Зигмунд, сын Грорна. Наследие.

Глава 1

ЗИГМУНД, СЫН ГРОРНА

Книга третья. Наследие

Рассказ о гноме, который пошёл за отцом,

о волшебнике, который помнил всё,

и о горе, которая так и не научилась прощать.

Глава 1. Как мир умирал

После того как гора уснула, всё сначала стало хорошо.

Я помню это. Мне тогда было всего сорок лет — по гномьим меркам почти ребёнок. Отец вернулся домой уставший, но живой. Горогерн, старый волшебник, сидел у печки и пил ром, хотя мать ругалась, что он развращает меня своим примером. Над лесом снова пели птицы. В трактире у каменного моста по вечерам играла музыка.

— Всё, Гроронир, — сказал отец, хлопнув меня по плечу своей тяжёлой рукой. — Отмучились. Теперь можно жить спокойно.

Я поверил. Мне было сорок, я верил всему, что говорил отец.

• • •

Первые тревожные знаки появились через десять лет.

В лесу начали сохнуть деревья. Сначала старые, больные — их списали на возраст. Потом молодые, крепкие, которые должны были стоять ещё сто лет. Лесничие разводили руками. Говорили, что почва испортилась. Говорили, что дождей мало. Говорили что угодно, только не правду.

А правду сказал Хмурь.

Он пришёл к отцу в трактир — в первый и последний раз, что я видел тварфа за пределами его медоварни. Хмурь был низеньким, лысым, с руками, которые свисали почти до земли. Он долго молчал, пил мёд маленькими глотками, а потом выдавил:

— Корни гниют.

— Какие корни? — спросил отец.

— Все.

Хмурь больше ничего не объяснил. Ушёл так же молча, как пришёл. А через месяц тварфы исчезли из леса. Все. И Хмурь вместе с ними. Медоварня вросла в землю по самую крышу, дверь заколотили досками — и никто больше не варил мёд из последних трав.

— Они чувствуют, — сказал Горогерн, когда отец пришёл к нему с этой вестью.

— Что чувствуют?

— Смерть. Тварфы уходят туда, где можно переждать. Значит, скоро здесь станет плохо.

Старый волшебник тогда ещё всё помнил. Он рассказывал отцу о драконах, о битвах, о том, как гора дышала перед тем, как проснуться. Я сидел на лавке, слушал и не понимал, почему взрослые такие тревожные, если на улице светит солнце.

• • •

А потом солнце стало светить реже.

Не сразу. Сначала просто чуть бледнее обычного. Потом — серыми днями, которых раньше не было. Потом — туманами, которые не рассеивались неделями.

— Дышит, — сказал как-то отец, глядя на гору Ривердэйл.

— Кто? — спросил я.

— Гора. Она дышит. Тихо пока. Но дышит.

Я прислушался. Мне показалось — или правда где-то глубоко под землёй ухало? Как сердце. Как очень старое, больное сердце, которое забыли выключить.

— Она же уснула? — спросил я.

— Уснула, — кивнул отец. — Но сны у неё, видно, плохие.

• • •

Когда мне исполнилось семьдесят, умер Горогерн.

Старый волшебник просто лёг спать и не проснулся. Во сне. Тихо. Без боли. Отец плакал — я видел. Он сидел на крыльце, курил трубку и смотрел на гору, а по его щекам текли слёзы.

— Он был хорошим, — сказал я, присев рядом.

— Он был лучшим, — ответил отец. — И я не успел сказать ему спасибо.

Мы похоронили Горогерна у подножия горы, как он и просил. Рядом с тем местом, где он когда-то пел песни утра и вечера. Колпак с кисточкой повесили на дуб — тот самый, который потом засох через год.

Отец сказал, что колпак заберёт себе. На память.

Я тогда не понял — зачем ему чужой колпак. Теперь понимаю.

• • •

К восьмидесяти годам я уже не был ребёнком. Я стал взрослым гномом — с небольшой бородой, с мозолями на руках и с умением отличать хороший ром от плохого. Отец брал меня в шахту, учил разбираться в руде, показывал старые штольни.

— Ты должен знать это место, — говорил он. — Каждый камень. Каждый поворот. Потому что если я не вернусь однажды…

— Ты вернёшься, — перебивал я.

— Если я не вернусь, — продолжал он, не обращая внимания, — ты должен будешь пойти туда вместо меня. И закончить то, что я не закончил.

Я не понимал, о чём он. А он уже знал.

Отец всегда знал чуть больше, чем говорил.

• • •

Когда мне исполнилось девяносто, из города пришёл королевский гонец. Не тот весёлый мальчишка в огромной шапке, а хмурый мужчина с чёрной повязкой на рукаве — траур.

— Король Рони Джеймс Третий умер, — сказал он. — Две недели назад. Сердце не выдержало.

Отец долго молчал. Потом налил две кружки рома, одну выпил сам, другую поставил на стол — для короля.

— Хороший был правитель, — сказал он. — Добрый. Справедливый. И пирожки любил с мясом, хотя врал про капусту.

Новый король, сын Рони Джеймса, был другим. Суровым. Он не улыбался, не шутил и не ел пирожков. Он сразу приказал укрепить границы и собрать армию.

— Чует неладное, — сказал отец. — И правильно. Скоро начнётся.

— Что начнётся? — спросил я.

Отец посмотрел на меня. В его глазах была такая усталость, что мне стало страшно.

— Всё сначала, сын. Всё сначала.

• • •

Через пять лет гора проснулась окончательно.

В тот день небо почернело в полдень. Из трещин на склоне повалил чёрный дым — густой, вонючий, с тем самым сладковатым запахом, о котором рассказывал отец. Земля задрожала. В лесу попадали все деревья, что ещё держались.

— Пора, — сказал отец.

Он надел свой зелёный колпак, повесил на пояс секиру — ту самую, дедовскую — и поцеловал мать в лоб.

— Ты куда? — спросила она, хотя всё уже поняла.

— В гору, — ответил он. — Забыл там кое-что.

— Зигмунд, — сказала она строго. — Не смей.

— Прости, — ответил он.

Больше я его не видел.

• • •

Отец не вернулся.

Ни через день. Ни через неделю. Ни через месяц. Король отправил в гору отряд — десять человек. Вернулись трое. Они сказали, что внутри всё изменилось, что старых троп больше нет, что в глубине кто-то живёт и этот кто-то не хочет, чтобы его беспокоили.

— Зигмунд? — спросил я у выживших.

— Не видели, — ответили они. — Но секиру его… Мы видели её издали. Лежала на камне, вся в чёрной слизи. Подойти не смогли — жгло руки. Но гномы говорили потом, что Зигмунд жив. Что он где-то там, дальше. Без оружия.

На следующий день я собрался сам. Я взял свою секиру — простую, выкованную местным кузнецом. Не ту, дедовскую. Та осталась в горе вместе с отцом. Мать плакала, но не останавливала. Она знала, что если гном решил — его не переубедить.

Я не дошёл до горы.

Меня перехватил Гендемир.

Он стоял на тропе — высокий, прямой, в серебряных одеждах, с посохом, в котором горел голубой огонёк. Я никогда раньше его не видел, но сразу понял: волшебник. И не простой.

— Не ходи, — сказал он.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать? — огрызнулся я.

— Тот, кто знает, что твой отец жив.

Я замер.

— Где он?

— Внутри. Но не так, как ты думаешь. Гора не убила его. Гора… использует. Как использовала Горогерна много лет назад. Только теперь у неё больше сил. Отец без секиры. Без защиты. Но он держится.

— Я вытащу его. И секиру заберу.

— Вытащишь, — кивнул Гендемир. — Но не сейчас. Сейчас ты слаб. Ты зол. Ты хочешь мстить. А в эту гору нельзя входить с яростью — она питается ею. Я научу тебя. А потом мы пойдём вместе. Тогда ты сможешь вернуть и отца, и оружие.

— Сколько времени это займёт?

Волшебник посмотрел на гору. Голубой огонёк в его посохе дрогнул.

— Слишком много, — сказал он. — Но меньше, чем если ты пойдёшь один и не вернёшься.

Я стиснул кулаки. Секира отца осталась в горе — я чувствовал это затылком, каждой клеткой. Но волшебник был прав. Я был молод. Глуп. И слишком зол.

— Ладно, — сказал я. — Учи.

Гендемир кивнул и повернулся обратно в лес.

Я пошёл за ним.

• • •

Мы странствовали пять лет.

Гендемир учил меня не магии — меня этому не научить. Он учил меня терпению. Наблюдать, прежде чем рубить. Чуять ложь. Отличать настоящую тьму от той, что только кажется страшной.

Я учил его пить ром и не морщиться. И носить колпак, когда дует ветер. И не обращать внимания на то, что гномы ворчат — это у нас от природы.

За пять лет мы стали друзьями. Не сразу. Сначала просто попутчиками. Потом — напарниками. Потом — теми, кто может молчать вместе часами и чувствовать себя при этом нормально.

А потом мы вернулись. Я — с новой секирой за спиной. Гендемир — с посохом, в котором горел голубой огонёк. И с твёрдой верой, что у нас получится.

Мир уже не был прежним. Голые скалы торчали повсюду. Небо закрыли тучи пепла и дыма. Тёмное, древнее зло вышло из глубины горы. Той горы, которая уснула много лет назад благодаря моему отцу.

— Теперь ты готов, — сказал Гендемир.

Я поправил на плече секиру. Не отцовскую — пока что не её. Свою. Крепкую, надёжную, выкованную в дороге под руководством волшебника, который знал толк не только в магии, но и в железе.

— Пойдём, — сказал я.

И мы пошли.

---

Глава 2. Вход

Мы стояли у подножия горы Ривердэйл, и я впервые в жизни боялся.

Не так, как боятся темноты или высоты. По-другому. Глубоко. Так, будто кто-то холодной рукой сжал моё сердце и не отпускал. Я слышал, как бьётся кровь в висках. Как скрипят зубы — мои собственные, хотя я не помнил, чтобы сжимал челюсть.

— Дыши, — сказал Гендемир.

— Дышу.

— Ровнее.

Я сделал глубокий вдох. Воздух пах пеплом и чем-то сладким — тем самым мёртвым мёдом, о котором рассказывал отец. От этого запаха хотелось кашлять, но я сдержался.

— Вход там, — я кивнул на чёрный провал в скале. — Старая штольня. Отец говорил, что она ведёт прямо в сердце горы.

— Говорил, но сам он пошёл другой дорогой, — заметил волшебник.

— Потому что тогда был другой вход. Сейчас, наверное, всё завалено.

— Или не завалено, — Гендемир поднял посох. Голубой огонёк в навершии полыхнул ярче, осветив камни вокруг. — Чувствуешь?

— Что?

— Тишину. В горе кто-то есть. И он не спит.

Я прислушался. Сначала ничего — только ветер в ушах. Потом, очень далеко, будто из-под земли, донёсся звук. Тяжёлый. Мерный. Как шаги великана, который идёт очень медленно, но остановиться не может.

— Это сердце? — спросил я.

— Нет, — ответил Гендемир. — Это дыхание. Гора дышит. Значит, она жива. А раз жива — значит, её можно победить.

— Или она победит нас.

Волшебник посмотрел на меня. В его лунных глазах не было страха — только спокойствие. Такое, какое бывает у людей, которые уже видели смерть и знают, что она не самое страшное.

— Твой отец пошёл туда один, — сказал он. — Без меня. Без подготовки. Только с секирой и своей гномьей упрямостью. И он не умер. Что же говорить о нас — нас двое, и я умею колдовать.

— Ты умеешь колдовать, но если переусердствуешь — упадёшь без сил, — напомнил я.

— Значит, постараюсь не переусердствовать.

Я хмыкнул. Вот так всегда с этим волшебником — вроде говорит серьёзные вещи, а на поверку выходит, что просто не хочет меня успокаивать. Потому что знает: гномов успокаивать бесполезно. Мы или идём, или нет.

— Ладно, — я поправил колпак и затянул потуже пояс с секирой. — Идём. Но если там окажется дракон — я первый побегу.

— Драконы вымерли, — тихо сказал Гендемир. — Я сам видел, как уходил последний.

— И что, даже маленького не осталось?

— Даже маленького. Они были прекрасны, — волшебник на мгновение замолчал, глядя куда-то в себя, — но слишком горды. А гордость, Гроронир, убивает даже драконов.

— Хорошо, что мы, гномы, не гордые, — усмехнулся я.

— Вы просто умеете вовремя выпить и забыть обиду.

— Это называется мудрость.

— Это называется ром, — поправил Гендемир, и в его голосе снова мелькнула та самая тёплая нотка.

Я шагнул в темноту.

• • •

Штольня встретила нас холодом.

Не таким, какой бывает зимой в горах — когда можно согреться, если быстро идти. Другим. Липким. Он проникал под одежду, под кожу, в самую глубь костей.

— Проклятье, — выдохнул я, зажигая факел. — Здесь холоднее, чем в могиле моей бабушки.

— Ты был в могиле бабушки? — удивился Гендемир.

— Не был. Но представляю.

Факел вспыхнул, и я поднял его повыше. Свет выхватил из темноты низкий потолок, стены, покрытые каким-то блестящим налётом, и пол, усыпанный мелкими камнями.

— Та же дорога? — спросил волшебник.

— Нет, — я огляделся. — Отец говорил, что здесь был прямой туннель. А сейчас… сейчас он будто извивается. Как кишка.

— Не нравится мне это сравнение.

— Мне тоже.

Мы двинулись вперёд. Я — впереди с факелом, Гендемир — за мной, на шаг позади. Посох его тихо звенел — голубой огонёк потрескивал, как сухая ветка в костре.

Через сотню шагов туннель расширился. Стены раздались в стороны, потолок поднялся так высоко, что свет факела не доставал до него. Мы вышли в огромную пещеру.

— Это не штольня, — сказал Гендемир. — Это… зал.

— Подземный город? — вспомнил я рассказы отца.

— Нет. Город дальше. А здесь — только прихожая. Но раньше она была меньше.

Я обвёл факелом пространство. Справа и слева в стенах чернели проходы — узкие, низкие, похожие на пасти спящих зверей. Пол был ровным, как стол, и на нём не было ни пылинки. Кто-то убирался здесь. Или что-то.

— Следы, — сказал Гендемир, наклоняясь.

Я посмотрел вниз. На каменном полу тянулись полосы — широкие, гладкие, будто здесь много раз волокли что-то тяжёлое.

— Что это?

— Не знаю, — признался волшебник. — Но мне это не нравится.

— Тебе вообще мало что нравится.

— Это потому, что я старый и видел слишком много плохого.

Я хотел ответить что-то едкое, но в этот момент факел моргнул.

Раз. Пламя съёжилось до синего язычка.

Два. Огонь почти погас, оставив нас в полутьме.

Три. Вспыхнул снова — и я увидел их.

Глаза.

Много глаз. Они горели в темноте по краям зала — жёлтые, круглые, без зрачков. Они смотрели на нас. Ждали.

— Гендемир, — тихо сказал я, кладя руку на секиру.

— Вижу.

— Это что?

— Не знаю. Но советую не делать резких движений.

Я замер. Глаза тоже замерли. Тишина в пещере стала такой плотной, что можно было резать ножом.

— Они не нападают, — прошептал я.

— Пока.

— Может, они просто смотрят?

— Может, — согласился Гендемир. — Но я не привык полагаться на «может».

Волшебник поднял посох. Голубой огонёк разгорелся — сначала тускло, потом ярче, пока не залил весь зал холодным сиянием.

И тогда я их увидел.

Существа были маленькими — размером с кошку, не больше. Серые, без шерсти, с длинными хвостами и десятками крошечных лапок. Морды вытянутые, как у крыс, но без глаз — вместо них на лицах зияли только глубокие впадины. Жёлтые огоньки горели не в глазах. Они горели внутри — где-то в глубине этих тварей, просвечивая сквозь кожу.

— Я знаю их, — сказал Гендемир, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Это пожиратели. Они питаются светом. И теплом. И жизнью.

— И что им надо?

— Они ждут. Кто-то послал их сюда. Чтобы встретить нас.

— Дружелюбно?

— Нет, — волшебник покачал головой. — Чтобы не пустить дальше.

Одна из тварей шагнула вперёд. За ней — вторая. Третья. Глаза-огоньки мигали, как свечи на ветру.

Я вытащил секиру. Лезвие тускло блеснуло в голубом свете.

— Сколько их?

— Не считал, — ответил Гендемир. — Но думаю, достаточно.

— Мы побежим?

— Мы не побежим, — волшебник выпрямился, и я увидел, как его пальцы побелели, сжимая посох. — Мы пройдём.

— Как?

Гендемир улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него перед тем, как сделать что-то опасное и глупое.

— А вот так.

Он стукнул посохом о пол.

Голубой свет взорвался — нет, не взорвался, а выстрелил во все стороны, как тысяча стрел. Твари завизжали. Их жёлтые глаза замигали часто-часто, будто они пытались закрыться, но не могли.

— Бежим! — крикнул Гендемир.

И мы побежали.

• • •

Я не помню, как мы миновали зал. Только свет, визг и моё сердце, которое колотилось где-то в горле. Гендемир бежал рядом — тяжело дыша, спотыкаясь, но не отставая.

Мы свернули в один из узких проходов. Потом в другой. Потом в третий — я уже не разбирал дороги, просто нёсся вперёд, туда, где туннель сужался и темнел.

Наконец факел догорел. Я бросил его, выхватил новый из-за пояса, зажёг от тлеющего уголька — руки тряслись, но я справился.

— Хватит, — выдохнул Гендемир, прислоняясь к стене. — Хватит. Они не догонят.

Я остановился. Прислушался.

Тишина. Только моё дыхание и хрип волшебника.

— Ты как? — спросил я.

— Жив, — ответил он, вытирая пот со лба. — Но колдовать больше не буду. По крайней мере, час.

— А если нападут снова?

— Тогда будешь рубить своей секирой. На то ты и гном.

Я хотел огрызнуться, но не стал. Потому что он был прав. Я гном. И секира у меня — не для красоты.

— Отдохнём, — сказал я. — Потом пойдём дальше.

Гендемир кивнул и закрыл глаза.

А я сел рядом, положил секиру на колени и стал смотреть на стену напротив. На ней, в свете факела, проступали письмена — старые, полустёртые, похожие на те, что когда-то нашёл в лесу отец.

Руны тёмного волшебника.

— Гендемир, — позвал я.

— Что?

— Взгляни.

Волшебник открыл глаза, посмотрел — и побледнел ещё сильнее.

— Это он, — прошептал он. — Тот, кого мы ищем. Он был здесь. И он знал, что мы придём.

— Откуда?

Гендемир покачал головой.

— Потому что он — не просто тёмный волшебник. Он — сама гора. А гора помнит всё.

Руны на стене мерцали чёрным. И мне показалось — или только показалось? — что они шевелятся.

Я сжал секиру крепче.

— Пошли, — сказал я. — Хватит отдыхать.

Гендемир вздохнул, поднялся, опираясь на посох.

— Пошли, — согласился он. — Только теперь ты веди. А я буду беречь силы.

— Давно бы так, — буркнул я и шагнул в темноту.

Руны остались позади.

Но я чувствовал их взгляд — холодный, липкий, нечеловеческий — ещё долго.

---

Глава 3. Голоса в камне

Мы шли долго. Сколько — не знаю. В горе время текло иначе, чем наверху. Иногда казалось, что прошла всего минута, а факел успевал догореть наполовину. Иногда — что мы бредём уже целую вечность, а стрелка на моём внутреннем гномьем компасе даже не сдвинулась.

Гендемир молчал. Это было на него похоже — когда волшебник сосредоточен, он не тратит слов на пустяки. Но сегодня его молчание было другим. Тяжёлым. Как будто он прислушивался к чему-то, чего я не слышал.

— Ты чего? — спросил я наконец.

— Голоса, — ответил он, не открывая глаз.

— Какие голоса?

— Камни говорят. Не словами. Чем-то другим. Памятью.

Я остановился, поднёс факел ближе к стене. Серая порода, кое-где блестят вкрапления слюды. Ничего необычного.

— Я не слышу.

— Ты не волшебник, — Гендемир открыл глаза и посмотрел на меня с той спокойной грустью, которая появлялась у него, когда он думал о чём-то очень давнем. — Но если бы слышал, то понял бы, что гора помнит твоего отца.

У меня внутри всё оборвалось.

— Помнит? Как — помнит?

— Он прошёл здесь. Не этой дорогой — другой. Но камень чувствует шаги. Особенно если шаги тяжёлые. А твой отец… — волшебник чуть улыбнулся, — он никогда не был лёгким.

— Толстым был, — буркнул я, чтобы скрыть, как дрогнул голос. — Мать говорила, что он даже во сне ел.

— Не только поэтому, — Гендемир тронул посохом стену, и голубой огонёк на миг стал ярче. — Он нёс тяжесть. Ответственность. Страх за всех вас. И гора это запомнила.

Я провёл пальцами по камню. Холодный. Шершавый. Обычный. Но почему-то сейчас он казался тёплым.

— Где он? — спросил я. — Камни могут сказать?

— Нет. Они только чувствуют. А направление показывают другие вещи.

— Какие?

Гендемир посмотрел вперёд, в темноту туннеля.

— Например, запах.

• • •

Мы двинулись дальше. Теперь я принюхивался — по-звериному, по-гномьи, всем нутром. И правда: воздух менялся. Сначала он был просто сырым и холодным. Потом — горьковатым, как старая кора. А потом… потом я уловил тот самый сладковатый запах, о котором рассказывал отец. Запах мёртвого мёда.

— Он близко, — сказал я.

— Или мы близко к нему, — поправил Гендемир.

Туннель снова расширился. Мы вышли в ещё один зал — меньше первого, но тоже огромный. И здесь было светло.

Я заморгал, непривычно щурясь после долгой темноты. Свет шёл от стен — они светились сами по себе, бледно-зелёным, как гнилушки в болоте. И в этом свете я увидел…

— Кости, — выдохнул я.

Вдоль стен лежали скелеты. Крупные, мелкие, человеческие и не очень. Некоторые были целыми, некоторые разбросаны, будто здесь кто-то пинал их в приступе ярости. Черепа смотрели пустыми глазницами в потолок.

— Это не гномы, — сказал я, приглядевшись. — Люди. И… не люди. Кто-то с длинными руками.

— Тварфы, — тихо сказал Гендемир. — Здесь лежат тварфы.

Я вспомнил Хмуря. Как он сидел за столом, молчаливый и лысый, и пил свой мёд маленькими глотками. Как исчез потом вместе со всеми своими родственниками.

— Они не ушли, — понял я. — Они ушли сюда. В гору.

— Их заманили, — Гендемир покачал головой. — Или заставили. Тварфы чувствуют землю лучше всех. Если гора хотела кого-то, кто проведёт её слуг через подземные лабиринты, она выбрала тварфов.

— Всех?

— Всех, кто жил в этих лесах.

Я выругался — долго, витиевато, с упоминанием предков до седьмого колена. Гендемир не перебивал. Он знал: когда гном ругается, лучше не лезть.

— Их можно похоронить? — спросил я, отдышавшись.

— Мы не успеем. Их слишком много, а нас — двое.

— Значит, просто пройдём мимо? Как мимо мусора?

Волшебник посмотрел мне в глаза. Долго. Пристально.

— Гроронир, — сказал он, — твой отец жив. Он там, дальше. Каждый час, который мы тратим здесь, может стать для него последним. Ты готов пожертвовать отцом ради того, чтобы похоронить тех, кого уже не спасти?

Я стиснул зубы так, что они хрустнули.

— Нет, — выдавил я.

— Тогда идём.

• • •

Мы прошли через зал быстро. Я старался не смотреть на кости. Не думать о том, что когда-то это были живые существа — пили мёд, спорили о погоде, растили детей. Теперь они лежали здесь, в горе, которая их предала.

Гендемир шёл молча. Только голубой огонёк в его посохе мерцал чаще обычного — то ли волшебник волновался, то ли воздух здесь был слишком тяжёлый даже для магии.

За следующим поворотом туннель резко пошёл вниз.

— Спуск, — сказал я. — Мы идём к сердцу.

— Ты уверен?

— Отец рассказывал. Всё время вниз. Чем глубже — тем ближе к тому, что дышит.

— А что дышит?

Я посмотрел на Гендемира. В бледно-зелёном свете его лицо казалось старым — старше, чем всегда.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но надеюсь, что мы сможем это убить.

• • •

Мы спускались долго. Лестница была вырублена прямо в камне — ступени неровные, скользкие от влаги, кое-где проломлены. Я несколько раз чуть не упал, но каждый раз успевал схватиться за стену.

— Долго ещё? — спросил Гендемир. Он дышал тяжело — лестницы давались ему хуже, чем мне.

— Не знаю, — ответил я. — Но, кажется, уже недалеко.

И правда: через несколько минут лестница кончилась. Мы вышли на площадку, а за ней… за ней был провал.

Я поднёс факел, но свет не достал до дна. Только тьма — густая, плотная, как дёготь.

— Это бездна? — спросил я.

— Нет, — Гендемир покачал головой. — Это горло. Мы на месте, где гора переваривает то, что проглотила.

— Что она глотает?

— Всё. Камни. Воду. Жизни.

Я отшатнулся от края. По спине пробежал холодок — не от ветра, которого здесь не было, а от осознания. Отец где-то там. Внутри этого горла. В темноте, которая пахнет мёдом и смертью.

— Как мы перейдём? — спросил я.

— А никак, — ответил голос с другой стороны провала.

Я вздрогнул. Гендемир поднял посох, и голубой свет выхватил из тьмы фигуру. Невысокую. Коренастую. В зелёном колпаке, съехавшем набок.

— Отец? — прошептал я.

— Здравствуй, сын, — ответил Зигмунд, сын Грорна. — А я уж думал, ты не придёшь.

---

Глава 4. Встреча

Мы стояли по разные стороны провала.

Я — с факелом в одной руке и секирой в другой. Отец — с пустыми руками, в зелёном колпаке, который когда-то принадлежал Горогерну. За моей спиной тяжело дышал Гендемир, опираясь на посох. За спиной отца — только тьма.

— Живой, — сказал я. Не спросил. Сказал.

— Живой, — ответил отец. — Почти.

— Как ты здесь оказался? — спросил Гендемир, делая шаг вперёд. Голубой огонёк в его посохе вспыхнул ярче, осветив лицо Зигмунда — бледное, осунувшееся, с чёрными кругами под глазами.

— Как все, — ответил отец. — Пришёл. Гора не хотела меня отпускать.

— А сейчас хочет?

Отец посмотрел на волшебника долгим, тяжёлым взглядом.

— Гора ничего не хочет, — сказал он наконец. — Гора просто жрёт. А я — невкусный. Поперхнулась.

— Как ты перейдёшь? — спросил я, глядя на провал. Ширина — шагов десять, не меньше. Внизу — темнота, которую даже мой факел не пронзал. — Там же нет моста.

— А он и не нужен, — ответил отец.

Он сделал шаг вперёд — прямо в пустоту.

Я вскрикнул. Гендемир выбросил вперёд руку с посохом, готовый колдовать. Но отец не упал.

Он стоял в воздухе.

Не левитировал, как волшебник. Не парил. Просто стоял — будто под его ногами была невидимая каменная плита.

— Как? — выдохнул я.

— Гора не хочет меня отпускать, — повторил отец. — Но и падать мне не даёт. Я для неё — заноза. Вытащить не может, а зажило уже так, что больно трогать.

Он сделал ещё шаг. Потом другой. Прошёл по пустоте, как по старому, знакомому мосту, и остановился в двух шагах от меня.

Я смотрел на него и не верил своим глазам.

Отец всегда казался мне большим. Сильным. Несгибаемым. А теперь стоял передо мной — сгорбленный, бледный, с седой бородой, в которой запутались чёрные нити. Не грязь. Не паутина. Что-то живое. То самое, что текло по стенам и пахло мёртвым мёдом.

— Ты… — начал я и замолчал.

— Страшный? — закончил отец. — Знаю. Но это не страшно, сын. Страшно то, что внутри.

Он постучал себя кулаком по груди. Глухо. Так стучат по гробу, когда проверяют, крепко ли сбит.

— Сердце уже не моё, — сказал он. — И лёгкие не мои. Гора дышит за меня. Гора думает за меня. Иногда мне кажется, что я — это уже не я, а просто кусок скалы, который научился говорить.

— Зигмунд, — тихо сказал Гендемир. — Ты держишься.

— Держусь, — кивнул отец. — Потому что знаю: вы придёте. Я каждую ночь видел этот разговор. Тысячу раз. В кошмарах. Но сейчас — наяву, и это страшнее.

Он посмотрел на меня. В его глазах — тех самых, что когда-то смеялись над солнечным затмением — теперь стояли слёзы.

— Гроронир, — сказал он. — Ты зря пришёл. Я уже не спасаемый.

Я не знал, что сказать.

Я готовился к этому дню пять лет. Учился терпению у Гендемира. Учился молчать, когда хочется кричать. Учился ждать, когда хочется бежать. Но никто не научил меня, как прощаться с отцом, который ещё не умер, но уже не жив.

— Ты не спасаемый? — повторил я. Голос не дрожал. Я не позволил ему дрожать. — А кто тогда сказал мне, что гномы не сдаются? Кто учил меня, что секира — не для красоты, а для того, чтобы рубить то, что достойно смерти?

Отец молчал.

— Кто, — я шагнул к нему, — стоял у моей кровати, когда мне было пять лет, и клялся, что тьма всегда проигрывает, потому что она глупая, а мы — гномы — умные и упрямые?

— Я, — тихо сказал отец.

— Вот и не смей теперь говорить, что ты не спасаемый.

Я подошёл вплотную. Схватил его за плечи — жёстко, по-гномьи, так, что пальцы побелели. Отец был твёрдым, как камень. Но под моими руками я чувствовал, как он дрожит.

— Ты пойдёшь со мной, — сказал я. — Ты понял, Зигмунд, сын Грорна? Пойдёшь. Даже если мне придётся нести тебя на своём горбу до самого выхода.

Отец поднял глаза. Слёзы уже не текли — они застыли на щеках двумя мокрыми дорожками. Но в его взгляде мелькнуло что-то знакомое. То самое, что я помнил с детства. Упрямство.

— А секира? — спросил он хрипло. — Моя секира? Ты её видел?

— Видел, — ответил я. — Она там. Дальше. Мы заберём.

— Не получится, — отец покачал головой. — Она вросла в камень. Гора не отдаст.

— Значит, отнимем.

Я отпустил его плечи. Сделал шаг назад. Снял с пояса свою секиру — простую, без древней магии, без красного свечения. Протянул отцу.

— Держи.

— Это не моя, — сказал он.

— Знаю. Но она тяжёлая. И острая. И в руку ложится правильно. А твоя — подождёт. Мы вернёмся за ней, когда ты окрепнешь.

Отец взял секиру. Пальцы его обхватили древко — неуверенно, будто он забыл, как это делается. Но потом сжали крепко. По-гномьи.

— Тяжёлая, — повторил он. — Хорошая.

— Моя, — сказал я. — Теперь твоя. На время.

Отец хотел что-то ответить, но не успел.

Гендемир, который всё это время стоял молча, вдруг шагнул вперёд и положил руку на плечо Зигмунду.

— Я могу вылечить тебя не до конца, — сказал волшебник. — Но я могу убрать чёрные нити. Могу заставить сердце биться ровнее. Ненадолго. Но этого хватит, чтобы дойти до выхода.

— А дальше? — спросил отец.

— А дальше — будем думать. Я старый волшебник. У меня есть пара трюков, о которых даже гномы не знают.

Отец усмехнулся — в первый раз за этот разговор. Криво, болезненно, но усмехнулся.

— Ты похож на Горогерна, — сказал он. — Такой же самоуверенный.

— Горогерн был моим учителем, — ответил Гендемир. — Я старался.

Я смотрел на них обоих и чувствовал, как в груди что-то разжимается. Не отпускает — нет. Просто становится чуть легче.

— Ладно, — сказал я. — Хватит разговоров. Гендемир, лечи отца. А потом выбираемся.

Волшебник кивнул. Закрыл глаза. Голубой огонёк в его посохе разгорелся — ровно, спокойно, без суеты.

— Дай руку, Зигмунд.

Отец протянул ладонь. Гендемир накрыл её своей. И тихо заговорил — не словами, а чем-то другим, от чего воздух вокруг стал тёплым, а чёрные нити в бороде отца задрожали и начали таять.

— Не больно? — спросил я.

— Нет, — удивился отец. — Тепло. Давно мне не было так тепло.

Через минуту всё кончилось. Гендемир открыл глаза — уставший, бледный, но довольный.

— Готово. Не до конца, но достаточно.

Отец посмотрел на свои руки. Чёрные нити исчезли. Кожа стала светлее. Даже дышать он начал ровнее.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил волшебник. — Теперь идём. У нас мало времени.

Они пошли назад — вверх по лестнице, через зал с костями, через пещеру с пожирателями, которые теперь шарахались от света. Гендемир шёл, опираясь на посох, отец — на секиру. А я — между ними, готовый прийти на помощь.

Мы выбрались из горы под утро.

---

Глава 5. Последний бой

Небо было чёрным — не от ночи, от пепла. Земля под ногами хрустела, как пережжённая кость. Ни дерева. Ни травинки. Только камни, трещины, и где-то далеко — красное зарево на горизонте. Будто сам мир догорал.

— Долго мы были внутри? — спросил Гроронир.

— Слишком долго, — ответил Гендемир. — Мир изменился.

Отец шёл позади, опираясь на секиру — ту самую, простую, что отдал ему сын. Его зелёный колпак съехал набок, из-под него торчали седые кудри. Он молчал. Всю дорогу молчал — с того самого момента, как переступил порог штольни.

— Ты как? — спросил Гроронир, обернувшись.

— Жив, — ответил Зигмунд. — Почти.

Он уже говорил эти слова. Там, внизу, у провала. Сейчас они звучали иначе. Тише. Безнадёжнее.

Гендемир остановился. Поднял посох. Голубой огонёк в навершии вспыхнул — и сразу погас.

— Слышите? — спросил он.

Гроронир замер. Прислушался.

Сначала ничего — только ветер в ушах. Потом — далёкий топот. Мерный, тяжёлый. Как дождь по железной крыше, только в сто раз громче.

— Копыта, — сказал отец.

— Много, — добавил Гендемир.

Они вышли на гребень холма — и увидели.

Долина внизу была чёрной.

Не от земли. От всадников. Их были сотни. Тысячи. Они стояли плотными рядами — безмолвные, неподвижные, в доспехах, которые не отражали света. Потому что света не было. Была только тьма — живая, дышащая, собранная в форму людей и лошадей.

Рыцари Мрака.

— Это конец, — прошептал Зигмунд.

— Нет, — сказал Гендемир. — Это не конец.

Он шагнул вперёд. Поднял посох над головой. Голубой огонёк разгорелся — сначала тускло, потом ярче, потом так, что пришлось зажмуриться.

— Гендемир, — крикнул Гроронир. — Что ты делаешь?

— То, что должен был сделать давно.

Волшебник стукнул посохом о землю.

Свет выстрелил во все стороны — не больно, не ослепляюще, а мягко, как вода в жаркий день. Он обтекал холм, спускался в долину, поднимался к небу. И там, где он проходил, в воздухе вставала стена. Прозрачная. Мерцающая. Живая.

— Поле, — выдохнул Гроронир. — Защитное поле.

— Самое сильное в моей жизни, — ответил Гендемир, и Гроронир увидел, как побелели его пальцы, сжимающие посох. — Держитесь рядом. Я не знаю, надолго ли меня хватит.

Поле держалось долго. Дольше, чем мог держаться любой волшебник.

Гендемир стоял на холме, как каменное изваяние. Посох в его руке дрожал. Голубой огонёк мигал — то разгорался, то угасал, будто сам воздух кончался вокруг. Но стена не падала.

Рыцари Мрака бились в неё волнами. Тьма шипела, плавилась, откатывалась назад — и снова наступала.

— Долго ещё? — крикнул Зигмунд, сжимая секиру.

— Не знаю! — ответил Гендемир. Голос его сел, слова выходили с хрипом. — Но скоро!

И тогда с востока пришло солнце.

Не то, что было раньше — золотое, живое. Другое. Оно горело красным, как кровь на снегу. Но в этом свете Гроронир увидел знамёна.

Синие. Золотые. С драконом, который улыбался.

— Наши! — заорал он. — Наши идут!

Из-за холма выкатывалась лавина. Люди в стальных доспехах. Эльфы с луками, натянутыми до ушей. Гномы с секирами, которые светились в красном зареве как угли. Впереди всех — король в синем плаще, с мечом, поднятым к небу.

— Рони Джеймс Четвёртый, — прошептал Зигмунд. — Сын того самого.

— Красивый, — сказал Гроронир.

— Похож на отца.

Армии столкнулись.

Тьма и свет. Железо и камень. Крик и звон — такой, что закладывало уши.

Гроронир рубился рядом с отцом. Секира ходила ходуном — вверх, вниз, в сторону. Чёрные доспехи раскалывались, как орехи. Тьма внутри них визжала и таяла.

— Держись! — кричал отец.

— Держусь! — отвечал он.

А потом он увидел его.

Король Тёмных.

Он был выше всех. В два раза выше человека. Его доспех не был чёрным — он был отсутствием света. Дырой в мире. Глаза под шлемом горели жёлтым — как у тех тварей в пещере, только больше. Страшнее.

Король ехал прямо на них.

— Гендемир! — закричал Гроронир. — Поле!

— Нет сил! — донёсся хриплый ответ.

Король поднял копьё. Оно было длинным, тонким, сделанным из того же вещества, что и доспех — из ничего, что умело убивать.

— Гроронир! — крикнул отец.

Но он не успел.

Копьё вошло в грудь гному.

Не больно. Странно. Будто кто-то вынул из него всё тепло разом и засунул вместо этого лёд. Гроронир посмотрел вниз. Копьё торчало из него — чёрное, пульсирующее.

— Ах ты... — прошептал он.

И рухнул на колени.

• • •

Он не помнил, что было дальше.

Только куски. Отец, рубящий короля с такой яростью, что тот отступил. Гендемир, стоящий на коленях рядом, с руками, светящимися голубым. Своё собственное тело, которое не слушалось. Холод. И чей-то голос — очень далёкий, очень родной.

— Не смей умирать, сын. Не смей.

---

Глава 6. Домой

Он очнулся в своей постели.

Своей — гномьей, низкой, с деревянным изголовьем, на котором отец когда-то вырезал руны удачи. Над ним склонилась мать. Старая, морщинистая, с красными от слёз глазами.

— Мам? — прохрипел Гроронир.

— Живой, — выдохнула она. — Живой, дурак ты этакий.

— А Гендемир?

— Спит. Третий день. Еле ноги таскает, но тебя вытащил.

Гроронир попробовал пошевелиться. Грудь болела так, будто там всё ещё торчало копьё. Но дышать можно было. И думать — тоже.

— А отец?

— Жив, — мать всхлипнула. — Секиру свою забрал. Твою вернул. Сказал, что теперь он твой должник до конца жизни.

— Он всегда был моим должником, — усмехнулся Гроронир. И закашлялся — долго, надрывно, до крови на губах.

Мать подала воды.

• • •

Через месяц он вышел на крыльцо.

Мир был прежним. Небо — серым, но не чёрным. Земля — мёртвой, но кое-где пробивалась зелёная трава. Лес молчал, но в нём уже слышались птицы.

Отец сидел на лавке, курил трубку и смотрел на гору.

— Спала? — спросил Гроронир, опускаясь рядом.

— Спит, — ответил Зигмунд. — Теперь надолго.

— А рыцари?

— Ушли. Те, кто выжил. Больше не вернутся.

— Откуда знаешь?

Отец выпустил клуб дыма.

— Гендемир сказал. А ему я верю.

Гроронир кивнул. Посидел, помолчал. Потом спросил:

— А моя секира? Вернулась?

— Вернулась. Вон, у печки стоит.

Гроронир посмотрел в сторону дома. Сквозь открытую дверь он видел две секиры — свою, простую, и отцовскую, древнюю, с красным свечением. Они стояли рядом, опираясь друг на друга, как старые друзья.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, будем жить.

Отец хлопнул его по плечу. Не сильно. Осторожно.

— Будем, сын. Будем.

---

Эпилог. Через год

Через год гора Ривердэйл спала.

Не той тяжёлой, больной спячкой, когда камни стонут и из трещин сочится чёрный дым. Обычной. Здоровой. Так спят старые великаны, которые устали, но знают, что когда-нибудь проснутся снова — и увидят солнце.

Солнце теперь было.

Гроронир сидел на крыльце своего дома и щурился. Свет слепил — привыкнуть за год так и не получилось. Но он не жаловался. Гномы не жалуются на солнце. Гномы ворчат, когда его нет, и ворчат, когда оно есть. Так уж мы устроены.

— Опять сидишь? — раздался голос из-за спины.

Отец вышел на крыльцо с двумя кружками. Протянул одну сыну.

— Ром? — спросил Гроронир.

— Компот, — ответил Зигмунд. — Мать сказала, что ром тебе пока рано. Сердце слабое.

— Сердце у меня крепче, чем у всей вашей шахты вместе взятой.

— Спорить с матерью будешь сам. Я — пас.

Гроронир усмехнулся и отхлебнул. Компот оказался тёплым, сладким, с ягодами, которые мать собирала в лесу. Лес теперь снова рос. Молодой, зелёный, пахнущий хвоей и мокрой корой. Птицы в нём ещё не распелись — но уже пробовали голоса. Щебетали неуверенно, будто извиняясь за долгое молчание.

— Гендемир приходил? — спросил Гроронир.

— Утром. Посидел, чаю попил. Сказал, что уходит на север.

— Надолго?

— Не сказал. Ты же знаешь волшебников — они никогда не говорят, надолго ли.

— Мог бы остаться. Места много.

Отец пожал плечами.

— Ему нужно. Он старый. Хочет увидеть море, пока ноги носят.

Гроронир помолчал. Потом спросил:

— А ты? Ты как?

Зигмунд посмотрел на свои руки. Чёрных нитей больше не было — Гендемир вытянул их все до одной. Но кожа на пальцах осталась тёмной, как старая кора. И грудь иногда сжималась по ночам. Гора помнила его. Он помнил гору.

— Жив, — сказал он. — Почти.

— Не начинай, — попросил Гроронир.

— А что? Хорошая шутка. Если будут внуки — расскажу.

— Какие внуки? — буркнул Гроронир. — Ты сначала меня жени, потом про внуков говори.

Отец хмыкнул, но спорить не стал.

Они посидели ещё немного, глядя на лес, на гору, на небо. В доме гремела посудой мать. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Ладно, — сказал Зигмунд, поднимаясь. — Пойду, дров наколю. А ты сиди, отдыхай. Тебе полезно.

— От дров тоже полезно, — заметил Гроронир.

— Тебе — нет. Тебе велели беречь грудь.

— Гендемир велел. А он волшебник, ему виднее.

Отец ушёл. Гроронир остался один.

Он поднял голову к небу. Оно было синим. Настоящим. Живым.

Никогда ещё синева не казалась ему такой красивой.

• • •

Вечером пришёл Гендемир.

— Я ненадолго, — сказал он, ставя посох у двери. — Передать кое-что.

— Что? — спросил Гроронир.

Волшебник вытащил из-за пазухи свёрток. Развернул. Внутри лежал зелёный колпак — новый, сшитый из мягкой шерсти, с кисточкой на конце.

— Хмурь передал. Сказал, что старый совсем дырявый стал. Этот — прочнее.

— Хмурь? — удивился Гроронир. — Он вернулся?

— Вернулся. И медоварню починил. Сказал, что если будете в тех краях — заходите. Мёд уже поспел.

Гроронир взял колпак. Потёр пальцами ткань. Тёплая. Пахнет травами и чуть-чуть дымом.

— А для отца? — спросил он.

— Отцу — отдельный. С кисточкой подлиннее. Для солидности.

Гроронир усмехнулся.

— Ты останешься? — спросил он. — На ужин? Мать пирогов напекла.

Гендемир посмотрел на запад, туда, где солнце садилось за горизонт.

— Останусь, — сказал он. — Море никуда не убежит. А пироги — дело серьёзное.

Они сидели на крыльце до темноты. Пили чай. Смотрели на звёзды, которые зажигались одна за другой — будто кто-то заботливый зажигал свечи в огромном тёмном зале.

— Гроронир, — сказал Гендемир, когда уже совсем стемнело.

— А?

— Ты знаешь, что ты — самый упрямый гном из всех, кого я встречал?

— Знаю.

— И самый везучий.

— Это тоже знаю.

Волшебник помолчал.

— И самый лучший друг, который у меня был.

Гроронир хотел пошутить, но почему-то не смог. Просто кивнул. И хлопнул Гендемира по плечу — крепко, по-гномьи.

— Ты тоже ничего, — сказал он. — Для волшебника.

— Для волшебника? — Гендемир поднял бровь.

— Для старого волшебника, — поправился Гроронир.

Гендемир засмеялся. Тихим, усталым, но настоящим смехом.

А в доме гремела посудой мать, напевал что-то под нос отец, и пахло пирогами, и жизнью, и тем самым простым счастьем, которое не покупается и не добывается в битвах.

Оно просто приходит. Само.

Когда его не ждёшь.

• • •

Конец.