Злое зло

Злое зло

«Где лгут и себе и друг другу,

и память не служит уму,

история ходит по кругу

из крови – по грязи – во тьму».

Игорь Губерман

– Отряды построены, воин-монах! – подобострастно, словно предвкушая прогнозируемое скорое развитие событий, доложил немного полноватый, что простительно для его возраста за пятьдесят, невысокий мужчина, облачённый в кольчугу на пять размеров больше, постоянно поправлявший сползающий на глаза настолько же великий шлем.

– Тройной цепью? – не сводя взгляда с мирно спящего поселения городского типа, осведомился немногим более молодой, но разительно отличавшийся внешне мужчина: суровое лицо, обветренное в средиземноморье, а также в степях и пустынях, украшалось густой бородой с придававшей значительности редкой, но заметной сединой.

Прикрытые сюрко чёрного цвета с изображением багрового, охваченного пламенем креста, хавбек и крупная бляха на последнем сидели на рослом, широкоплечем и атлетически сложенном воине-монахе, как и полагается: плотно прилегая, при этом не мешая движениям; а украшенный восточной повязкой шлем наносником придавал большей выразительности лицу. Вооружился монах будто на войну: покоящийся пока на поясе длинный меч; достаточно крупный чтобы рубить ставни и двери топорик с другой стороны опоясывающего ремня; кинжал, крестьянином бы могущий идентифицироваться как короткий меч; а в левой руке сноп дротиков. Не хватало излишнего вне строя щита и факела, в множестве представленных в руках сопровождающих – отрядов епископата, впрочем, в многом спешно набранных из местной стражи и таких же резервистов.

– Убивайте всех, б-г отличит праведников от грешников! – скомандовал воин-монах так, чтоб его слышали временные подчинённые, но не в поселении, спешно обходя строй первой цепи окружения, по которому начал распространяться ропот.

Люди поначалу подумали, что это шутка, вернее, понимая кто заявляет и характер ситуации собрания, метафора, что-то вроде религиозного клича, вовсе не удивительного для уст известного своим экзальтированным, даже фанатичным религиозным рвением ордена «Очистителей» – самого прославленного, не то чтобы в многом благородными деяниями, скорее наоборот, но всё равно одобряемыми церковью, а значит богоугодными. Монах мерял широкими шагами строй, перемещаясь туда-сюда следом за ропотом, но купировать его лишь гневным взглядом прогнозируемо не смог; люди потребовали уточнений.

– Диковатые, блаженные, простые… – мельком подумал их временный главный командир, и играл желваками всё активнее, раздражаясь задержке и очередному, повторяющемуся вновь и вновь, опыту неповиновения в непонимании необходимости решительных, радикальных действий.

Пришлось втолковывать, зная, что слова не возымеют действия, но из вышеназванного опыта монах догадывался, как поступить дальше, и ему не терпелось перейти к последнему этапу убеждения.

– Там свили гнездо даже не еретики, не наглые жиды, решившиеся распространять свои злоречивые убеждения, а подлинные слуги Врага, и только господь отличит их от оставшихся верным ему. Убить всех, без пощады! – резюмировал воин-монах.

– Братцы, там моя семья! – выкрикнул кто-то в строю, умоляющим тоном в поисках поддержки, всё ещё не веря для какого мероприятия посреди недавно минувшего вечера его выдернули с вахтовых работ в городе.

Ситуация эскалировалась быстро.

– Кровопийца иноземная! – именно с таким возгласом в адрес командира, бросился в атаку решившийся на бунт местный.

В моменте насилия его поддержали ещё двое, скорее самые впечатлительные, нежели сытые по горло поборами церкви и прочими её проделками, дошедшими до крайности в форме приказа убивать родных, близких, хороших и не очень, но всё же, знакомых, а также, что не исключено, сжечь свой дом. Остальных с разинутыми ртами и выпученными глазами парализовало неверие и удивление от мгновенно приключившегося, отчего монаха не растерзала толпа, а лишь породила троих, и тех – напавших с одного направления.

Пинок под коленную чашечку первому, открыто подбежавшему к горе-командиру, видимо и не желая причинить ему вреда, а намереваясь с слюнями выкрикнуть прямо в наглую рожу фанатика своё недовольство, опрокинул его на уровень пояса оппонента, после чего выхваченный из ножен кинжал полоснул по лицу. Недовольный закричал, упав и схвативших за рану, из которой щедро потекла кровь, ставшая сигналом двоим прочим, что решил сражаться – бейся. Готовый к делу меч в руке второго был неумело направлен в монаха, но встретился с покинувшим покой на поясе оружием оборонявшегося. Увлекаемый мечом в тренированной руке клинок резервиста сдвинулся в сторону и бунтарю пришлось приложить усилие, чтоб не остаться без оружия, правда сие оказалось тщетным, так как в следующую секунду мощный удар кинжала пробил не самого лучшего качества кольчугу и жало монаха вонзилось на всю глубину в печень противника. Командир повернул кинжал в теле врага, подхватил гардой меча слабеющие руки стражника и толкнул его в третьего оппонента. Едва последний готовый сражаться противник в неопытной нерешительности попытался помочь раненному товарищу, повинуясь человеческим позывам, из-за плеча опавшего вынырнуло остриё меча монаха и миновав шею второго, вонзилось в горло последнего бунтаря.

– Кто ещё?! – уже не сдерживаясь, заревел нечеловеческим голосом воин, заставив некоторых в строю вздрогнуть.

И не мудрено, всё произошло так быстро и разрешилось настолько кроваво, что люди, мягко сказать, оказались ошарашены. Но командир знал, что он делает, на этапе сбора отрядов и их построения: третью цепь составляли набранные не из местных, равно как первую отчасти они же, разбавленную отставными ветеранами, сомнительных моральных качеств добровольцами, коих церковь и ордена предпочитали не называть наёмниками, а главное – свитой монаха, впрочем, так же служившую прежде всего за звонкие монеты, а не из религиозного рвения. Взятые в окружение и лицезревшие внушение местные поняли ситуацию должным образом и в этот раз дополнительных расправ не понадобилось; но всё-таки самосаботаж – набирать отряд в большинстве из сыновей, супругов и отцов людей, ожидающих в мирно спящем поселении отправки в божий суд иррационально, даже для руководствовавшихся больше голосами ангелов в головах, нежели холодным разумом, очистителей. А проявившие нерешительность и духовную слабость люди, возможно решившие поквитаться когда-нибудь потом, этого с высочайшей вероятностью не совершат, ибо их малодушие найдёт сто пятьдесят восемь оправданий и в будущем. О последнем воин-монах знал и ожидал наименьших проблем, если они вообще возникнут, от охранения, которое собрался оставить в тылу. И если уж говорить о врагах, то старший в данной местности очиститель мог предложить мстителям-новичкам занять место в длинной очереди, дожидаясь возможности, когда первые из вставших в неё освободят место, сгинув от болезней и старости, так и унеся свои неразрешённые обиды в могилы.

– Опять всё самим делать… – сердито процедил сквозь зубы командир, собирая брошенные дротики и готовясь очищать поселение силами своих людей, лишь полагаясь на то, что оставленные в охранении если и не совершат желаемое с таки ускользнувшими жителями, то задержат их до прибытия направляющих божью кару. – Вильгельм, – скомандовал воин-храмовник вновь проявившему свой выдающийся навык скрываться неизвестно где на время заварушки писчему, и появляться по первому требованию.

– Ваша смиренность, благочестивый монах Адольф, я здесь, – будто материализовался под рукой призванный, поправляя всё так же сползающий шлем.

– Ты знаешь, что нужно делать.

– Проконтролирую в лучшем виде, воин-монах, – заверил Вильгельм, останавливая за руку одного из «ненаёмников», выражавших принадлежность и следовавшие с ней полномочия лентой на руке в тех же цветах и символах, что сюрко Адольфа.

Воин резко одёрнул руку, кривя лицо из-за досады о пропускаемом веселье, но повиновался невербальному распоряжению писца, не желавшему остаться с местными и прочими совсем без давно знакомых ему людей.

Монах и его верные помощники выдернули из цепей по одному человеку и понукая ими, стали сопровождать тех к поселению, в стандартной своей практике принуждая участвовать в своём праведном, богоугодном мероприятии, возможно видя в этом форму приобщения, можно даже сказать спасения, душ впавших в нерешительность людей к пути истинного служения господу – активными, требующими твёрдости характера деяниями.

По всем меркам небольшое поселение в нескольких часах пешего пути от города жило добычей дёгтя, на чем сначала – пару поколений назад специализировались пара имевших лояльность барона и средства для покупки деревьев подворий, а затем подключились и вовлекаемые соседи, начав нанимать батраков с стороны. Так и получилась своеобразная артель с производственными помещениями, складами, бараками рабочих, корчмой и прочим. А из-за отсутствия и времени, и сил, и необходимости заниматься чем-то кроме хорошо освоенного дела, без занимающих известную площадь сельскохозяйственных наделов поселение стало плотно сбитым: эдаким городком в миниатюре, уж точно сложно отличимым от квартала последнего, случись запечатлеть сие какому-нибудь живописцу.

Разбойного люда местные особо не опасались: мелкие, приблудные группки сами получат по шее от множества крепких мужиков, в случае чего в множестве вырвавшихся из бараков; а достаточно крупной и организованной для успеха грабежа банды добыча слишком мелка – ремесленники не бедствовали, но и в шелках не щеголяли, экономя и копя на чёрный день. Но они наверняка и вообразить не могли, что роковая неудача явится не в форме ушлого конкурента, болезни, опалы сумасбродного барона или добравшейся сюда войны, а будет носить на одеждах святое распятие, такое же, как в возведённой на свои средства и поддерживаемой местными в наилучшем состоянии часовне, и исправно посещаемой в день воскресный, когда привлечённый гонораром диакон осуществлял таинства, скрывая от несведущих селян детали своих полномочий.

– Везде, где я находил слуг зла, имелся храм, – прошипел Адольф понукаемому, а потому идущему впереди ополченцу, – Везде!

Неопытному в деле смертоубийства мирно спящих людей уступающими им числом силами сложно придумать как несколькими десятками одолеть сотни, а названные выше храпящие и почёсывающие в дрёме пятки крепкие телами батраки, даже похватавшие банальные оглобли, грабли и табуретки представляются могущими с успехом задавить числом одоспешенных и вооружённых опытных воинов. Однако, очиститель сведущ в описываемом деле и батраки, как ни странно, – самая простая жертва: всего несколько подчинённых монаха заблокировали входы в бараки и подожгли последние, охраняя немногочисленные узкие окна. Барак на то и барак, что работники в нём только спят, а потому отапливался он меньше и для сбережения тепла порталов наружу создано было минимум; проветрить же можно и через двери, которые и подпёрли умело – с расчётом на напирающую с другой стороны массу мужиков.

Началось.

Вопреки обывательскому мнению добротный даже цельно деревянный дом загорается не так быстро, а огонь распространяется с позволяющим обитателям не только выбраться наружу темпом, но и по выбору начать с ним бороться, правда в условиях отсутствия огнетушителей и гидрантов с переменным успехом, или эвакуировать самое ценное имущество. Потому подпалив здание за зданием в зоне ответственности каждой группы, её участники из уполномоченных воином-монахом и их принуждённых помощников, в обратном порядке следования врывались в дома, стараясь расправиться с жильцами внутри. И всё равно резня перемещалась на улицу, где атакующие пользовались эффектом неожиданности и растерянностью заспанных обывателей, а также, естественно, преимуществом в боевом опыте и оснащении, тем более, когда из кровати загоревшегося дома выскакивают не с топором или дедовским копьём, облачившись в такой же наследный гамбезон, а с дитяткой в руках.

Детей очистители не трогали, воспринимая их безгрешными, однако с нюансами: в-первых, дети эти – совсем малыши, а если уже может уверенно бежать, значит – грешник, которого следует догнать, пинком сбить с ног и заколоть! Ведь бежит – виноват, а если стоит и плачет – всё равно виноват, но раскаивается; и такому скидка будет, там… В-вторых, малолетние оставлялись замерзать и умирать с голода, когда погода и местность позволяли; а здесь и не зима, и другие поселения сравнительно рядом, так что в зависимости от исхода: успеха операции, потерь и настроения мизинца на правой ноге Адольфа, выживших малышей могут закрыть в амбаре насовсем или, наверное, в лучшем случае, хотя кому как, пополнить ими воспитанников какого-нибудь сиротского приюта.

– Сиротка… – даже с некоторой нежностью протянул одоспешенный мужчина с повязкой на рукаве, после того как добив женщину, вытащил из-под неё плачущего навзрыд ребёнка и поставив его на ноги, погладил по головке.

Понукаемые ополченцы вовлекались в резню с переменным успехом, где худшим являлось их сопротивление принуждению в форме слабости и нерешительности, они даже особо не мешались, когда плакали или скулили, заявляя, что де не могут. Но в большинстве случаев так или иначе участвовали, с каждым взмахом и уколом вовлекаясь всё больше; сопровождающие: запачкавшиеся в крови и с дикими, покрытыми копотью лицами уполномоченные воина-монаха, виделись привлечённым смертельно опасными и главное – не людьми, а зверями, и не зря. Если квазиненаёмники с повязками на рукавах и уступали в боевых качествах многоопытному Адольфу, то в сравнении с вовлекаемыми в расправу настолько незначительно, что последние не различали командира от подчинённых, закономерно видя в них, в случае неповиновения, инвариативных палачей.

Как показал опыт воина-монаха, подкреплённый неоднократными случаями, сначала помазанные кровью и оставленные там – в охранении, будут стыдливо молчать о случившемся, пряча виноватые глаза; затем, когда мысли о произошедшем, вернее содеянном, пусть и по принуждению, невозможно будет держать в себе, станут обсуждать и постепенно, шаг за шагом, придут через «А может и правда – еретики?» к сейчас весьма спорному «Святая церковь и её служители не могут ошибаться, они же не мясники, упивающиеся насилием!». Так человек себя оправдывает, тем более в группе, или, хотя бы, свыкается, если имеет какую-то совесть; а подлинно совестливые ригористы уже остывают, убитые Адольфом.

Очистителей, в числе прочего за такие деяния, боялись и, возможно, ненавидели, но о последнем молчали, а первое ни воина-монаха, ни его подчинённых или вышестоящих коллег не смущало, напротив – радовало, так как добрый христианин – человек богобоязненный, а раз так, то страх перед слугами господа не только естественен, но и богоугоден, логично же! Адольф верил в страх и его мощь, даже необходимость, едва ли не в равной степени с своей приверженностью к слову церкви; ещё в сиротском приюте ему – строптивому мальчишке год за годом показывали, что даже самые непокорные приводятся к порядку не увещеваниями, не лаской, не торгом, а самым действенным инструментом – его величеством страхом. Страхом перед побоями, голодом, бессонными ночами в молитвах стоя коленями на горохе, изоляции в тесной тёмной коробке на декаду и прочим-прочим в множестве придуманным добрыми христианами, помазанными через Папу и так по клирикальной лестнице вниз самим б-гом нести его слово и дело. И если уж пылкий и строптивый нрав такого человека удалось обуздать, направив в нужное русло, то что уж говорить о менее могучих духом людях; поэтому Адольф и сеял страх, он его транслировал, возможно лишь им и располагая, и совершенно определённо в большей степени о нём помышляя. Однако, о никогда не задаваемом вслух вопросе, пронесённом уже через десятилетия: «Почему же б-г – это любовь?», время от времени всплывавшем в сознании воина-монаха, ему поговорить не с кем, да и некогда, ведь еретики, сектанты, раскольники и культисты повсюду.

Вскоре усилиями прекрасно знающих своё дело и придерживавшихся отработанной тактики очистителей всё закончилось, почти. Поджигать часовню – чересчур даже для вершившего в прошлом и готового содеять много больше, хм, всякого, воина-монаха, а потому немногочисленные выжившие не только смогли там забаррикадироваться, но и предварительно оказав сопротивление, даже убить нескольких и ранить ещё большее число из очистителей, а их помощников Адольф и считать не думал. Ещё несколько божьих слуг были безвозвратно потеряны в рубке у оконного портала барака, обильно испражнявшегося человеческой массой, ещё и крайне раздосадованной творившимся.

При приближении командира мужчина с повязкой выпрямился, приняв подобающую боеготовую позу, и отнял от лица кисть; из раны сочилась кровь, размазанная и пополняемая изнутри, маскируя свёрнутый набок нос. Не только этот воин-монах не терпел проявлений физической слабости, о психическо-моральной речи вообще не шло, но и в ордене способность стойко переносить любые лишения считалась добродетелью, а значит обязательным качеством.

– Порасторопнее! – недовольно распорядился командир с чёрным от копоти лицом, тем же лучше: подумают – мавры.

И с подобной ситуаций сталкивавшиеся очистители уже доставляли по человеческой цепи, перекидывая один другому свёртки с маслами и травами, кои при запале почти без угрозы создания пожара чадят слезоточивым и перехватывающим дыхание густым дымом. Снаряды отправлялись через любые годящиеся проёмы внутрь и вскоре перестали возвращаться через оные же обратно, сменившись вырывавшимся курением. Адольф тем временем протирал клинок меча, всё равно безотрывно следя за происходящим взыскательным, словно вечно недовольным, который он сам бы наверняка назвал строгим, взглядом.

– Спаси и сохрани! – выдохнул воин-монах, позволив себе упасть на одно колено и приложиться лбом к крестовине вонзённого в почву меча, когда несколько секунд назад, стоя первым у церковных ворот получил при открытии тех лязгнувший по шлему снаряд, выпущенный из самострела кем-то из местных.

И спустя секунды присоединился к врезавшимся в спасающихся от дыма местных коллегам. Многие шрамы, и ещё более многочисленные не полученные из-за доспехов раны, так и не ставшие шрамами, напоминали носителю, как и только что произошедшее, раз за разом о том, что деяния Адольфа богоугодны, и когда господь таки решит призвать воина-монаха в свою обитель, то его душа попадёт туда беспрепятственно, ибо уже спасена.

*****

Приведя дела к должному порядку на месте, очистители двинулись в достижимое пешком аббатство; однако пешком шёл только воин-монах, так как не любил лошадей и те платили ему тем же, а возможно он их побаивался, но, конечно, никогда б в таком малодушии не признался бы. И хоть командир отряда старался игнорировать усталость и как подобает стойко переносил тяготы и невзгоды, но прочим, являвшимся всадниками, приходилось двигаться с скоростью пешего Адольфа. Благо так они могли позволить себе то, что умели и практиковали: вздремнуть прямо в седле после трудов по облагораживанию местности своих деяний, кои – труды, оказались гораздо трудозатратнее самой резни.

И именно из-за того, что возглавлявший авангард пеший командир, часто в далёких землях принимаемый за самого последнего оруженосца, а потому милуемый при засадах от стрел и прочего внимания врагов, настолько погрузился в думы, а сопровождающие кемарили, отряд обратил внимание на разорённую повозку лишь тогда, когда оказался совсем близко и образ той бросился в взор очистителей.

Воины господни смогли позволить себе расслабиться в христианских землях, ибо даже крупная разбойничья шайка, только накурившись всякого, решится рискнуть напасть на почти войско, правда веществ сюда пока не завозили в необходимых объёмах; а вот поживиться путниками, к тому же с лошадьми, лихой люд всегда рад. Уполномоченные вооружились, сгоняя волевым усилием дрёму и пошарив взорами по округе, заметили старавшихся спрятаться среди прилегавших к тракту деревьев и прочей растительности людей. Те, поняв, что их обнаружили, побежали вглубь, а на причастность незнакомцев к разбою указал возникший и ставший удаляться женский крик.

– Мирские дела нас не касаются, – Адольф остановил нескольких из своих поспешно спешившихся подчинённых, вероятно сравнительно новичков. – И это торгаши, – с презрением относясь к тем, кто доставляет товары туда, где в них нуждаются, являясь кровью экономики, добавил очиститель, резюмировав железным, – Может вообще жиды.

– Точно жиды: повозка-то какая – ладная, а на охрану поскупились. Жиды же! – вторил писец. – Голыдьба – проблемы маркграфа, мы ему не служим, чтоб порядки наводить, – видимо стремясь сделать то, что не удалось в более опытных коллегах – утвердить свой авторитет особого лица, таки писарь же, Вильгельм адресовал последние слова вопрошающе смотрящим с разинутыми ртами квазиновичкам.

– И покаявшись – они спасутся, – подал голос один из всадников, заставив всех присутствующих озарить себя крестным знамением.

Тронув поводья отряд двинулся за командиром, слишком уставшим, чтоб даже негодовать на непонимание обязанного быть очевидным для слуг господа. Очистителей ждало аббатство, а они его.

В самом намеченном месте визита осуществлялось необычное монастырское бытие, ибо с визитом грозился прибыть один из не только покровительствующих очистителям, но и активно участвовавший в их делах Мейсинских епископов. Каких-то особых писем или даже слухов не требовалось, чтоб монахи поняли о предстоящем высоком визите, ведь когда в аббатстве сначала располагается один отряд очистителей, затем второй, а после занимают подвалы, откуда уже долгое время доносятся мешающие сну обитателей крики, то значит дело серьёзное и будет внимание самых-самых.

Когда при дознании с пристрастием сразу несколько подозреваемых стали давать стройные показания без обычных для этого подсказок, и изобличали не знакомых, недругов и близких, или вообще выдуманных лиц, очистители поняли, что им попались подлинные еретики. А в ходе до сих пор длящегося расследования, в коем экспедиция воина-монаха Адольфа – один из эпизодов по превентивному противодействию, церковь приняла мысль что обнаружила культ самого Врага, пустивший корни по всей марке, а возможно и далее. Конечно такое под персональный контроль взял епископ, правда успешно утаив от коллег-сановников успехи подопечного ордена, дабы после достижения победы единолично получить все бенефиции, тем более ничем не рискуя: все лавры без всякой ответственности – мечта!

Несчастные монахи ходили с настолько же пресными, как их настоящая диета лицами, вернее даже рожами, ибо опухли от абстинентного синдрома: вёдра с водой выпадали из трясущихся рук; не то что навоз, а даже сено казалось неподъёмным; встречаемые воспринимались опостылевшими и, грешно подумать, ненавистными. Каждый один целый и ноль пять сотых монах видеть не желал никого из некогда дружной, шумной и понятно по какой причине перманентно весёлой компании сплочённого мужского коллектива. Даже уединяться особо дружные монахи почти перестали больше по описанной выше причине, нежели опасаясь двойной пенетрации клинком застигнувшего их очистителя. О последних ходили всякие слухи, в том числе и о том, что воины-монахи сами – ценители крепких древков копий, но проверять наветы никто из аббатства, разумеется, не собирался. Один только Рихтер являлся по-прежнему умиротворённым и спокойным, ибо банально спал, отдавшись непреодолимому порыву прямо в садике, ловко, хоть и случайно, упершись в грабли.

Настоятель – викарий епископа пресвитер Отто, чуть не получил инфаркт, повторно, когда в его далёкие от убранства скромной монашеской кельи, ворвался брат Эдвин – доверенное в делах управленческих лицо. Вот так врываться, резко распахивая дверь, от чего не спасал засов, уже не единожды снимаемый двухметровым мужиком с креплений, и орать весть из окаймлённого всклокоченными и прилипшими к потному лицу волосами пищеприёмника – худшее, что имеется в монахе. Сейчас, равно как в недавнем прошлом, первый раз за этот год, чуть не став жертвой удара, когда Эдвин принёс новость о прибытии большого отряда очистителей, настоятель мысленно бранился, готовый услать помощника, но вспоминая других кандидатов, успокоился.

– Дверь… – прошипел Оттон, и тут же добавил рычанием не внявшему брату, – Дверь закрой!

И только когда портал в коридор оказался надёжно заблокирован подпёртой Эдвином дверью, священник вынырнул из-под одеяла, а за ним показалось веснушчатое лицо отроковицы.

– Бегай домой, – распорядился старший брат, когда та, узнав Эдвина, не стесняясь, голая, подбежала к накрытому так же, как обставлена квазикелья, столу и стала подкрепляться.

– А с сестрой можно приду? – поинтересовалась отроковица, когда, всучив ей фруктов и баранины, а сверху прикрыв охапку даров одеждой гостьи, настоятель спешно проводил её к потайному пути наружу.

– Конечно! – озорно заявил Атон, – Но только когда Эдвин передаст приглашение. Поняла? Хорошо, ступай, – проводив взглядом качающийся в полумраке аппетитный зад, пресвитер процедил недовольно, – Что ещё?! Епископ? – брат-помощник отрицательно помотал головой. – Ещё очистители? – та же реакция. – А что тогда?!

– Я есть хочу! – взмолился Эдвин. – Не могу я больше на этом хлебе и воде, с ума сойду, тем более трезвый!

– Боже правый! – на секунду взъярился Оддо, но понимая, что поколотить этого верзилу не сможет, а ругать вообще бесполезно, равно как наказывать отказом, изрёк, – По старшинству! – и в чём был – коже и умеренной волосистости тела, уселся трапезничать начавшей попахивать поданной многие часы назад бараниной. – А пока рассказывай, как там дела, у нас в аббатстве.

Настоятелем в своём сравнительно молодом возрасте Отто был назначен, как ему думается, потому что являлся «нормальным», хоть и немножечко греховным, а сам тихонечко посмеивался про себя, зная, что не принципиален в вопросе пола. И христианство он видел, как учение о прощении, а значит принятии, из-за чего не осуждал питающего особую страсть вообще к козам и овцам брата Альфреда, умно и приставленного ими заниматься. И епископа пресвитер не опасался, ибо пробелы в доходах и расходах согласовывались последним же, а сановник в свою очередь понимал, что не только он один предпочитает роскошные одежды; всё-таки все они священники…

– Может просто забыли записать все детали, – изрядно приняв вина, бывало откровенничал Отто в кругу всё же доверенных лиц, – Одеяния таинств описали, а остальное забыли. Не запрещено – дозволено! – резюмировал он оправдание своего сравнительно роскошного бытия.

Очистителей так же не особо опасался, ведь мнил себя ниже епископа, но выше любого воина-монаха, однако апробировать свою мнимую власть не собирался, как и его братья всякие слухи. Названные выше, уже прибывшие и ожидавшиеся, – досаждающие, но всё же поддающиеся обслуживанию явления действительности. Удо ныне больше пугали жиды, вернее, как теперь он говорил – евреи, ведь когда ты им много должен, и кое-что знаешь, то начинаешь нервничать, побаиваться, и уважать. Священник не видел себя в старости в настоящем своём качестве, а потому откладывал, но получалось плохо в силу разных причин, в том числе трат на всякие слабости, включая подарки подружкам и друзьям; так что его давно тяготила мысль о том, что на хороший дом с хозяйством, а тем более на своё маленькое мирское дело – не хватало. К жестокой неудаче один из братьев – Вальдемар предложил способ разбогатеть, конечно же верный; последний заключался в новой забаве – петушиных боях, на что Отто скептически повёл носом, однако, когда Вова свёл своего настоятеля с коллегой, с слов того преуспевавшем в сием, появился интерес.

Это сейчас Оттон понимает, что наверняка втридорога проданный жидами за большие деньги под видом непобедимого чемпиона петух – обман, хоть он и побеждал первое время, но лишь пока настоятель благоразумно делал умеренные ставки, а когда поверив в грядущий барыш сыграл ва-банк, то христоубийцы или подменили птицу, или опоили прежнюю. А тогда всё было как в тумане, через который в сознании воспринимался только большой дом, почти поместье. О всём этом, исключая недвижимость, Оддо прямо заявил ставшим кредиторами евреям, отказавшись платить по счетам и даже плюнув в одного из них. Однако вскоре Вальдемар, так же задолжавший, причём по-мелкому, неожиданно утоп, казалось бы – бывает; да и кто последний, а кто Отто – на вытянутой руке от епископа, правда недавно пропал без вести брат-настоятель – приятель по азартным играм, вот тогда любитель отроковиц забеспокоился, став невольным затворником.

А когда ты сидишь безвылазно в келье, то начинаешь подозревать даже очистителя в подработке наёмным убийцей; к счастью Удо он ещё про куноичи не знает, иначе бы и потенции мог лишиться, шарахаясь от каждой заколки в девичьей ладошке или подозревая любую снедь и питьё, мимо которых гостья из близлежащих селений проходила. И да, коллега по слухам банально сбежал, предвосхитив кары с стороны светской власти, так как неудачно увязался за одной из жён кого-то из благородных, то ли прыгнув под подол не по чину, то ли ещё что, ведь раньше пририсовывал рога на фамильные гербы без последствий. Но старший брат Эдвина – умный, он следует словам о том, что бережёного – б-г бережёт, а последнего хоть пресвитер и не боялся, пусть и верил, но и не питал надежд на заступничество, не имея ни раньше, ни тем более сейчас средств на индульгенцию.

Когда же помощник вновь стал пересказывать наполнившие аббатство слухи и домыслы о всамделишных колдунах, то Отто кусок встал поперёк горла, так как исключать настолько сходящиеся воедино явления, как появление культистов и решившихся на расправы жидов, невозможно. И действительно, почему пьющие кровь младенцев иудеи, продавшие Христа, не могут сношаться с Врагом? Правда от этого понимания становилось только хуже, ибо защиты просить невозможно – на смех поднимут, а в случае с очистителями и того хуже: ограбят и выпорют, а затем заставят соблюдать целибат, что для Оттона смерти подобно! Начать интриговать, манипулируя ситуацией и воинами-монахами? Куда ему, обманутому торгашами и ростовщиками, тягаться с настолько мнительными фанатиками, что подозревают то и там, где этого в принципе быть не может.

Настоятель вздохнул.

– Испортилось? – вновь проглотив слюни, поинтересовался Эдвин.

– Ешь, – устало выдохнул Оддо, махнув рукой, но не забыл предусмотрительно задвинуть засов и подпереть дверь ножкой.

*****

Поняв, что до ночи не доведёт свой отряд в аббатство, Адольф решил потребовать постоя в находящемся несколько не по пути селе; и при прочих равных воин-монах терпел бы краткий сон на земле, а его люди последовали б примеру, держа своё недовольство при себе, но жадно потребляемое после богоугодных деяний вино почти закончилось, а командир очистителей воду не пил: в-первых, он опасался смерти от поноса, свидетелем коей являлся не единожды; в-вторых и вообще, в воду рыбы испражняются, отчего, собственно, все болезни и приключаются, а потому пьют её, по мнению очистителя, только форменные безумцы.

Поэтому на закате на единственную обезлюдевшую улицу поселения вступил отряд чумазых, всем своим и без прочего угрюмым видом кое-как отёртых от сажи лиц, чего не сказать про одежды, к тому же пострадавшие в ходе земляных работ, внушавший опасность.

Адольф постучал в первую попавшуюся дверь, конечно же похожего на жилое здание, ведь сомнительно что с обитателями курятника получился бы продуктивный диалог.

– Вечно я, всегда к мне стучаться, заебали! – раздалось сварливое негодование.

Воин-монах в виду усталости не высадил дверь и не наказал обитателя за нарушение одной из заповедей, смилостившись, чем немного даже возгордился, но так – на границе утомлённого, функционирующего в треть нормальной продуктивности сознания. Вместо вышеназванного он поинтересовался где дом старосты, и получив указание, отправился к нему.

Сельский голова же сказался через дочь больным, по голосу, так как дверь очистителям так же не открыли, молодую, но уже смышлёную, чтоб и обманывать, и понимать, что это грех. Адольф лишь кивнул своим людям, одним из тех тонких по выверенной за сотни итераций движений с безошибочно считываемой амплитудой, углом и прочим, что уполномоченные верно поняли приказ, не перепутав его с «выпороть», «поджигай» или иным другим в наборе часто применяемых в практике распоряжений. Два молодца с удалью выдернули из привязи топорища секир, которым рыцари нередко предпочитают охаживать друг друга, и игнорируя возмущение, а вскоре мольбы обитателей, принялись рубить дверь.

Адольф отвёл взгляд от обнажившейся ввиду разорванной на спине от шеи до копчика сорочки девичьей груди, и мобилизовав силы, коих прибавилось ввиду проснувшегося религиозного рвения, прокричал обвинение в адрес старосты и дочери, суть которого заключалась в нарушении заповеди по лжи ближнему и вовлечении в грех доброй юной христианки. Поэтому мужчина получил вдвое больше плетей, а девица в принципе отделалась почти что внушением, так как исполнитель решил пощадить кожу чьей-то будущей милой жены, и бил аккуратно, но всё равно больно.

Селяне сразу расположились к отряду по-доброму, по-христиански, распахнув двери и предлагая погостить, и по лицам явно скрепя сердца суетясь с всяческой снедью, которую не успели припрятать. Уполномоченные, конечно отказывались, прося ломоть хлеба и лоханку воды, но лишь в присутствии командира, а сами, будучи не столь упорными и скованными множеством клятв, что и делало их не совсем очистителями – только воинами, но не монахами, предлагали хозяевам самим угощаться, не убирая мясо, каши с маслом и прочее в погреба. Адольф, вопреки не единожды виданному им выпендрёжу, именуемому личным примером, когда светский командир первым заступал в дежурство, своё положение начальника понимал иначе – всё лучшее, разумеется в рамках дозволенного – старшему; а сейчас этим лучшим являлся сон, который не шёл, ибо перед мысленным взором то и дело возникала девичья обнажённость. Немногим ранее упавший на кровать животом воин-монах, повернулся на бок и прибегнул к верному средству от похабных мыслей: вспомнил сестёр-монахинь из второго в своей жизни приюта, где оказался уже выученным и богобоязненным усилиями первого подростком. Очень немолодые женщины, вовсе не девушки, для, как они заявляли умиротворения мальчишеских страстей, профилактики мужеложества (не помогало, кстати) и ещё чего-то, что уставший Адольф вспомнить не смог, заставляли воспитанников языками полировать виноградины; а приучив к названному, аппетиты, то есть методы воспитания, расширились. От оживших в детальных ввиду врезания в память образов монахинь в костюмах Евы воин-монах поморщился, скривившись лицом до неузнаваемости, и даже с ностальгической теплотой вспомнил тесный ящик, в котором удавалось оказаться на пару суток при вновь возникшем желании бунтовать, жаль только догадавшись, что наказание – не наказание, сёстры обратились к палкам.

– До чего сильные и злобные тётки… – подумалось очистителю при оценке воспоминаний, и он наконец провалился в сон.

– Ваша смиренность… – раздался чей-то знакомый голос в снах Адольфа.

– Не отдам! – огрызнулся спящий, отмахнувшись рукой, но его упорно продолжали тормошить. – Мои рабы. Ибо сказано: «Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего; ни раба его, ни рабыни…». Мои! Рабыни…

– Ваша благочестивость, воин-монах! – выпалил будивший, ударив очистителя по щекам.

– Что, где, когда?! – очнулся тот, приподнявшись и шаря взглядом по помещению, но увидел лишь Вильгельма. – А-а-а, понятно… – протянул Адольф с грустью. – Что за суета?

– Барон, – прошептал писец, и оглянулся на окно, в которое проникал утренний свет.

– Как я выгляжу? – поинтересовался чумазый, заспанный, ещё немного хмельной очиститель с отчётливой отметиной от кольчуги на щеке.

– Честно?

– Понял…

В отличие от выглядящих каким-то лихим сбродом отряда очистителей барон и его свита стороннему наблюдателю представлялись верхом импозантности, особенно сам феодал: бездоспешный, но ещё более внушающий дорогим платьем, горделиво восседавший на красивом скакуне, и по-хозяйски оглядывавший округу и её, вернее его, население. Заметив в сенях одного из домов легко узнаваемое сюрко, барон тронул лошадь в ту сторону, но остановился на почтительном расстоянии, всё-таки его свита в разы уступала собиравшимся на улице очистителям количеством, а возможно и качеством, уж точно в боевой стойкости и храбрости. А ещё репутация кровожадных даже по меркам инквизиции сумасбродов, к тому же интерес визита аристократа – уничтоженное полностью до состояния разнесённого сапогами по округе пепла промысловое селение, являлось свежим напоминанием того, на что эти существа способны. Да и глядя на заспанные, помятые пьяные рожи, не захватываемые восторгом, а очень даже наоборот, что их разбудили с первыми петухами, вооружённые многочисленные уполномоченные мотивировали держать расстояние и… И выбирать формулировки.

– Кто здесь старший? – выкрикнул гость, хотя и это селение принадлежало ему, и узнал о ночёвке очистителей, за которыми не думал гоняться и выслеживать, он от вестового из местных же.

– Я – воин-монах Адольф, – назвался вышедший на крыльцо командир отряда, а немного сзади, как всегда под рукой, пока не начнётся бал с звоном стали, держался Вильгельм.

– Из рода?.. – немного подождав в тишине, наконец изрёк барон.

– Моя родня – церковь.

– Понятно… – протянул аристократ, важно задрав подбородок и даже позволив себе маленькую кривую усмешку. – Я здесь…

– Позвольте вопрос! – вмешался писарь, когда понял, что лендлорд не собирается называться, вероятно считая это излишним. – А из какого благородного рода пресвятая дева Мария?

Осмелевшие в любопытстве крестьяне, когда поняли, что сечи не намечается, в всяком случае пока что, так же оказались на улице и водили носами из стороны в сторону, смотря на говорящего в данный момент; молодые и те, кто посмелее, а потому поближе, передавали услышанное дальше, отчего протокол беседы достигал ушей даже самых старых и юных, по своим причинам остававшихся вдалеке.

– Я здесь чтоб поинтересоваться, вы ли ответственны за убийство всего населения дегтярных промысловиков в пяти часах отсюда? – запугивая и местных, барон ёмко, но в полноте описывал ранее случившееся. – А также сожжение всего поселения?

– Очистители не отчитываются посторонним! – уверенно выпалил их командир.

– Посторонним? Посторонним?! – сдерживая нахлынувший гнев, ответил аристократ. – То селение, как и это, включая те дома, где вы спали, и ту пищу, что вы ели, и даже ту землю, на которой вы стоите – мои!

Барон, конечно преувеличивал, ведь имущественные и иные зависимые отношения с жителями гораздо сложнее, нежели он изложил, но земля и правда его, а также лес, из которого срублены жилища, и пища, выращенная или иначе добытая – происходит из его владения, так что простим ему столь узурпаторское описание глубины его власти. Важнее реакция местного населения, которое услышав такие речи и тона в адрес устрашающих воинов церкви решила, что их феодал таки – власть здесь и сначала единицами, затем в больших количествах бросилась к всадникам с мольбами.

– Ваша светлость, – возопили крестьяне наперебой, – Заступник наш! Не позвольте свершиться разорению: они за постой и снедь платить не собираются, а сожрали и выпили всё, по миру пустили!

Очистители, конечно, не собирались и не должны были, по их правилам, ни за что платить, ибо любое содействие им и их деятельности – труд для церкви, а значит б-га, и о такой чести следует лить слёзы радости, а не жадной горести. Сам же Адольф к деньгам вовсе не прикасался, не различал монеты, их номинал, ценность и вообще считал, насколько умел (плохо), деньги в таком выражении, а иного и не знал, – мерзостью из-за кумироподобных изображений, словно у православных еретиков, молящихся образам людей, как б-гу; однако бессребреником не являлся, даже наоборот – весьма состоятельным, хоть и пострадавшим в движимом и ином имуществе после возвращения из дальних земель басурман. Сколько и чего есть у воина-монаха знал Вильгельм, за это, в числе многого прочего, и сопровождал очистителя повсеместно, включая боевые задания. Обет бедности воин-монах, по его мнению, не нарушал, так как понятия не имел сколько у него денег, и их самих не касался, а значит – оставался беден, ведь если закрыть глаза и не смотреть на вводящие в искушение женские прелести, то они же не исчезают из мироздания, так и с капиталами очистителя – они есть, какие-то там и где-то, но он на них не смотрит и даже не мыслит – всё праведно!

Рвение же местных оказалось настолько активным, что свите пришлось образовать вокруг сеньора барьер, оттесняя конями особо наглых простолюдинов. Аристократ, понятное дело, не для этого явился и заниматься взиманием по его меркам незначительных убытков с вооружённых орденцев не собирался, но до насильственного приведения холопов к повиновению не дошло, так как воин-монах не остался без ответа.

– Получается и те христопродавцы, еретики и культисты, поклоняющиеся Врагу – ваши?! – прорычал Адольф, весьма недвусмысленно положив кисть на рукоять меча, а уполномоченные в множестве и вовсе обнажили оружие или сделали пару шагов вперёд, уже поглаживая древки копий и топорища секир.

Мнение сельской толпы резко изменилось и волнами отпрянув от всадников, она бросилась в ноги очистителям с ещё более истовыми воплями о том, что они добрые христиане, демоны попутали, им ничего не жалко для воинов христовых и вообще: староста – мразь, и так ему и надо; а потом и вовсе толпа исторгла из своих недр пару ведьм с предложением их тут же утопить, ибо с дровами нынче туго. К ведьмам вскоре присоединилась и дочь старосты, которого в колдовстве не обвинили возможно ввиду нежелания тащить нелёгкого мужчину, до сих пор являвшегося после порки лежачим и теперь совершенно без театральщины больным.

– Ваша святая милость, – зашептал на ухо командиру Вильгельм, – Здесь, в Саксонии, власть церкви не столь непоколебима и эти светские еретики могущественны.

– И что?! – гневно поинтересовался Адольф.

– Лучше избежать кровопролития, ради церкви и благословившего наше дело епископа.

Церкви и иерархов воин-монах страшился гораздо больше своих зудящих страстей и болей в области уязвлённой репутации с неясной соматической локализацией, но примерно ниже поясницы, а потому прислушался к словам хоть и не имевшего в рядах очистителей авторитета воина, но известного персонально воину-монаху своим умом писца.

– Если уж вы служите церкви, то уважайте наше с ней сосуществование: церковное мы не трогаем, а церковь обязана не покушаться на владения благородных, – когда перформанс селян стал спадать, наконец смог заявить барон.

– Всё в мире – принадлежит господу, а церковь его первый слуга. И даже Император признаётся Папой… – начал свою проповедь Адольф, но аристократ его перебил.

– Император здесь никто! – выпалил ошарашивающие слова барон. – Мой фьеф пожаловал мне сам маркграф, а он – благодетель Конрад, избран нашим общим решением, как достойнейший, вопреки решению Императора. Ставленника же Генриха мы прогнали, и Император же в этом году признал наше, – феодал сделал на этом слове акцент, – Решение. Мы. Здесь. Власть!

Крестьяне настолько впечатлились аргументами, что буквально все, включая ведьм, вновь побежали на сторону барона, одна-единственная вытащенная, видимо после бессонной ночи в слезах и думах, дочь старосты стояла где-то посередине и просто хныкала, израсходовав запасы слёз и впечатлений для производства оных.

– Это правда, воин-монах, я про это и говорил ранее, – зашептал Вильгельм, но не помогая, лишь ещё больше путая прямолинейного как клинок его меча Адольфа.

– Паскудные людишки… – протянул командир очистителей себе под нос. – Запиши их в шварцбух.

– Всех? – уточнил писец, отчего воин-монах удостоил его взгляда, в котором смешались удивление и гнев. – Записываю.

– Так что у вас есть сказать владельцу, по поводу разорения его имущества? – требовательно поинтересовался барон, когда его свита пинками и ударами угомонила толпу.

– Вы завладели христианской землей, прогнав других христиан до или после того, как вернулись из Святой земли? – как смог, процитировал Адольф посоветованный Вильгельмом вопрос.

Барон явно растерялся: достижения крестоносцев и отношение к оным в христианском мире переоценить сложно, и тут аристократа посетила нехорошая мысль, разрешить сомнения от которой он пожелал немедленно.

– А вы, бывали?

– Бывал, – даже растянув кривую улыбку, но не из издёвки, а от малой практики в деле радости, тут же ответил Адольф, и принялся перечислять с чьим войском и где сражался, а закончил тем, что его – простолюдина, называли братом такие-то, чей не особо длинный список компенсировался оглушающей громкостью имён.

Воин-монах действительно в юности попал в Святую землю и прошёл путь от всего боящегося оруженосца, до уважаемого крестоносца, чем и заслужил честь быть принятым в иоанниты; после чего случился карьерный и финансовый рост в их рядах, а затем переход с сохранением достижений в Очистители незадолго до возвращения в Европу. А ещё там же – в «Святой земле» Адольф приобрёл Вильгельма, выкупив его по ошибке, думая, что тот – рыцарь, так что служить писарю с его скромным довольствием ещё долго…

– Сообщите епископу, что я обращусь в суд, – бросил ошарашенный барон, и стремительно удалился, явно не желая взваливать на себя – человека хоть и не последнего, но и далеко не выдающегося, ещё и список недругов из аристократии с всей Европы, весьма вероятно помнящих своих братьев-крестоносцев.

Конфликтовать с такими силами, помимо епископа в частности, и церкви в целом, очистителями и выше названным – уже чревато; одно дело: спорить и призывать к ответу безродного командира пусть и очистителей, а другое – дерзить уважаемому, известному в христианском мире ветерану. А вот почему Адольфа не посвятили в рыцари доподлинно не знает даже он сам, может быть что-то в его «проповедовании» христианства и «несколько рьяном» истреблении иноверцев этому помешало.

Воин-монах выполнил командный кивок и очистителям пришлось изрядно задержаться с прибытием в аббатство, поучая приютивших их селян. Настоящее место пребывания отряда не постигнет та же участь, что предыдущее, потому что в числе прочего, но главное, Адольф таки был научен своим богатым опытом по наказуемости избыточной инициативы даже в делах богоугодных, и присовокупив советы Вильгельма, решил, что тиранить и разорять, то есть обрушивать кары небесные человеческими руками, дополнительно яря барона и его сторонников, а также объяснять иерархам ордена и епископам «зачем и почему» – излишне. Да и в шварцбухе они записаны и по приказу ответственных за принятие решений лиц всегда можно будет вернуться, а уж аргументировать запись в красках и с деталями – уже не проблема. Воин-монах иногда не садист, но и не прагматик или легалист, он – трус; начальство не повелело уничтожить здесь еретиков, значит их тут не имеется, лишь глупцы, нуждающиеся в поучительном внушении по задницам и спинам; так что, наверное, лучшую за годы добрую репутацию очистителям принесут те – названные ведьмами, которых якобы радикальные воины церкви можно сказать слегка пожурили, пригрозив пальчиками.

*****

Процессию епископа Хуго в аббатстве заметили издалека, что несложно, так как не то что граф, а герцог мог позавидовать такому сопровождению: в-первых, все кареты весьма внушительного вида, как экстерьером, так и качеством общего исполнения; в-вторых, последние конечно же многочисленны; и в-третьих, раз уж в марке обнаружился, пока не совсем, но след-то точно, культ самого Врага, то сопровождение усилили и стянувшимися в Саксонию очистителями, и силами светской стражи, чьи услуги, правда, оплачивались не из кармана церкви, уж тем более не самим сановником.

Самых изукрашенных и богатых карет вообще оказалось три, раньше, сравнительно недавно было две, а теперь три; потому что понять в какой из них именно сам епископ – так ещё сложнее. Ещё одна карета полагалась личному помощнику и второму якобы советнику, на самом деле они оба являлись соответствующе натасканными и опытными в столкновениях с убийцами крестоносцами; второй «советник» всегда сопровождал епископа, даже когда тот спал или посещал нужник. Да, Гуго – параноик, который под епитрахилем носит кольчугу; и да – облачения для литургий и иных важных таинств епископ носил всегда, располагая особо украшенным ассортиментом множества саккосов, омофоров и подризников. Каждый палец украшало кольцо, а один даже два, но здесь иная причина, нежели сорочья, непреодолимая Юго, страсть к блестяшкам – надоевший перстень он не мог снять, а портить не желал, не внимая никаким заверениям ювелира, что восстановление будет полным и даже лучше; в самом деле – кто поверит жиду?!

Ещё две кареты полагались для хора мальчиков и их воспитательницы; послушать пение, а главное сольное выступление, всё-таки епископ – человек уже немолодой, сановник любил, особенно перед сном, а по настроению и самочувствию иногда с утра. Следующая карета – победнее, но крупная, ввиду необходимости перевозить множество пищи, занималась поваром и дегустатором, а также контролёром двоих названных. Ещё имеется транспорт для гардероба, карета-кабинет, и так далее, в общем, как и сказано выше – процессия внушительная; к прочему окружённая на всём протяжении вооружёнными всадниками.

Хью высунул нос наружу, огляделся с подозрением в дворе аббатства, удовлетворившись присутствием множества очистителей, но подозревая каких-то смурных видом монахов, выскочил и поспешил в прилегающее здание, да так, что ответственные едва успели подхватить полы дорогих облачений. В прошлом на епископа не совершали никаких нападений, в процессе обучения и развития карьеры он ни с кем даже не дрался, единственный эпизод произошёл в раннем детстве и то, агрессором был сам Хуго, поколотив девочку на два года младше себя. Почему, зачем и кто она была вообще, епископ уже не помнил, только то, что было и было. Он так же никогда не являлся свидетелем покушений или особо наглых предательств, таки в лоне церкви дружба и христианское братство от слабости человеческой страдали, а насилие легко переносил, не над собой, разумеется, и пытки наблюдал без страха и последующих плохих мыслей, напротив, иногда давал палачам дельные, иных у сановника иметься не может, советы. Так что причина паранойи – загадка, но не для самого Гуго, он это считал нормальным, напоминая узнанную от заблудшего с проповедями к православным еретикам монаха-картезианца пословицу: «Бережёного – б-г бережёт!», которой в последствии общения, кстати, и заразил психику Оттона.

Отказавшись от трапезы, предложенной скорее в качестве выражения почтения и гостеприимства, ведь Отто знал, что епископ вкушает лишь приготовленную его персональным поваром пищу, Хью пожелал посетить тюрьму, дабы узнать, как продвигается расследование.

– Не смазано! – заметил епископ, когда ведущая на лестницу вниз дверь отворилась с выраженным скрипом.

– Смажем! – ответил настоятель.

– Душновато как-то, не проветриваете? – поинтересовался Гуго, пока в сопровождении ответственных лиц спускался по лестнице, окружённый чадящими факелами.

– Проветрим!

– Грязно! – констатировал епископ, проведя пальцами помощника по решётке и растирая ими же полученную пыль.

– Подметём!

– Здесь мыть следует, а не подметать, – задумчиво протянул Хуго, решая ступать ему на скрывавшийся в полумраке пол или нет, и передумав, бросил, – Наведите-ка сначала порядок! – развернулся и с одышкой, опираясь на услужливо подставленную руку, отправился наверх.

Йозеф – заместитель магистра Гиммлера, прямо заявившего, что у него есть дела поважнее и потому отсутствующего в аббатстве, так и остался стоять в тюрьме опешивший, впервые встретившись, почти, с епископом Хью.

– Удобно, – подумал священник, когда прошёлся обмотанной вокруг швабры тряпкой под ногами висевшего под потолком узника, персонально занимаясь мытьём полов, так как очистители и даже их уполномоченные сиим утруждаться не будут, а поручать монахам – создавать нежелательных свидетелей. – Подвиньтесь немного, – попросил Удо сгрудившихся запытанных, коих вырвать из дрёмы беспамятства оказалось не так-то просто; они с стонами отползали, а настоятель мыл, уже трижды сбегав с парой вёдер туда-обратно, меняя воду. – Ну нет! – завопил уборщик, когда уставший уходить от него по тюрьме взад-вперёд Йозеф уселся на приготовленное кресло. – Я же его только что помыл, протёр и надушил! Ещё и на подушку! – взвыл Отто и словно назло ему та упала на пол, когда благосклонно наблюдавший за занятым трудом добрым христианином прогнанный очиститель, не могущий оставить особо опасных узников без личного внимания, встал.

В общем, епископ успел потрапезничать, а так как дело оказалось позднее, то решил отойти к сну, чтоб с утра пораньше сразу приступить к делу, обеспечение которого задержалось непреодолимыми обстоятельствами. Он проспал до полудня. Позавтракал, затем пообедал, ибо время обеденное, но между тем отдохнул, всецело посвятив себя пищеварению, и только после этого, спеша успеть до полдника, сановник встретил стремящегося проветрить непроветриваемое красноокого Оттона, для чего тот махал у входа полотнищем и цепной собакой гавкал на каждого, кто пытался пройти с факелом или, тем более, в грязной обуви.

– Надеюсь теперь у вас всё готово? – вставив в середине фразы послеобеденную отрыжку, поинтересовался Хуго.

У настоятеля оставались силы лишь смиренно кивнуть, вероятно Оддо уже не мог переключиться на подобающий тон, а рычать на руководителя не смел.

– Посмотрим-посмо… – недоговорив епископ стрелой устремился по начищенным до блеска ещё немного мокрым ступеням и пролетев по лестнице в кромешной темноте, ведь все факелы были убраны часы назад, могучим снарядом своего тучного тела врезался в стену.

Несмотря на то, что постоянно тревожимый всю ночь настоятелем Йозеф пребывал в умиротворённом психически состоянии на границе дрёмы, предпочтя гневу от недавно вновь отложенного для трапезы визита сановника думы о высоком с прикрытым глазом, удивился ещё выраженнее, нежели при знакомстве с епископом. Он подошёл к Гуго и приподнял украшенную золотом и каменьями митру, взявшись двумя пальцами за инкрустированное распятие на макушке. Епископ смотрел на заместителя магистра широко раскрытыми глазами и в смирении Йозеф немного отвёл взгляд, заметил повёрнутую к себе спину лежащего на животе Хью; задумался.

Один из якобы советников епископа – человек не умный, скорее всего даже неграмотный, ибо его задачи заключались в другом, но привыкший хватать и лупить, в отличие от коллеги догадался и требовательно справившись о расположении кельи настоятеля, побежал к ней в поисках будто провалившегося сквозь каменный пол аббатства Отто. Сбив хлипкий засов и ворвавшись внутрь, он медленно осмотрел помещение, и нисколько не удивившись дорогому убранству, задумался где может скрываться пресвитер. Долго искать не пришлось, почувствовав выраженный сквозняк, телохранитель обнаружил потайной ход, но пока нашёл факел и прошёл по нему, упустил время и наблюдая природные просторы за аббатством, понял, что беглец скрылся.

Йозеф потому и являлся заместителем, что он – очиститель достаточно умный, чтоб справиться с поручениями магистра и уполномоченных лиц, одно из которых лежало у стены в тюрьме, но не настолько, чтоб подсидеть своего иерарха. К тому же сам второй очиститель предпочитал исполнять приказы, а не отдавать их, амбициями не терзался, и вообще сугубо за выслугу лет и отсутствие нареканий был назначен заместителем, а то как-то уже не солидно! То есть без настоятеля и епископа в аббатстве началось смятение безвластия, и единственное деятельное что подсказали теперь самому старшему: Оттон, возможно, – предатель и вообще, и хорошо бы отправить за ним погоню, но многочисленную, дабы избежать засад. Самым удивительным являлось то, что автором этих советов оказался тот самый телохранитель, отчего второй лжесоветник стал на него косо посматривать, подозревая всякое.

Помощник викария Эдвин так же пропал и очистители стали подозревать совсем уж всякое, сначала арестовав монахов, а потом принявшись их по очереди пытать; так как информация требовалась срочно, желательно часы назад, то многие из испытуемых допросов с пристрастием не выдержали. Йозеф и его люди узнали много всякого, но никакой крамолы на настоятеля или его доверенного кроме банальностей, известных помощнику епископа и без прочего, не назвали. Последнего тоже попытали, немножечко, на всякий случай, но полуслепому старику хватило. Интереса избегли только телохранители епископа, но к ним всё равно приставили по паре сторожей; а также изобличаемый всеми монахами в скотоложестве, копро- и уринофилии Альфред.

– Я думаю, он – единственный добрый христианин в этом гадюшнике, раз вся эта кодла на него такой поклёп возводит! – заключил Йозеф, с чем прочие солидаризировались.

Вечерело. Из подвалов аббатства раздавались крики.

– Наконец-то приятные звуки! – протянул прибывший в главе с своим отрядом Адольф.

*****

Основанные на страхе структуры с большим трудом порождают лидеров, а подавляющее большинство из всё-таки исторгаемого сиими средами человеческого материала заботится о своих интересах, закономерно оппортунистически воспринимая вручившие им власть обстоятельства, ведь к самим террористическим структурам пиетета в таких деятелях нет по понятным причинам. К счастью или наоборот собравшиеся в немалом числе в аббатстве Очистители не попали под влияние будущих коррупционеров, правда оставшись в гнетущем кризисе власти, ввиду утраты предыдущих, что было описано выше. С Йозефом понятно, да и Адольф прогнозируемо оказался молодцом против овец, впав в ужас от мысли что-то решать самостоятельно, он едва ли не с равным заместителю верховного иерарха Гиммлера желал, чтоб ему указали на врагов, но дрожал всем телом, думая о перспективе объять всех игроков партии и как-то с ними взаимодействовать, тем более конфронтировать. Прочие же очистители либо не имели внутри своего сообщества авторитета, либо так же не желали руководить в ввиду привитой ведомости, а зачастую оба варианта вместе. В результате немалое число опытных воинов-монахов и ещё большее число их уполномоченных помощников, в отличие от хмыкнувших и разбредшихся в свои гарнизоны светских охранителей, ранее приставленных оберегать епископа, оказались в парадоксальной ситуации: их множество, они из-за боевого опыта слажены и объективно представляют из себя более чем реальную военную силу; при этом имеют сведения о подлинно существующем и ведущим свою игру враге; но не могут, вернее, не решаются что-то предпринять, даже обсудить. Последнее никто не желал делать, ведь это означало проявить инициативу, а значит возможность ошибиться, да и в целом заняться деятельностью, к которой их не только не готовили, но и вытравливали из воинов церкви всякие мотивы и компетенции к оной годами, десятилетиями.

Так очистители и пребывали будто в бреду, совершая постоянные вылазки по округе, постоянно расширяя зону своей активности, в боевой деятельности отвлекаясь от лежащих на поверхности нужд, сгоняя селян, а позже и горожан в укромные подвалы, где в порядке и с расстановкой пытали.

Излишне говорить, что такое занятие провоцировало рост галопирующими темпами недовольства жителей и светских властей, и не будучи полными дураками, хотя бы ввиду опыта распространения слова христовой церкви в куда более враждебных пределах басурман, очистители и их сторонники, к которым примыкали даже пусть немногочисленные, но гражданские, уповали на стабилизацию обстановки с стороны других епископов, читай церкви, ради которой, по факту, да и в глубине души, жили очистители. Для оного Адольф с плохо скрываемой радостью вызвался отправиться к иерархам церкви на «Крепостную гору» с персональным докладом о начатом и развивающемся деле почившего сановника Хуго, ловко уклонившись от то и дело, словно лассо, пролетавшей над ним ленты лидера учинённого в округе аббатства образия. Йозеф не успел сориентироваться и тем более выдвинуть контраргументы, так как не обладал проницательным советчиком уровня Вильгельма, а потому вообще ничего не стал высказывать, одобрять или запрещать, наименьшим образом привлекая названную ранее ленту к своей персоне; вместо этого он писал слёзные письма о кризисе Гиммлеру, ещё не зная, что тот отбыл с походом против язычников слишком далеко от маркграфства.

Необходимость избегать крупных поселений и даже популярных трактов и больших дорог, чтоб не встретить благодарных аборигенов, тем паче их светских властителей с собранными обстоятельствами вооружёнными силами, вынуждала сравнительно небольшой отряд Адольфа петлять по местности, выраженно задерживаясь в пути; особенно памятуя о том, что лидер передвигался исключительно пешком. Осторожность принесла благие плоды и единственной подлинно беспокоящей встречей оказалось рандеву с монахом, с его слов путешествующим по личному поручению самого епископа Римского – Папы. Конечно же очистители заявителю не поверили, а кроме его в среде воцерковлённых добрых христиан ничего не значащему слову, монаху предъявить ничего не получилось, с чем связана история его недавнего злоключения. Путешествовал монах с вполне чёткой и конкретной целью: вручение отпущений грехов, заверенных самим непогрешимым Папой, что и позволяло последнему, согласно мыслительной эквилибристике сановников, отпускать любые прегрешения. Индульгенции отпускались в соответствии христианскому всепрощению всякому раскаявшемуся, но строго после добровольного пожертвования в пользу церкви согласно утверждённого прейскуранта. И вот же случилась напасть, что один из клиентов, по убеждению монаха, обманул его, подлинно, так же по мнению посланника Папы, будучи не только грешником, но и вообще дьяволопоклонником, поступил вполне ожидаемо для последнего. Некий мужчина, повстречав монаха, поинтересовался чем тот занят и куда держит путь с таким большим звенящим монетами коробом, а получив искренний ответ пожелал сам получить отпущение грехов.

– В чём же твой грех, брат мой во Христе? – спросил монах.

– Я ограбил служителя церкви, – без колебаний признался тот.

– Ах, – искренне удивился продавец индульгенций, – Это тяжкий грех! – и тут же назвал весьма немалую, но сообразную внешнему облику просителя сумму.

Получив которую от одетого и не бедно, но и не богато, человека, подумал, что следовало требовать больше; однако делать было нечего и монах вручил грамоту отпущения греха деятельно раскаявшемуся мужчине.

– А эта кагата, каццо, едва пробежал по ней глазами, грамочный нашёлся, выхватил незнамо откуда нож и приставил его к моему горлу! – задыхаясь от возмущённого возбуждения промежуточно резюмировала жертва ограбления.

– Идёшь с нами, – заключил Адольф, получив совет от Вильгельма, понимавшего что никакого разбойника и в более щадящих обстоятельствах воин-монах искать не стал бы, а теперь лишь донёсшего до своего командира очистителей то, что последним шарлатан, коих в всём христианском мире расплодилось с поддельными индульгенциями прорва, о своих махинациях признаваться не стал бы, а значит хоть как-то помочь подлинному посланнику Папы будет в их ситуации полезно. – С твоей бедой мы тебе поможем. Потом. Возможно.

Возмущение, требования, торг, мольбы иноземца ласково купировал писарь, постепенно объясняя без деталей, что в округе действуют слуги самого Врага, из коих вполне может происходить тот разбойник, в чём Вильгельм сильно сомневался, зная отношение грамотных горожан к церкви и монахам, и описывая необходимость следовать приоритетам, в коих их лидер Адольф лучше разбирается.

В общем, нытьё наглого монаха – хоть какое-то развлечение в пути, в всяком случае для не столь ревностных и из-за слабого давления обстоятельств менее раздражительных уполномоченных точно. Такие обстоятельства путешествия явились фактором, приведшим к ироничной ситуации, когда вести о переломном случае и его набиравших силу последствиях настигли посольство очистителей в воротах Крепостной горы.

О последнем следует рассказать подробно.

– То есть если человек беден, а потому не может оплатить отпевание, то и Рай для него закрыт?! – возмущённо вопрошал с акцентом у своего сопровождающего гость издалека, всё равно единый с ним во Христе.

– Для этого и существует Чистилище, где разберутся, – пожав плечами ответил своему брату городской монах, чьим пивом оба угощались посреди суеты, учинённой очистителями. – А вот если в него не верить… Какую глупость допускают восточные раскольники, то – их проблемы: не будь бедным!

Перепытать десятки тысяч людей крайне сложно, да и в силу разных, но прогнозируемо понятных причин, налётчики из аббатства своё рвение драматически поумерили, так что защищаемые ещё и опасностью международного скандала гость издалека и его сопровождающий, распивали пшеничный чай более-менее спокойно; разве что гид из местных опасливо следил чтоб опекаемый говорил тише и рядом не нашлось чутких ушей, могущих услышать как есть еретические речи собрата во Христе.

– Метеориты и пещеры это прямые деяния б-га, – приступил к следующей идее гость, угрожающе покачав надкусанной колбаской, – Их следует почитать, и даже молиться им! Явно первее в очереди, нежели иконам. Ибо созданы мы по образу и подобию господа, а раз так, то у него есть руки. А зачем ему руки? Верно, чтоб ублажать себя, когда рядом нет скал, которые можно отдолбить как следует, божественно! Метеориты же буквально несут на себе след б-га, оставшийся в моменты, когда он отталкивается от них ногами, прыгая по просторам меж звёзд; такой одинокий… Так что руки у него точно есть! И ноги. Если не для прыжков, то иначе пошто ему ноги?!

– Пинать богохульников типа тебя! – больше в шутку, выпалил городской монах, а сам заозирался, при этом добавив для ушей, как известно, имевшихся у стен, – Кто ему макового масла в эль накапал?!

Появление двигающегося в их сторону отряда с изображениями пылающих крестов на одеждах стёрло у фраера не только краску с раскрасневшегося лица, но и по всей поверхности кожи, выведя избыток красителя с мочой, начавшей образовывать лужу под лавкой расположения парочки. Словно чёрная топающая свита самого Кондратия Смерти очистители одним приближением почти вручили в костлявые руки анархо-космополита Кондрата первого городского монаха, но прошли мимо, начав ломиться в какой-то многоэтажный дом в переулке.

В изолированном, с наглухо захлопнутыми ставнями и дверями, что аукалось, слабоосвещённом помещении расположилась ячейка подлинных сатанистов. Ну, как подлинных… С точки зрения церкви – возможно, очистителей – совершенно точно, а в целом, если вдуматься и попытаться понять, то… Например, безземельный рыцарь Адальберт Роттердамский, но не тот, а другой – бедный и бесславный; однако их постоянно путали и с звучащим при знакомстве вопросом: «О, тот самый?» мерили взглядом нашего Адальберта, внешне вовсе не импозантного, чем в числе прочего его раздражали тем выраженней, чем дольше ему приходилось сие терпеть. А годиков херу Роттердамскому уже немало; так что рыцарь устал быть тенью кого-то другого, оправдывать ожидания других и вообще. Так, с рефлексией, он стал не сатанистом, но Христа из сердца своего изгнал, уделив внимание поиску себя; и на данном этапе его поиск справедливостей привёл в описываемый, если угодно, кружок оккультных интересов, участники которого присматривались к альтернативам, раз уж объявленное единственно верным явно работало плохо или вовсе показывало свою неэффективность. Адальберт при вооружении сидел недалеко от входной двери, добровольно неся караул и чутко слушал, опытным разумом оценивая обстановку, чему мешал Бруно «Не отсюда», о коем позже.

Второй вынужденный затворник – Ханс, просивший именовать его Удальрих, то ли для конспирации, хотя этого небедного бюргера, занимавшего и Адальберту, из-за чего они можно сказать давно знакомы, знали многие, то ли из религиозных соображений с старым, говорящим, именем отринувшего и своего Христа, отправив его вслед за мессией депортированного должником.

Удальрих предложил простить долг, сочтя в качестве его уплаты доброе взаимное намерение совместного дела, черты коего пока являлись весьма размытыми, но о этом так же несколько далее, однако хер Роттердамский отказался, поблагодарив за предложение, мотивировав своё решение тем, что он может заработать денег, чему препятствовал поиск себя и ныне побеждённая обретённым путём депрессия, правда о второй рыцарь умолчал; и раз уж теперь вектор деятельности задан, то за добычей денег дело не встанет, так что свои финансы Ханс получит в полном размере.

Кредитор стёр слезу, прижимая влажную тряпку к лицу, но помогало слабо. Адальберт крепился и истово моргал, стремясь разгонять слёзы до их выраженного накопления, при этом не мог избегнуть шмыганья носом. Третий, но не последний, это – ограничившийся только именем Дитрих некто, показавший себя как хороший организатор и разведчик, в отношении которого сомнения развеял рыцарь, поручившись за неофита, так как знал, что это уставший от коррупции чиновник, о чьей борьбе с «ветряными мельницами» хер слышал ещё годы назад. Видимо Дитрих решил переключиться с войны с конкретными лицами – стрелами, на лучника – порождающих их идей и концепций. Бывший чиновник занимался очагом, так и не решаясь начать что-то готовить, ведь при одной мысли о снеди к нему подступала рвота; Дитрих не скрываясь плакал.

Донимала собрание не тревога или скорбь о могущих или уже попавших в лапы фанатиков соратниках, а вонь, которой прибавилось с характерным звуком естественных процессов организма в междверные щели; это Бруно, представившийся что де он «не отсюда», и постоянно добавлявший о том, что он – шпион. Все посмеивались, но двое притворно: Альдаберт, доверившийся своему чутью и воспринявший слова Бруно за истину; а также Дитрих, который доподлинно знал, что назвавшийся Бруно – доносчик церкви, профессионально промышляющий такой деятельностью, чаще даже являясь провокатором, подводящим действительно неповинных людей под гневный взор религиозных фанатиков.

Поэтому не сговариваясь, рыцарь и бывший чиновник отравили Бруно, но то ли использованные ими яды в синергии вызвали другой эффект, либо шпион оказался крепким, однако отравленный лишь принялся истово дристать, чем занимался уже который час, лишь регулярно требуя воды, и даже не извиняясь за покушение на здоровье и жизни группы лиц.

– А-а-а, – наконец взвыл Дитрих, когда устал тереть глаза и уже принялся кашлять.

– Потуши очаг, взорвёмся ведь! – будто лишь ожидая активности по назревшей проблеме, выпалил Адальберт, сочтя пополненную только что серией коричневых нот концентрацию газов в помещении критически опасной.

– Не смей! Через дымоход могут проникнуть. Пусть горит! – не согласился Удальрих.

– Вас зольс! – выпалил рыцарь, стянув сапог с усилием, и вскоре намотал на лицо портянку, жадно вдохнув на весь объём лёгких.

– Брат! – оживились двое других самозаточенцев, видя реакцию товарища, наслаждавшегося ношенной какие сутки тканью словно пригоняемой ветром с Альп свежестью, – Поделись.

Вспыхнувший ярким пламенем очаг напугал собрание, внушив на миг мысль о том, что они сейчас всё-таки взорвутся, но появившаяся из огня мужская фигура побудила думать, что взорваться – не так уж плохо, если имеется с чем сравнивать. Сравнивать пришлось с представляемыми каждым из дышавших через портянку человекам по-своему – исходя из производительности воображения и образования, ведь явившееся в помещение существо всем своим видом заявляло, что прибыло их покарать за вероотступничество в форме препровождения в Ад, скорее всего насильственного, и вероятно весьма болезненным способом.

Мужская фигура сделал шаг вперёд, но непонятно зачем, ведь его босые ноги не касались пола – гость левитировал; длинноволосый, бородатый и в целом красивый мужчина средних лет, облачённый в небрежно, словно исподволь по необходимости носимые одежды из настолько мастерски скроенной ткани, что не виднелось ни единого несовершенства в ладно лежащих тончайших нитях, чей бело-золотистый цвет они выбирали сами, без всякого окрашивания. Но это всё мелкие детали, главное же то, что гостя окутывал ореол, воспринимаемый так, словно за спиной его крылья, а голова покрыта сотканным из света капюшоном. И главное – глаза, два горящих ярким светом колодца.

Без сомнений, за квазикультистами явился ангел, и теперь им точно конец.

А раз им всё равно погибать, то Адальберт – воин в душе не меньше, нежели снаружи, выхватил меч и решил продать себя подороже, возможно рассматривая вариант транша в Вальхаллу, или, скорее, выбирая из двух зол самую бунтовскую. Ловко подскочив к слуге б-га рыцарь вложил всю силу в наглый размашистый удар, но только клинок коснулся одежд ангела, оказавшегося вблизи за добрые два метра ростом, как хер отлетел в сторону, от удара потеряв сознание; с товарищем в унисон потерял соединение с астралом Удальрих, осев ничком с гораздо меньшим шумом.

– Кто ты? – выдохнул Дитрих, когда ангел приблизился к нему.

– А на кого я похож? – резонно спросил гость.

– На ангела, – после паузы, выдавил из себя человек дрожащим голосом.

Из соседней комнаты послышалось кряхтение и грубая брань, на которую отреагировал только ангел, посмотрев на дверь; бывший же чиновник неотрывно взирал на грудь рослого гостя.

– Я запах серы напустил, – наконец заявил ангел, – Но у вас здесь её учуять невозможно.

– Так ты… Ты – падший ангел?! – сообразив крайне активным в несколько стрессовой ситуации сознанием, поинтересовался Дитрих.

– Мы не используем этот эпитет, он – ложный, а потому ругательный. Ни откуда мы не падали, а покинули Рай с достоинством… Ладно, пустое, – отрезал демон. – Позвольте-ка, – галантно отодвинув человека, непадший ангел занял позицию возле входной двери, за которой вскоре послышался шум голосов и последовавших за ними ударов в препятствие внутрь.

– Именем церкви, открывайте! – орали из-за двери, при этом старательно её выламывая.

Очистители мощным ударом таскаемого теперь везде с собой небольшого сокола выбили изрядно порубленную дверь и один из них – самый смелый и охочий до еретических телесов встретился взглядами с демоном. Сначала очиститель с трудом остановился, уже врываясь в помещение, едва не врезавшись в высокую фигуру, упёршуюся предплечьем в косяк, и только задрав голову утонул в источаемом свете двух колодцев, смотревших на него сверху вниз.

– Гутен таг, – сухо заявил великан и выдержав паузу, за время которой пробежал своими излучателями по ошарашенным лицам людей, а когда кто-то из охотников за еретиками начал креститься, то перевёл взгляд на забытый носителем на уровне живота гуманоидной преграды меч; уперев палец в подбородок человека, ангел закрыл тому рот и забрал оружие.

Городской люд оживлённо собирался на шум, проводив взорами разбегавшихся очистителей, их уполномоченных и деятельно сочувствующе-участвующих в их образии, после чего с изумлением пленился картиной того, как всамделишный ангел несёт под мышкой одного из отмеченных «пылающим крестом» и вероятно его же оружием, порет очистителя по заднице, что-то приговаривая. Представление оказалось кратким, но внушившим много более, нежели все речи и деяния церкви и её слуг; после чего демон оставил свидетелей подумать над увиденным, наверняка прогнозируя их будущие выводы, вернувшись в помещение сатанистов – таких, каких б-г послал.

– Идём, – отрезал он, адресовав свои слова Дитриху.

– А они? – подразумевая своих товарищей, поинтересовался человек.

– Они ещё не идут к нам навстречу. Когда-нибудь, может быть, свидимся.

– По твою еретическую душу явился, – прошептал из-под лавки фраер своему гостю издалека, и с этими словами попытался отползти подальше от носителя мнимых бед.

*****

События по всей марке развились быстро, можно сказать стремительно, ведь появление проявлявшего неудовольствие церковью ангела не только не вызвало никаких вопросов или когнитивного диссонанса, а напротив – воспринималось настолько естественным, насколько дурная репутация церкви, клира и всех к ней причастных и даже прислонившихся из числа светских лиц соответствовала действительности. Люди устали от вопиющего несоответствия заявлений, коими их призывали к тому и сему, и натурного поведения призывающих, даже требующих; поэтому уже никакие проповеди не действовали, тем более, когда воспринимаемый ангелом рослый незнакомец прогонял всякого связанного с церковью, как бы тот не юлил, присягая на верность посланнику б-га через голову «допустившей некоторые ошибки и перегибы на местах» церкви.

Если вокруг покинувшего Рай ангела и его сопровождающего, в людских глазах возможно пророка, или даже апостола, всё сохранялось в рамках приличия, то разбежавшиеся по округе с вестями люди, прибегали к мстям и прочим насилиям, разжигая бунт против церкви и ревностно отнёсшихся к покушению на свои полномочия светских властей.

С такими достигшими Крепостной горы новостями иерархи впали в подлинное смятение и поскидывав с себя золочёные одеяния и украшения, один испытывавший знакомую покойному Гуго проблему даже отгрыз себе палец, освобождаясь от вросшей роскоши, принялись служить литургию, дабы призвать, некоторые требуя, знаков или вообще прямого заступничества от своего господина. Часть очистителей и уполномоченных стояли в ступоре, явившись ещё более ошарашенными, лишь наблюдая за метаниями клира; среди оных оказались Адольф и Вильгельм. Однако писарь сохранял странное для его натуры присутствие духа, вероятно являясь неврастеником. Прочие же из числа первых ретировались: кто намереваясь вернуться к банальному наёмничеству; кто наивно убегая прочь с намерением укрыться и переждать светопреставление на краю мира, то есть в Африке; а кто-то спеша потратить нажитое непосильным трудом так, как фантазия позволяла. Покидавшие город лишь обернулись, чтоб стать свидетелями того, как слившееся воедино пламя от зажжённых в зале свечей, многократно усилившись, на мгновение вырвалось наружу над сооружением, никак последнее не повредив и будто не встретив никаких препятствий, чтоб так же скоротечно схлопнуться внутрь.

Однако в самой зале пламя хоть и не бушевало угрожающе, наоборот – мягко стелясь огромным полотном к потолку, но всё равно внушало, вызывая смятение. Из этого огненного ковра медленно выплыл столь же большой металлический диск, приглядевшись к которому присутствующие смогли распознать, что составлен он из множества к центру всё уменьшающегося диаметра колец. Конструкция вобрала в себя пламя, теперь пылая и стала медленно поворачиваться, завораживая людей; внезапно кольца сдвинулись, преобразив неизвестное добрым христианам в подобие шара, после чего случилось ужасающее. На всех внешних поверхностях каждого из колец отворились, ранее воспринимаемые причудливым, занимающим всю площадь орнаментом, веки, и множество глаз уставилось на созданий божьих.

– Шайзе… Де-е-е-емон! – истово завопил один из очистителей и не мешкая метнул в опознанного как слуга Врага копьё.

Не достигнув метров до интервента снаряд вспыхнул, обратившись в тут же развеянный сквозняком пепел, а вскоре за ним и метатель оказался охвачен пламенем; человек сделал пару шагов с криками агонии и упал, прогорая до золы.

– Демон! – стали повторять остальные, преимущественно спасаясь бегством, что вызвало у обвиняемого гостя, возможно, удивление, так как все подобия век над каждым из глаз прыгнули вверх, широко раскрыв последние.

– Владыка. Владыка! – писарь старался преодолеть шум от воплей, в том числе сановников, расправу над которыми учиняли сохранившие религиозное рвение и храбрость немногие из очистителей, усмотрев в визите следствие их действий, да и прекрасно зная добродетели своих бывших руководителей. – Преклоните колено! – пытался достучатся до опешившего воина-монаха читавший, причём не по диагонали, «Писание» Вильгельм. – Адо… – вонзённый адресатом в сердце меч оборвал слова адресанта.

– Бежать! Бежать! – так и оставив своё оружие в трупе писаря, думал воин-монах, уже не зная, что и думать, а не то чтоб ему предпринять; прекрасно знакомый и доминировавший страх, которому Адольф ранее вынужденно, а после и по привычке доверял, всецело овладел смущённым разумом очистителя.

В городе началась такая паника, какой сии земли не видели возможно никогда: жителей захватил ужас от мысли о том, что этот вырвавшийся из глубин Ада демон, без сомнений призванный прогнившей церковью, давно подозреваемой едва ли не всеми – от нищего до аристократии в сношениях с Врагом, явился ознаменовать приход царства Антихриста. У кого были силы – бежали опрометью, разнося весть по окрестностям; а уж впечатлительные приукрашивали и сгущали детали, так что вскоре оказалось, если верить вестям, что по марке движется призванное еретическими священниками и их псами-слугами очистителями-сатанистами целое войско демонов, во главе с самим Врагом рода людского и б-га.

В таких обстоятельствах и без того обширное собрание вокруг ангела и нового пророка, возможно даже самого Иисуса, росло стремительно; к удовольствию последних не решаясь никак не беспокоить сопровождаемых: посланникам господа и без советов ведомо что делать в сложившейся ситуации.

– Ты… Что? Что там?

– Гусеница, – ответил демон, аккуратно перенося насекомое с тропы в листву.

– Фу, мерзость!

– Ты себя на горшке видел? – поинтересовался демон, и не получив ответа, добавил, – Я видел.

– Меня? Конкретно меня?

– Нет, я в общем. Тема закрыта.

– Как прикажете, владыка Тьмы и Зла.

– Сторонник, – поправил покинувший Рай ангел.

– Она же – творение б-га! – намекнул на долженствование неприязни к насекомому с стороны падшего ангела спутник.

– Как и я… – парировал демон.

– А каков он – Бог? – с придыханием поинтересовался человек.

– Я не созерцал, даже её сестру лишь издалека, – заметив неразумение Дитриха, демон уточнил, – Сатана – действительно прекраснейшая из всех: девушка – огонь! Для такой мужчина хоть в пекло, хоть куда: готов к подвигу. А её сестра – Иегова, как мне думается, не очень. Потому, наверняка, и поссорились. Женщины… Ты б видел первые проекты… Например, были такие лютые чудища – «динозавры» назывались; страшные, жуть!

– Ка-ка-ка-как это женщины?!

– Са-та-на. Ие-го-ва! Вслушайся, разве не очевидно? Да и ты читал Писание вообще? По поведению понятно – женщина: взбалмошная, истеричная, обидчивая; понять не может, чего хочет. Сама сотворила, сама надумала, сама оскорбилась. И до сих пор дуется! – с искренним удивлением, ранее нетипичным для его сравнительной сдержанности, выпалил демон.

– Сёстры?!

– В оригинале «Ветхого завета» человеческой кровью по человеческой же коже записано «Боги», а не «б-г». Не мы потом переписывали непонятно с чего, выбирая то, что нравится, а не как было подлинно.

– Это… Это как же?! Это же надо же… Нужно рассказать всем!

– Не нужно, – строго заявил демон, отрицательно покачав головой, так что колодцы оставили исчезающий в воздухе сияющий след. – Иисус вообще – гей. Что логично. Иисус – мужчина, но внутри него Иегова – женщина, она предпочитает мужчин, то есть и Иисус, но он телесно мужчина, так что – гей. Последняя попытка переговоров с Сатаной…

– То есть мою душу в Аду не ждут муки?

– Зачем врагу Иеговы мучать неприятных последнему? Либо Сатана работает на Яхве, либо это враньё. Хм, – демон сделал вид что задумался. – Учитывая, что запугивать выгодно Иегове, то это определённо… Правда! – и оратор расхохотался, после чего сменил тему, вероятно на интересную персонально ему: – Был у Яхве среди тех ящуров любимчик: огромный… Не самый большой, но очень крупный, как слон… – с пониманием того, что пример плохой, покинувший Рай ангел уточнил более наглядно: – С двухэтажный дом. Так вот, зубастый он был, прямо особенно. Пасть огромная, все зубы – клыки с ладонь размером, или даже крупнее. А также лапищи, чтоб всех хватать и в этот ненасытный рот заталкивать. По идее. В практике же он падал вниз: слишком голова и лапы оказались тяжёлыми. Иегова приделала ему хвост, но даже так он сначала кренился вниз, а потом вновь зарывался мордой в землю. С достаточно огромным хвостищем он быстро уставал и принимался ползать на брюхе. В итоге из него получился дейнозух… Крокодил такой, длинный. А-а-а, забудь. В общем, вернувшись к тому любимчику она сделала ему малюсенькие лапки, как у белочки, – демон попробовал показать их, прижав кисти к своей груди и комично подрыгав ими. – И стоило их отпустить, то как же эти динозавры жрать друг друга принялись! Что, как бы, намекает на суть создателя…

– Столько вопросов, – стараясь справиться с новой информацией, признался человек.

– Помни: я – сторонник Отца, то есть Матери Лжи, прогнозируемо что всякое моё слово – ложь, – и демон стал самодовольно посмеиваться с прищуром.

– Чему же мне верить?! – опешивши, вероятно рассчитывая на хоть какую-то искренность, выпалил Дитрих.

– Ничему. Сатанист ни в что не верит, сатанист сомневается, – словно удивившись необходимости озвучивать банальность, ответил непадший ангел. – Мысли своей головой, а то и не заметишь, как тебе кто-то ушлый баранью приставит, и ты сам, участливо, побежишь в загон, агрессивно блея на всех других.

– Если это тоже ложь, тогда… – задумался вслух человек.

– Тогда это зёрна зла, которые я сею вокруг себя, – и демон пожал плечами, – Ничего не могу с собой поделать. Природа моя такая, – с этими словами он искренне расхохотался.

– Так вот они какие – муки адские... – и новоявленный сатанист схватился за голову, заболевшую от дум и противоречий, которые первые пытались устранить, вторыми же порождаемые.

Поначалу Дитрих нервничал и это мягко сказано, но банально устав беспокоится, смирился благодаря защитным механизмам психики, тем более находясь рядом с лояльным посланником самого Врага, теперь, как хотелось думать человеку, Друга или хотя бы справедливого Начальника; в последнем, в числе прочего, бывшему чиновнику хотелось убедиться, для чего он начал издалека, конечно же имея неподдельный интерес и к тому, о чём выспрашивал. Отвлекало большое собрание людей вокруг, смотрящих не только на покинувшего добровольно Рай ангела с пиететом, что и так понятно, но и на самого Дитриха, а потому в путешествии незнамо куда географически, да и в целом тоже, он прямо поинтересовался у того, чьим спутником сейчас являлся о предстоящем им двоим.

– Что нам, то есть ты, что ты собираешься делать, какая цель? – бегал в формулировках Дитрих.

– Я уже всё сделал. Сейчас же я гуляю, наслаждаюсь видами.

– То есть мы просто гуляем?!

– Настанет момент, и ты скроешься, а дальше сам выберешь что делать дальше, – скупо, но и многозначительно ответил демон.

– Я… Мне бы… Я. Я в смятении!

– Это нормально. Бытие сложное, самому принимать решения – быть свободным, трудно, для многих даже обременительно. Вот и потрудись, если хочешь, – демон взял паузу, – Я знаю, что хочешь… Так что думай головой, а не жопой, как все эти создания вокруг, которые сами поверили в чужие россказни, потом разочаровались, затем придумали новое, поверили в это, наломали дров в горячке, а обвинят меня, или кого-то ещё, но никогда себя, и далее по кругу в бешеной хороводной пляске непреодолимой глупости. Но сами они, конечно, ни в чём не виноваты, таковыми созданы, – демон подмигнул. – Бес попутал!

– Так глупо… Это же несправедливо!

– Deus vult, – с улыбкой ответил непадший ангел. – Разделяй и властвуй, если угодно.

То, что выглядящее, двигающееся, говорящее и вообще, как ангел, существо собрало вокруг себя большое сопровождение – прогнозируемо, однако бытийно-мировоззренческая перипетия явления офана, по-прежнему подавляющим большинством добрых христиан по вине самой церкви и не только запрещавшей перевод «Писания» на местные языки с латинского, но и придерживающаяся служения на последнем же – не понятном обывателям, и никак не способствовавшей повышению грамотности среди окармляемой паствы, воспринимаемого демоном, привела к молниеносному воцарению среди людей поклонения Дьяволу, – коллизия. Единицы могли догадаться, ранее внимательно читая «Писание», что через их земли двигается истинный ангел, буквальный Трон али Престол господень, подавляющее большинство же, наблюдая как малое число смельчаков, в основном из доведённого до ручки и то только снившегося калача поколениями нищенствующего сословия, решало заявить о своей верности и сгореть, кстати буквально, в атаке на супостата, надеясь наконец обрести благой обещанный мир в посмертии, присягало на верность посланнику Ада.

Даже напуганный неграмотный простой в всех смыслах человек ищет хоть какое-то обоснование окружающей действительности, поэтому люд быстро рассудил, как ему кажется вполне стройно и достоверно, что б-г за богатых и власть предержащих, о чём те через своих церковных приспешников веками и талдычили, а значит Сатана за бедных. Вскоре люди сами удивлялись как эта простая истина ускользала в всей её очевидности от них, и радовались наконец её обретя.

– Змей-то яблоко знания вручил людям, чтоб мы поняли! – торжествующе восклицал бюргер, активно охаживая церковного служку плетью. – А эта гадина прогнала нас из Рая, и за что?! За понимание!

– Братцы. Братцы! – плакал служка, стараясь снискать внимания мучителей. – Я же свой, слава Сатане! – и по привычке перекрестился, – Вот вам крест!

Разумеется, в зоне досягаемости офан карал предателей, что трактовалось с расстояния как наглость с стороны неофитов в тщетных надеждах снискать просто так расположение губительных сил Князя Тьмы, ведь до этого слепо поклонялись противной стороне по собственной глупости. Люди, как позволяла фантазия, принялись грешить, в основном организуя оргии, так как это бесплатно, а они бедны; когда же становились богаче, разоряя монастыри, то стали приносить воспринимаемому демоном трону дары, в основном священников и диаконов. В большинстве своём все сгорали, кто-то за предательство, тут же принявшись пред ликом чудовища присягать Сатане, кто-то – поджигаемые еретиками из-за выражения верности б-гу, а третьи вместе с еретиками и вообще не разобрать, так как, по всей видимости, несмотря на отсутствие недостатка в глазах, офан меткостью не отличался. Либо утомился или вообще, иначе не сказать, охерел от того, что случилось при его явлении; ангел явно рассчитывал на другое, совсем другое…

Страшно даже представить, что случится, когда трон встретится с двигающейся к нему навстречу процессией, мнящей в подлинном стороннике Врага близкого слугу Иеговы. Страшно интересно!

В целом пример этих в большинстве не умеющих читать простых в своём духовном и рациональном бытии людей, тем более читать по латыни, явился показательным, как и они, а тем более заведомо необременённые гуманистическими этическими принципами лица, наслушавшись созданной для запугивания и контроля откровенной пропаганды, сделав на основании её заведомо неверные выводы, начинают заниматься чем-то стремительно удаляющимся от сути того, о чём думают о стороне, на которую возведён поклёп.

– Поэтому стороны действуют через агентов, не являясь лично и внушительно с своей правдой к людям? – поинтересовался Дитрих, когда пришёл в себя после того, как вместе с демоном оказался вдали от толпы на какой-то неприметной тропе. – Потому что люди – тупицы: они поверят всем и передерутся насмерть. Поэтому вы покинули Рай, а не развязали братоубийственную войну…

Демон с мягкой улыбкой пожал плечами.

– Что если не вталдычивать им догмы, а вооружить разумом, чтоб они сами могли всё понять, организовать, договориться… – задумавшись, озвучил вслух свои мысли бывший чиновник, но когда захотел посмотреть на своего спутника, то обнаружил себя в одиночестве, которое, правда, теперь для него не обуза. – Однако, тогда зачем им бог?..

Конец