Змеиная невеста

Глава 1

Чего только не бывает в тайге? Всё бывает. Что человеку ведомо? Только то, что можно увидеть, потрогать, ощутить снаружи и нутром. Приди в тайгу – надышись хвойными свежими ветрами, опьяней от багульного духа, напейся талыми водами, в которых бодрой горечью брага полыни и молодого ивняка, солнце пахнет мёдом, а от мхов поднимается тёплая испарина. И места урочьи, места явные и тайные – всё есть, но не каждому суждено увидеть. Все в тайгу ходят по-разному, и не каждому уготовлена счастливая доля. Что за место такое – тайга? Да и кто поинтересуется – пригодно ли для прогулок, не опасно ли. Тридцать и девять раз охотник ходил на медведя – брал зверя, побеждал, а на сороковой ружьё осечку дало. Роковым медведь окажется, задерёт. Приметы и ворожба – с ними тайга издревле дружила. Зналась и со сказками и разномастной нечистью.Тётка Ефросинья пряла под огоньком лучины. Сосновая щепка хорошо горела и давала много света. Угольки падали в кадку с водой и коротко шипели. Её внучки – трёхлетняя Аннушка и пятилетняя Дарьюшка посапывали на печке и слушали воркование Ефросиньи.- А бывает, что и сама тайга ворожить начинает. Водит человека по закоулкам, то в топь заведёт, то в непролазные дебри. Оволхует мороками и погубит.Дарьюшка обняла Аннушку и сонно пробормотала.- А коты-баюны в тайге водятся?Ефросинья улыбнулась и потянула пряжу, рядом помогала её единственная дочка – Алёна.- Водятся, водятся. И коты, и жар-птица, и вещий гамаюн. Все в тайге есть. Алёна слушала вполуха и принялась за шитьё – порвала в лесу платье, когда собирала дикую малину. Волшебные истории она слышала уже много раз, но Ефросинья всегда находила новые. Да и как не найти. Внучек подкинули до срока на воспитание. Сынок в армии по мобилизации, война с Германцем приключилась, в аккурат в 1914-ом году. Два года уже с лишком, а конца края не видать. Письма шли медленно, а последние два месяца – ни слуху, ни духу.Ефросинья вздохнула. Алёнка обеспокоенно посмотрела на неё.- Мама, может спать пойдём? Мне тут еще два стежка наложить, и всё.Ефросинься посмотрела в глаза Алёнке. Единственная радость в жизни осталась – дочка и внучки. А вокруг одно горе людское, да и на саму вылилось изрядно – сынок на войне, может быть голову сложил за царя и отечество, а невестку бог прибрал год назад – мучалась лёгочной чахоткой и угасла. В деревне говорили – от тоски по мужу, значит и он не жилец – примета такая. В подобные приметы Ефросинья не верила, топала ногой, злилась.- Живой он! Живой!Тяжело было без сына и без мужа. Три года назад ушёл Андрей Петрович, муж, на промысел, и не вернулся. Сгинул. Она вздохнула от невесёлых, но уже привычных мыслей.- Да, попряду ещё, а ты ложись, дочка, умаялась за день.Было от чего умаяться, дом без мужиков, а надо и за скотиной приглядеть, да и страда вот-вот – накоси на делянке, а потом намолоти, смели. До войны-то сынок с ныне покойным мужем управлялись – возили на речную мельницу возок с зерном, а назад уже с мукой. Теперь самим приходилось. Мало того, что трудно, так ещё и мельнику – Ерофею Кузьмину в ноженьки поклонись, чтобы и очередь соблюдал, и за помолом проследил. Вон, у Авдотиных, намолол так, что ни булки, ни хлеб не испечь – всё снаружи сыпется гарью, а внутри жидкое тесто. Алёнка, вот ещё, семнадцатый годок девке-то, скоро женихи начнут через забор, да по ночам в окна заглядывать. Беспокойство сплошное. О-хо-хо. Вспомнилось, как давеча повстречался на продоле за базами им Ерофей Кузьмин. Улыбается, щёгольскими усами шевелит, и на Алёнку маслеными зенками зыркает, как кот на сметану. А у самого жена на сносях третьим ходит, пузо как бочка. И трынь-трава им война, в любую годину сберегутся, ещё и верховодить будут.Алёнка слышала, как мать часто вздыхает по ночам, но молчала. Понятное дело – пока руки работой заняты, то и мыслям тревожным труднее к сердцу подластиться, а как уляжешься, так и тоске чересседельная вышла – нуздай не хочу. Вот и жгла лучину Ефросинья, а мысли голосом прогоняла. Потайные, да волшебные истории рассказывала.Алёнка стежок дошила, отложила платье и полезла на печку. Обняла девчонок и улеглась поудобнее. Сама же Ефросинья продолжала работу. Так было почти всегда – еще полчаса попрядёт, дождётся, когда все уснут, а сама под образа в уголок. Встанет на колени и молится, просит, чтоб беда стороной обошла, и чтобы сынок поскорее вернулся. Помолится, поплачет, и вроде бы полегче. Ненадолго. Беда с бедой рядом ходят, и если сыну посчастливится из пекла вернуться, то радость его сквозь горе будет – умерла жена от чахотки. Однако до молитв и мыслей ещё полчаса оставалось. Ефросинья села поудобнее.- Было дело это давно, когда с японами война зачалася. Жил был такой Антоха в деревне Сусветы, и призвали его на войну. Дома мать с молодой женой убиваются, никак тоску одолеть не могут. Было это в аккурат на святки. Конь в сарайчике заржал, коровы замычали, и слышат обе вроде бубенцы по дороге звоном стелют.Аннушка дышала в ухо, и Алёне пришлось немножко отодвинуться. Спят, ребятня – детский сон крепок. Да и самой спать хотелось, пока работала, так и не замечала, а сейчас в ногах тяжело. Навалтузились за день. Уже и сон к глазам подбирается. Алёна зевнула, но слова матери слушала.- Постучали в дверь. Маманя с невесткой встрепенулись. Кто это по ночам бродит? А с улицы родным повеяло, Антохин голос: «открывайте, тетери. Я с войны вернулся». Радости-то сколько было. Маманя в слёзы, а жинка улыбается, ажник светится. Ну усадили за стол, накормили чем было. Антоха, как есть Антоха, живой – в гимнастёрке, на груди крест Егорьевский (именно так надо произнести, так в деревнях говорили про крест святого Георгия). Только что-то не так. Сердце плохим предчувствием полнится. Заглянула маманька под стол, а вместо ног Антохиных копыта видит. Чёрт в дом препожаловал.Алёна почти уснула, но после слов о чёрте перекрестилась. Хорошо ещё малявки спят, а то испугались бы. Чего-то это мать к ночи поминает? Может думает чего не хорошее. А может… Алёна аккуратно повернулась на бок. Недавно почтальон мимо забора проходил, мать окликнул. Может похоронная пришла, а мать утаила? Много вдов в деревне, какие уже откричали, а какие и поныне бледные ходят – носят в себе горе, слезами не выплакать. Да не, быть того не может, живой он, живой. А что письма долго нет, так не беда – будет, непременно будет. Алёнка вздохнула легче. Недавно сон видела, как братец с войны вернулся, - сбудется. - Мать Антохина виду не подала, а сама невестку за локоток. Помоги, молодица, из сарая кадку с пельменями принести. Увела молодицу, сарай изнутри заперли. А следом стук. Чего вы там попрятались, выходите! Мать на колени и молиться, молодуха дверь отпирать побоялась, тоже к молитве кинулась. До самого рассвета молились. Вот оно, как бывает, когда сильно тоскуешь.Алёна открыла глаза. Заснула, а сколько проспала – не понять. Сквозь мягкую пелену услышала вздох матери, а следом слова, как ветерок.- Живой, сынок мой, живой! Всем бедам на зло. Упрошу, вымолю.Жалко мать, сердце от боли, как ножом режут. А что поделаешь? Ждать нужно. Проснулась Алёнка под самый рассвет, и снова голос матери слышит. Но в этот раз властный, злобный, словно гонит кого-то.- Не получишь её, змеище! Другую себе ищи! Посиди раз пустили, а потом и на все четыре стороны. Вот тебе Бог, а вот и порог!Алёнка глаза округлила, сон как рукой умыли, кровь по жилам к сердцу прилила. Присела на перине и видит мать у лаза в подпол стоит и пальцем грозит.- Мама, ты чего? Кто там?Ефросинья выпрямилась, лаз закрыла и улыбается.- Алёнушка, ты чего проснулась? Да мыши в подполе скребутся, шугануть хотела антихристово семя. Кота надо бы завесть…Так повелось в деревне, что собаку в дом приводили, - покупали или приблудную обихаживали, а кот приходил сам. Хозяйничал у них в доме и на подворье рыжий кот Васька, да с месяцок назад пропал. Сначала говорили, что по кошачьим надобностям озорует, но потом стало очевидно – пропал котофей.- Ты, Алёнка, сходила бы к Гуртовым, у Никодимихи кошка окотилась, может присмотришь котейку нам.Алёна зевнула.- Схожу……На следующий день Ефросинья запрягла Буланку и засобиралась на опушку под покос. Надо поскорее с травами управиться, чтобы к страде силы поберечь. Кошенину скотина употребляла, корова никак не раздоется, всё одно к одному. А до войны было… Корова телёночка принесла, держали его в доме, в тепле, а сынок ходил мимо и улыбался.- Ну Карька дала, во даёт, коровка. Ну значит скоро будем блины со сметаной есть.Уже и Карьки той нет, новая корова – Бобовка, - бестолковая, брыкучая, и молока с гулькин хрен. А на ярманке уж так и распинался торгаш, так и стелился. Поверила, деньги из гаманца вынула, и купила. Тьфу ты, пропасть.На возок усадила Дарьюшку с Аннушкой. Малая пусть поближе будет, а постаршенькая поможет траву на тын поднять для провейки. Надо бы дома остаться, да нельзя… проворонишь – вмиг опушку выкосят, а скотина потом лапу соси. Кто смел – тот и съел. А у бабонек покос отобрать – каждый норовит.- Алёнка, дочка, ты бы сходила к Никодимихе, там ей по дому помочь надо, совсем старуха обессилила. Заодно и котёнка пригляди покрепче. Подрастёт – станет мышей гонять. Только…Ефросинься замялась, слова подыскивала.- Дома одна не сиди, в подпол не лазь. Мы к вечеру вернёмся, от Никодимихи тебя заберём.Просьба показалась странной. Да и вообще, последние два дня мать была какая-то чудная – оглядывалась по сторонам, высматривала что-то, а ночью с подполом разговаривала… или померещилось со сна? Может и померещилось.Ефросинья перекрестила Алёнку, поцеловала, ещё раз сказала про Никодимиху и отвалила за околицу. Лошадь весело всхрапнула, телега заскрипела. Аннушка и Дарьюшка сидели на краешке на подстилке из сена, дёргали головками на кочках и улыбались. Алёнка помахала им вслед. Пусть жизнь и не всегда ласковая, пускай припасает беды – всё преодолеть можно, если любимые и любящие люди рядышком. Главное – мама жива здорова, Дарьюшка с Аннушкой сытенькие и весёлые, а остальное – приложится, беду дождями смоет, а счастье солнцем пригреется и расцветёт, как маков цвет.Мазанка Никодимихи стояла крестом у неглубокого ставка в низине, белёная, как сахарок, под соломенной крышей. Зять у Никодимихи был из малоросов-переселенцев, и строил по-свойски, прижился на таёжной земле. А сад у Гуртовых – чудо. Яблоньки одна к одной, яблочки кисленькие, тяжёленькие. И ведь не всегда в чугунке со щами мясцо плавает, а яблочки уродятся. И не для яблок тот сад держат, а для радостей. Так жить полегче. Тоже ведь Никодимиха одна с невесткой век коротают, мужиков с фронта ждут. Где-то они теперь. Собраться надо, да и гостинец какой взять за котёночка. Алёнка призадумалась. А что у нас есть? Недавно на ярманке в Огореловском платок купила, развесёлый такой, вышитый. Жалко отдать. Что же взять? Алёнка вошла в избу и огляделась. Мысль пришла неожиданной радостью. В подполе в глиняной чеплашке синела черника с горкой. И чего туда не полезть? Когда само собой разумеется. Насобирала не так давно и оставила охолонуть, есть не стала – приберегла для Аннушки с Дарьюшкой, а за работой позабыла. Да и чего жалеть? Ягод в лесу хоть заголонись, можно ещё подсобрать. Подошла к подполу и ушам не поверила. Из-под низу словно ветерком веет, и песня слышится:… Колдовства не буди,Отвернись, не гляди…Змей со змеицей женятся…По сердце шепнуло холодком, по спине побежали мурашки. Кто там? Алёнка медленно приблизилась, но открывать боялась. Голос подбавил силы, но всё равно вкрадчиво лился мёдом к душе, лаской по ушам.Глаз от беды не прятала, Быть тебе девица нашей – сама виноватая.Над поляною хмарь, там змеиный ждёт царь.За него ты просватана…Слушала слова, от которых и приятно, и трепетно делалось. Но кто под полом-то сидит песни поёт? Точно. Чуть сама себя по лбу не шлёпнула. Два дня назад по деревне цыган проезжал – рубаха красная, пуговки серебряные, сапожки хромовые. Едет на коне, спину ровно держит, как офицер на смотру.- Лудим, паяем. Лудим, паяем. Было решето – станет золото.Стриганул чёрными глазами по Алёнке, - та кувшины из-под кислого молока на частокол дном вверх вешала.- А ты чья такая будешь, красавица?Улыбается белыми зубами, чёрными глазами искры пускает. Алёнка взгляд потупила, а отойти не может – ноги не слушаются. Ефросинья подошла.- Ты чего, черноголовый, остановился? Надо чего?- Да воды бы напиться, маманя.Дали воды напиться, накормили. А цыган в горнице осматривается.- Не богато живёте, маманя. А мужички-то ваши где?Ефросинья от печки чугунок с щами выставила.- Где-где? Известно где. Война, сынок.Цыган промолчал и посмотрел на чугунок.- Хороши щи, маманя. Только вот чугунок ни сегодня-завтра прохудится, в чём кашеварить будешь? Принимай на постой – все миски-лоханки тебе подправлю. Благодарить будешь. – Он посмотрел на Алёнку. – И бесплатно, между прочим. Считай за щи благодарностью. Нашего брата не все в дом пускают.Цыган завёл коня на двор, из сумы перемётной какие-то хахаряшки повынимал, начал огонь прям на подворье палить, что-то плавил, на худые миски мазал. Алёнка один раз только взглянула. Чудно. Брусочки оловянные к дыркам в мисках прикладывает, плавит и заделывает. - А чего, красавица, кузнец-то ваш баклуши бьёт? Чего к нему посуду не снесли? Жила, наверное, мужик? Цену большую загнул?К вечеру Ефросинья попеняла цыгану, что пора бы ему и отваливать. А он улыбается и ни в какую.- Куда на ночь глядя гонишь? Да не бойся ты, старушечка, не украду я ничего. А для спокойствия я себе лежак под полом устрою, люблю в холодке спать, а ты коли хочешь – сверху кадку поставь. Утром только убрать не забудь.Алёнка не видела, когда цыган ушёл из их дома. А вот теперь показалось, что он до сих пор под полом, так и не уходил. Быть не может. Но голос, набравший силу, говорил об обратном. Цыган пел.Лаской под пологом голос змея послышится.Я зову тебя вниз. Родная спустись…Оберну в тридцать три кольца…Неведомая сила толкнула Алёну к лазу. Подняла крышку. Песня прекратилась, а вместо неё шёпот.- Спускайся вниз, невестушка моя… спускайся…Сама не своя полезла, в темноте два жёлтых глаза - щёлочки горят. Только не страшно. И любопытно, и странно, и сладостно.- Вот я какой…Из тёмного угла к лесенке выполз толстый чёрный змей с белой полоской на голове. Языком стрекочет, и всё ближе к ногам. Раз, и обернулся колечком вокруг ступней.- Невестушка моя…Шипит в ушах, убаюкивает.- Не бойся меня… полюби меня… в шелка обряжу…Раз, и ещё колечком вокруг ног. Алёнка стоит и пошевелиться не может, туман перед глазами плывёт, в руках нежная слабость, а под сердцем истома. И не холодный змей вовсе чешуйками по ногам. А колечки всё выше, всё сильнее сжимает.- Я тебя сразу полюбил… и ты меня полюби…Обернул кольцами. Желтыми глазюками в Алёнкины глядит, языком телепает, а сам как хвать хвостом по полу – плашка с ягодами с бочки с квашениной об пол разлетелась.- Куда… стой…От битой плашки Алёнка на миг вошла в разум, но поздно. Чувствует несётся куда-то сквозь темноту, в ушах от скорости свистит, бубенцы где-то переливаются. Сама в телеге, а вместо коней три огромных змея, а рядом цыган давешний за плечо обнимает. Раз и вползли вместе с телегой на болото, прям по жиже понеслись. Алёнка глаза зажмурила, а когда открыла то и не поняла, где находится.Вроде бы светёлка в избе, нарядное всё. Вместо лучинок – керосиновые лампы жжёными фитилями пахнут. Встала со скамейки.- Где это я? Что случилось?!Истома от сердца отпрянула, - страх по нутру прошёлся. Оглядела себя. Дома была в простецкой юбке поверх нижней, в домотканой кофтёнке, поверху платок, а сейчас в шёлковом красном платье с чёрными прострочками, как королевна.И всё такое добротное, ладное. Стол с резными узорами по краям, на столе серебряные ложечки, каких Алёнка отродясь не видела, в центре пузатый самовар блестит медными боками, прозрачные стеклянные стаканы - гранёные лобарики, а в миске рядышком – рафинад с горкой. Не удержалась – взяла. Сахарок-то она ела, но не часто. В лавке в деревне и так задолжали, и не за рафинад, а за ситец. Трудно без отца и брата жилось. Зато мёд был, -угощал дед Степан с дальней пасеки, но не за так – приходилось старичку по хозяйству помогать. Батрачили с мамкой. Медок-то Дарьюшке с Аннушкой, а сами в приглядку.Дверь в светёлку отварилась. На пороге цыган, но не в красной рубахе, а в кафтане. Улыбается.- Алёнушка, невестушка моя.Алёна попятилась.- Кто? Я? Как это? Тамбовская волчица тебе невеста.Цыган ближе подошёл, Алёнкину ладонь в свою руку взял и поцеловал.- Ты, конечно, голубушка моя ненаглядная. Ты же сама меня приметила, и я тебя приметил. Не помнишь?Алёнка посмотрела в глаза цыгана – чёрные, как ночь, но не злые. Туманные глаза, колдовские. И вспомнила. Шла через болото во Флегонтовку, и увидела, как змеи в жиже в клубок сплетаются. Свадьба у них была. И стыдно, и интересно. А от клубка неподалёку чёрный змей егозой ползает, то ближе, то дальше. Алёнка на кочке стоит и смотрит. А змей голову поднял, шипит, тоже смотрит. Алёнка ножкой топнула.- Чего смотришь? Жених змеиный.Вот и наговорила себе на беду. - Где я? Куда ты меня приволок? Не подходи…Цыган попытался её обнять, но Алёнка отпрыгнула. Чёрные глаза цыгана всё больше походили на змеиные, сам он улыбался.- Ну что ты, Алёнушка? В шелках ходить будешь, на золоте есть… Невестушка моя.И идёт к шкафам, открывает и прямо на пол наряды швыряет – шелка, бархаты. Алёнка отбежала за стол.- Стой! Не подходи!Она перекрестилась и достала из-за пазухи крестик.Цыган рассмеялся.- Ох и глупая же ты у меня. Я, по-твоему, кто? Чёрт с мельницы, или водяной из пруда, а может вахлак какой лесной или упырь с кладбища?Алёнка снова перекрестилась при упоминании нечисти.- А кто ты тогда? Она отошла подальше, когда цыган снова попытался приблизиться.- Стой, где стоишь, не подходи, а не то…Вот что именно «а не то…» бог его знает, но только была готова и ногой лягнуть, и кулаком смазать, а там будь что будет.Цыган снова рассмеялся.- Я, зазнобушка моя ненаглядная, змей. И никакой-нибудь, я самого золотого полоза единственный племянник, к тому же наследник. Все сорок болот, рек и озёр – всё моё будет. Алёнка непонимающе смотрела ему в глаза. Он осёкся.- Наше, наше будет, зазнобушка моя.Алёнка проглотила комок в горле и громко выдохнула. Вместе с тем сила в руки налилась, ноги как у кобылицы – так лягну, что костей не соберёшь. Девкой Алёнка была крепкой, хоть и впечатлительной. Хватила самовар со стола и запустила в стену.- Не подходи, сказала. Чего удумал, змей! Да я тебе…Хватила стакан и об пол, другой, второй, третий, четвёртый кинула в змея. Он ловко увернулся, сначала улыбался, но когда получил серебряной ложкой в лоб – перестал.- Ты это, Алёнка, не балуй…Ноздри раздувались, губы дрожали. Кобылица стоялая.- Не подходи!Змей стоял на месте.- Да кто к тебе подходит-то? С ума рехнулась. Ну-ка…Попробовал подойти, так Алёнка стол перевернула и рванула к окну. Думала стекло разбить и наружу вылезти. Но вид из окна подавил желание бежать. Серое небо, болота куда ни глянь, а прям на жиже терема стоят. Люди по жиже ходят – мужчины, женщины, детишки. Промчалась подвода, а вместо коней под хомуты змеи впряжены. Протяжно промычала худая корова – сивобородый мужик гнал её за околицу.- Ну, Агапеюшка, чего разупрямилась? Ох и надоела ты мне.Странным казалось то, что среди людей по жиже скользили разномастные змеи. Что-то шипели, останавливались, вели какие-то разговоры. Сивобородый посмотрел на тонкую змейку, прядущую боком извивами к корове.- Куда прёшь? Тоже мне… лезет в наше царство плотва всякая!Змейка что-то прошипела в ответ и напружинилась. Мужик высокомерно рассмеялся.- Да ты-ты. Ты плотва и есть! А ну кыш отседа, корову мне спужал! Змея поползла по своим делам. Мужик посмотрел в след, что-то вспомнил и олобанил себя ладонью по голове.- Эй, стой! Стой, говорю. Сползай к Ялуторке, у неё спина с утра болит, яду накапай. Ага? Ну, порядок! Да сам ты… плотва!Алёнка зажмурилась и протёрла кулачками глаза.- Где это я? Чего это?Цыган подходить не стал.- Так ты в змеином городе, Алёнушка. Здесь и будем жить.Алёна обернулась.- А мама? А Аннушка с Дарьюшкой? Как это?Змей улыбнулся и сделал шаг поближе, выставил руки. Алёнка подняла кулачки.- Всё-всё, не подхожу. Ну а чего? И маманьку твою сюда заберём, она знатные щи варит, да и Дарьюшку с Аннушкой, а подрастут – так и замуж выдадим. Чем вам здесь не жизнь? Алёна промолчала, а змей подбавил уже сказанное.- На золоте… в шелках ходить будешь… будете… - Руками тянется для объятий змей сладострастный, – Ну полюби меня…Полюбила по кумполу, да так что змей заойкал и схватился за макушку. Подбавила ещё разочек, так попятился задом наперёд. Не сразу смог ухватиться за ручку, но всё же открыл дверь и закричал.- Эй, кто-нибудь, в покои её! Живее!В светёлку прибежали двое молодцев и лихо закрутили Алёнке руки. Змей тёр макушку.- К тётке Прайдане её отведите! Да накажите, чтоб глядела за ней! Ну ничего, зазнобушка моя, денёк-другой на хлебе и воде посидишь, посговорчивее станешь.Алёнка пыталась вырваться, да не тут-то было. У уха прошипело.- А ну тише, девка, а то кусну.Змей посмотрел в след.- Ничего! И не таких от человечьих повадок отучали. Боль в голове напомнила, что постараться придётся. Да и затея показалась какой-то дурацкой. Говорила же змея-маманя:- И чего тебе, дураку, земная девка приблазнилась. Вон на Воронежских родниках у тамошнего царя змейка на выданье, а ты… Эх ты, дур-р-рак.Змей поморщился. Змейка на Воронежских родниках. А я вот не хочу! Алёнку хочу! Ну теперь, если маманька узнает, как ему по кумполу перелабанила земная девка, то всё. Житья не даст. И что за одурь такая? Бояться же должна, от страха бледнеть, а она вон как. Огонь-девка. Ну нет, точно моей будет! Стерпится, слюбится, да и я ей что? Пенёк трухлявый? Всем хорош! Змей оглядел себя в зеркало. Ему нравилось человечье обличье. И змеем мог ползти, и ногами ходить. Племя колдовское.Прайданой оказалась дородная тётка в вышитом платье и переднике. Чернявая, и в общем-то красивая, как есть цыганка. Она переставляла чугунки возле печки, орудовала ухватом. Крикнула, когда увидела Алёнку и двух молодчиков, приведших её.- Вы куда, выползни? Ну-ка! А это кто такая? Помощницу мне привели? – Она посмотрела на Алёнку. – Ты откель такая нескладёха? Болотная? А может речная или лесная? Кого только в нашем царстве нет! Иди сюда!Она передала ухват в Алёнины руки, и та сноровисто взяла его, повернулась к двум молодцам. Ну всё, держите меня семеро. Молодчики попятились.- Тётка Прайдана, она не змеиного рода. Ты что не видишь?! Она земная девка из деревни. Господина нашего невеста.Прайдана по-хозяйски взяла ухват из рук Алёнки, та не сопротивлялась, и громко с обречённым и вымученным стоном выдохнула.- Ох, надоели! Да, всё правильно. Своих же днём с огнём не сыскать. Надо было девку от родной деревни в подземелье уволочь. Всё, кыш отсюда, да побыстрее, а то уважу.Прайдана подняла ухват. Молодчики ретировались. Алёнка стояла посреди помещения и не знала, как быть. Огляделась по сторонам. Печка размером с половину её избы, жаром пышет, внутри чугуны вкусным паром исходят. - А что это?Прайдана не обратила внимания на Алёнкин вопрос, задала свой.- Ты кто есть-то, девка? Откуда? Есть небойсь хочешь?Прайдана отвернулась к печке, и полезла ухватом. Вынула здоровенный чугун литров на тридцать и даже не ойкнула, опустила на стол, так что у самой пузо под передником дрогнуло.- Ну?!Алёна присела на скамейку.- Я Алёнка Дубровкина из Маёвки. Что ещё сказать? Вот оказалась тут…Прайдана сняла с полки деревянную, расписанную в петушках миску, обтёрла передником. Ливанула из чугунка вкусно пахнущее варево. Затем нарезала хлеб. Придвинула всё к Алёнке.- Ешь! А чего тебя ко мне притащили? Небойсь женишок не понравился?Алёнка рассказала, как опрокинула самовар и разочек вдарила змея по голове. Прайдана захлопала глазами, а затем расхохоталась. Она гулко басила смехом, от чего тарелки на полках затряслись и начали падать. Она никак не могла остановиться, из глаз лились слёзы.- Прямо по голове… Ну ты… ха-ха-ха…Ну ты…ха-ха…дала, девка…Прайдана надсадно закашлялась и перевела дух.- Уморила, етит твою… - Она посмотрела на Алёнку. – Чего не ешь-то? Ешь. А, стой, я же тебе ложку не дала.Получив ложку, Алёнка не спешила есть. Прайдана улыбнулась.- Да ешь-ешь, думаешь отравлено или снадобье какое приворотное? Так я такой одурью не страдаю. Мне что ты, что Марфутка-дурочка. Думаешь я всю жизнь здесь прожила? Я когда-то тоже на земле жила.Алёнка зачерпнула суп, но не сразу поняла вкус. Пахло здорово, да и вкус был отменный… может с голодухи?Прайдана улыбнулась.- Уха осетровая. Ешь.Алёнка откусила хлеб и зачерпнула ещё ложечку. С одной стороны – поела, значит должна, а с другой – ну поверила тётке Прайдане, она хоть и казалась строгой, но смотрела по-доброму, да и не было этой змеиной черноты в глазах. Добрые глаза, голубые.- А вы правда тоже… ну… не отсюда.Прайдана перекрестилась.- Вот тебе крест. Ты из, как её там, из Маёвки? Не знаю… - Прайдана подтянула к себе кувшин и напилась прям из него. – Я вот в Дьяковом Городище жила. Да ты тоже не знаешь где это. Девкой была, влюбилась в цыгана, и сбежала, а он змеем оказался.Алёнка едва не поперхнулась. Прайдана гулко дала ладонью по спине.- Медленно ешь, пережёвывай. Сбежала значит от тятьки с маткой, а он меня сюда привёл. Поженились, чего уж, я ведь там. – Она показала пальцем наверх. - Круглой сиротой была. Ох и хлебнула лишенька. Каждый шпыняет, обидеть норовит, тем более девка – тьма охотников позариться. Алёнка понятливо кивнула.- Ну, благоверный мой уже леток с десяток, как окочурился. Вылез наверх пошустрить, шабутной был, так под тележное колесо и угодил. Пьянь!Алёнкины брови вылезли на лоб.- Пьянь?- Ну, а то нет? У нас здесь морсы, взвары, компоты, молоко, даже чай есть, а самогонка – только у вас там, наверху. Вот за неё и вылез. – Прайдана всплеснула руками и запричитала. – Помер мой соколик, одну оставил. И не от орла-сокола, не от хищной рыбины, а от колеса тележного смерть принял.В глаза набежали слёзы.- Так и не похоронил никто. Мальцы какие-то за хвост ухватили и крутили над головой, а может лисы приблудные сожрали. Змей ты мой невдалый, любый мой.Прайдана утёрла щёки и перестала причитать. - Что? Небойсь домой хочется? Дома кто?Теперь уже запричитала Алёнка.- Мама дома, а ещё Аннушка и Дарьюшка – братовы дочки. Одни они у меня. Брат на войне, а тятька помер надысь.Прайдана нахмурила брови.- Война там что ли? Опять с япошкой?- Не-е-е. С германцем.Прайдана снова напилась из кувшина.- Чего не ешь-то? Остынет же. Смотри-ка, и кто только на нас не зарился. Теперь и германец попёр. Ничего, накладут ему по шеям. – Она хитро прищурилась. – Значит домой-то хочется, ась?Алёнке домой, разумеется, хотелось, только не знала, как сбежать. Места-то незнакомые, колдовские – чужие. Прайдана же прикидывала и так и эдак про себя. С одной стороны – ну девка, ну Алёнка, так змеиный барин её приглядел. Женится, с этим по змеиным законам строго. Опять же – а зачем? Ну ладно сама за змея вышла, так и стерпелось и слюбилось – жили хорошо. Прайдана вздохнула. Эх, змеёк ты мой неудачливый, и дёрнул тебя чёрт по пыльной дороге путь скоротать – угодил под колесо, спинка хрустнула. Прайдана посмотрела на Алёнку, в сердце шевельнулось.Сидит, суп не есть – не хочет, оно и понятно, не до того. Глазки испуганные, но дерзкие, щёки здоровьем пышут, грудищи и бедрищи под платьем – ого-го-го-го, кровь с молоком, а губёнки подрагивают – вот-вот разрыдается. Помочь надо. Люди должны среди людей жить. Не задастся житьё в подземной царстве, так от тоски до смерти изойдёт. Нельзя так.Прайдана поманила Алёнку ладонью сесть поближе.- Ну, девка, слушай как быть. Сейчас научу.… (тут реально паузу надо сделать, синопс)Алёнка оправила на себе шёлковое платье и улыбнулась.- Ну я же не сказала, что не согласна. Только нельзя же так прям нахрапом. Схватил и уволок.Она игриво оттопырила завитушку кудрявых чёрных волос на цыганской голове змея и улыбнулась. Затем кокетливо, едва коснувшись, дала щелбанчика по горбатому носу.- Дурачок, мой чернявенький. Надо ж было прийти, посвататься…Змей заулыбался, аж расплавился весь, и потянулся руками к бёдрам Алёнки, чтобы обнять.- Зазнобушка моя, Алёнушка! Посватаю, непременно посватаю, и женюсь. Ох, красавица моя.Вместо приятной мякоти бёдер руки сомкнули на пустоте. Алёнка ловко увернулась.- Ну всё облапить норовишь, змеёк мой нетерпеливый. Вот, говорю, посватаешь, поженимся, вот тады и обнимай сколь хочешь, а пока что ни-ни. И вообще, не гуляли, не любились, зорьки вместе не смотрели, а уже и женюсь. Тебя вообще звать-то как?Змей выпятил грудь, принял степенное выражение.- Меня-то? Я всевеликий змей, князь здешних мест, а после моего дядьки и сам змеиный царь. Последнее он сказал потише и обернулся, мало ли кто крамольные речи услышит и передаст – племянничек-то на змеиное царствие метит.- А зовут меня Змеян Горынец.Он выдержал паузу, оценивая какое впечатление его титулование и имя произведут на Алёнку. Та едва не прыснула со смеху, но вовремя взяла себя в руки. Прижала ладони к сердцу, подобострастно охнула, но в объятия не подалась.- Змеян… Горынец…И прям сам змеиный князь меня в невесты избрал. Вот честь, так честь.Змеян подмигнул.- А ты Алёна Горынец. Чувствуешь, как звучит-то, а?Алёна подумала. Ага, ну уж куда деваться-то. Хотя надо отдать должное, звучит красиво, но... – Она смерила Змеяна насмешливым взглядом. – Не по рылу каравай.Вслух сказала.- Змеянчик мой ненаглядный. Только вот просьба у меня одна есть, а потом уже и с объятиями подступайся, но больше ни-ни! Змеян нахмурил кудлатые брови.- Венчаться что ли? Легко. Я между прочим крещёный. – Он вынул крест из-под рубахи. – Так что в золочёной церкви, и честным пирком и за свадебку.Словоблудие Змеяна начинало отдаваться в висках ломотой. Оно дело понятное, больше говоришь – быстрее у девок сердце оттаивает. Это парни так думают. Знавала Алёнка такое. И люблю, и зазнобушка, и венчаемся, и в церковке, ведра воды самой поднять не дам, кохать буду, беречь, жалеть… а сам руками облапить норовит. Срамота, тьфу ты.- Венчаться это само собой. Только вот… Змеян перебил:- Мамку твою с малявками сюда забрать? Легко!Алёна через силу улыбнулась и потрепала кудри Змеяна.- Ну какой же ты у меня обходительный, всё предусматриваешь. Но только хотелось бы мне разок напоследок лесным духом надышаться.Змеян улыбнулся.- Ах вот оно что? Делов-то. Сейчас, организуем. – Он хлопнул в ладоши, и в покои явились двое давешних молодчиков. – А ну Чернополз и Златоглаз исполните волю мою. Невестушку мою в людской мир сопроводить, в лесу охранять, не мешать, а после сюда пред мои очи поставить. Змеян посмотрел на Алёнку и улыбнулся, мол, видишь, как меня здесь слушаются. А Алёнке только этого и надобно. Как на земле оказалась – не понятно. Воздух в ушах засвистел, светом и тьмой по глазам заиграло. Смотрит вокруг – лес, с крон столбиками солнечный свет, птички нет-нет поют. Обернулась и увидела могучий пенёк, поросший зеленью, - корни разошлись, а между ними чёрный зев. Вот он где, вход и выход в кудесенный змеиный мир. Вдохнула полной грудью и сразу же ощутила, как дорого то, что раньше было вроде бы простым и обыденным. Зайчик на пеньке лапами барабанит, где-то медведица медвежат вываживает, и каждая травинка, комаха мелкая. Но горевать некогда…Поджала локти к бокам и давай бог-ноги. А выползни-прислужники сзади горланят.- Эй, стой, куда?! Стой, зараза!Как же, прям так и встала, жду. Чтоб вас, антихристово племя. Бежит, а сердце уже под кадыком где-то бьётся, воздуха не хватает. По кочкам, через коряжины, по мхам, а сзади шипение:- Стой! Стой!И вдруг человечьим звонким голоском.- Сюда, дурёха!Чем-то родным повеяло, может и незнакомый голос, а свой, земной, девичий и озорной. И словно мысли угадывает.- Да свои, свои! Сюда давай.Едва ли не щучкой нырнула в кусты шиповника и притаилась. Два прислужника Змеяновы мимо пронеслись, глаза-щёлки, шипят, а человечье обличие не скидывают – так ловить сподручнее. Алёна едва дышит, чтоб не выдать себя, ладонью рот зажимает. И не зря. Через пару минут прислужники вернулись.- Говорил же, надо к воде идти. Там она!- Что она там забыла?! В деревню к себе побежала! Там и поймаем! Пошли!- Слушай, Чернополз, нюхни ещё разочек. Может почуешь?Тот, которого звали Черноползом развёл руками.- Да она нашим логовом вся пропахла, дыши – не дыши, нет толка. То, о чём дальше говорили выползни, Алёна не услышала – шипели еле слышно, и уходили. По дороге друг другу тумаки давали, злились.- Змеян достал уже… строит из себя барина, а сам-то всё имение промотал…- Во-во. Я ему тот раз говорю, нету у меня в долг… А он всё мне в харю тычет.- Совсем озверел, зараза. Ты чего говорил? На Воронежских жалование выше?Когда голоса удалились, Алёнка почуяла рядом чужое дыхание. Обернулась и не поверила глазам. Ни то человек, ни то кукла, ни то диво лесное. Размером с девчонку не старше десяти лет, худющая, коленки острые, платьишко из лоскутков, а глаза добрые, щёки румяные, а волосы… Мама родная… Ну чисто яровая рожь, а вверх из хлебов два василька тянутся. Улыбка, как солнышко.- Привет.Алёна улыбнулась и поздоровалась в ответ.- А ты кто?- Я-то?Девичий, озорной голос.- Я Эвка, местного лешего названная дочка.- О как.- Да уж так и есть. А ты, как к змеям попала? – Голос стал осторожнее. – Никак сама за змея пошла? Алёнка присела на кочку.- Украли. Замуж притуганивали, а я убежала. Мне тётка Прайдана подсказала.Эвка засмеялась и захлопала в ладоши.- Тётенька Прайдана. Да как она там? Всё так у змеёв и живёт? Ну да, куда ей теперь. Отвыкла от земли. Она добрая, она меня блинами со сметаной угощала. – Эвка посмотрела на Алёнкины руки. – Она тебе блинков не дала?Алёнка погладила Эвку по голове – ладони стало тепло от яровых колосков.- Нет. Поможешь мне из леса выбраться, так я тебя и блинами, и чем хочешь угощу.Эвка засмеялась.- Э нетужки, мне к вам нельзя. Но помочь – помогу. Только сначала надо к тятьке сходить. Он знает, как от змеёв оборониться. Они ведь тебе покоя не дадут теперь.Алёнка нахмурилась. И то верно. Знают ведь, где живёт, и могу снова нагрянуть. А ну как на кочке в лесу укусят. Отомстят.- Ну пошли, раз уж так.Эвка вела Алёну в чащобу, часто оборачивалась и деловито поучала.- Надо места посуше выбирать, змеи воду любят. Там их власть. Мы с тобой по гривке пройдём, а дальше не сунутся – там лешего владения, ну и мои. Пошли-пошли, скорее.Алёнка бойко шла за Эвкой. На сердце было необычно, но радостно. Вот и не верила во всякое, а оно рядышком – князь змеиный, Земян Горынец, а теперь и Эвка. Кто же ещё в лесах-то водится? Может и водяной встретится? А может на кладбищах и погостах упыри погуливают. Перекрестилась в попыхах. Эвка обернулась и нахмурилась.- Ты чего это?- Да страшно немного.Эвка рассмеялась.- Нашла время. Поздно уже бояться-то. Почти пришли. Тятька он, конечно, строгий – озорства не терпит, но справедливый.Эвка остановилась.- А ну говори, как на духу. Гнёзда разоряла?Алёнка задумалась.- Вроде нет.- На зайцев силки ставила?- Это точно – нет.Эвка облегчённо выдохнула, но подступилась поближе. Произнесла у уха заговорщицки.- А медвежат собаками не травила?Алёна засмеялась.- Я тебе что, мужик что ли? На кой мне такие страсти.Эвка засмеялась в ответ.- Ну тогда порядок, не осерчает леший.Алёна перевела дух.- Далеко ещё идти-то?- Так пришли. Смотри. Эва топнула ножкой. Из чащи раздался залихватский свист, от которого с рябиновых кустов вспугнулась стайка рябчиков. Следом за свистом раздался скрипучий голос, словно сухую корягу сломали.- Эвка, кого это ты привела, девчонка? Сколь раз говорил в дом посторонних не водить. Алёна зажмурилась. Из чаши вышел – ни то дед, ни то живая коряжина, поросшая мхом. Борода седая и до колен, с кончика носа мухоморчик ко лбу поднимается, рот, как дупло, и сучки торчат, а глаза живые – синие.- Ты кто такая?Алёнка замешкалась. Хорошо Эвка вперёд вышла.- Её змеиный князь украл, в невесты определил.- Ну?!- Вот тебе и ну!Леший прикрикнул.- Цыц! Дрянная девчонка. Ещё будешь мне поперёк старших влазить. Он замахнулся ручищей, но Эвка и не думала убегать. Она весело рассмеялась и спряталась за Алёнку.- Ну будет-будет стращать. Лучше подскажи ей, как от змея спастись. Ты ведь всё знаешь.Леший-коряга приосанился.- А чего? Всё и знаю. А ну все за мной.Упал на мох и покатился кубарем, как колесо. Эвка закричала.- Побежали.И первая дала стрекача. Алёнка следом. Бежали долго. А лес всё темнее, всё глуше, уже и свет не проглядывается, а светло. Алёнка заморгала – вроде глаза привыкли маленько. Эва рядом бежит, глаза светятся. Леший резко остановился и поднял лапищу.- Всё, прибежали. Здесь не достанут. За поваленными друг на друга соснами показалась нора. Леший юркну в неё, а следом и Эвка. Алёна осталась с наружи. - Ну долго ждать тебя? Идёшь?Эвка взяла Алёнку за руку. Ладонь тёплая, сухая, как пучок соломы на солнце. Потянула к норе.Алёнка посмотрела на узкий зев, прикрытый корнями и остановилась.— Туда?Эвка фыркнула.— А куда же? Из темноты донёсся скрипучий голос лешего:— Долго вас ждать? Эвка юркнула первой. Алёнка пригнулась и полезла следом. Шёлковое платье цепанулось за корни и затрещало. Тьфу ты, пропасть. Нарядили, как боярыню, а ползти приходится, как кошке под лавкой.Но тесно было только у входа. Дальше земля раздалась в стороны, потолок поднялся, и можно было идти в полный рост. Чудно. Снаружи нора, а внутри прямо ход, в конце которого показалась изба. И светло – сверху жёлтый, приятный свет льётся, как от солнца.Эвка распахнула дверь.— Заходи.Внутри было просторно, светло и ладно. Не богато, не для хвастовства, а по-хозяйски. Широкий стол, крепкие лавки, печь большая, белёная. По стенам полки, а на полках крынки, туески, чашки. Пахло сухими травами и печным теплом.Алёнка вздохнула полегче. Леший сел за стол. Всё ещё коряга корягой: борода до колен, сучья торчат, с носа мухоморчик кверху лезет. Сел, локти положил и кашлянул, как громом обдал.Алёнка зажмурилась. В ушах зазвенело. Эвка только захихикала.— Тятька, ну чего пугаешь?Алёнка открыла глаза и застыла от удивления. За столом сидел уже не пень лесной, а благообразный дедок. Седой, сухонький, глаза хитрые, усы и бородень расправляет по сторонам. Сидит чинно, будто не по мхам кубарем катался, а всю жизнь на лавке чай пил, да деревенских девок жизни учил.— Ну, девица, рассказывай.Алёнка перемялась с ноги на ногу.— Чего рассказывать-то?Эвка подтолкнула её к лавке.— Садись. Тятька строгий, но не злой.Алёнка присела на краешек и начала рассказывать, бегая с пятого на десятое. Леший слушал, не перебивал, усы разглаживал.Алёнка рассказала и про змеиный город, про светёлку, шёлковое платье и Змеяна Горынца, который сперва цыганом был, а после змеиным князем себя выставил. Про самовар и ложку тоже сказала.Эвка прыснула:— По кумполу?Алёнка подбородок подняла.— А чего он лезет?Дедок усмехнулся.— Ну, дело ясное.— Чего ясное-то?— А то. Змеиному племени тоже народом произрастать надобно. Вот и ищут себе невест-красавиц. – Он присмотрелся к Алёне. – А платье перемени, а то змеёй оборотишься. Заколдованное. Ну-ка, Эвка, сыщи там чего.Эвка прыснула в ладонь от речей о произрастании народонаселения. Алёнка зарделась от слова «красавиц». Дед говорил просто, так словно всё произошедшее для него очевидно, интонации были простыми – от чего и стало неловко. Эвка увела Алёнку в горенку и дала переодеться. Леший прищурился, когда Алёнка вернулась в простецком сарафане.— Так-то оно понадёжнее будет. А может, ну его, а?— Кого?— Да не кого, а чего. Может не будешь чудить? Вернёшься к Змеяну? Слюбитесь. Он, конечно, дуролей, это уж как есть. Но всё-таки князь. Алёнка вспыхнула.— Ну уж нет! Ни за что! Не пойду я к нему. Я к маме хочу. К Дарьюшке, к Аннушке. Домой хочу. Да и вообще…Она осеклась. Леший закивал и заулыбался.— Женишок имеется?Тут Алёнка зарделась пуще прежнего. Женишка, по правде, не было. Такого, чтоб сваты, рушники, уговор. Но дружок был — Серёга Свирестелов. Гармонист, гармонист — золотые планки. Зубоскал чубатый. Скажет дурость — прибить хочется, а сердце всё одно к нему тянется.— Нету, — сказала Алёнка.И тише добавила:— Такого, чтоб прям жених, нету.Эвка захихикала.— Ага, нету. Вся красная стала, а нету.— Цыц.Эвка спряталась за печкой, но смеяться не перестала.— Понятно. Ну не хочешь, так не хочешь. Насильно мил не будешь. Леший постучал пальцами по столу. Алёнка смотрела на него и ждала. Леший поднял синие глаза.— Пособлю.Эвка подпрыгнула и забегала по избе.— Я же говорила!Леший покосился на неё.— Много ты говоришь. Языком бы мох косить — вся чаща лысая была.Леший помолчал и покосился на Эвку.— Чего уши развесила? Ступай-ка заячьи урочища проведай. Давненько там не была.Эвка сразу насупилась.— Тятька…— Ступай, сказал.Эвка рот приоткрыла, но под лешачьим взглядом сникла. Носом шмыгнула, на Алёнку глянула — вроде и обиделась, но на самом выходе подмигнула. Дверь скрипнула. В избе стало тише. Леший сделал Алёнке знак пальцем.— Подь сюда.Алёнка приблизилась. Сердце ухнуло вниз. Старик вроде благообразный, усы, глаза хитрые, а всё одно — леший. С таким шутки плохи. - Поди ближе, что скажу.Алёнка приблизилась, а леший зашептал в её ухо. Алёнка то кивала, то хмурилась. Пару раз леший рукой махнул, отгоняя кого-то невидимого. От его дыхания пахло мхом, корой и ягодами.Наконец отстранился.— Поняла?Алёнка сглотнула.— Поняла, конечно.— То-то. Он топнул ногой. — Эвка! Ну-ка зайди.В ответ тишина. Леший прищурился.— Зайди, зайди. А то я не знаю, что ты в сенях за кадкой хоронишься. Или мне что, коромыслом тебя огреть?Эвка явилась незамедлительно. — Ничего я не хоронилась.— Ага. Кадка сама там похихикивала. Ох и вредная же ты у меня, Эвка. Надо бы тебя поленом огреть.Алёнка едва не улыбнулась, но сдержалась. Леший посмотрел на Эвку уже мягче. — Ну, дочка. Покуролесила в лесу — пора и честь знать. Хватит зверью служить, да дичиться. Среди людей надо жить, людям помогать. Эвка открыла рот.— Тятька, я…— Цыц.Он и слушать не стал. Хлопнул в ладоши. И ветер по избе прошёл, подхватил Эвку, закрутил. Леший ещё раз хлопнул.Эвка вдруг пропала. Сарафан опал вниз пустым ворохом. Алёнка ахнула и шагнула вперёд.— Эвка!Леший поднял руку.— Стой. Колдовство спугнёшь!Сам подошёл, присел тяжело - коленями хрустнул, пошарил в опавшем сарафане и достал оттуда соломенную куколку. Маленькую, с ладонь размером. Связана ладно: ручки, головка, поясок нитяной. А в голове два тонких колоска торчат, как Эвкины волосы.Леший подержал куколку на широкой ладони. — Вот.Он протянул её Алёнке.— Дома храни. В потайном месте. Береги, как родную. Никакая ерунда больше не пристанет. Удача в дом придёт.Алёнка осторожно взяла куколку. Солома была тёплой, возникло ощущение, что взяла в руки маленького ребёночка. Повинуясь нахлынувшему чувству прижала соломенную Эвку к сердцу.Леший отвернулся к печи и громко вздохнул. Алёнка поняла: не хочет показывать слёзы. Леший, а всё же отец. Названый, не названый — какая разница, если сердце болит.— Ну иди, — буркнул он. — Чего встала?Алёнка неожиданно кинулась к нему и обняла. Леший сначала опешил и неловко поднял руки, но пришёл в себя – усами шевельнул, улыбнулся, подобрел и погладил по спине. — Ну будет, будет. Разобнималась. Ишь ты.Алёнка отступила. Леший кашлянул, и спросил вскользь.— Как там Прайданка-то поживает? Небось раздородилась, как печка стала? Она и раньше-то…Он не договорил, только рукой махнул. В глазах у него мелькнула давняя смешинка.Алёнка вытерла щёку рукавом.— В добром здравии тётя Прайдана. Всегда её добрым словом буду вспоминать.Алёнка поклонилась лешему в пояс.— Спасибо тебе, дедушка. За всё спасибо.— Иди уж, — сказал леший. — Пока я добрый.Она ещё раз поклонилась, бережно припрятала соломенную Эвку у самого сердца, и вылезла на свет божий. После лешачьей избушки день больно плеснул в глаза. Огляделась. Незнакомая чаща, бурелом по сторонам. А сердце само дорогу чует. Туда надо. Там дом. Там мамка, Дарьюшка с Аннушкой. Всё своё, родное.Пошла. Тут и зашипело. Из-под корней, мха, из валежин полезли змеи. Целая прорва. Головы подняли, языками телепают, глаза-щёлки горят. Слюной брызжут, шипят.Алёнка остановилась. Сердце к пяткам ухнуло.— Чтоб вас, — прошептала она. — Антихристово племя.Змеи подступили ближе. Один, чёрный, с белой полоской по голове, выдвинулся вперёд, пасть раскрыл. Не Змеян ли? В змеином виде их не разберёшь, все мерзкие.Алёнка крепче прижала Эвку к сердцу, а в ушах её голос.- Не боись, не тронут. Здесь тятька барин.Шипят, землю кольцами месят, а ближе не могут. Один сунулся — его будто огнём лизнуло. Отпрянул, хвостом по мху хлестнул.Алёнка достала и посмотрела на куколку. — Ах ты моя, — сказала она. — Эвка.Поцеловала.- Спасибо.И пошла дальше. Змеи ползли следом. По бокам, сзади, впереди дорогу перерезать пытались, но к Алёне не лезли. Кукла оберегом стала. Не зря леший велел беречь, как родную. Лес поредел. Потянуло дымком, навозом с поскотины. Вдалеке брехала собака. Алёнка едва не заплакала. Дом недалече.У самой опушки змеи отстали. Зашипели злее, закрутились, но к деревне не сунулись. Побоялись. — Ну и сидите, — сказала Алёнка. — Жениху своему привет передайте. Тьфу!И бегом припустила к дому. Мать стояла у крыльца белая-белая, в лице ни кровиночки. Платок съехал, губы серые. Рядом Дарьюшка с Аннушкой притихли, как мышата.Мать моргнула.— Алёнка?Алёнка рот открыла, а сказать ничего не смогла. Дарьюшка всхлипнула. Аннушка пискнула. И тут всё сорвалось, как ливнем с неба воду опрокинули.— Алёнка!Мать кинулась к ней, обняла так, что рёбра хрустнули. Алёнка тоже вцепилась и заревела. Всё вышло слезами: и страх, и радость, и лёгкость, что беда миновала.— Живая, — шептала мать. — Живая. Господи, живая.Сестрёнки сбоку прилипли. Одна за платье держит, другая руку гладит, проверяет, настоящая ли. А во дворе уже шум поднялся. Радость двор залила. Уж думали — и медведь задрал, а может и росомаха, или в болоте сгинула. Даже на Ерофея Кузьмина грешили, к исправнику жаловаться бегали.А она сама пришла. Денёк с гаком дома её не было. Всего-то денёк с гаком, а вроде жизнь целая минула. Алёнка стояла посреди двора, в чужом платье, с соломенной куколкой в руке, и плакала в материнское плечо.…А Змеян Горынец в то самое время сидел у Прайданы на кухне и лил горючие слёзы. Локти расставил, кудри растрепались, нос красный, глаза мокрые. — Я ведь князь, — всхлипывал Змеян. — Понимаешь, кормилица, князь! На золоте бы пила, в шелках бы ходила, я бы ей терем отвёл, сундуки открыл, перстнями усыпал…Прайдана у печи чугунами гремела. Сначала жалела, оно ведь как — всякая тварь живая, если плачет, то сердце дрогнет. Поставила перед ним миску с киселём.— На, похлебай. Сладенькое тоску сбивает.Змеян хлебнул и снова заревел.— Не оценила! Душу мою змеиную не оценила!Прайдана чиркала спичками и со злости ломала их – не могла огонёк распалить.- Уж помолчал бы! Князь! Всё имение по кабакам чуть не разнёс. Матушка-то твоя скоро тебе хвост откусит. Да и вообще. Чего разнюнился? Всё имел, что хотел!Змеян ударил по столу.- Алёнку я не имел! Душу мою не увидела!Прайдана помолчала, потом как ухватом по печному боку звякнет.— Душу он свою выставил. Удумал тоже — девку неволить. Любовь ему подавай, а сам хвостищем своим окаянным в подполе опутывает. Ишь, жених выискался.— Но я же…— Что — я же? — Прайдана обернулась. — Иди с глаз моих долой. Пошёл, пошёл, князь ползучий. Барин! – Она передразнила его голос. – Эй, слуги мои, принесите мне окно, я в сад хочу посмотреть! Смотри, прижмут тебе скоро хвост!Для верности взяла малый ухват, как скипетр, и показала на дверь. Змеян всплеснул руками.— Как же это, кормилица?!— А вот так. И сама от вас уйду. Достали. Прайдана то, Прайдана сё. А как что - так все ко мне бежите жаловаться. Вот вы все, где у меня. – Прайдана растопырила пальцы вилкой и ткнула под подбородок.Змеян смолк, но у порога всё же шмыгнул носом.Что до Алёнки, то встретила она Прайдану много позже, уже после гражданской. На базарчике в Тиханово. Идёт Прайдана меж рядов, дородным телом телепает, товар оглядывает. А рядом сухонький усатый дедок выгорцовывает, хомуты для коня выбирает, приценивается, усами шевелит.Прайдана Алёнку увидела, подмигнула. Алёнка улыбнулась в ответ и пошла восвояси. Не к чему было окликать. А дедок-то рядом, молодцеватый, уж не леший ли?А дома как-то пригрезилась ей Эвка. Сидела Алёнка у зеркала, косу расчёсывала, и вдруг за спиной личико — волосы ржаные, платьишко новое, домашнее, глаза светлые.— Вернётся братец, — сказала Эвка. — Вернётся.И пропала.Вернулся. Оказалось, с мировой войны в тюрьму угодил за красные дела, а затем уже с коммунистами на гражданскую угодил, ранен был, у смерти за пазухой лежал, потому и не писал — сам не знал, как выйдет. А вышел. Живой пришёл. И кота в дом завели. Никодимиха дала, серого, глазастого. Сначала мышей боялся, потом ничего, освоился.Дом полной чашей не барахла должен быть, а любви. С тем и жили. С тем и живём. А там уж какая беда ни придёт — осилим.