не произошло. Вамира шагнул дальше и обратил свой взор на следующего манная.

---

«Что же это значит», — взволнованно думала Аяра. Ей очень хотелось верить, что это знак того, что адонаи, старшие жрецы Ра-Адона, вовсе не намерены как-то вредить маннаям и действительно искренне хотят обратить их в свою веру, без насилия и угрозы. Однако разум — тот самый «главный дар Создателя людям» — подсказывал ей, что, видимо, всем маннаям уготована одна общая участь, и потому жрецам по большому счету безразлично, что они отвечают, — Вамира и остальные просто напоследок развлекаются происходящим фарсом. Но она понимала, что тем не менее всё равно не посмеет ответить так, как этот маленький аптекарь. Аяра также обратила внимание на человека, младшего жреца в голубой тунике, идущего за спинами стоявших на коленях маннаев. Жрец нес в левой руке небольшое ведро, из которого по едва заметному знаку Верховного хранителя наносил специальной лопаткой некое тягучее вещество на спину того или иного манная. Аяра не поняла смысла этой процедуры — может, это что-то вроде помазания перед принятием веры, но почему тогда его выполняют так выборочно?

Прежде чем Вамира добрался до молодой женщины, еще двое мужчин отказались отринуть Манна и принять новую веру. Среди них, к удивлению Аяры, был и тихий, почти всегда грустный портовый чиновник Кенмагрос. Некоторая заминка вышла с растрепанной полубезумной старухой. Вамира задал ей свой длинный витиеватый вопрос, но пожилая женщина продолжала бормотать себе под нос, глядеть куда-то в пустоту мимо магистра и отвечать разумно явно не собиралась. Вамира повторил вопрос. Стоявший рядом Галевала даже толкал её в бок и подсказывал: «желаю, желаю, мой господин». Однако старуха не образумилась. Вамира досадливо глянул на Катаона и гвардейцев, недовольный тем, что они вообще привели эту сумасшедшую сюда. Добрый пекарь, искренне боясь, что с бабкой сейчас сотворят что-нибудь нехорошее, заискивающе глядя на магистра, пробасил: «Она желает, мой господин. Желает всем сердцем назвать вас братом». Вамира покосился на пекаря с подозрением, уж не издевается ли он, заявляя, что грязная умалишенная старуха мечтает стать ему сестрой. Но Галевала был искренен. Вамира подступил к нему, и пекарь быстро признался в желании стать благочестивым адонаем и так ретиво целовал солар и золоченую длань магистра, что тот чуть покачнулся. Как обратила внимание Аяра, неизвестное вещество на Галевалу не нанесли.

Наконец Вамира приблизился к ней. Аяра, низко склонив голову и глядя на свои колени, со страхом ждала, что Верховный хранитель сейчас обратится к её сыну. Но Вамира обратился к ней.

— Посмотри на меня.

Аяра подняла голову и посмотрела в черные глаза магистра.

— Твое имя?

— Аяра Талвин.

Катаон наклонился к правому уху Вамиры и что-то зашептал. Женщина напряглась, ей показалось, что он шепчет слишком долго. Вамира глядел на неё всё с большим интересом. К тому же, скользнув взглядом по свите и увидев мрачное лицо капитана Далуфа, Аяра, вся затрепетав, тут же отвела от него взгляд. Уж капитану-то доподлинно известно, что с ней был только мальчик и никакой девочки не было и в помине. Она бы и сама не смогла объяснить, с чего это вдруг этот чужой ребенок стал так дорог ей, но ей казалось, что если сейчас его отнимут, у неё разорвется сердце.

— Аяра Талвин Боргес? — уточнил Вамира.

— Да, мой господин.

— Это твои дети?

Сердце Аяры сжалось. Ей было страшно произносить ложь прямо в лицо великому магистру, тем более что рядом стоит человек, который знает правду.

— Да, — еле слышно ответила Аяра, с ужасом ожидая, что сейчас капитан Далуф сделает шаг вперед и прошепчет магистру, что она лжет. Да к тому же и без капитана старшие жрецы могли знать, сколько детей у Риана Боргеса. Хотя с другой стороны, её муж не был столь уж значимой фигурой, чтобы жрецы наперечёт знали всё его семейство.

Но ничего не случилось. Капитан Далуф устало глядел куда-то в сторону, явно мало интересуясь происходящим. Возможно, он вообще не обращал внимания, с кем разговаривает магистр, и ждал лишь того, когда вся эта никому не нужная канитель закончится. А сами жрецы, судя по всему, ничего не знали о том, что у Риана Боргеса нет никакой дочери.

Вамира задал свой стандартный вопрос. И Аяра с облегчением — а кому-то могло даже показаться, что вполне искренне, — ответила:

— Желаю, мой господин.

После чего поцеловала солар и руку магистра чуть ли не с благодарностью за то, что Вамира не стал приставать к её детям. Аяра с некоторым волнением ждала прикосновения к своей спине лопатки с неведомым веществом из ведерка младшего жреца, но этого не случилось. Вамира перешел к её соседу слева.

Глава 31

Лумис с дрожью и трепетом ждал своей очереди. Нет, он не боялся, совсем не боялся. Так ему казалось. Он понимал, что после того, как исполнит задуманное, его тут же на месте зарубят мечами. Но и всё же дрожал он не от страха, а от нетерпения. Он изнемогал от пронзительно острого ощущения близости развязки. Это было почти приятно. Он уже не чувствовал болезни, она отступила, сникла, ему стало не до неё. Он был напряжен и собран. И доволен. Он старался не думать об этом, но то и дело проскальзывала мысль, что он вот-вот совершит великое дело, избавит мир от неимоверно жуткого и подлого негодяя, причинившего страдания столь многим, что и исчислить невозможно. «Великий Солки, почему я решил, что целуют ноги?» — чуть ли не весело журил он себя. — «Ну конечно же руку. Руку. Главное, чтобы до крови». После того, как болезнь проникнет в кровь магистра, тому уже не спастись. Лумис знал это точно. Магистр непременно умрет в течение следующих суток. Единственное, что его сможет спасти, — это спешное отсечение руки, но Лумис был уверен, что жрецы не додумаются до такого и уж вне всяких сомнений не решатся.

— Твоё имя? — потребовал Вамира Онши, встав перед мужчиной с разбитой головой.

Мужчина, неожиданно для всех, резко поднялся с колен. Произошло легкое замешательство. Гвардеец за его спиной ринулся вперед, поднимая меч, свита Верховного хранителя также подалась вперед, словно движимая единым порывом защитить своего повелителя. Но Вамира взмахнул указательным и средним пальцем правой руки, и все замерли, в том числе и гвардеец с занесенным мечом.

— Меня зовут Кимм Диккой, — сказал мужчина, глядя в черные глаза магистра. — Торговый человек из гильдии «Собачьей звезды».

Вамира пристально вглядывался в обескровленное, но несомненно мужественное лицо торговца.

— Желаешь ли ты, Кимм Диккой... — начал он, но был бесцеремонно перебит.

— Не желаю, магистр, — резко сказал Кимм. — Мой бог — Ясноликий Манн, Повелитель Неба и Хранитель Земли. Бог, в чьих следах прорастают цветы, в чьих глазах отражаются все звезды, в чьих крыльях собран весь свет мира, в чьих снах — все судьбы мироздания. В его жилах — вода изначального океана, а в его дыхании — первый огонь, на его ладонях — пути всего бытия от малой песчинки до бесконечной Вселенной, он не ведает зла и не знает добра, он — первопричина всего и окончание всему. Я был с моим богом от первого своего дня и буду до последнего, и тебе, жрец, ничего с этим не сделать.

По храму прошелестел легкий гомон недовольства — адонаи возмущались столь пренебрежительным обращением к Верховному хранителю.

— Совсем ничего? — усмехнулся Вамира.

Кимм дерзко промолчал в ответ.

— Но зачем ты поднялся с колен? — всё так же спокойно и чуть насмешливо спросил магистр.

— Потому что я хочу умереть стоя, как подобает истинному человеку Манна.

— Гордыня — наитягчайший грех, ведущий прямиком в когти Сэга.

— Ты путаешь гордыню с гордостью, жрец. А это разные вещи. Мой бог не хочет, чтобы я стоял на коленях.

Вамира снова усмехнулся и сказал совсем тихо, так, что его мог слышать только Кимм:

— Только непомерная гордыня заставляет человека считать, будто Бог думает о нем.

Затем он продолжил громко, так, чтобы его слышали все:

— Подчинение всякой твари человеческой нам, первосвященникам и верным слугам Господа нашего Ра-Адона, является обязательным условием Спасения.

— Хуже не скажешь, магистр, — ответил Кимм и тоже усмехнулся.

Улыбка покинула лик Вамиры, и он, протянув вперед руку, тихо произнес:

— Возьми меня за руку, человече.

Кимм отрицательно покачал головой.

— Это будет не так, — сказал он.

После чего резко обернулся и напал на стоявшего сзади гвардейца. Блокировав кисть руки, державшую меч, он ударил святого воина в шею. Тот закряхтел и осел. Кимм вырвал клинок и бросился в сторону входа. Но там расположились гвардейцы и младшие жрецы. Было очевидно, что к выходу не пробиться. Но Кимм, видимо, и не собирался пытаться. Пробежав несколько шагов, он остановился и обернулся к магистру и его свите, держа меч перед собой.

— Теперь ты, жрец, если хочешь, попробуй взять меня за руку, — сказал Кимм.

Вамира поднял ладонь вверх, останавливая начавшуюся суматоху. Гвардейцы и младшие жрецы, желая проявить рвение перед взором столь высокого начальства, уже устремились к бунтовщику.

— Стоять! — рявкнул магистр, и в храме моментально стало тихо и неподвижно.

Он отделился от своей свиты, остановив её жестом, и сделал несколько шагов навстречу Кимму.

— И против кого это клинок? — спокойно спросил он.

Кимм нервно покусал верхнюю губу. Ему было страшно произносить эти слова, но всё же он заставил себя:

— Против тебя, жрец. Против тебя и всей твоей алчной своры. Вы суть звери в обличье людей. Впрочем, вы хуже всяких зверей. Вы хуже маранских пиратов, диких туруанцев, кровожадных каннибалов с Ветреных островов. Вы — трусливые, жадные негодяи, нападающие с мечами и кинжалами на безоружных людей, но и то только когда вас намного больше. Сегодня вы бесчинствовали и грабили, вы и ваши убогие прихвостни насиловали женщин, забивали палками стариков, насаживали на пики детей, вешали мужчин на крюки, отрубали им руки и ноги и швыряли еще живых в огонь. Вы — нелюди, явившиеся в Тилл прямиком из Иргала. Хотя нет, даже Сэг не стал бы держать рядом с собой такую трусливую погань. Вы все ваши зверства устроили ночью лишь потому, что вы и бога своего трусите. Прикрываясь именем Ра-Адона, вы дрожите от ужаса, как бы он не наказал вас за вашу мерзость и ненасытную алчность. И я понимаю, что мой меч мало что изменит, но он против вас, жрец.

Кимм продолжал говорить еще и еще, говорить страстно и взволнованно, но Вамира Онши вдруг отвернулся, и подошел к свите и стоявшим на коленях маннаям. Он остановился почти возле Аяры.

— Так, давайте, ведите их всех в зодион, — буднично приказал он гвардейцам, застывшим за спинами маннаев.

— Мой меч против вас всех, нелюдей и душегубов, и я до последнего вздоха... — Кимм умолк, чувствуя себя выбитым из колеи.

Возле шеренги маннаев началась суета, люди задвигались, заговорили, и его уже никто не слушал и, вроде бы, даже не смотрел в его сторону.

Глава 32

Гилоу Асвиард, стоявший метрах в шести от Кимма, покачал головой. Вамира Онши переиграл Кимма Диккоя. Мужчина с разбитой головой стоял забытый, ненужный, никому не интересный. Нелепый и глупый со своим воздетым клинком. Кимм, чувствуя себя как оплеванный, опустил меч. Что ему теперь делать? Грозно закричать и броситься на какого-нибудь гвардейца или жреца? Тогда, конечно, на него обратят внимание. Но ненадолго. А как только он, мертвый, падет на плиты храма, все снова о нем тут же забудут.

Лумис понял, что происходит нечто ужасное. О нём снова забыли. Сейчас всех поведут в зодион, и магистр к нему уже не подойдёт. Плохо соображая, что делает, он подался вперёд, намереваясь позвать Вамиру Онши и напомнить ему, что он ещё не спросил его, Лумиса, желает ли он принять солнечного бога. Но он не успел. К ногам Верховного хранителя Гелиокона бросилась Аяра Талвин Боргес.

— Мой господин, помилуйте моих детей, умоляю вас, — слезно запричитала она, — позвольте моим детям не идти в зодион. Ведь они совершенно невинны. На них нет знака Солки, они не «люди Манна» и ничего об этом не знают. Они чисты и невинны, они же просто дети. Умоляю вас, владыка, проявите к ним милосердие. Прошу вас! Добрый Ра-Адон вознаградит вас за это. Они всего лишь дети. Мой господин, умоляю. Умоляю!

Вамира Онши замер на месте, как-то странно взирая на распластавшуюся перед ним женщину. Она назвала его «владыкой», хотя такое обращение подобало лишь представителям высшей касты жрецов Ра-Адона, так называемым «квинтерам», — их всегда было только пять, и их так и именовали: «один из пяти». Сделала ли она это намеренно, дабы неумело польстить магистру, или просто запуталась, сведенная с ума страхом за детей, — Вамира точно не знал, но всё же склонялся к последнему. И, равнодушно поглядев на мальчика и девочку, он решил, что и правда не стоит отдавать их на растерзание «пожирателям грехов». Это ни к чему. Крови и так будет достаточно, а эти дети вполне еще могут стать благочестивыми адонаями. Если их направить в нужное русло.

Он повернулся к Катаону и негромко приказал:

— Заберите детей. Пусть постоят где-нибудь в сторонке. Позже решим по ним.

Катаон, в свою очередь, повернулся к капитану Далуфу и повторил приказ:

— Забери детей. Пусть кто-нибудь из твоих постоит с ними в сторонке.

Далуф с недовольным выражением лица поискал взглядом кого-нибудь из гвардейцев.

— Ты! — хмуро позвал он.

Выбранный гвардеец никак не прореагировал.

— Ты оглох, что ли, воин?! — ещё более раздраженно поинтересовался капитан.

— Я?! — искренне удивился Рон и оглянулся себе за спину, предполагая, что офицер обращается к кому-то другому.

— Ты! Иди сюда!

Рон растерянно поглядел по сторонам.

— Может быть, лучше он? — предложил Рон, указывая на какого-то другого гвардейца невдалеке от себя.

Взгляд капитана потемнел.

— Иди сюда, воин, — мрачный как туча, потребовал он.

Рон беспомощно поглядел на своего хозяина, но старый маг по-прежнему был безучастен к происходящему.

Не зная, что делать, Рон приблизился к офицеру. Заискивающе улыбаясь, он проговорил:

— Вам и правда лучше взять кого-то другого, господин... — Рон споткнулся, он понимал, что перед ним какой-то офицер, но не мог по необычным храмовым нашивкам определить звание, — мой господин. У меня зрение совсем слабое, в спине стреляет и колени хрустят, я могу не справиться.

Далуф тяжелым взглядом изучал своего подчиненного, не в силах припомнить, из какого тот подразделения.

— Возьми пацана и девчонку и отведи их к стене, — приказал он.

Рон похолодел. Ему представилось, что его сейчас заставят казнить этих малышей. Несмотря на всё его равнодушие к чужим человеческим жизням, такая мысль повергла его в ужас.

— З-зачем?

— Просто держи их за руки и смотри, чтоб не убежали. Потом скажут, что с ними делать.

Аяра тем временем обнимала Саотре и Наю и срывающимся голосом шептала им в уши:

— Ничего не бойтесь. Всё будет хорошо. Маме просто надо ненадолго отойти. Вы постойте с дядей-гвардейцем, а потом, когда вас отпустят, ты, Саотре, делай, как я тебе говорила, — иди домой и завтра отправляйся в дом дяди Лефера. Будь смелым, мой мальчик. Тем более теперь у тебя есть младшая сестренка, ты должен заботиться о ней, оберегать и защищать. Ты понимаешь это?

— Да, — силясь удержаться от слез, с комом в горле отвечал мальчик. Он видел, что мать сильно испугана и дрожит от волнения и страха. И с не меньшим страхом к нему в душу вползала жуткая, ледяная мысль, что свою маму он больше не увидит. Но Саотре не хотел в это верить.

Аяра сунула ладошку девочки в руку мальчика.

— Держись рядом с ним, Ная. Он твой старший брат. Никуда от него не уходи и во всем слушайся. Он твой брат. Твой брат, — повторяла она, словно желая, чтобы эта мысль прочно засела в голове девочки: — Слушайся его, дочка. Хорошо?

— Хорошо, — тихо пробормотала Ная. Не понимая, что происходит, она тем не менее остро чувствовала, как почти до безумия взволнована эта милая женщина, и это пугало Наю и расстраивало.

— Ну всё-всё, вставай, идём, — вполне добродушно сказал гвардеец, почти силой отрывая Аяру от пола и уводя с остальными.

Рон молча взял Саотре за руку, мальчик же крепко сжимал ладошку своей новообретенной сестры.

— Идём, — буркнул Рон, уводя детей куда-то к дверям. Ему подумалось, что их обязательно нужно увести подальше от зодиона, чтобы они ни в коем случае не увидели всего, что там произойдет.

Глава 33

Маннаев собирали у лестницы, ведущей вниз, ниже уровня пола, к железным сплошным вратам, которые ограничивали южный торец зодиона. Двое гвардейцев спустились первыми, вынули тяжелый засов из петель и распахнули створки вовнутрь зодиона. Маннаев повели вниз.

— Что делать с этим? — шепотом спросил Катаон и кивнул на застывшего посреди залы Кимма.

Вамира Онши задумчиво поглядел на взбунтовавшегося манная.

— Скажите ему, что он может уходить.

— И-и... действительно отпустить его? — недоверчиво проговорил Катаон.

Вамира холодно поглядел на своего первого помощника.

— Действительно. Но пусть узнают, где его дом, и отправьте туда банду «желтоголовых». И чтобы из тех, кого они найдут там, никто не остался в живых.

— Понял. — Катаон позвал к себе младших жрецов в голубых туниках. Быстро отдав им распоряжения, он приблизился к Кимму.

— Ты можешь уйти, — сказал Катаон. — Тебе никто не будет препятствовать.

Он махнул рукой гвардейцам, которые до этого момента приглядывали за Диккоем.

— Он может уйти, не трогайте его, — приказал Катаон Ямнус.

— Ступай, — сказал он, глядя на манная с легкой усмешкой. — Не желающие принимать спасение нам не нужны.

Кимм помедлил, затем развернулся и пошел к дверям. Но на полпути остановился, оглянулся и вдруг побежал обратно.

Перепугавшийся Катаон шарахнулся прочь, уверенный, что безумный маннай решил убить его. В зале произошло некоторое замешательство. Гвардейцы бросились к Кимму. Капитан Далуф и палантиры устремились к Верховному хранителю, чтобы в случае чего прикрыть его. Вамира повернулся на шум. Из-за могучего плеча Далуфа он бесстрастно наблюдал за приближением взбунтовавшегося манная. Но Кимм не попытался на кого-то напасть. Он подлетел к широкой плоской каменной ограде, огибающей весь зодион по периметру, и спрыгнул вниз. Жрецы и гвардейцы поспешили к ограде. Кимм благополучно приземлился на площадку зодиона и побежал к пьедесталу, на котором восседал голубой мальчик — Эос, бог Утреннего Солнца. Прижавшись спиной к каменной глыбе, он замер.

Далуф повернулся к магистру.

— Позвать стрелков?

— Не нужно.

— Но у него меч. Он вполне может покалечить спилантров.

— Бог с ним. Пусть будет как будет, — равнодушно проговорил Вамира. — Если покалечит, то других разъярит еще сильнее.

Верховный хранитель Гелиокона остался у края, наблюдая, как на зодион выводят остальных маннаев. Жрецы и гвардейцы присоединились к нему, выстроившись вдоль периметра площадки и с интересом ожидая дальнейшего представления. Гилоу Асвиард оказался среди них.

---

Гвардейцы втолкнули последнего из маннаев на зодион и закрыли тяжелые врата. Над вратами находился деревянный мостик, образующий как бы козырек над ними, со стороны зодиона этот мостик был утыкан острыми шипами.

Люди столпились у ворот и со страхом глядели во тьму за пьедесталом со статуей Эоса. Они знали, как устроен зодион: выход для жертвенных животных располагался за статуей, в торце, противоположном вратам. Но сегодня оттуда выйдут не быки, туры, зубры или кони. Люди ждали свою судьбу. Что уготовили им жрецы? «Золотых псов» — кровожадных, голодных, поджарых, бешеных псин, обмазанных с головы до когтей золотой краской? Или, может быть, проворных крокодилов из священной реки Нид, которые своими могучими челюстями могли раскалывать камни и раздирать рыбацкие лодки? Или, возможно, громадных яростных черных гиен, которые, если голодные и злые, вполне могли напасть и на льва и разорвать его? Или это будут грозные пятнистые обезьяны, которые, в отличие от большинства своих сородичей, питаются исключительно мясом? Или неужели это всё-таки будут, как и говорили на улицах Тилла, «пожиратели грехов» — спилантры, «пещерные люди», жуткое подобие человека, которым безжалостные жрецы проделывали какую-то операцию на мозге, превращая их в озверелых монстров, подчиняющихся лишь своим повелителям?

В ожидании своей участи маннаи замерли, безвольные и парализованные, не смея глядеть друг на друга, чтобы не увидеть в глазах товарищей весь тот ужас, что надвигался на них.

Кимм Диккой, убедившись, что лучников или арбалетчиков так и не позвали, вышел из-под прикрытия Утреннего Солнца и направился к своим единоверцам. Он скользнул взглядом по застывшим наверху, за каменной оградой людям и сплюнул на землю. Всмотревшись в бледные, искаженные лица, в расширенные, пустые глаза своих сородичей, он громко сказал:

— Люди Манна, не бойтесь. Кто бы сейчас здесь ни появился, не бойтесь!

— Это будут шиши, — сказал кто-то из толпы.

Кимм нашел глазами говорившего — это был портовый чиновник Кенмагрос. «Шишами» в народе называли спилантров. На вопросительные взгляды других Кенмагрос пожал плечами и ответил:

— Они ведь мазали нас «патой» — смесью тимьяна, гусиного жира и слизи протухшей рыбы. Шиши звереют от её запаха.

Люди принялись испуганно переглядываться. Теперь, точно узнав, что их ждет, со страхом было не совладать. С другой стороны, они наконец заговорили — бояться жрецов и гвардейцев было уже бессмысленно.

— Но ведь мазали не всех.

— Да, точно, кого-то пропускали.

— А если снять одежду?

— Да они же прямо на затылок, на волосы наносили.

— Это не поможет. Шишам главное — учуять эту вонь.

— Проклятые адонаи!

— Вон они! Смотрите!

За пьедесталом Эоса зашевелились какие-то тени.

— Люди Манна, не бойтесь! — зычно повторил Кимм. — Встретим смерть с достоинством!

Ему никто не ответил. Весь долгий, неизбывный ужас этой ночи наконец материализовался, и люди, завороженные, не могли отвести от него взгляд.

— Женщины, назад, к воротам! Мужчины, вперед! — приказал Кимм и пару раз взмахнул мечом, привыкая к оружию.

После чего сделал несколько шагов навстречу появляющимся из-за каменной глыбы пьедестала чудовищам. Оглянувшись, он увидел, что никто не последовал его примеру.

Аяра, прижавшись спиной к железной плите ворот, дрожала от ужаса. Она едва могла совладать с собой. Ноги слабели и подкашивались. Вот сейчас, сейчас, через пару минут чудовищные, безумные спилантры разорвут её на части, сломают ей руки и ноги, раздавят голову, перебьют позвоночник. Женщина не могла дышать от накрывающего её приступа паники.

— Да не бойтесь вы! — гаркнул Кимм. — Это всего лишь смерть. Возвращение. Мы вернемся к Манну, и всё.

Люди начали молиться. Мысль о Манне принесла Аяре некоторое облегчение. Всё-таки они не одни против всего этого ужаса.

— О, Солки, я чувствую их вонь, — произнесла одна из женщин.

Аяра осторожно, словно боясь отравиться, втянула воздух. Да, действительно ощущался слабый, едкий запах — пахло чем-то кислым и прогорклым. При свете факелов, вставленных в металлические держатели по верхнему краю зодиона, молодая женщина вгляделась в приближающихся существ. До сегодняшней ночи она лишь два раза видела спилантров воочию, а не в книжках на картинках. И оба раза это происходило на громадном Портовом рынке Тилла, где некие лихие охотники и торговцы демонстрировали любопытствующей публике пойманных монстров. Спилантры сидели в клетках, скованные и изможденные, и вид их был воистину ужасен. Больше всего в них отвращало именно то, что они являли собой некую безумную, уродливую пародию на настоящих людей. Словно бы молодые, неопытные боги, прежде чем сотворить совершенных мужчину и женщину, тренировались в этом ремесле и поначалу у них выходило не очень. Вне всяких сомнений, на свете жили и более омерзительные твари, чем спилантры, но именно это их человекоподобие делало их особенно неприятными для людей.

Глава 34

Спилантрами, то есть «пещерными людьми», их называли в основном в среде ученых, писателей, художников, высших вельмож и вообще более-менее образованных людей. В народе этих существ прозывали «шиша́ми». Говорят, что так некогда в Рунаде прозывали леших. Может, так оно и было, но сейчас для всех жителей страны слово «шиши» в первую очередь было связано именно со спилантрами. Впрочем, некоторые полагали, что они и есть лешие, только очень расплодившиеся, или же, что еще более приятно, они есть плод богопротивной связи человеческих женщин и леших. Также спилантров прозывали еще «чунгами». Насколько Аяра знала, это было слово из каншинского языка и означало, кажется, «страшная обезьяна». Очевидно, что и рунадцы, и каншинцы относились к спилантрам, мягко говоря, неприязненно, считая их чуть ли не животными. И Аяра вполне разделяла эти чувства. По крайней мере, до того момента, когда её муж, Риан Боргес, немало странствовавший по свету и видевший своими глазами многие его чудеса, не высказал несколько иную точку зрения.

Аяра как-то обмолвилась, что снова на Рынке келмерские торговцы показывали вонючих шишей и что эти шиши воистину просто «страх божий», некоторые дети даже расплакались от ужаса. В ответ Риан заметил, что спилантрам очень не нравится, когда их называют «шишами», «чунгами», «обезьянами», «лешими» и прочим. «Не нравится?!» — удивилась Аяра, не понимая, как животным может что-то нравиться или нет в человеческой речи. И тогда для неё открылось, что спилантры вовсе не животные, а такие же разумные существа, как и люди, со своим языком, искусством, ремеслами, традициями, историей, сложным социальным устройством и так далее. Аяра была потрясена. Она и раньше слышала нечто похожее, но считала всё это вздором, фантастическими россказнями подвыпивших моряков, чем-то наподобие сказок про говорящих животных, где по-человечески мог заговорить и медведь, и заяц, и щука. И хотя кое-кто верил, что такое возможно, Аяра, полагая себя трезвомыслящей и образованной женщиной, никогда не опускалась до того. Такие сказки хороши для поучения детишек, и, конечно, она читала их своему сыну, но не более. Когда же Риан поведал ей о том, что он лично разговаривал с некоторыми спилантрами, ибо некоторые из них вполне сносно овладели рунадским языком, она не знала, что и думать. Не верить своему любимому мужу у неё не было ни единого повода, и, значит, в очередной раз приходилось признать, что мир, божий свет, вселенная намного чудеснее, многограннее, изобретательнее, чем она в силах себе представить. Но всё же она по-прежнему по привычке именовала спилантров «шишами», и супруг её не поправлял. Да и большинство вокруг считало спилантров по сути своей обезьянами, только малость облысевшими и по какому-то злому колдовству приобретшими человеческие черты. И ей не очень-то хотелось противоречить большинству.

Спилантры обычно не отличались высоким ростом, хотя, по слухам, где-то далеко на западе в непроходимых лесах жили племена, чьи представители почти все сплошь — настоящие великаны, выше четырех, а то и пяти-шести локтей. Но вот чем особенно выделялись все спилантры, — так это своей невероятно широкой грудной клеткой, могучими массивными плечами, непропорционально длинными толстыми ручищами и главное — своей, порой кажущейся запредельной, физической силой.

Аяра оттолкнулась от ворот и, как во сне, сделала шаг вперед. Пронзительное осознание неотвратимости смертельного исхода звенело в женщине, как колокол, возбуждало в ней необоримое, извращенное влечение идти и разглядывать все жуткие, отталкивающие черты надвигающегося ужаса. Она всматривалась в морды спилантров из-за спин своих товарищей, с болезненной дотошностью отмечая каждую деталь. Большая бугристая голова, низкий покатый лоб, мощные, выступающие далеко вперёд за верхний край глазных орбит надбровные дуги, широкий бесформенный нос с огромными отверстиями ноздрей, безобразно крупные ушные раковины, омерзительные толстые выпяченные губы, отсутствующий подбородок, массивные пещеры глазниц, в глубине которых блестят жуткие звериные глаза. И кроме того, все эти ужасные рыла еще и отвратительно вытянуты вперед с заметно выступающими мощными челюстями, словно кто-то хорошенько потянул спилантров за передние зубы. «Господи, как же прекрасны люди по сравнению с этими гадинами», — пронеслось в голове у молодой женщины. Даже у самого отважного человека, спокойно и бестрепетно взирающего в лицо смерти, всё равно содрогнется сердце при мысли, что придется принять гибель от таких омерзительных тварей. И Аяра почувствовала, как тесный обруч перехватывает ей горло и грудь, не давая дышать, и тьма заполняет голову; женщина поняла, что не сможет совладать с собой и вот-вот дико закричит, завоет, упадет на землю, закроет глаза руками.

Но остальные всё еще стояли не шелохнувшись, и Аяра сумела удержаться от припадка. Первые из спилантров уже обошли стоявшего дальше всех от ворот Кимма. Они зашли ему за спину, не обратив на него внимания. Кимм, до боли в кулаке сжимая рукоять меча, как безумный глядел перед собой и не смел пошевелиться. Он вроде бы намеревался начать рубить гнусных чудовищ, как только те приблизятся, но так и не сделал ни единого движения. Из всех маннаев лишь грязная, оборванная старуха проявляла признаки жизни. Воздев глаза к далекому потолку храма, она непрерывно делала непонятные пассы руками и безостановочно бормотала.

По какой-то неясной причине страх немного отпустил Аяру. Она перешагнула некий рубеж принятия смерти и теперь глядела на спилантров чуть более спокойно и отстраненно. На них не было никакой одежды, и, несмотря на достаточно густой, хотя и далеко не сплошной, коричнево-рыжий шерстяной покров, всякий мог видеть, что сейчас здесь присутствуют только спилантры-самцы. Впрочем, об этом говорило и их телосложение. Аяра знала, что самки спилантров гораздо мельче своих мужчин, более низкие и грацильные. К тому же далеко не такие свирепые. Но, подумав о кротком нраве самок, Аяра припомнила, что муж утверждал, будто спилантры вообще не слишком-то воинственны и зачастую стараются до последнего держаться от людей как можно дальше, считая тех весьма опасными и жестокими. Аяре верилось в это с трудом, но она хорошо знала Риана — он не любил болтать о вещах, в которых ничего не смыслил, и обычно утверждал только то, в чем был уверен. Но если и так, то ведь здесь, на зодионе, они имеют дело не с обычными спилантрами, а с «пожирателями грехов».

Никто точно не знал, как именно жрецы Ра-Адона превращают пойманных спилантров в послушных рабов, которые якобы чуют все совершенные человеком грехи и пожирают их, очищая и спасая его душу. И если человек при этом тоже погибал, то, значит, тяжесть его злодеяний была слишком велика. Но мало кто всерьез верил в очистительную функцию «пожирателей», большинство считало, что жрецы какими-то операциями на мозге несчастных спилантров превращают тех в кровожадных людоедов, которые будут раздирать на куски любого, до кого дотянутся. Лишь по счастливой случайности кто-то может остаться живым в этом побоище, а жрецы потом объявят, что этот человек спасен и очищен. И тому, естественно, лучше признать, что так оно и есть, если не хочешь встретиться с «пожирателями» еще раз. Аяра смотрела, как спилантры нюхают воздух, — застывших людей они словно не замечали. С гулко бьющимся сердцем она ждала, что вот-вот случится нечто, и спилантры выйдут из своего спокойного состояния и набросятся на маннаев. Она чувствовала, как предательски слабеют ноги. Может, уже через миг, через один удар сердца, через один её вздох начнется резня.

Глава 35

В этот момент где-то наверху истошно загудели медные трубы в руках дородных палантиров. Звук был невыносимо пронзительный, визгливый, с примесью режущей писклявости. Аяра вся сжалась и зажмурилась, словно этот противный вой причинял физические страдания. В следующий миг всё изменилось. Аяра тут же припомнила, что спилантры очень чувствительны к запахам и так же, а может и более, — к звукам. Всем была известна легенда о том, как некий виртуозный флейтист сумел остановить нападение разъяренных «шишей», заставить их рыдать от экстаза и пасть на колени.

Аяра открыла глаза. Спилантры выли и рычали. Через несколько секунд они с диким остервенением набросились на стоявших рядом людей. Трубный глас смолк. Аяра посмотрела наверх, на застывших вдоль края зодиона жрецов и гвардейцев. Их лица показались ей черными. Что испытываешь, когда видишь жуткие телесные истязания своих сородичей? И эти темные, безжизненные овалы говорили ей: ничего.

Аяра снова посмотрела на зодион. Спилантры с бешеным неистовством рвали и сминали её братьев и сестер. Крики людей, вой и рычание «нелюдей» бились о каменные стены зодиона, отражаясь многократным эхом и взмывая к бесконечно далекому лазурному потолку прекрасного «Дома Голубого Солнца». Как же страшно и горько умереть в 28 лет! Но так странно — ледяной ужас перед неизбежным прекращением жизни, до которого осталось, может быть, пара минут, больше не терзал её душу. Вместо этого сердце молодой женщины сдавливала невыносимая тяжесть осознания, что она больше никогда не увидит своего сына и своего мужа — двух самых прекрасных и любимых людей, которые замкнули в себе весь её мир. По щекам Аяры потекли слезы. В груди стало горячо, а в горле — тесно. Из нутра рвался крик. Но она молчала и будто бы даже спокойно наблюдала, как спилантр, опрокинув на землю тщедушного Кенмагроса, изо всей силы лупит по нему огромными кулаками, словно бьет в барабан. Но страха всё равно уже не было — так ей казалось. «Как странно», — подумала Аяра. Бог Манн оказался прав. Он говорил, что в конце будет страшно, но в самом конце страх непременно исчезнет.

Спилантры входили в раж. Как только они чувствовали от человека вонь «паты», их ярость учетверялась, и они бросались к источнику запаха, хватали, давили, вонзали в него клыки, вырывали куски плоти. А от острого запаха крови распалялись еще больше. Правда, это до некоторой степени оберегало тех, кого жрецы не испачкали «патой», — спилантры чаще обходили их своим вниманием. Но Аяра уже и вспомнить была не в силах, что происходило до зодиона, что кого-то мазали «патой», кого-то нет. Оглушенная мучительными криками своих собратьев, видя, как им ломают грудные клетки, руки и ноги, слыша, как трещат кости, рвутся сухожилия, ощущая тошнотворный запах сырого мяса и крови, она отступала назад, пока снова не уперлась в железные ворота, через которые их ввели сюда. Где-то впереди справа кто-то громко, нараспев произнес: «И приидут из тьмы твари бессловесные, косматые и зловонные, с перстью, как у рода людского, и с ликом звериным. В их глазах-червоточинах огнь мрачный, в пасти смрадной клыки львиные, в черном сердце яд злобы неутолимой. Возжелают они страданий и самой смертии для сынов человеческих и падут на них яко бич божий, раздирая плоть оных и пожирая еще живыми. И возопят сыны человеческие, узрев в них погибель свою». Аяра мелко задрожала и осела. Она узнала слова из «Книги Последних дней», из послания пророка Разиила, «сочтящего все времена земные». И к физическому страху добавился опустошающий мистический ужас. А что, если это и правда наказание божье? Что, если они, маннаи, всё же в чем-то виновны? Не в тех, конечно, глупостях и мерзостях, что им приписывают адонаи, но в чем-то более глубинном и святотатственном? И она, Аяра Талвин Боргес, когда её разорвет шиш и начнет пожирать еще живую, действительно получит то, что заслужила? Ей стало дурно и муторно от такой мысли, и силы, казалось, оставили её. Она поглядела на человека, декламирующего слова пророка Разиила. Это был тот самый аптекарь, маленький сухонький мужчина, отказавшийся принять Ра-Адона. Уж не считает ли он, что все остальные, те, кто предал Манна, заслуживают того, что с ними сейчас вытворяют шиши, — с отчаянием спросила себя Аяра. Ей показалось, что её сейчас вырвет, охватившее её бессилие парализовало женщину. Она была отвратительна самой себе.

---

В этот момент она увидела появившегося из-за пьедестала Эоса огромного спилантра — он был на голову выше своих соплеменников, и, в отличие от них, его шерсть имела необычный пепельный цвет, а волосы на голове так и вовсе представлялись седыми. «Серый Король», — подумала Аяра, вспомнив старую сказку о том, что где-то в самом сердце Чилгурийских гор, в таинственных, запутанных пещерах живет самый древний и самый главный спилантр — Серый Король. Все живущие на земле спилантры, от самого несмышленого детеныша до глубокого старца, беспрекословно подчиняются ему, он их неизменный, непререкаемый повелитель, он был первым из них и будет последним. Серый Король невероятно силен, он разрывает гранитные скалы, расшвыривает гигантские валуны, ломает исполинские кедры и дубы, сминает, как бумагу, черепа пещерным медведям и горным львам. Он слышит все на свете звуки и запахи, от него невозможно укрыться и нельзя его обмануть. Ростом он в три сажени, его глаза — как блюдца, а кулаки — размером с голову зубра, всё его тело покрыто густой серой шерстью, из каждого волоска которой, когда тот упадет на землю, вырастает могучее древо. В сказках Серый Король обычно занимался тем, что оберегал свой народ, вступая в противостояние с людьми. И хотя Аяра отдавала себе отчет в том, что это лишь миф, на этого серого спилантра она глядела почти с благоговением. «Серый Король» остановился перед Киммом Диккоем, который всё еще каким-то чудом оставался на ногах. Все остальные спилантры успели обойти его, прежде чем раздался звук труб.

Аяра увидела, как Кимм, воздев меч, бросился на высоченного спилантра. Но дальше всё исчезло: перед ней выросло косматое чудовище и схватило её за руку. В лицо ей ударил густой, горячий звериный запах, вся морда спилантра была в крови, и где-то среди багровых потоков белели жуткие клыки. Но нет — Аяра вся содрогнулась — это была не морда, не звериный лик, а почти лицо, человеческое лицо, с гладкой красноватой кожей, крупным носом, толстыми губами, глубоко посаженными глазами, а шерсть, то есть волосы, росли, как и полагается, только на голове, ну и еще были очень кустистые брови и бакенбарды. Да, это было уродливое лицо, со скошенным лбом, отсутствующим подбородок, с жутковатыми нависшими надбровными дугами, но всё же лицо. И глаза словно глядели вполне осмысленно, а часть черепа была выбрита, и там белел длинный жгут шрама. От этой омерзительной человекоподобности Аяре стало еще хуже. Шиш сильно дернул её за руку, толкая её к себе, и второй рукой хватая за волосы. Аяре показалось, что у неё остановилось сердце. «Это абсурд, враньё, бессмыслица, — пронеслось у неё в голове, — не может человек умереть вот так, в объятиях какого-то вонючего лешего. Риан, Саотре...» В следующий миг чья-то рука с ножом возникла между ней и спилантром, и нож сильно и глубоко разрезал горло чудовища. На Аяру хлынула черная кровь. Женщина закричала и, освобожденная от хватки цепких пальцев, отпрянула назад. Тело спилантра повалилось к её ногам, и Аяра увидела мокрое лицо Лумиса. Он подхватил её, не давая упасть, и быстро зашептал:

— Держитесь, сэви. Манн сохранит вас. Ложитесь на землю, лицом вниз, и притворитесь мертвой. Главное — не двигайтесь. Большой шанс, что шиши не тронут вас.

Аяра глядела на него как безумная, с трудом понимая, что он говорит. Лумис выглядел ужасно: весь всклокоченный, вспотевший, покрасневший, в крови, с взбухшими венами, блестящими глазами. При этом от него шел жар. Он был как в горячечном бреду. У Аяры где-то на окраине сознания промелькнула мысль, что именно из-за этого человека она оказалась здесь, но никаких эмоций она по этому поводу не испытала. Сейчас эта мысль казалась мелкой и несущественной, не стоящей и толики внимания. И молодая женщина действительно ни на секунду не задержалась на ней.

— А как же... — она хотела спросить «остальные», но замерла на полуслове. К ним приблизилась та самая грязная, оборванная старуха, которая всю дорогу до зодиона бормотала какие-то непонятные слова и, как помешанная, с непонятным восторгом пялилась в пустоту. Но теперь пожилая женщина выглядела разумной и спокойной. Аяре даже померещилось, будто и волосы старухи разгладились и выпрямились, принимая более аккуратный, достойный вид, а одежда, еще недавно — мерзкие грязные лохмотья, стала чище и благообразнее.

Старуха ободряюще улыбнулась Аяре, а затем положила маленькую ладонь на предплечье Лумиса. И тот моментально застыл, с удивлением вглядываясь в незнакомку. Лицо его просветлело.

— Вы?! — с радостным изумлением произнес он. — Но вы же...

Пожилая женщина чуть сжала его руку, останавливая.

— Это не важно сейчас, — тихо сказала она и улыбнулась, словно извиняясь. — Я хотела увидеть, и я увидела. К сожалению, я не могу спасти никого, кроме себя, но пусть море выйдет из берегов и смоет этот храм. Открой ворота, сынок.

Аяра, ничего не понимая, переводила взгляд с молодого человека на старуху и обратно.

Лумис сделал пару шагов назад и, задрав голову, оглядел ворота и мостик над ними. Затем посмотрел на пожилую женщину и улыбнулся.

— Хорошо.

А дальше Аяра увидела то, что она до конца жизни будет считать божественным чудом. Лумис отскочил назад, не обращая внимания на творящееся вокруг побоище, перешагивая через тела и обходя буйствующих спилантров. После чего побежал к воротам и в какой-то миг прыгнул вверх. Аяра растерянно наблюдала за ним, не понимая, чего он надеется достичь. Лумис оторвался от земли и плавно пошел по воздуху. У молодой женщины округлились глаза. Он был весь в крови, но ей показалось, что его руки светились, как два крыла. Аяра перестала дышать, с благоговением воспринимая происходящее как божественное откровение. Лумис достиг мостика над вратами и скрылся из виду.

Глава 36

Вамира Онши с ненавистью глядел на вознесшегося над зодионом манная. Но ненавидел он не этого жалкого фигляра-фокусника, а ту дрожь, что пробежала по рядам жрецов и гвардейцев, то, как испуганно округлились их глаза, то, как они зашептали, зашушукали: «Ситай, ситай, ситай...» В первую минуту он и не понял, что, собственно, происходит. Он решил, что этот убогий маннай, конечно же, спасает себя. Маннай встал на мостик над вратами, а затем спрыгнул вниз, на лестницу, ведущую к зодиону. В этот момент он пропал из вида почти для всех в храме. Лишь несколько гвардейцев, стоявшие возле мостика, всё еще могли видеть его.

«Этот маннай определенно может испортить всё торжество», — решил великий магистр. — «Сволочь!» Он, как и другие, конечно, обратил внимание на этого паренька еще раньше. Когда неожиданно в его руке появился нож и маннай последовательно, очень умело, решительно и хладнокровно уничтожил трех спилантров, спасая от избиения и гибели своих товарищей. После первого убитого шиша Вамира холодно взглянул на Катаона. Оба они, несомненно, подумали об одном и том же: ситай. После второго Вамира с яростью поглядел на Далуфа, чьи люди допустили на зодион вооруженного человека. Отважный гвардейский капитан поёжился, чувствуя, как черные тучи возмездия собираются над его головой. После третьего павшего шиша Вамира уже не глядел ни на кого из своих людей, а с мрачной отрешенностью следил за маннаем. И когда тот зашагал по воздуху, ничуть уже не удивился.

Великий магистр знал, что ситаи не способны долго исполнять подобные фокусы — они сильно их выматывают, до полного изнеможения. Возможно, маннай еще способен на пару-тройку таких полетов, но и всё. «Куда он побежит?» — спросил себя магистр. В храме не было окон, только узкие вертикальные прорези под самой крышей, и проскользнуть в них человек не мог. Скорее всего, маннай-ситай сейчас взлетит на крытую галерею, опоясывающую стену храма на высоте почти трех саженей. На галерее были выходы во внутренние покои храма, где сейчас никого не было. А даже если ситай и встретит кого-то из жрецов или гвардейцев, учитывая, как ловко он обращается с ножом, это не станет для него препятствием. И вскоре он, конечно, найдет окно или дверь, чтобы выбраться из Гелиокона. Но как его тогда вообще поймали?

Магистр усмехнулся: ну конечно же, этот ситай пришел сюда за ним. Он припомнил, что этот болезненного вида паренек стоял в самом конце строя маннаев. А он, магистр, так и не подошел к нему — его отвлекла эта девка со своими детьми. Взгляд Великого хранителя Гелиокона потемнел. «Наверное, именно в тот момент, когда ему следовало поцеловать мою руку, он бы и пырнул меня ножом», — спокойно подумал магистр. Это его ничуть не испугало — он прекрасно знал, что у глупого ситая ничего бы не вышло, сталь ножа не повредила бы его тела.

Вамира отвлекся от своих размышлений, осознав, что гвардейцы у ворот что-то обеспокоенно кричат. Он поглядел в их сторону, а в следующий миг уже всё понял. Тяжелые створки врат зодиона дрогнули и медленно поплыли внутрь, открывая путь на лестницу.

Глава 37

Как только Лумис исчез из её поля зрения, Аяра, потрясенная и растерянная, уставилась на старуху.

— Кто вы такая, моя госпожа? — срывающимся голосом прошептала Аяра.

Та приблизилась к ней и, так же как раньше с Лумисом, положила свою маленькую ладошку на руку девушки. Аяра было вздрогнула от этого прикосновения, а в следующий миг успокоилась. Всё вокруг стало тише, отдаленней, второстепенней, сердце её забилось ровнее, дыхание замедлилось, и её наполнило странное, отрезвляющее ощущение какой-то неохватной бесконечности мира, его грандиозности и бесчисленной многообразности. Это ощущение на несколько секунд полностью отстранило её от происходящей рядом кровавой вакханалии.

— Не бойся, дочка, — ласково сказала пожилая женщина. — Ты же знаешь: нет ничему ни конца ни начала и всё сущее — лишь перетекание бесконечных форм единого из одной в другую.

Аяра непонимающе глядела на старуху. Она вдруг припомнила, что у той вроде бы не было пары передних зубов. Но теперь, когда женщина снова ей ободряюще улыбнулась, все зубы были на месте — ровные и белые.

— Госпожа, вы мастер-ситай? — дрожащим голосом спросила девушка.

— Не важно, кто я. Ты главное не бойся, Аяра, — пожилая женщина чуть потрепала её по руке, — я чувствую, что конкретно твоей форме ничего не угрожает этой ночью, ты проживешь еще долгую жизнь. Вот только...

Взор её затуманился, она подняла руку и погладила Аяру по щеке.

— Что, госпожа? — нервно спросила Аяра.

— Тебе придется отпустить своего сына, — как можно мягче произнесла старуха. — Приготовься к этому.

Аяру словно ударили в живот, глаза наполнились слезами.

— Нет-нет, дочка, — поспешно добавила пожилая женщина, — он будет жить. Но это ваша последняя ночь вместе.

Аяре стало тесно в груди. Она отшатнулась от страшной старухи. А та, увидев, как раскрываются врата, и сама тут же позабыла об Аяре, бросившись помогать появившемуся с той стороны Лумису раздвигать тяжелые створки.

— Подайтесь к стенам, — сказала она Лумису, — я уведу лесных людей за собой.

Молодой человек коротко кивнул и бросился прочь. По пути он потянул за собой оглушенную страшным предсказанием Аяру. Та, кое-как придя в себя, последовала за ним.

— К стенам! К стенам! — хриплым голосом кричал Лумис своим собратьям, увлекая, кого можно, за собой.

Наверху в храме уже началась суета.

Старуха же, встав на нижних ступенях и повернувшись к зодиону, неожиданно заверещала, завыла, заголосила неимоверно противным дискантом. Трудно было предположить, что человек способен издавать подобные звуки. Спилантры, как по команде, уставились на источник звука, заорали, зарычали, завыли и, доведенные уже до крайней степени бешенства, устремились к вратам. Старуха на удивление резво для своих лет взлетела по лестнице наверх, туда, где уже собирались гвардейцы. Обезумевшие спилантры неслись следом. И ужасное море вышло из своих берегов, расплескавшись по каменным плитам храма дикой, кровавой истерией. Разъяренные спилантры рвали и метали всё, что им попадалось на пути. В «Доме Голубого Солнца» настала совершеннейшая сумятица и неразбериха.

Глава 38

Те из маннаев, кто мог еще держаться на ногах, ведомые Лумисом, тоже устремились наверх. И эти люди, обычно кроткие и терпеливые, теперь, доведенные до отчаяния всем пережитым ужасом, хватали оружие мертвых святых братьев и бросались на гвардейцев и жрецов не менее яростно, чем спилантры. Не все, конечно, но некоторые. Вот только Кимма Диккоя уже не было среди них. Он остался на площадке зодиона. «Серый Король» разбил ему голову и отшвырнул обмякшее тело куда-то за пьедестал Эоса. Там Кимм и остался недвижно лежать. Его глаза были закрыты, но сердце в его груди еще билось. Сам же «Серый Король», получив два сильных удара мечом, дошел до белого каления в своей ярости и сейчас, вырвавшись на просторы храма, превратился в настоящий кровавый ураган, ломя людям позвоночники и отрывая головы.

Безумие и ужас наполнили прекрасный «Дом Голубого Солнца». И только громовой голос капитана Далуфа хоть как-то пытался противостоять этому хаосу. Командир Святых братьев раздавал налево и направо зычные, грозные команды, заставляя своих нерадивых подчиненных вступить в смертельное сражение. Понукаемые его приказами, гвардейцы, отчаянно труся, нехотя, бросались навстречу разбушевавшимся спилантрам, а заодно и осмелевшим маннаям. Гвардейцы, которые всего лишь 10 минут назад вовсю предавались приятным мечтаниям о том, как они вот-вот вернутся в теплые казармы, поделят богатые трофеи, хорошенько выпьют и закусят, и, разомлевшие и уставшие, сладко уснут, зная, что они честно заслужили себе выходной, вдруг были вынуждены вступить в бескомпромиссную схватку с разъяренным до последней степени противником — с противником, который уже нисколько не думал о собственной жизни, а потому был запредельно опасен. К такому святые братья не привыкли.

Вамира Онши повернул голову и холодно поглядел на Катаона Ямнуса.

— Вы отвратительно всё организовали, патер Катаон, — безэмоционально проговорил он. — Просто отвратительно. Ситаи, вооруженные ножами, разгуливают по зодиону, бунтовщики с мечами бегают по храму, причитающая мамаша со своими глупыми детьми, безумная старуха, которая на поверку оказывается пэри, врата зодиона оставленные без охраны. А теперь нам придется еще и умертвлять собственных шишей-пожирателей, в которых вложено столько труда. Сплошные упущения, патер. Я начинаю думать, что вы еще не достойны ранга «беседующего с ветром».

Катаон сжимался, съеживался, сгибался под холодным взглядом угольно-черных глаз магистра. Он прекрасно понимал, что это, возможно, последние минуты его жизни. Вамира может уничтожить его прямо здесь и сейчас, не сходя с места. А даже если и оставит жить, то что его ждет дальше: позорное разжалование в «каменщики», а то и вообще изгнание из священного сословия жрецов. Всё зависело от настроения Верховного хранителя. Собравшись с духом, он поднял глаза на магистра.

— Позвольте всё исправить, — почти шепотом произнес он.

— Исправить? — насмешливо спросил Вамира. — Вот это всё? — Он обвел рукой царивший вокруг бедлам.

Гвардейцы, руководимые капитаном Далуфом, отчаянно сражались с разбушевавшимися спилантрами и теми из маннаев, что взялись за оружие. Младшие жрецы, обезумевшие от страха, отталкивая и давя друг друга, взбирались на галерею. Часть из них пыталась вырваться из храма через центральный вход. Но там на страже стояло около десяти святых братьев, которым было строго-настрого приказано держать двери запертыми: никто не должен выйти из «Дома Голубого Солнца», пока на то не будет позволения Верховного хранителя. И бледные гвардейцы пока еще оставались верны этому приказу, грубо и зло отгоняя прочь от дверей юношей в голубых туниках. Спилантры в своем неистовстве перевернули несколько чаш-светильников, синий огонь змейками растекся по полу. Кто-то из гвардейцев, потеряв мечи, схватил пылающие факелы и пытался ими отогнать спилантров. Но те, находясь в кровавом исступлении, почти не обращали внимания на жгучее прикосновение пламени. Вскоре запылала ковровая дорожка к алтарю и сам алтарь, укрытый драгоценнейшей аксамитовой тканью.

Свита Верховного хранителя Гелиокона, судья Гамир, палантиры, писари и клирсы, сгрудились вокруг магистра, словно искали у него защиты. Никто из спилантров или маннаев пока еще не обратил внимания на эту группу людей.

— Исправляйте, — пожал плечами Вамира.

Катаон Ямнус ретиво взялся за дело — он считал, что терять ему уже нечего. Схватив за шкирку двоих клирсов, он проревел:

— Немедленно привести копейщиков и стрелков! Пробирайтесь через галерею.

Испуганные молодые люди резво устремились к колоннаде, радуясь, что у них теперь есть законное право убраться отсюда.

Катаон накинулся на палантиров:

— Что вы застыли как истуканы?! Рубите шишей! Вы же воители!

Палантиры не пошевелились, даже не посмотрели в его сторону.

Судья Гамир сердито влез:

— Оставь их, Катаон. Это моя стража. Они должны оберегать меня. — И, чуть замешкавшись, поспешно добавил: — Меня и Великого магистра.

— Зачем тебе защита?! Ты же святой человек! — со злостью воскликнул Катаон. — Иди лучше останови шишей святым словом.

— Да ты что ли рехнулся, кочан золотушный! — возмутился Гамир. — Сам иди их словом останавливай.

Вамира насмешливо наблюдал за ними.

Глава 39

Лумис шел прямо за спилантрами с той стороны зодиона, где стояли магистр и его свита. Сталкиваясь с гвардейцем или жрецом, он безжалостно распарывал ему шею. Он не чувствовал ничего, совсем ничего. Его нисколько не трогала юность жрецов в голубых туниках или умоляющие взгляды дергающихся на полу гвардейцев, покалеченных спилантрами. Лумис убивал и добивал всех подряд. Но не чувствовал даже ненависти или упоения местью. Он понимал, что умирает. Сердце колотилось как безумное, тело пылало, каждый вдох причинял боль, рот заполнялся кровью, суставы ныли. И для него не осталось уже ничего, кроме этой, чистой воды механики. Шаги, повороты, уклоны, взмах рукой, секущее движение ладонью.

Некоторые из маннаев, видя столь храброе, кровожадное безумство своего единоверца, маленького, щупленького паренька, воодушевленные и воспламененные его грозным и прекрасным возмездием, также преисполнялись отваги и решимости вступить в свой последний бой. Они поднимали мечи поверженных святых братьев и устремились навстречу врагам. Особенно разошелся могучий Галевала. Взяв в одну руку меч, в другую — попавшийся ему факел, он яростно набросился на гвардейцев, которые, пытаясь зайти спилантрам в тыл, выскакивали из-за колонн. Добродушный, покладистый, терпеливый пекарь, за всю жизнь не ударивший ни одного человека, даже не отвесивший ни разу подзатыльника никому из пятерых своих детей, один из которых в эту ночь был до смерти забит палками, теперь ревел, как раненый медведь, и крушил человеческие тела, как обезумевший берсерк. Он тыкал горящим факелом в лицо врагу, после чего лупил его, замешкавшегося, мечом, словно палкой — точно так же, как «желтоголовые» лупили дубинами его старшего сына. Он превратил в кровавую кашу троих, прежде чем капрал Велин, насмерть перепуганный, припал к полу и сумел, извернувшись, всадить свой меч в живот пекаря. Но и после этого, с распоротым телом, Галевала сделал почти дюжину шагов, преследуя улепётывающего капрала. Затем упал на колени и, чуть помедлив, грузно рухнул лицом вперед.

Лумис ничего этого не замечал. В его воспаленном, пылающем мозгу остался только один образ — высокого, бритого, золотокожего, черноглазого человека. И наконец он увидел его. Лумис почти засмеялся. Он огляделся по сторонам, сделав пару шагов, поднял факел. Выбрав самого крупного из ближних спилантров, он бросился к нему и бесстрашно принялся тыкать ему горящей головней в спину. «Серый Король» заревел и развернулся. Лумис всё в том же приступе сумасшедшего бесстрашия заехал ему факелом по морде и побежал прочь. «Серый Король», осатанев от ярости и боли, устремился за ним. Лумис бежал к группе людей, застывших возле края зодиона.

Капитан Далуф, с трудом вынув клинок из широченной груди мертвого спилантра, повернул голову, уловив краем глаза стремительное движение чего-то большого. Моментально оценив ситуацию, он устремился к Верховному хранителю и его свите.

— Берегитесь! — гаркнул он. — Расходитесь!

Свита затрепетала. Лумис прыгнул вверх. Вамира Онши, подняв голову, спокойно следил за тем, как ситай перелетает через него и остальных. «Всё-таки ценное умение», — одобрительно подумал магистр, наблюдая, как Лумис опустился на пол в трех метрах от него. Лумис развернулся, и их взгляды встретились.

«Серый Король» как огромный валун катился на свиту Верховного хранителя. Один из писарей, дико заорав, сиганул в пропасть зодиона. Второй, отшвырнув свою писчую доску, побежал к выходу. Судья Гамир, святой человек, задрав тунику и нелепо вскидывая колени, бросился в сторону колоннады. Клирс заверещал, пал ниц и закрыл голову руками. Двое могучих, рослых палантиров, доблестных воителей храма, отбросив свои тяжелые церемониальные мечи и размахивая согнутыми в локтях руками, как заправские атлеты, побежали вслед за судьей, тут же обогнав его. И лишь третий палантир остался на месте и начал вздымать свой огромный клинок.

Катаон затрепетал от ужаса, но не посмел покинуть своего повелителя и по-прежнему стоял рядом с ним — не посмел даже сдвинуться с места, оставаясь именно с той стороны, откуда накатывал гигантский спилантр.

Лумис выставил перед собой нож. Вамира ласково улыбнулся.

— И даже бог не спасет того, кто слышит лишь голос гордыни своей, — громко продекламировал он. И, раскинув руки, воззвал: — Отринь глас погибели, сын мой, и приди в объятия мои.

Капитан Далуф изо всех сил бежал вперед, наперерез Лумису. Командир Святых братьев действительно искренне пытался спасти Верховного хранителя Гелиокона.

В отличие от большинства жрецов и гвардейцев, Далуф Эдгер поступил на службу в храм уже вполне взрослым человеком со своими внутренними принципами и личной устоявшейся философией. До Гелиокона он несколько лет провел в частях регулярной армии Рунады и успел побывать в двух войнах с туруанцами. Выйдя живым и невредимым из нескольких тяжелейших, кровопролитных битв с озверелыми ордами степняков, капитан уверовал в то, что в каждой человеческой жизни обязательно должно присутствовать такое понятие, как верность. Она и только она делает эту самую жизнь осмысленной. Не важно, кто ты — злодей или праведник, с какой ты стороны линии фронта, какому богу молишься — обязательно должен быть тот, кому ты присягнул всей своей душой и кому ты будешь верен до последнего вздоха. О нет, он не питал никаких иллюзий по поводу человеческой природы, и ему было глубоко наплевать на любые понятия Добра и Зла — рассуждения о чем-то подобном вызывали у него лишь скуку и усмешку, он считал, что в каждом человеке вдосталь намешано и подлого, и святого, и, кстати, подлого в разы и разы больше, но это всё не важно. Главное — найти того, кому ты будешь верен, и быть верным ему до самого конца, невзирая ни на что на свете. Но сам по себе этот человек, которому ты присягнул на верность, — ничто, мираж, химера, он не имеет значения; пусть он благочестивый, непорочный святитель, всеблагой пророк с чистой, как хрусталь, душой или же алчный, похотливый душегуб и лиходей, какой-нибудь жестокий вожак бандитской шайки — это не важно. Ты служишь не ему, а своей верности, она — твоё мерило всего, твой внутренний бог, твоя честь, сила и воля.

Когда-то он был верен одноухому Филиту-Барсуку, отчаянному предводителю веселой уличной шпаны, потом Чекану — грозному атаману лихой разбойничьей ватаги, затем немногословному Ганзору — ветерану, тренеру молодого пополнения в учебном военном лагере, потом отважному экзарху Конси, командовавшему прославленным легионом Феррата, а вот теперь его верность принадлежала Вамире Онши. При этом сами люди как таковые были капитану безразличны — ну, за исключением его прекрасной маленькой луноликой жены-туруанки и его звонкоголосого непоседы-сына. И вот сейчас, с ног до головы залитый кровью шишей, он с обнаженным мечом бежал по каменным плитам храма не потому, что он почитал, уважал или любил магистра, — вовсе нет. Им двигало одно только чувство долга, потому что этого требовал его выдуманный бог Верность, который был для него превыше всего. Но капитан опоздал. Лумис подлетел к раскинувшему, как для объятий, руки магистру и ударил его ножом в основание шеи. Катаон Ямнус успел обернуться и увидеть этот удар. И тут же отвернулся — сейчас его интересовал лишь «Серый Король». А за магистра патер Катаон ничуть не обеспокоился. Ему было отлично известно, что всё тело Вамиры покрыто так называемой «драконьей рубашкой» и неуязвимо для оружия из металла и дерева. «Драконья рубашка» являлась весьма трудозатратным приобретением, и заполучить её удавалось лишь в исключительных случаях. Ибо для этого требовалась взрослая самка «морского дракона», а добыть и доставить такое чудо были способны лишь сами «дельвы» — морской народ. Но Вамира Онши славился своими давними и крепкими узами с этими загадочными обитателями океанских пучин. Ведь недаром сегодня, в «Змеиную ночь», дельвы окружили побережье Тилла, блокировали Лазурную бухту и тем самым закрыли выход из города по воде. Магистр получил свою «драконессу» и семь дней и ночей без еды вымачивался в её крови. Нож Лумиса отлетел назад, рука молодого человека болезненно загудела, и такова была сила отдачи, что его развернуло назад.

Вамира громко засмеялся.

Лумис, уже с трудом воспринимая действительность, снова повернулся к магистру. Но рядом уже был капитан Далуф. Он ударил мечом по руке молодого человека, разрубив его правую ладонь. Нож упал на каменную плиту, а Лумис отступил назад — боли он не заметил. Вместо того чтобы одним выпадом клинка быстро и умело покончить с врагом, капитан ударил молодого человека левым кулаком в лицо. Далуф рассвирепел — этот маленький, тщедушный маннай взбесил его. Капитан, конечно же, понял, что этот проклятый ситай с самого начала задумал попасть в храм, чтобы устроить всю эту кровавую свистопляску. Мелкий гаденыш всё рассчитал заранее, даже свою единоверку не пожалел, а его, капитана храмовой гвардии, использовал как глупого болванчика, открывшего доступ в Гелиокон. Он бил его еще и еще, Лумис повалился на спину.

Капитан замер над ним, угрюмо глядя на поверженного врага. Еще и сейчас он мог одним ударом меча зарубить манная и тем самым спасти себя. Но через пару секунд Далуф припал на колено и продолжил молотить молодого человека по лицу. Наконец он остановился, вполне удовлетворенно разглядывая изувеченного врага. Затем протянул к нему ладонь, намереваясь взять за волосы, приподнять голову и разрубить череп ситая, как тыкву. И вдруг он похолодел, озноб мистического ужаса прошиб его — он увидел, что Лумис смотрит на него и улыбается. В следующий миг молодой человек левой рукой схватил ладонь капитана, притянул к себе и с нечеловеческой кровожадностью вцепился в неё зубами. Далуф взвыл. Он вскочил на ноги и яростно раскромсал мечом голову ненавистного ситая. После чего, досадливо морщась, потряс левой ладонью, сбрасывая обильно текущую из прокушенной плоти кровь.

Глава 40

Катаон Ямнус огромными потемневшими глазами наблюдал, как приближается исполинская туша серого спилантра. Оставшийся палантир, который и так был немалого роста, а в своей белой цилиндрической шляпе и вовсе казался гигантом, храбро шагнул навстречу чудовищу. Патер ощутил острое уважение к этому бесстрашному человеку. Палантир нанес удар сверху вниз своим длинным двуручным мечом. Но удар был слишком медленным. Доблестные палантиры привыкли отсекать головы и конечности разного рода бунтовщикам, еретикам и колдунам, то есть рубить неподвижные, хорошо зафиксированные цели. И в этом они были хороши, одним могучим ударом разрубая и разрезая кости, суставы и мышцы. Но «Серый Король» не собирался покорно ждать, пока стальная полоса искалечит его тело, и, легко увернувшись от длинного клинка, подскочил к человеку и схватил его за шею. Тяжелые железные длани спилантра смяли и раздавили человеческое горло, и Серый Король в приступе злобы принялся мотать и трясти обмякшее тело палантира. Белая шляпа слетела с головы и откатилась к ногам Катаона. Тот поглядел на неё, затем в немом ужасе продолжил наблюдать, как огромный зверь терзает труп отважного палача. Серый Король увлекся этим занятием, с удовольствием и упоением ломя человеческие кости, а в конце концов вцепился клыками в лицо своей жертвы и принялся рвать его. Катаон почувствовал, как у него слабеют ноги. Он уже был на грани и принялся молиться:

— Господь Вседержитель мой, сохрани и спаси меня среди торжества тьмы и беззакония. И когда исчадия порока и ужаса лютой злобой смрадной дохнут в лицо моё, укрепи дух мой и члены мои, дабы выстоял я против них во имя Твоё. И да не убоюсь я зла в ярости его и не отступлю и перед смертью самой, зная, что Ты со мной, мой Боже, и исполнюсь отваги сердца, напоенный светом Твоим и любовью.

Вамира Онши, услышав столь донельзя искренние слова молитвы, обернулся. В этот момент Серый Король бросил надоевшее ему, ставшее тряпичным тело палантира и устремился на Катаона. Магистр обнял своего помощника и прижал к себе, словно укрывая. Катаон онемел и окаменел. Он ощутил жар, воздух вокруг задрожал, превратившись в зыбкое марево. Огромный серый монстр стремительно приближался к ним. Но в последний момент в воздухе перед ним вспыхнуло оранжевое пламя, и спилантр, врезавшись в него как в стену, пронзительно заревел от боли, оглушив патера. В нос ему ударила вонь палёной шерсти. Серый Король, перейдя на какой-то неподобающий ему визг, отскочил обратно. Вся его морда, грудь и живот были обожжены. Он дрожал, трясся, мотал головой и почти обиженно верещал. Вамира разомкнул объятия и, чуть подтолкнув, заставил своего первого помощника отойти в сторону.

Катаон, уходя с его пути, кинул на магистра испуганный взгляд. Сосредоточенное лицо хозяина Гелиокона сияло от смешавшегося с золотой краской пота, и только широкие глазницы чернели как два провала в бездну. Патер знал, что подобные экзерсисы с огнем требуют от Верховного хранителя большого напряжения душевных, ментальных и физических сил и долго он исполнять их не сможет. Но по лицу Вамиры он понял, что тот полон решимости продолжить. И где-то в самой глубине своего естества Катаон испытал благоговение и заискивающую благодарность к этому могучему человеку. Да, конечно, Вамира несомненно в первую очередь защищал себя. Но на пути зверя первым был он, Катаон Ямнус, и магистр мог вполне уйти в сторону, отступить и спокойно, без спешки, пока шиш будет занят терзанием тела патера, спалить громадного пожирателя с безопасного расстояния. Вместе со своим первым помощником, естественно. Впрочем, тот к этому моменту был бы уже мертв. Но вместо этого магистр шагнул вперед и обнял Катаона, заботливо укрывая его и от спилантра, и от страшного жара сотворенного пламени. И Катаон почему-то чувствовал себя безмерно виноватым перед своим повелителем.

Вамира шел навстречу Серому Королю. Воздух гудел, дрожал и искрился вокруг спилантра. Несчастный шиш как будто бился о невидимые стены, искал выход, отчаянно ревел и даже кричал — дико, надрывно, по-человечески. Но на этот раз раскаленное марево окружало его со всех сторон, и это невидимое кольцо сжималось. В какой-то момент всё тело Серого Короля вспыхнуло, и он превратился в гигантский пылающий факел. «Дом Голубого Солнца» потряс невыносимый, жуткий, протяжный вой — на несколько секунд все люди и спилантры застыли и повернулись на этот чудовищный звук. Серый Король, заживо сгорая, яростно заметался. Вамира, не в силах больше поддерживать огненную воронку, пошатнулся и закрыл глаза. Катаон бросился к нему и услужливо подхватил его под руку, не давая упасть. Заглянул ему в лицо и ужаснулся. Из уголков глаз и из пор на лице магистра сочилась кровь. Горящий спилантр, освобожденный от захвата, слепо помчался куда-то вправо и со всего размаха врезался в гранитную колонну. Упал и еще слабо шевелился, постепенно превращаясь в обугленную головню. По храму распространялось отвратительное зловоние горелой плоти.

Вамира кровавыми глазами поглядел на Катаона и усмехнулся.

— Ну вот, превратил «Дом Эоса» в шашлычную. Клянусь Западным Солнцем, чуть наизнанку не вывернуло. Все эти огненные ордалии, однако, крайне утомляют.

Катаон, поддерживая магистра под руку, угодливо заглядывал ему в глаза и сочувственно улыбался. А внутри леденел от страха. Ведь Вамира мог спалить его точно так же, как этого спилантра. И Катаону уже казалось, что только поэтому магистр и спас его, что это была демонстрация именно для него, ибо Верховный хранитель, конечно, же не забыл, как отчитывал его за «отвратительную организацию» ритуала очищения.

К ним приблизился Далуф.

— Ваше Высокопреосвященство, — обратился он к магистру, — как прикажете действовать дальше?

Вамира, уже вполне восстановившись и снова почувствовав себя в силе, отстранился от Катаона.

— А, мой верный капитан, — усмехнулся он. — Ну разве ты не видишь, что происходит: змеи уже в нашем святом храме. — Сделав паузу, Вамира поглядел на Далуфа чуть ли не по-отечески, а потом махнул рукой, словно отгоняя: — Иди и убей.

— Всех? — тихо спросил капитан.

— Да будет так.

Глава 41

Аяра Талвин Боргес поднялась по лестнице одной из последних. Как по наитию она принялась обходить зодион со стороны, противоположной той, где стояли Вамира и его свита. И по удачному совпадению здесь оказалось гораздо меньше и гвардейцев, и спилантров. Более того, именно здесь, возле края зодиона, завернувшись в плащ, недвижно стоял высокий широкоплечий Ольмерик, отчужденно наблюдая за тем, как святые братья, окружив двух спилантров, неумело и чуть что шарахаясь в стороны, пытаются достать их мечами. Спилантры рычали и наскакивали на святых братьев, протягивая к ним свои длинные могучие руки. Но гвардейцы более-менее удачно секли эти руки лезвиями клинков, и окровавленные спилантры отступали.

Аяра ничего этого не замечала, она шла как во сне, думая только о Саотре. Зачем глупая старуха сказала, что это последняя их ночь вместе? И хоть пусть по её словам они оба останутся живы, Аяра вся дрожала от страшного предчувствия. Казалось бы, совсем недавно, когда их выводили на зодион, она вроде бы окончательно смирилась с тем, что больше никогда не увидит сына. Но почему-то сейчас эта мысль опять разрывала её на части. Может быть, молодая женщина смутно воображала: раз ей суждено жить дальше, но без Саотре, то значит, с ним непременно произойдет что-то ужасное. Она шла вперед, не представляя, что собственно собирается делать. Она видела, как её сына и Наю передали какому-то розовощекому молодому гвардейцу, и тот увел детей куда-то к дверям центрального входа. И теперь направлялась туда же. Намереваясь забрать своего сына, обнять, прижать к себе и переиначить, опровергнуть, перечеркнуть зловещие слова старухи.

О том, что ей грозит смертельная опасность, она почти не задумывалась. Она механически обходила места схваток и побоищ, не обращая ни на что внимания. В её голове как будто слегка притушили свет, и в этих сумерках ей уже представлялось, что вся эта кровавая эпопея с «очищением» и «пожиранием грехов» закончилась, и теперь каждый волен идти куда ему хочется. У святых братьев полно хлопот со сбежавшими спилантрами, а до маннаев никому уже дела нет. Лишь один раз, когда на той стороне зодиона вспыхнул огромный огненный шар и по храму поплыл совсем уже запредельный вой, Аяра вздрогнула, посмотрела в ту сторону и увидела, как этот «шар» с размаху врезался в одну из колонн. Женщина затрепетала от мистического ужаса и почувствовала, как слабеют ноги. В памяти моментально всплыли россказни о том, что Верховный хранитель Гелиокона — великий маг, повелевающий огненной стихией. Она представила, что Вамира сейчас начнет сжигать всех подряд. В том числе и её сына. Качаясь и чуть не падая, она спешно продолжила идти к выходу. Какой-то встречный гвардеец поглядел на неё и что-то злобно сказал, обращаясь к ней. Она даже не повернула головы. У высоких чугунных врат началась суматоха — туда прорвались трое спилантров. Аяра силилась разглядеть своего ребенка. Кто-то грубо схватил её за руку и рванул. Аяра не устояла и упала на каменные плиты.

— Куда собралась, сучка?! — прорычал мужской голос. — Сейчас и до тебя очередь дойдет.

Аяра удивленно посмотрела в перекошенное злобой лицо, залитое кровью из рваной раны на лбу. Большие неприятные выпученные глаза гвардейца потемнели от исступленной ненависти. «Что вам нужно, мой господин», — хотела сказать она, но вдруг в «Доме Утреннего Солнца» прогремел грозный голос капитана Далуфа:

— Моя Святая Гвардия, все маннайские бунтовщики подлежат немедленной казни. Такова воля Хранителя и нашего Бога. Убить всех и каждого. Немедленно! Всех, кого видите. Всех до единого!

Голос командира приободрил гвардейцев, они дружнее насели на спилантров, желая как можно быстрее покончить с ними и затем уже с расстановкой и упоением взяться за маннаев. Но некоторые ретиво бросились сразу же исполнять приказ капитана, найдя в том удобный повод уклониться от схватки с опасными шишами и переключиться на беззащитных людей. К этому моменту маннаев осталось не больше десяти, и из них несколько женщин. Не успело еще затихнуть эхо кровожадных слов Далуфа, а бравые гвардейцы уже умертвили двух женщин, которые прятались у колонн. Аяра увидела, как осклабился пучеглазый, поднимая свой клинок. Девушка развернулась и на четвереньках поползла прочь. Пучеглазый, усмехаясь, шагнул за ней.

Ольмерик бесшумно приблизился к нему со спины, словно бы по-дружески приобнял левой рукой, сильно зажал рот и спокойно воткнул ему в печень широкий охотничий нож. Со стороны могло показаться, что один приятель подошел к другому, положил руку на плечо, что-то сказал на ухо, а затем второй медленно опустился на пол. Никто в «Доме Утреннего Солнца» не обратил на это внимания. Даже Аяра, которая ползла вперед не оглядываясь, а затем поднялась на ноги и побежала. Никто, кроме повелителя Линуэвии.

---

Ольмерик остановился возле повелителя Линуэвии. Гилоу Асвиард хмуро поглядел на своего солдата. Ольмерик отвел взгляд в сторону. Перед входом в Гелиокон князь объявил, что они не прольют ни одной капли ничьей крови в этом святом месте, чтобы они там ни увидели. Они оба были вполне благочестивыми адонаями, и Господь Ра-Адон был их богом, которого они знали с самого своего раннего детства. У обоих на груди висели маленькие золотые «солары», полученные еще в младенчестве во время ритуала «Партетофос» — «Принятие света». Как бы там ни было, они не испытывали никаких сомнений ни в существовании своего бога, ни в его всемогуществе, ни в его непогрешимости. Да и какие у них могли быть сомнения, если они видели бога во всем его величии и сиянии каждый день на небе. И что бы ни творили люди, Гелиокон все равно оставался сердцем адонайской религии, и проливать кровь в храме линуэвцы считали недопустимым святотатством. А Ольмерик переступил через этот запрет. Нарушил не только волю своего господина, но и божественную заповедь небесного владыки. Если уж сердце Ольмерика так переполнилось гневом и скорбью при виде творимых жрецами бесчинств и злодеяний, то почему он вступился только за эту девушку? Почему тогда позволил безнаказанно умерщвлять других маннаев? Просто потому, что она ему понравилась? Гилоу мог многое сказать своему солдату. Но отвернулся, не сказав ничего.

Так они оба и застыли у края зодиона, наблюдая за тем, как гвардейцы добивают оставшихся в живых маннаев и спилантров.

Глава 42

Капрал Ходейн, тот самый, что заставил прийти в Гелиокон Рона и Эльнаса Велонэ, нервно расхаживал возле постамента с огромным Соларом, стоявшим справа от парадного входа в храм. Капралу с десятком гвардейцев было велено стеречь высокие дубовые, покрытые литьём из бронзы с нанесённой декоративной патиной двери, створки которых имели металлические стержни-засовы, уходящие в пол. Открывать двери без личного распоряжения магистра Ходейну строго-настрого запретили. Поначалу капрал был недоволен, что его устранили от зодиона и, соответственно, главного зрелища этой ночи, но теперь, наблюдая хаотичное бегство младших жрецов, устроивших давку у лестниц галереи, и развернувшееся в двадцати-тридцати шагах от него побоище, благодарил бога, что его оставили на страже входа. Он считал себя достаточно отважным человеком и, по его мнению, он не раз доказывал свою отвагу в облавах на еретиков, колдунов, вероотступников, хулителей истинной веры и прочих неблагонадежных.

Но сейчас, видя, как свирепые спилантры яростно калечат его братьев, у него холодело в животе, и его охватывало омерзительное оцепенение слабости. Он прекрасно осознавал, что ему страшно до дрожи. Вместе с этим он неожиданно проникся искренним уважением и восхищением к своему капитану, пронаблюдав, как тот единолично зарубил четверых чудовищ. Мужество этого человека вселило и в него толику уверенности. Более того, увидев, как позорно разбежалась свита магистра, он пообещал себе не пасть так низко, а когда Верховный хранитель своей божественной силой спалил самого гигантского спилантра, Ходейн испытал приступ благоговения и радости от того, что он на стороне такого могучего, несомненно избранного самим Ра-Адоном человека. И почувствовал острое стремление как-то проявить себя и уже вроде как действительно от всей души желал, чтобы кто-нибудь из спилантров пробился к парадным дверям, и он со своими гвардейцами тоже смог бы принять участие в сражении.

Его желание исполнилось. Но когда трое спилантров, злобно воздев толстые руки, бросились к отряду стражи, Ходейн задохнулся от ужаса. Толкая своих людей вперед, он отступал за их спины и, кое-как совладав с голосом, хрипло выкрикивал приказ вступить в бой. Однако ему было далеко до авторитета капитана Далуфа, и гвардейцы, дружно наплевав на своего капрала, бросились врассыпную. Ходейн побелел как снег, увидев, что между ним и спилантрами никого не осталось. Но на его счастье спилантры в своем охотничьем азарте среагировали именно на бегущих людей и погнались за улепётывающими гвардейцами. Переведя дух, он огляделся и увидел у стены за постаментом тех двух, показавшихся ему подозрительными, святых братьев, которых он почти силой заставил прийти в Гелиокон.

— К оружию, воин! — прогремел Ходейн, подражая капитану Далуфу. — Давай, вперед! На шишей! Пшел!

— Да куда я пойду?! — возмутился Рон. — У меня двое детей! Во. — Он выставил вперед Саотре и Наю.

Капрал растерялся. Капитан велел присмотреть за детьми до последующих распоряжений. Зачем они капитану — неизвестно, и что значит «присмотреть»? Стеречь, чтоб не убежали, или оберегать от всех опасностей? В любом случае Ходейн не смел хоть как-то подвести капитана и, оставив в покое Рона, переключился на Эльнаса Велонэ.

— А ты тут чё стену подпираешь, дрыщ носатый?! — набросился капрал на почтенного мудрого мага. — А ну в бой! Братья там твои за тебя голову ложат!

— Кладут, — поправил его маг.

— Что-о-о?!

— Да куда он пойдет?! — с негодованием воскликнул Рон. — У нас двое детей. Вот. — И он снова выпятил вперед мальчика и девочку.

Сбитый с толку такой наглостью, капрал пару секунд оторопело глядел на подчиненного. Наконец он открыл рот, подбирая слова так, чтобы как можно более доходчиво дать понять Рону, что он о нём думает. Но в этот момент к детям подбежала молодая женщина с яркой голубой прядью в растрепанных светло-русых волосах. Она упала на колени, обняла мальчика и стала целовать его лицо, потом притянула к себе и девочку.

— Всё будет хорошо, — шептала она детям, — всё будет хорошо, мама с вами.

Обнимая и прижимая детей, Аяра затравленно, испуганно глядела снизу вверх на молодого кареглазого розовощекого гвардейца, который всё еще сжимал ладонь Саотре.

Ходейн с удивлением уставился на Аяру.

Глава 43

Далуф вынул меч из развороченной груди очередного спилантра и огляделся по сторонам. К своему удивлению, он увидел, как возле парадных дверей храма какая-то маннайка радостно обнимает и целует детей. Словно для неё и них всё уже закончилось, и закончилось счастливо. При этом рядом находятся трое святых братьев. Капитану даже показалось, что его гвардейцы наблюдают за этой сценой чуть ли не с умилением. Далуфа аж затрясло от происходящего. Среди гвардейцев он узнал Ходейна и яростно заорал:

— Капрал!!

Ходейн вздрогнул всем телом и обернулся. Увидев пылающий взор капитана, он задрожал.

Мечом и рукой, залитыми кровью, капитан указал на Аяру.

— В чем дело, капрал?! — побагровев от злости, прогремел Далуф. — Ты не слышал мой приказ?! Убить всех маннаев. Убей её! Убей немедленно.

Ходейн, холодея от ужаса, взялся за рукоять меча, который до сих пор оставался в ножнах.

На галерее раздался топот ног, зазвучали голоса, забряцало оружие. Прибыло подкрепление. С галереи спустился отряд гвардейцев во главе с капралом Мелунвином. Явившиеся на подмогу святые братья находились в весьма возбужденном состоянии — взволнованные и напуганные. По Гелиокону и окрестным улицам уже промчался слух о том, что маннаи подняли мятеж в «Доме Голубого Солнца». Да такой мятеж, что перебили чуть ли не полсотни гвардейцев во главе с капитаном Далуфом и вот-вот доберутся до самого Верховного хранителя. Говорили, что все взятые на «очищение» маннаи оказались специально подосланными ситаями. И сейчас эти ситаи летают по всему «Дому Эоса», сея смерть и разрушение. И собственно само это подкрепление прибыло лишь благодаря отчаянным усилиям доблестного капрала Мелунвина, который пинками и матерной руганью вдохновлял перетрусивших подчиненных идти на помощь своим братьям. Но спустившись с галереи и увидев и своего героического капитана, и высокую фигуру магистра, и ни одного летающего ситая, гвардейцы воспрянули духом и повеселели.

Ходейн с мечом в руке подступил к Аяре. Капралу было не по себе.

— Отпусти детей! — приказал он.

Аяра оглянулась на него. И, словно не понимая, что он от неё хочет, продолжала прижимать к себе и Саотре, и Наю.

— Иди сюда, сука! — зарычал Ходейн, злясь на неё из-за того, что капитан Далуф недоволен им. Он схватил женщину за волосы и резко потянул к себе. Слезы затопили глаза Аяры, и из горла вырвался крик. Она отпустила детей, и капрал поволок её в сторону. Саотре рванулся на помощь матери, но присевший на корточки Рон притянул его и Наю к себе.

Гилоу и Ольмерик обернулись на шум и теперь мрачно наблюдали за происходящим. Ольмерик дрожал от напряжения, но, не решаясь повторно нарушить запрет князя на вмешательство, оставался на месте.

Видя, что Далуф неотрывно следит за тем, что происходит у парадных дверей, Мелунвин направился туда.

Ходейн отпустил волосы женщины и, чувствуя тяжелый взгляд капитана, занёс меч.

Аяра лежала на спине, немного привстав, и неотрывно глядела в лицо своего убийцы. «Сейчас будет больно, очень больно», — звенело у неё в голове. Но почему-то не было страшно, словно Манн уже склонился над ней и ласково смотрел ей в лицо. «Несгибаемый духом не будет побежден своей смертью», — пронеслось в памяти. Аяра повернула голову и посмотрела на Саотре. Зеленые глаза мальчика показались ей невероятно огромными. О, Блистательный Солки, как же он похож на отца. Она хотела улыбнуться сыну. Но вдруг тот самый молодой гвардеец, что держал её детей, встал и, доставая меч, быстро шагнул вперед.

— Рон, не смей! — сердито прошипел Эльнас Велонэ.

Ходейн уже опускал меч, но, увидев приближающегося гвардейца, замер — то ли не понимая, то ли не веря в то, что тот задумал. Рон вогнал свой клинок прямо в ямочку между ключицами капрала. Ходейн с выпученными глазами закряхтел, засопел, пытаясь сделать вдох, и зашатался.

Капитан Далуф, капрал Мелунвин, князь Гилоу, Ольмерик, Эльнас Велонэ — все они безмолвно наблюдали, как капрал отступает назад и падает на спину.

Рон, оставив свой меч в основании шеи капрала, повернулся и, глядя на старого мага, виновато произнес:

— Простите, майрефу. Вырвалось.

Эльнас раздраженно махнул рукой:

— Да черт с ним.

— Да ведь это Нивнулем! — пробасил приблизившийся Мелунвин. — Я видел его в библиотеке. Он не гвардеец. Он ряженый! — и, чуть подумав, сделал вывод: — Он шпион маннаев!

— Да ну что вы, господин капрал! Как у вас только язык поворачивается говорить такое! — горестно воскликнул Рон. — Вспомните. Мы же с вами вместе штурмовали Киенборский замок. И вы еще кричали на стене: «Вперед. За смуглые ляжки дикой Айзиры» и вместо меча размахивали телячьей ногой. Неужели вы забыли?!

Кто-то из рядовых гвардейцев за спиной капрала заулыбался. Мелунвин же побагровел.

К месту действия, мрачный как грозовая туча, приближался капитан Далуф.

— Схватить его и девку! — приказал он капралу.

Мелунвин, весь изнемогая от желания расправиться с ненавистным Нивнулемом, не заставил просить себя дважды.

Рон повернул голову и вопросительно поглядел на своего хозяина. И снова взгляд молодого человека был отчасти виноватым.

— Ну отлично, прошли незаметными через город! — проворчал Эльнас. — Как ты там говорил — как тени сквозь ночь. Вот всё так оно и есть. — Маг тяжело вздохнул. — Ладно, открывай двери.

Рон бросился к парадному входу и схватился за тяжелый вертикальный засов правой створки. Эльнас шагнул навстречу капралу Мелунвину и его людям. Аяра, придя наконец в себя, поднялась на ноги, подбежала к детям, обняла их и, отойдя к стене, с растерянным удивлением наблюдала за двумя странными святыми братьями, один из которых спас ей жизнь, а второй выглядел до ужаса старым и тощим, и непонятно, какой безумный вербовщик принял его в Храмовую гвардию. Гилоу и Ольмерик в свою очередь также со всё возрастающим интересом следили за действиями двух чудаковатых гвардейцев.

— С дороги! — гаркнул Мелунвин, поднимая руку, чтобы оттолкнуть старого мага.

Но тот шагнул вперед и приложил правую ладонь к груди капрала.

— Тише, молодой человек, тише, — дружелюбно произнес Эльнас, вглядываясь в глубину глаз Мелунвина. — Сон есть божественный дар. Он исцелит тебя от всех тревог и волнений.

Взгляд капрала затуманился, веки отяжелели и поползли вниз, он покачнулся. Неодолимая сонливость накатила на него. Но он огромным усилием заставил себя открыть глаза.

— Пошел прочь, — едва ворочая языком, прошептал Мелунвин и попытался отбить от себя руку старого мага. — Уберите его прочь... — задыхающимся полушепотом потребовал он у своих гвардейцев. — Прочь...

Гвардейцы, обнажив мечи, храбро ринулись на помощь своему капралу, благо спасти того требовалось всего лишь от какого-то высохшего тощего старика, столь нелепого в слишком широком для него мундире и с болтающимся между ног клинком. Эльнас живо отскочил назад. Он быстро оглянулся, увидел, что его слуга уже поднимает засов второй створки, и негромко, но четко произнес короткую фразу на чужом для Рунады языке: «Рон, приготовься. Пушта». Рон тут же как по команде рухнул ничком на пол и замер. Эльнас выставил руки в сторону наступавших гвардейцев, соорудил из пальцев некую замысловатую фигуру и странным голосом с необычным придыханием и свистом произнес что-то совсем уж нечленораздельное.

В воздухе словно лопнул воздушный шар. Казалось, само пространство вокруг старика вздрогнуло, и мощный ураганный шквал ветра ударил в наступающих гвардейцев. Воздушный поток легко сбил их с ног и разметал по храму. Но досталось не только гвардейцам. Самого Эльнаса отбросило к постаменту с соларом и впечатало спиной в каменную стену. Аяра отдернула голову, её будто ударили по лицу плотной тряпкой. Могучий капитан Далуф — и тот покачнулся и вынужден был сделать шаг назад, чтобы не упасть. И даже Гилоу и Ольмерик, находившиеся еще дальше капитана и в стороне, противоположной той, куда был направлен главный удар, — и то чуть отклонились, как от сильного порыва ветра.

Один лишь Рон счастливо пережил «пушту», ибо заблаговременно уже лежал, прижавшись к полу, и, вскочив на ноги, он принялся бодро раздвигать тяжеленные створки парадных дверей.

— Твою мать, гребаный магикон, о-ох... чуть на двое не переломился, — кряхтел старый маг, с трудом отваливаясь от стены и кое-как поднимаясь с пола. Его слуга уже был рядом и помогал ему твердо встать на ноги.

— Как будто под дых копытом получил, — пожаловался Эльнас. — Весь дух вышибло. Еще одна такая «пушта» — и костей не соберу.

— Соберем, соберем, — успокоил Рон. — Идемте, майрефу.

Глава 44

Вамира Онши негромко беседовал с Катаоном. Оба жреца утратили интерес к происходящему вокруг, ибо храмовая гвардия уже добивала последних маннаев и спилантров, и магистр знал, что в этом он вполне может положиться на своего верного капитана. Верховный хранитель сетовал на то, что придется отправлять новую экспедицию к подножиям Чилгурийских гор, дабы обзавестись очередной партией «пожирателей грехов». Его сетование недвусмысленно давало понять, что эти предстоящие хлопоты свалились на храм исключительно из-за нерадивости Катаона. Патер поддакивал, скорбно кивал головой, соглашаясь, что предстоят немалые расходы, которых, конечно, о да, нет сомнений, можно было избежать, если бы все, вот именно все, выполняли свои обязанности надлежащим образом. Но Катаон не просто выражал виноватость — внутри он дрожал от страха. Он слышал, что Верховный хранитель не столько отчитывает его, сколько насмехается. Магистр часто тонко и иронично посмеивался над теми, кто чем-то ему не угодил. И обычно после этого тот, кто был предметом насмешки, тихо и незаметно покидал этот мир. Навсегда. Вполне может статься, что магистр уже принял решение сменить своего первого помощника и теперь просто потешается над обреченным патером.

Услышав хлопок, Вамира резко повернул голову в сторону парадного входа. Он успел поймать зрелище разлетающихся гвардейцев.

— Клянусь черным Стиксом, — воскликнул он чуть ли не весело, — это ведь была «воздушная квадра». Из третьей книги «Вентамы».

— Которая «пушта»? — удивленно спросил Катаон.

— Ну да. — Магистр уставился на припечатанного к стене пожилого гвардейца, облаченного в форму, которая ему явно была велика. — Поверить не могу, да ведь это же Раффа-сомник. Мы его по всему городу ищем, а он прямо в Гелиоконе нашу доблестную гвардию по ветру пускает.

Посчитав, что сейчас и это вменят ему в вину, Катаон захолодел от очередного приступа ужаса.

— Клянусь сияющими крылами Рох, не понимаю, как ему удалось... — забормотал он.

Но магистр, не слушая его, широким шагом направился к парадному входу.

— Раффа! Раффа-сомник! — прогремел Вамира на весь храм. И его глубокий сильный голос даже мог показаться радостным. — Воистину: не ищи далеко, ибо истинное сокровище всегда рядом. Далуф, хватай старика. Но не давай ему касаться тебя руками. Бей ему по рукам мечом, если нужно. А вы двое, — магистр махнул Гилоу и Ольмерику, ближайшим к нему гвардейцам, которые еще стояли на своих ногах, — заприте двери! Негоже отпускать такого гостя.

Заслышав своё старое имя, Эльнас замер на полпути к выходу и обернулся. Рон стоял рядом, испуганно глядя на залитого кровью мрачного Далуфа и двух рослых гвардейцев, стремительно надвигающихся на них. Старый маг и его слуга понимали, что убежать уже не получится.

Вамира, полный предвкушения, шел к своему давнему врагу, чуть ли не потирая руки. Капитан Далуф решительно приближался к застывшей парочке ряженых святых братьев. Никакого волнения от того, что придется иметь дело с магом, он не испытывал. Капитан давно уже уверился, что всё это магическое искусство, хоть и действительно вполне себе реально, большого значения в жизни не имеет и по сути не сильно превосходит и отличается от обычных рыночных фокусов. Сейчас его скорее трясло от злости, что эти двое столь нахально посмели надеть на себя мундиры храмовой гвардии и явиться прямиком в Гелиокон. И еще неизвестно, где они взяли эти мундиры — уж не сняли ли с мертвецов.

Князь Гилоу, тихо приказав Ольмерику выводить из храма женщину и детей, пошел прямо наперерез капитану Далуфу. Последний не обратил на князя никакого внимания — краем глаза Далуф видел, что это свой, и потому не ожидал никакой угрозы с этой стороны. Гилоу преградил ему путь. Капитан с удивлением поднял взгляд на рослого широкоплечего гвардейца. Гилоу от всей души, вложив в удар всю свою немалую силу, с резким поворотом корпуса отправил свой каменный кулак, обтянутый черной кожаной перчаткой, в широкое лицо Далуфа. Повелитель Линуэвии, наследный удельный князь, кавалер Ордена Белой птицы — высшей награды Рунады, человек крайне щепетильный в любых вопросах касательно чести и репутации, свято почитающий древние принципы благородного мужа и верящий, что высшая доблесть заключается в порядочности, честности и самоотверженности, некогда возведенный в рыцарское звание самой Рыжей Вероникой, в большинстве ситуаций, конечно, счел бы невозможным для себя нанести удар неподготовленному противнику, исподтишка и неожиданно. Но сейчас, пропитавшись до самого нутра презрением и ненавистью ко всей этой храмовой челяди, он решил, что можно, ибо ни жрецы, ни гвардейцы Гелиокона, по его мнению, не достойны называться людьми и потому никакие нравственные законы на них не распространяются. Кулак князя угодил капитану куда-то под нос, что-то там хрустнуло, чмокнуло, острая сверлящая боль прожгла насквозь голову Далуфа, его отбросило назад, на ногах он не удержался и, грохнувшись на пол, еще и крепко приложился затылком к каменной плите.

Вамира, ошарашенный, застыл на месте. Наверное, секунд десять он растерянно взирал на своего поверженного капитана и лишь затем поднял глаза на того, кто это сотворил. Но Гилоу после удара сразу же отвернулся и пошел к выходу. Он побаивался магистра и его сверхъестественных способностей. Боялся не за себя, а за свою жену и детей. Пусть, как и Далуф, он не слишком-то благоговел перед искусством чародейства, считая, что в большинстве случаев это обычное шарлатанство, иллюзия и темные суеверия необразованных крестьян, но всё же вполне допускал, что такой прославленный колдун, как Вамира, и вправду может наслать какое-нибудь проклятие и причинить вред людям даже с большого расстояния. И хотя ранее они никогда не встречались лично, Гилоу Асвиард опасался, что Верховный хранитель всё же каким-то образом может узнать его, и потому сразу же отвернулся, не желая, чтобы магистр вгляделся в его лицо.

Через узкий проем нераскрытых до конца створок парадных дверей Ольмерик уже выводил Аяру. На левой руке он держал Саотре, женщина держала девочку. Князь, направляясь за ними, энергичным взмахом руки призвал Рона последовать их примеру. Молодой человек, не понимая, что происходит и кто этот странный гвардеец, сваливший с ног ужасного Далуфа, тем не менее быстро сориентировался и устремился к выходу, бесцеремонно потащив за собой своего господина. Эльнас Велонэ, еще минуту назад готовившийся к своей последней битве и прекрасно понимая, что у него нет шансов одолеть Вамиру в прямом столкновении, теперь задумчиво смотрел то на распластавшегося на каменных плитах капитана храмовой гвардии, то на Гилоу. Старый маг даже слегка улыбался, с иронией размышляя о том, как же всё-таки непредсказуема жизнь. «Вся наша самая великая мудрость — лишь жалкий тлен пред великим замыслом Господина Случая; все наши планы и расчеты даны Вселенной лишь на потеху», — отвлеченно и самозабвенно говорил он себе. «Ведь вроде бы всё уже было кончено, но поворот Колеса — и вот один из храмовых гвардейцев оказывается Северным королём. Король повергает в прах кровожадного предводителя дикарей, их колдун забывается в растерянности...» — думал Эльнас, покорно следуя за своим слугой к выходу.

Покинув «Дом Голубого Солнца» и оказавшись в киклосе — широком коридоре, опоясывающем «Дом Сияния», центральный наос Гелиокона, — они увидели здесь около двух десятков младших жрецов, взволнованных слухами о происходящем в обители Эоса сражении. Ольмерик, Аяра и остальные замешкались, столкнувшись с пристальными взглядами молодых людей. И только Рон ничуть не растерялся. Принявшись закрывать одну из створок парадных дверей, он зычно закричал:

— А ну, вернославные, навались! Маннаи совсем озверели. Надо их задержать.

Младшие жрецы поспешили к нему на помощь.

— Что там?! Как там?! — возбужденно спрашивали они, энергично прикладываясь к створкам и не смея бросить ни единого взгляда внутрь.

— Тьма и ужас! Маннаи все сплошь ситаи оказались, специально подобрались. Вот с такенными ножами. Бог знает, как они пронесли их. Летают по храму и отрезают головы нашим братьям. Еще и шишей околдовали, открыли им врата зодиона и натравили их на нас. А шиши кого схватят, так живьём пожирают.

Молодые люди бледнели, дрожали и осеняли себя солнечным знамением.

— А капитан Далуф?

— Погиб. Ему голову разбили и хребет вырвали. Капралу Мелунвину обе ноги откусили, когда его последний раз видел — он на руках к стене отползал. Если бы не Его Высокопреосвященство, нас бы всех уже вырезали. Магистр, хвала Ра-Адону, спалил многих спилантров и маннаев своим чудесным огнем. Но так обессилел от этих чудес, что у него кровь пошла из глаз и ушей.

Жрецы слушали Рона раскрыв рты, внимая человеку, узревшему такие ужасы, с благоговением и трепетом.

— Сам он спасся на галерее. Мы же вот схватили одну из маннаек, — он указал на Аяру, — дочь мастера Джеймира, главного священника Манна. Магистр повелел в заложниках её держать. Давайте, братия, статуи сбрасывайте и постаментами двери подпирайте. Если ситаи вырвутся — всему конец.

Жрецы послушно бросились исполнять повеление. Рон начал руководить и указывать, куда и как подтаскивать постаменты. И хотя его товарищи с нетерпением глядели на него, ожидая, когда он присоединится к ним, Рон, словно и не собираясь никуда уходить, активно продолжал организовывать оборону дверей. При этом потчуя молодых людей всё новыми и новыми ужасами, которые якобы происходили в «Доме Утреннего Солнца».

— Шиши совсем обезумели, хватают человека, впиваются клыками в лицо или шею и вырывают куски плоти. А среди ситаев-безбожников еще и некроманты оказались, так те мертвых поднимают и заставляют за себя сражаться. Лично видел, как один колдун заставил подняться погибшего капитана Далуфа и натравил его на гвардейцев.

Младшие жрецы, и без того уже насмерть перепуганные, глядели на Рона округлившимися глазами, едва не забывая дышать.

— Идемте! — наконец приказал Гилоу, и вся компания зашагала прочь по коридору. Рон, увидев это, торопливо пожелал жрецам удачи, порекомендовал особенно опасаться восставших мертвецов и побежал за князем и остальными.

Они беспрепятственно проследовали обратным путем к Восточным вратам Гелиокона. Прошли через портик, мимо башен-пилонов и спустились по громадным ступеням на улицу. Несколько раз они встречали снующих туда-сюда гвардейцев и младших жрецов, но никто не попытался и не подумал останавливать их.

На улице было многолюдно. Горожане, «желтоголовые», взбудораженные самыми дикими слухами, громко, возбужденно переговаривались, не зная, на что им решиться. Некоторые горячие головы предлагали немедленно идти в Гелиокон на помощь доблестной святой гвардии, другие же, наслушавшись о летающих ситаях-убийцах, порядком перетрусили и предлагали не вмешиваться в божественный ритуал «очищения» и во всём положиться на Верховного хранителя и его людей. А еще лучше — и вообще от греха подальше разойтись по домам. Вдоль храма то и дело перемещались группы гвардейцев, ибо был объявлен общий сбор. Но командиры все куда-то запропастились, и святые братья суетились без толку, пытаясь добиться друг от друга, куда и зачем им идти. В такой неразберихе Гилоу и остальные легко сумели покинуть храм, не привлекая особого внимания. Кое-кто бросил любопытный взгляд на женщину с голубой прядью и с маленькой рыжей девочкой на руках, но не более. Никто не посмел преграждать путь и устраивать допрос четырем гвардейцам.

Они свернули в первый попавшийся переулок и пропали.

Глава 45

Вамира безмолвно пронаблюдал, как за беглецами закрылись створки дверей парадного входа. С пола начал подниматься капитан Далуф. Гвардейцы, поваленные «пуштой», вставали, поправляли одежду и оружие и, растерянные и подавленные, собирались возле своего капитана. С галереи тем временем спускались новые святые братья, уже с копьями и луками. В «Доме Голубого Солнца» собиралась маленькая армия.

— Катаон, — тихо позвал магистр.

Патер поспешно обежал своего повелителя и встал пред его темные очи. Катаон Ямнус пытался приготовиться к смерти. Он хотел принять её достойно. С этим девятым «очищением» всё пошло не так, и хотя глубоко внутри он никак не хотел соглашаться, что это лишь его вина, он отлично понимал, что более подходящего субъекта для наказания за всё случившееся не найти и такого позора магистр ему не простит. Но Катаон терялся в догадках, зачем Раффа-сомник и его приспешники, переодевшись гвардейцами, явились в Гелиокон. Ведь старый маг прекрасно знал, что жрецы его ищут по всему городу, и тем не менее пошел на такой риск. Единственный ответ, который казался Катаону разумным, был тот, что Раффа явился сюда, чтобы убить Вамиру Онши — своего давнего заклятого врага. Может быть, именно этот летающий ситай, открывший врата зодиона, и отчаянный бунт маннаев как раз и помешали коварному замыслу колдуна. С ним было по крайней мере трое помощников, и наверняка они хотели подобраться поближе к Верховному хранителю и нанести подлый смертельный удар. Это представлялось Катаону весьма логичным. Маннаи и спилантры спутали их планы, и значит выходит, думалось ему, всё это в итоге, возможно, спасло жизнь магистру. Патеру хотелось рассказать об этом Вамире, но он не смел. Да к тому же он и сам понимал, что его выводы грешат некоторыми изъянами. Нет сомнений, что Раффа знает о «драконьей рубашке» магистра и понимает, что для обычного оружия Вамира неуязвим. Как же он тогда хотел расправиться с ним? Но с другой стороны, Раффа и сам колдун, который, как говорят, прожил на земле два века, и ему могут быть ведомы такие вещи, о которых он, Катаон, не имеет ни малейшего представления. Вполне возможно, Раффа знает средство убить магистра.

Черные глаза Верховного хранителя неотрывно глядели на Катаону, и дух патера съеживался, уменьшался, никнул, падал в бездонную пропасть. Замирая от ужаса, Катаон ожидал, что вот-вот воздух вокруг него начнет теплеть, ему станет душно, жарко, а затем всей кожей он почувствует раскаленное дыхание пламени.

— Помнишь, как у Валенты: «И знал я, что отвернутся они от меня. И всё равно глядел на них с любовью»? — произнес Вамира мягко и спокойно.

Катаон в удивлении поднял на него глаза.

— Vana est sapientia nostra¹, — усмехнулся магистр, — не правда ли, Катаон?

Катаон не смел шелохнуться, он не понимал настроения своего повелителя.

— Упустите сомника — головы поснимаю, — сказал магистр и, отвернувшись, зашагал куда-то к вратам зодиона.

Несколько секунд Катаон стоял как окаменевший. Потом наконец ожил — он осознал, что магистр дает ему шанс. Он будет прощен, если изловит этого проклятого колдуна. Так он понял Вамиру.

Преисполнившись великого духа надежды, он развернулся к поникшим святым братьям и принялся энергично отдавать распоряжения. Приунывшие было гвардейцы, получив ясную цель для своих действий, воодушевленно взялись за дело. Часть из них отрядили для поиска еще, возможно, живых маннаев и спилантров, и если таковые найдутся, их следовало убить на месте. Других озадачили сбором тел в одно место возле парадных дверей. После чего похоронная команда вывезет трупы за город, свалит в общую яму и сожжет. То, что люди будут похоронены как животные, никого не трогало — бунтари маннаи теперь ни в коем случае не считались полноценными людьми.

¹ Vana est sapientia nostra (лат.) - Тщетна мудрость наша.

Глава 46

Большая же часть гвардейцев была брошена в погоню за сбежавшим колдуном-сомником и его ряжеными приспешниками. Катаон припомнил, что они увели с собой еще и молодую женщину с детьми, и, поскольку она, судя по всему, с ними в сговоре, её также необходимо изловить и примерно наказать.

Однако масштабная погоня тут же столкнулась с преградой. Створки дверей парадного входа не пожелали открываться. Гвардейцы в недоумении застыли перед ними. Все знали, что эти двери могут запираться только изнутри храма.

Капитан Далуф, весь залитый кровью и с расквашенной физиономией, с мечом в одной руке и кинжалом в другой, громко и яростно приказывал навалиться на двери сильнее. Капитана трясло от желания расквитаться с человеком, ударившим его, и потому он активнее прочих включился в преследование Раффы и остальных. Матерной руганью он побудил своих гвардейцев приложить больше усилий. С непонятным скрежетом створки поддались. С превеликим трудом святым братьям удалось добиться проема шириной в ладонь. Из коридора внутрь храма заглянуло несколько бледных лиц. И первое, что они увидели, — это обезображенного, чудовищного, огромного человека с мечом и кинжалом.

Раздались крики ужаса:

— Мертвяк! Некронт! Кадавр! Факелы сюда! Огня, огня! Огонь остановит его. Знамением эту погань осеняй, знамением!

Коридор наполнился топотом и разноголосицей.

Как только щель оказалась достаточной для того, чтобы в неё протиснулся человек, капитан ринулся вперед. Но с той стороны самые храбрые из младших жрецов принялись тыкать в него горящими факелами.

В коридоре молодые голоса истошно кричали:

— Изыди, отродье иргалово!

— Отступись, нелюдь!

— Вот же тварь богомерзкая!

— В харю ему, прямо в харю суй!

— Захлебнись огнем, гнусная падаль.

— Сгори, мертвяк проклятый!

Капитан, никак не ожидавший подобного приема, отступил. Придя в себя, он яростно заорал:

— Вы что там, совсем ополоумели, недоноски сопливые?! Ганджи опять своей нанюхались или мозги сгнили от безделья?!

С той стороны кричали:

— Это идолище ещё и человеческим голосом говорит!

— Тогда пусть имя бога назовет!

— Некронты не могут произнести имя божье.

— Изреки имя бога, чудище!

Капитан, окончательно рассвирепев, снова бросился в проем, но теперь выставив руку с мечом вперед и махая им направо и налево. Брызгая слюной и богато перемежая речь матом, он дико орал:

— Я вам щас изреку, я вам щас так изреку, гаденыши мелкие! Я вас ломтями нарежу, сучонки синие. В жопу вам эти факелы вставлю, будете у меня птицей Феникс по всему храму летать! — и дальше уже пошел сплошной мат.

Младшие жрецы озадаченно переглядывались. Столь отборный матерный лексикон смутил их.

— Вроде и правда капитан, — наконец сказал один из них.

— Точно, — подтвердил другой, — никакой кадавр не сможет так сквернословить.

Глава 47

Пока Далуф штурмовал двери, Катаон приблизился к лежавшему на спине Ходейну, задумчиво глядя на торчавший из трупа меч.

Поймав ближайшего гвардейца, патер приказал:

— Иди позови дельву. Скажи, я жду её здесь.

Молодой гвардеец спал с лица.

— Да не бойся ты! — раздраженно воскликнул Катаон. — Ничего она тебе не сделает.

О живущей при Гелиоконе дельве ходили нелепые слухи, вплоть до того, что она безнаказанно убивает людей и питается их плотью. Часть этих страшных россказней была умышленно распущена самими старшими жрецами, чтобы вся остальная братия держалась от этой женщины из Морского народа подальше. Дельва была умна, непочтительна, насмешлива и до ужаса бесстыжа. Старшие жрецы опасались, что столь своенравная девица может тлетворно влиять на неокрепшие умы. Но иногда это выходило боком, ибо гвардейцы и младшие жрецы теперь не желали даже приближаться к ней.

— Живо! — гаркнул Катаон, и гвардеец помчался к галерее.

После признания капитана живым человеком дело пошло быстрее. Тем более младшие жрецы, уразумев, что они пытались спалить не злобного восставшего мертвяка, а не менее злобного командира Храмовой гвардии, изо всех сил пытались искупить свой промах, работали с утроенным усердием, расчищая созданный же ими завал и освобождая двери.

Катаон, стоя возле тела Ходейна, наблюдал, как его маленькая армия покидает «Дом Утреннего Солнца». Затем посмотрел на ушедшего магистра. Тот стоял возле лестницы, ведущей на зодион, и глядел куда-то вниз. Катаон то и дело вертел головой во все стороны, не желая быть захваченным врасплох той, за которой он послал. Но она всё равно приблизилась незаметно.

— Ты звал меня, храмовник? — услышал он тихий, чуть шипящий голос за своей спиной и резко повернулся.

Перед ним стояла высокая молодая женщина с длинными густыми искрящимися ярко-синими волосами. Он тут же ощутил знакомый, чуть покалывающий, слегка отдающий тиной запах морского побережья. Эта женщина с идеальной белой кожей, с безупречным овалом лица, с огромными, насыщенными изумрудным цветом глазами и яркими пунцовыми губками на первый взгляд казалась красивой. И не просто красивой, а нестерпимо соблазнительной.

Но через секунду возникало стойкое ощущение нечеловечности её прекрасного облика. Неестественно совершенная кожа без единой родинки, поры, шрамика или морщинки; слишком длинный разрез глаз; невероятного размера зрачки; странные, шевелящиеся сами по себе синие волосы; всё время подрагивающие ноздри; и уж совсем пугающие белоснежные острые зубы за кроваво-красными губами. Вся эта красота уже больше не притягивала, а настораживала, пугала. На ней был длинный черный плащ с капюшоном из гладкой струящейся ткани, а под ним — свободное многослойное синее платье, скрывающее все линии фигуры. Но Катаон отлично знал, что её фигура совершенна. Ибо эта женщина, не имеющая никакого понятия о стыдливости, не раз купалась в храмовом озере совершенно обнаженной. Ничуть не заботясь о том, кто на неё смотрит.

— Да, госпожа Лина, — сдержанно ответил патер.

Он не любил эту женщину. Он и вообще не слишком симпатизировал Морскому народу, дельвам, считая их заносчивыми и самодовольными, постоянно кичащимися своей первородством и мудростью. Они так и называли себя — «Первые». Но эта дельва, по его мнению, даже среди своих сородичей выделялась особенной бесцеремонностью и высокомерным нравом. Она постоянно насмешничала над всеми жрецами и лишь по отношению к магистру проявляла уважение. Собственно, именно поэтому её и терпели здесь. Она была любимицей Вамиры Онши.

— Ну-ну, храмовник, ты же знаешь, я слышу, как бьется твоё сердце, — сказала дельва бархатным голоском. — И сейчас оно заходится от ненависти ко мне. Это неприятно. Разве я в чем-то виновата перед тобой?

Катаон знал, что отпираться бессмысленно — дельвы обладали нечеловечески чутким слухом и еще более невообразимым обонянием, с которым не могло сравниться даже собачье. Они всегда тонко улавливали все чувства и эмоции человека, и, как считалось, всё это они узнают именно через запахи. «Проклятая склизлая», — подумал он и тут же испугался, что она услышит его мысль.

— Нет, госпожа Лина, ты ни в чем передо мной не виновата. Просто я не люблю тебя и твой народ. Это выше меня.

Женщина улыбнулась, сверкнув своими острыми зубками.

— Это естественно. Как лань может любить льва. Но отрадно, что ты находишь достаточно отваги в себе, чтобы сказать мне это в лицо. Так что тебе нужно, храмовник?

— Твоя помощь. Видишь этот меч? — он указал на клинок, торчавший из капрала Ходейна. — Нам нужен человек, который держал его. Ты можешь привести нас к нему?

Большие глаза Лины потемнели из-за расширившихся зрачков и посмотрели на патера, как тому показалось, с презрением.

— Нет-нет, сэви, я знаю, что ты находишь людей по вкусу их крови, — поспешно сказал Катаон. — И я не стал бы тревожить тебя понапрасну. Но от Его Преосвященства я слышал, что тебе доступны и другие таланты. В том числе — найти человека, если он еще не слишком далеко, по вкусу вещи, которая касалась его тела.

«Как собака», — мысленно добавил Катаон, усилием воли заставляя себя не отводить взгляда от больших черно-зеленых глаз.

— Как собака? — усмехнулась Лина, и патер похолодел.

Такое случалось нередко, когда дельва вдруг произносила то, что у него было лишь в голове. Катаон специально интересовался у магистра, способны ли дельвы читать мысли. Тот заверил его, что, конечно же, нет. Знать мысли других может лишь бог. А дельвы просто слишком чувствительны и умны и вполне могут догадаться, о чем думает человек, и порой дословно воспроизвести его мысль. «Тем более», — улыбнулся тогда Вамира, — «учитывая, насколько примитивны большинство из нас, это несложно. Ну разве ты, Катаон, не можешь догадаться, о чем думает животное?».

— Так можешь или нет?

Лина подошла к трупу, присела на корточки и склонила голову к мечу. Оглядела его, после чего приблизила лицо к эфесу и, высунув язык, медленно облизала рукоять. И этот тонкий плоский язык не слишком-то походил на человеческий. Катаон остолбенел.

Дельва посмотрела на него и усмехнулась:

— Что, патер, возбуждает?

«Будь ты проклято, исчадие пучины морской», — подумал он и тут же испуганно замер: что, если она услышит и эту его мысль. В мгновение ока молодая женщина подскочила, взметнув свои свободные одеяния, и оказалась возле покрытого позолотой мужчины. Её синие волосы, двигаясь сами по себе, как тонкие щупальца, на мгновение прикоснулись к его лицу. Патер так резко отшатнулся, что едва не упал. Он прекрасно знал, насколько быстро дельвы способны перемещаться, но каждый раз Лина заставала его врасплох.

Катаон выпрямился и приосанился, постаравшись придать себе спокойный вид, дабы затушевать свой испуганный отскок.

— Прекрати! Ты же знаешь, я не выношу, когда ты вот так прыгаешь на меня. И тем более касаешься меня этими... своими мерзкими «виссами». Зачем ты это делаешь?

Лина словно в задумчивости разглядывала его.

— Я обращаюсь с тобой честно, храмовник, и это почти уважение. Которого ты вряд ли заслуживаешь. Я могла бы заставить тебя бегать за мной, как кобель за течной сукой, и ты бы завывал от страсти ко мне. Но не думаю, что ты этого хочешь. Так что не скули, гомер.

— Не смей называть меня «гомером»! Я тебе не какой-то служка абитор. Я второй человек в храме.

— Второй? Это который всегда бьёт первого исподтишка ножом в спину, как только тот оступится?

Катаон постарался взять себя в руки.

— Я трачу своё время с тобой. Если ты не можешь нам помочь, ступай прочь.

Лина усмехнулась.

— Уймись, храмовник. Я танцую со звездами, а ты копаешься в отбросах — между нами не может быть понимания. Но помочь вам я могу. Я найду твоего человека. Кого ты уже отправил за ним?

— Капитана Далуфа с его солдатами.

— Далуф — отличный пёс. Он составит мне хорошую компанию.

Развернувшись, она вышла сквозь парадный вход, где младшие жрецы всё еще расчищали коридор. При виде синеволосой женщины они тревожно замирали, а те, что были на её пути, поспешно шарахались в стороны.