Жизнь замечательных людей Дорвенанта и сопредельных земель. Бурный век (Бонусные рассказы по "Королеве теней"

Внутренний голос

— Я схожу с ума, — сообщил Дункан самому себе со всем хладнокровием, возможным в таких обстоятельствах.

Все-таки сумасшествие — это не со всяким случается! Дункан охотно уступил бы это редкое событие кому-нибудь другому, но приходилось признать — все признаки налицо. Осталось принять неизбежное с достоинством. Родителей только жаль...

«Какое мужество! — восхитился внутренний голос с издевательской серьезностью. — Это откуда же такие выводы?»

Дункан гордо отмолчался. Внутреннему голосу, между прочим, и так положено знать — откуда.

Сегодня он впервые услышал то, чего на самом деле не было. Малыш Миро громко-громко жаловался, что у него болят зубы — а ведь Миро пока не умеет говорить! Он вообще недавно родился! А когда Дункан побежал к маме, чтобы сказать ей про Миро, то услышал, как мама читает вслух письмо из Арлезы. Наверное, очень громко, если было слышно еще из-за двери? Но когда он вбежал в гостиную, то понял, что никто, кроме него, ничего не слышит! Ни батюшка, ни бабушка с дедушкой, вчера приехавшие в гости... Значит, он точно сошел с ума, все яснее некуда!

Внутренний голос тихо хихикнул. И еще раз. А потом заржал почти по-лошадиному, всхлипывая и даже тихонько подвывая.

«Ну надо же, какая рассудительность! Сошел с ума, значит? Восхи...хи... восхитительно!»

Ничего восхитительного в случившемся Дункан не находил, а тут еще совсем рядом, кажется, за окном, кто-то принялся громко и непристойно ругать какую-то падшую женщину, раскопавшую целых три клумбы! А потом еще и обещать ей страшные кары от всех Благих, причем самой страшной карой была почему-то лопата...

От криков заболела голова, и Дункан даже зажмурился от жалости к себе, изо всех сил стараясь не заплакать. Плакать можно только маленьким детям, а мужчине, которому целых шесть лет, это совсем не подобает!

«Ну-ну, не расстраивайся так, — подбодрил внутренний голос едва ли не виновато. — У тебя всего лишь проснулась магия. Рановато, конечно. Я, признаться, рассчитывал, что это случится позже, но что уж теперь. Давай-ка я научу тебя ставить блоки? Если постоянно слышать чужие мысли, можно и вправду сойти с ума».

«Научи! — согласился Дункан и тут же спохватился: — А ты кто?»

Не внутренний же голос, оказывается! Откуда бы его личному внутреннему голосу знать о каких-то щитах? Или об этой... проснувшейся магии?

«Подумай сам. — Голос вдруг стал таким безразличным, как у матушки, которая говорит о новом платье. — Я даже подскажу. Вот если бы ты был некромантом, то видел бы призраков. А ты слышишь чужие мысли».

«А мысли... мысли живут в разуме! — обрадовался Дункан и тут же насупился. — Значит, я разумник?»

Не боевик и даже не некромант?! А ведь именно они во всех сказках совершают подвиги и спасают прекрасных дам от чудовищ! Ну хорошо, пусть бы целитель, все равно ни один герой-боевик не ушел бы далеко без целителя, который то приращивает герою отрубленную руку, то перевязывает раны...

Ну... ну пусть даже артефактор! Конечно, это совсем не так приятно и героически, про них даже сказок не пишут, но зато... зато он смог бы помогать отцу! Изобрел бы такой артефакт, чтобы мраморные блоки сами собой поднимались на леса и становились друг на друга!

Но разумник! Совершенно бессмысленный маг, их даже в Орден не хотели брать, все знают!

Голос в голове как-то странно икнул и затих.

— С другой стороны, — сказал Дункан вслух, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало так же убедительно, как у батюшки. — Нужно брать, что дают, и не жаловаться. Вот если бы у... у... да вот хотя бы у принца Альдорано был с собой разумник, то его бы не разрубили на куски коварные старшие братья! Разумник бы ему сразу сказал — видишь, братья едут с пустыми руками? Ну и не хвастайся, что раздобыл волшебного коня и яблоко из сада Всеблагой!

Кажется, получилось достаточно убедительно. Может, не так, как у батюшки, но все-таки... Все-таки Дункану вдруг показалось, что быть разумником не так уж плохо. Особенно если этот голос в голове все-таки выполнит то, что обещал, и научит его ставить щит! А то совсем не хочется слышать, как все вокруг постоянно кричат!

Вот только кто же он такой? Нет, все-таки некромантам удобнее. Они точно знают — если с тобой кто-то разговаривает, это наверняка призрак! Ну, или живые люди, конечно. А кто может говорить с разумником?

И вдруг он понял — кто. От понимания в голове как будто ударила молния, перед глазами стало темно, Дункан вскочил, взмахнул руками, отталкивая страшную мысль, голос в голове что-то торопливо заговорил все громче и громче, и Дункан, не желая его слушать, закричал.

А потом стало очень больно, но совсем недолго.

***

Потом батюшка рассказал, что Дункан ужасно долго болел. Целый месяц! Никого не узнавал, плакал и все просил, чтобы не кричали так громко, хотя никто и так не кричал, и даже разговаривали только шепотом. Целитель, которого позвали в первый же день, сказал, что болезнь случилась из-за пробуждения магии, оставил горькие травяные капли и мази, от которых сильно пахло мятой, и велел ждать.

Дункан ужасно обрадовался — разумеется, не лекарствам, бррр, ну и гадкие же они на вкус! И почему целители не лечат шоколадом? — а известию о своей болезни. Вдруг этот самый голос ему просто почудился?

«Не дождешься! — с издевательской любезностью заверил голос и, вздохнув, добавил с искренней досадой: — Ну чего ты так перепугался? Чуть в Претемные Сады не ушел! А мне по твоей милости пришлось бы ждать нового Избранного еще неизвестно сколько? Едва удалось тебя отстоять...»

— Я не буду, — шепнул Дункан, зажмурившись.

Услышав его голос, няня, дремавшая у постели, вскочила — с ее коленей с грохотом упала книга сказок — и засуетилась.

— Что не будешь, маленький? Тебе кошмар приснился? Может, дать водички? Или морсика?

«Я не буду творить зло!» — упрямо и так четко, как только мог, сообщил Дункан.

«А ты хочешь творить зло?» — с живым интересом осведомился голос.

«Нет!»

«Ну и не твори! Кто же тебя заставляет! — усмехнулся голос и, посерьезнев, добавил: — Хотел бы ты творить зло, ни за что не стал бы моим Избранным, уж поверь. И запомни — все в своей жизни ты будешь выбирать сам. А теперь слушай, как ставить блоки. Учти, объясняю всего один раз».

Внимательно выслушав, как именно ставить блок от чужих мыслей, Дункан тут же применил полученное знание, открыл глаза и улыбнулся няне.

— Я не буду больше болеть. Помоги встать?

Черный магистр

— Нам пора уходить, — с сожалением сказал Саймон, но вместо того чтобы и в самом деле куда-то пойти, развалился на кровати отсутствующей Иоланды еще фривольнее, чем раньше.

Даже подушку сунул под спину! Айлин тихо хихикнула: Пушок улегся на полу почти точь-в-точь в такой же позе, разве что без подушки! А еще он высунул язык и укоризненно поглядывал то на нее, то на Саймона. Скинув туфельку, Айлин пальцами ноги почесала Пушку живот: пес радостно всхрипнул.

Дарра, разлив по чашкам уже второй кувшин шамьета, присел на край иоландиной кровати.

— К сожалению, милая Айлин, наш друг прав. Конечно, Черная Охота — это не более чем суеверие, однако некоторые традиции лучше не нарушать.

— Какая Охота? — не поняла Айлин, приняв из его рук чашку.

— Как, ты не знаешь?! — поразился Саймон и даже привстал. — Не может быть! Хотя... Ну конечно, откуда тебе, ты же первокурсница... Дарра, расскажи ей!

— Разумеется, — чуть склонил голову Аранвен, так что распущенные золотистые волосы красиво завесили его лицо, и тут же выпрямился. — Видите ли, Айлин, по некоторым неподтвержденным данным...

— Дарра! — возмутился Саймон и сделал огромный глоток шамьета. — Ах, проклятье, ты что, не мог сказать, что он горячий?! И кто так рассказывает, ты же все испортил! Все, Айлин, не слушай этого зануду! Я сам тебе все расскажу! — И, зловеще понизив голос, так что Айлин даже затаила дыхание, чтобы не пропустить ни слова, начал: — Если спуститься по самой-самой длинной лестнице Академии, той, что ведет из восточной башни, то под самой последней ее ступенью можно увидеть плиту из черного-черного камня. Под этой плитой начинается еще одна лестница, и она ведет в самое-самое глубокое подземелье. В нем нет ни одного магического светильника, ни одной масляной лампы, а темноту едва разгоняет свечение плесени, растущей на стенах, выложенных черным-черным камнем. В самом конце подземелья есть толстая дверь из черного-черного дерева, закрытая на огромный замок из черного-черного железа! За дверью — пустая комната, а в самом ее центре стоит на черном-черном камне черный-черный гроб. В этом гробу спит черный магистр, и говорят, что когда-то он был основателем Академии! Однажды некий адепт не сдал ему экзамен на звание орденского мага, и магистр назначил ему переэкзаменовку, но адепт знал, что провалится еще раз! И тогда он решил убить магистра — подсыпал ему яду!

Последние слова Саймон произнес таким страшным голосом, что Айлин вздрогнула и потянула на плечи покрывало. С ним теплее, а в тепле не так страшно!

— Магистр умер, но завещал похоронить себя в Академии. А тот адепт бесследно исчез! С тех пор раз в год Черный Магистр встает ночью из своего гроба и обходит Академию! И если встретит в коридоре адепта, который не сдал хотя бы один экзамен, то этот адепт бесследно исчезает! Только на стене остается черный-черный силуэт человека, и вся Академия слышит ужасный смех Черного Магистра!

— ...И страшный шелест черной-черной ведомости на отчисление, — добавил Дарра с вежливой улыбкой. — Саймон, ты избыточно драматичен.

— А ты зануда! — возмутился Саймон и, схватив подушку Иоланды, швырнул ее в Дарру. — Такую страшилку испортил! И вообще, Черный Магистр и правда бродит по коридорам Академии. Я сам видел! Ну... из-за двери, конечно.

— Саймон! — возмутился Дарра. — Ты напугал милую Айлин.

— Я не испугалась, — прошептала Айлин, очень надеясь, что дрожь в ее голосе не заметят ни Саймон, ни Дарра.

А если и заметят, то спишут на холод. Не хватало, чтобы друзья подумали, что она трусиха! Но ведь она вовсе не боится! Разве некромантка может бояться какого-то там мертвого магистра? Пусть даже и Черного...

Ой, кажется, все-таки заметили! Саймон растерянно уставился на нее, а Дарра, бросив на него укоризненный взгляд, осторожно пересел с кровати Иоланды на самый край ее кровати и бережно взял ладонь Айлин обеими руками.

— Никто не сомневается в вашей отваге, но в страхе нет ничего постыдного. Постыдно лишь неумение с ним справиться. Рядом с нами вам ничего не грозит. Кроме того, я всегда считал и продолжаю считать Черного Магистра не более чем местной легендой. Преподаватели наверняка придумали ее, чтобы в ночь перед экзаменами адепты спокойно сидели по комнатам и учили свои предметы...

То ли спокойный голос Дарры, то ли жар его ладоней прогнали повисшую после рассказа Саймона тихую жуть, и Айлин даже удивилась сама себе — и чего она испугалась? Конечно же, Дарра прав! Легенда — и все тут! И даже немного жаль!

— Вот бы увидеть его своими глазами, — вздохнула она. — А еще лучше — поймать. Ну, то есть... вдруг это все-таки не легенда? Если бы мы его поймали и отдали мэтру Бастельеро, он, наверное, перестал бы сердиться из-за дракона...

Глаза Саймона округлились, и он уставился на Айлин едва ли не с восторгом.

— Ну ты даешь, Ревенгар! — выдохнул он. — Дарра! И ты еще говоришь, что я ее напугал?! Да она сама кого хочешь... Боевики умрут от зависти!

— Саймон, ты неосторожен, — нахмурился Дарра, не выпуская руки Айлин. — Что, если Черный Магистр все же не легенда, а действительно некая посмертная сущность, о которой нам ничего не известно? Кроме того, что это не умертвие и не упырь, так как он не загрызает и не съедает жертв. И не стригой или банши, так как в этом случае жертву нашли бы, пусть и обескровленной. Как и в первых двух случаях. Мы даже примерно не представляем, о чем идет речь!

— Вот именно, не представляем! — горячо подхватил Саймон. — А между прочим, давно пора поймать его и выяснить, что он такое! Мы — лучшие адепты Фиолетового факультета, к тому же у нас есть собственное умертвие! Кому же еще его ловить?! Эй, Ревенгар, ты же возьмешь с собой Пушка?

— К-конечно, — растерянно согласилась она, пораженная скоростью, с которой Саймон взялся воплощать в жизнь ее случайную идею. — Но как же мы его поймаем?

— Бросим «Мертвецкую сеть»! — азартно откликнулся Эддерли и даже подпрыгнул на постели. — И притащим в музей, а потом придумаем что-нибудь еще!

— Саймон, ты неосмотрителен, — обреченно вздохнул Дарра. — Если забыл, что по коридорам в ночное время ходят еще и дежурные преподаватели. Не говоря уже о задержавшихся адептах. Если кто-то увидит нас в коридоре в ночное время — не говоря уже о милой Айлин — нас ждут большие неприятности.

— А давайте сами притворимся Черным магистром? — робко спросила она, чувствуя, как идея Саймона — несомненно, странная, но неизъяснимо привлекательная своим безумием — захватывает ее все больше.

— Ревенгар! Да ты гений!

Дарра покачал головой и выпустил ее ладонь.

— В принципе, если наложить два иллюзорных щита один на другой и идти совсем близко друг от друга, то подобный маскарад может оказаться возможным, — нехотя изрек он. — Но прошу вас быть предельно внимательными и осторожными и действовать только по моей команде... если мы и впрямь встретим Черного Магистра. И помните — я был против! Но не отпускать же вас одних...

***

В комнате преподавателей, куда Грегор заглянул только для того, чтобы выпить горячего пряного вина и хоть немного согреться после практического занятия у спецкурса, было непривычно людно и шумно. Магистр Эддерли горячо обсуждал что-то с Кристофом, а Волански, занявший полюбившееся Грегору кресло у окна, потягивал вишневый сок, причем с таким блаженным лицом, словно грезил наяву. Магистр Бреннан неодобрительно поглядывал на всех собравшихся поверх огромного тома «Нервные заболевания и способы их лечения», один осуждающий взгляд достался и Грегору, к его недоуменному возмущению.

— Что здесь происходит? — негромко спросил Грегор у мэтра Ирвинга, замеревшего у книжных полок и восторженно внимающего спору магистров.

Ирвинг посмотрел на него с легким удивлением.

— Разве вы не знаете... О, простите, коллега, я совсем позабыл, что вы работаете недавно! Сегодня ночь Черной Охоты, и милорды магистры спорят, кому поручить это мероприятие...

«Черная Охота? — поразился Грегор. — С каких, интересно, пор забавная легенда Академии превратилась в мероприятие, требующее организации? И почему столько шума?»

— Каждый год милорды выбирают Черного Магистра, — объяснил Ирвинг, весело глядя на недоумевающего Грегора. — Выбранный дважды за ночь обходит общежитие, скрипит дверями, открывает окна, демонически смеется — в общем, на что хватает фантазии. В прошлом году Черным Магистром был милорд Кристоф, а сейчас, как видите, был выбран милорд Эддерли, но он отнекивается. Говорит, у магистра красных уже солидный опыт, следовательно, он сыграет эту роль куда лучше! А магистр Бреннан недоволен: в прошлом году в больничное крыло попали сразу две девицы, имевшие несчастье столкнуться в коридоре с магистром Кристофом. Обе — с нервными припадками.

— И обе так и не ответили на простой вопрос, что они делали в крыле преподавателей в пятом часу утра и по какому поводу увлеченно драли друг друга за косы! — брюзгливо сообщил Кристоф, бросив выразительный взгляд на кресло у камина, занятое, кто бы сомневался, Роверстаном.

— Ужасное падение нравов, — безмятежно согласился разумник. — Должен признать, коллега, ваше своевременное появление оказало огромный воспитательный эффект. Хватило почти на год!

— Какая невероятная глупость, — искренне сказал Грегор. — В этом маскараде нет ровно никакого смысла!

В повисшей после слов разумника тишине его слова прозвучали особенно громко и вызывающе, и магистры-спорщики тут же обернулись к нему.

— Это не глупость, а традиция, мой мальчик! — наставительно сообщил Эддерли. — Не забывайте, что мы растим будущих магов, а главное для любого мага — вера в непостижимое разумом чудо. В чудо, которое нельзя разложить на заклинания и арканы! Пусть даже оно будет неразумным или страшным. Да признайтесь, Грегор, разве у вас самого не замирало сердце, когда вы, будучи адептом, слушали легенду о Черном Магистре?

«Пожалуй, Эддерли прав, — неохотно согласился Грегор, вспоминая, как когда-то — кажется, еще на пятом курсе — они с Диланом пытались найти тайный проход в „самое глубокое подземелье“ и обшарили каждый камень в башне. — Детям нужно чудо. Даже такое... нелепое. И как, однако, азартно спорят магистры!»

— Я не хочу больше выслушивать упреки коллеги Бреннана! — вернулся к прерванной, было, дискуссии Кристоф. — Эддерли, имейте же совесть, изобразите этого проклятого магистра сами! В конце концов, вам лучше знать, как должны себя вести умертвия! В прошлый раз надо мной смеялся весь Совет...

— И правильно делали, — благодушно сообщил из своего кресла Роверстан, и Грегор возмущенно фыркнул: что бы этот разумник понимал в умертвиях! И виданное ли дело — издеваться над собственным коллегой? Неужели у этого самодовольного мерзавца нет ни капли уважения хотя бы к возрасту, если не к заслугам и происхождению?! — Нет-нет, я вовсе не утверждаю, что являюсь знатоком умертвий, милорд Кристоф, но что-то подсказывает мне, что ни одно умертвие не способно заявить, что оно... как же это звучало? Ах да, «ужас, летящий на крыльях ночи»! Впрочем, демоническое пламя вокруг вашей фигуры выглядело, несомненно, весьма внушительно. Весьма!

— Роверстан, если вы сию же минуту не замолчите!.. — возмутился Кристоф, а Эддерли торопливо отвернулся, скрывая улыбку.

— Молчу-молчу, — поднял ладони разумник. — А почему бы вам, милорд Эддерли, не предложить эту честь мэтру Бастельеро? Ведь мэтр, если мне не изменяет память, ваш любимый ученик? Кроме того, ему даже не придется менять гардероб! Все равно там нет ничего, кроме черного.

— Что?! — выдохнул Грегор, не веря собственным ушам. Да что он себе позволяет, этот змей?! Сначала тот позорный спор, теперь это?! — Как вы смеете?..

— О, я ни на секунду не сомневаюсь в вашем таланте! — так горячо заверил Роверстан, что Грегор скрипнул зубами. — Уверен, если кто-то повстречает вас ночью в темном коридоре, то несомненно примет за нашу... знаменитую легенду. И уж вы-то, несомненно, знаете, как именно должно вести себя образцовое умертвие!

— Прекрасная идея! — воодушевился Эддерли, пока Грегор изо всех сил боролся с жутким искушением превратить мерзавца разумника в самое образцовое из всех возможных умертвий и отправить бродить по коридорам Академии бессрочно. — В самом деле, дорогой Грегор, вы ведь не откажете мне в этой маленькой любезности, не правда ли? Ведь у вас, насколько мне известно, завтра нет занятий? Сможете выспаться...

— Не откажу, — процедил Грегор, с ненавистью глядя на нагло-безмятежную физиономию белого магистра и проклиная тот момент, когда ему в голову пришла идея отдохнуть после занятия и выпить горячего вина.

Не мог, что ли, до дома подождать? А теперь извольте участвовать в этом... безумии!

Впрочем, впрочем... что-то привлекательное в этой идее определенно было! Значит, каждый мэтр изображает Черного Магистра в меру собственной фантазии? Что ж, на фантазию он никогда не жаловался! А если результат его стараний придется почтенным магистрам не по душе, то в следующий раз они трижды подумают, кому поручать подобные глупости!

***

В коридорах общежития царила такая густая темнота, что казалась тяжелой и плотной. Грегору она, впрочем, нимало не мешала. Наоборот! Он с легким, пусть и не слишком приличным для преподавателя злорадством ожидал встречи хоть с каким-нибудь нарушителем правил и пытался предугадать, что сделает возможный нарушитель, увидев черную фигуру, вокруг которой дрожит потустороннее призрачное свечение? Свечение удалось особенно хорошо! Всего-то один магический фонарик блекло-зеленого тона, размещенный не над головой, а за плечом — зато каков результат!

Глушить свои шаги магией, как советовал Эддерли, Грегор не стал. Напротив, слегка усилил, так что каждый шаг рождал в коридоре гулкое эхо, не настолько громкое, чтобы разбудить мирно спящих адептов, но более чем достаточное, чтобы спугнуть нарушителей режима, если таковые повстречаются.

Первым делом Грегор педантично обошел крыло преподавателей, затем спустился к восточной башне, снова поднялся к общежитию и, ненадолго остановившись в переходе между мужским и женским крылом, разочарованно вздохнул, все больше чувствуя себя болваном. Ни одного адепта во всех коридорах, и даже дежурные преподаватели попрятались! И как он дал себя уговорить на эту бессмысленную авантюру?..

«Никакого второго обхода! — мрачно пообещал он самому себе. — Сейчас же отправлюсь домой отсыпаться! А магистры пусть делают со своими традициями, что хотят. Если это действительно традиция, а не очередной розыгрыш! В армии подобные шуточки над новичками считались хорошим тоном, во всяком случае, среди боевиков, так с чего я взял, что в Академии иные нравы? Домой — и немедленно!»

Он решительно повернулся к выходу и вдруг замер — из глубины коридора женского крыла донесся странный звук: въедливый, режущий уши цокот, до того противоестественный, что Грегор невольно похолодел. Но уже через секунду почувствовал прилив знакомого азарта сродни охотничьему. А ну-ка, кто это нарушает тишину в такое время?

Приглушив на сей раз шаги и погасив фонарик, Грегор метнулся к ближайшей стене и затаился, намереваясь пропустить нарушителей мимо, а затем устроить им такое явление Черного Магистра, что о нем еще лет двести будут рассказывать легенды!

Нарушитель появился на пороге холла, и Грегор затаил дыхание: подобной твари ему не приходилось видеть еще ни разу, несмотря на его богатый опыт! Размытая черная фигура не менее чем в полтора человеческих роста замерла на пороге, но цокот, мерзкий, пробирающий до мурашек, не прекратился. Кроме него не было слышно ни звука — даже дыхания! Как интересно...

Грегор прикрыл глаза — и едва не вскрикнул: от черного силуэта отчетливо веяло сплетением некротических энергий, но в то же время оно было, несомненно, живым!

«Но это невозможно, — подумал Грегор растерянно. — Нельзя быть живым и мертвым одновременно, это же азы некромантии! Проклятье, что же это за дрянь такая?!»

Черное пятно повело верхней частью, — назвать это бесформенное нечто головой у Грегора не повернулся бы язык! — словно принюхивалось, и медленно, плавно тронулось с места прямо к нему!

Чуть ниже головы распахнулись два лоскута тьмы — лапы, и в них замерцало, формируясь, заклятие.

«Мертвецкая сеть, — понял Грегор, присмотревшись. — Трижды проклятье! Только немертвых магов в Академии и не хватало! И все же, что это за... неважно! Накрою „могильной плитой“, а потом изучу то, что останется!»

Отработанная до последней черточки «плита» свернулась едва ли не сама собой, стоило только Грегору о ней подумать. Неизвестная тварь, должно быть, почуяла его действия: по-прежнему не издавая ни единого звука, она вскинула лапы над головой...

«Не успею, — с холодной ясностью подумал Грегор. — Оно бросит сеть раньше, чем я — плиту. Хоть на долю секунды, но раньше! А что, если...»

Мысль отдавала пряным привкусом безумия, но какая разница? Противника следует изумлять, не так ли? Что угодно, лишь бы сбить тварь с толку хоть на мгновение!

— Стоять! — рявкнул Грегор, готовый в ту же секунду упасть и откатиться за пределы действия «Сети».

Этого, впрочем, не потребовалось.

— Ой! — выпалила тварь ужасно знакомым голосом, бестолково задергалась в разные стороны, замахала лапами и посыпалась на пол, превращаясь в три... нет, четыре до боли знакомых силуэта, накрытых «Мертвецкой сетью»!

«Однако!» — ошеломленно подумал Грегор, щелчком пальцев зажигая фонарь и с легким злорадством разглядывая шипящего Саймона Эддерли, растянувшегося на полу в очевидно неудобной позе. А попробуй растянуться удобно, если тебя всем весом придавливает умертвие в собачьей шкуре!

Дарра Аранвен удержался на ногах, но стоял не слишком уверенно, обеими руками удерживая на плече повисшую вниз головой Айлин Ревенгар. Очевидно, до окрика Грегора девчонка ехала верхом на обоих юных лордах.

«Вот почему силуэт был таким высоким, — подумал Грегор. — А цокал когтями, стало быть, Пушок. Любопытно, зачем их понесло в коридор в такое время! И как быстро, следует отдать ей должное, девчонка выучила „Мертвецкую сеть“, а ведь ее проходят только на пятом курсе! Без Эддерли и Аранвена здесь, разумеется, не обошлось... О Претемная, если бы удалось направить эту энергию на более мирные цели!»

— Доброй ночи, адепты, — сдержанно произнес он вслух. — Могу я узнать, что вы делаете в коридоре в такое неподходящее время?

Саймон Эддерли простонал что-то не слишком внятное, из чего Грегору удалось разобрать только «магистр» и «ловим».

— Простите? — поднял бровь Грегор, чувствуя, что его начинает разбирать смех.

Кто бы сомневался, что эта безумная троица не усидит на месте, особенно в такую ночь! Но ловить академическую легенду? Даже он сам не был настолько самоуверенным! С другой стороны, чего еще ожидать от младшего брата Дилана? И подбил ведь на такое безобразие даже Аранвена! Исключительный талант... Хотя кто из этих троих кого подбил — это еще вопрос.

— Адепт Эддерли хочет сказать, что мы пытались собрать материал для научной работы, милорд мэтр, — с достоинством объяснил Дарра Аранвен, осторожно поставив Айлин Ревенгар на пол.

— В самом деле? — прищурившись, уточнил Грегор. — Научная работа, адепт Аранвен? И какова же ее тема? А также для кого вы ее выполняете?

— Да для меня, коллега, для меня! — с легкой снисходительностью протянул от лестницы ненавистный голос, и Грегор медленно обернулся. Роверстан стоял на нижней ступеньке, облокотившись о перила, и с искренним интересом рассматривал накрытых «Сетью» адептов. — Тема, коль скоро вам интересно, «Влияние суеверий и легенд на неокрепшие умы». Разумеется, я имею в виду адептов!

— Разумеется, адептов, м-м-м-магистр! — согласился Грегор, изо всех сил стараясь помнить о приличиях. — А адепты знают, что выполняли работу для вас?

— А зачем им это знать? — поразился Роверстан. — Я за непредвзятый результат! Или вы сомневаетесь в моих словах... мэтр?

— Нимало, — скрипнул зубами Грегор и сурово взглянул на адептов.

Пушок, наконец, сполз с Эддерли, и тот с тихими проклятиями оглядывал свою еще недавно безупречно черную мантию, а Ревенгар смотрела так затравленно, что Грегор поспешил перевести взгляд с нее на Аранвена. Нет уж, разжалобить его у девчонки точно не выйдет! Надо же хоть немного думать, прежде чем что-то делать?! А если бы он все же бросил плиту?!

Дарра, бестрепетно встретив его суровый взгляд, вдруг вздрогнул и взглянул на Роверстана. И на Грегора. И снова на разумника... Проклятье, что он такое увидел, хотелось бы знать!

— Черный магистр, — почти беззвучно прошептал Аранвен, и Грегор едва не съязвил насчет догадливости некоторых адептов. — Белый магистр... Полярность... Принцип полярности в чистом виде...

«Дом умалишенных! Да тут сам Баргот обезумеет! Эти Аранвены!» — яростно подумал Грегор, а Роверстан негромко хмыкнул.

— Если это маленькое недоразумение наконец выяснилось, мэтр, — преувеличенно любезно обратился он к Грегору. — Не будете ли вы столь любезны отпустить детей? У адептки Ревенгар, к примеру, первое занятие завтра — история Ордена. Не хотелось бы, чтобы юная леди случайно заснула на уроке...

— Разумеется, — процедил Грегор, движением кисти развеивая чужую «Сеть». — Разойдитесь по комнатам, господа адепты. Немедленно.

— Да, милорд мэтр, — поклонились все трое и поспешили скрыться.

— Благодарю, коллега! — подчеркнуто вежливо поклонился разумник. — Благодаря вам работа получится куда ярче, чем я мог надеяться!

— Не стоит благодарности, — буркнул Грегор. — Надеюсь, Черный магистр проявил себя сегодня достаточно ярко?

— Более чем, дорогой коллега! — заверил Роверстан. — Ни одному из магистров это не удавалось и вполовину так убедительно, как вам! Мои поздравления!

— В таком случае, позвольте откланяться!

Уже не слушая, что еще говорит разумник, Грегор распахнул двери общежития и поспешно вышел на крыльцо. Полной грудью вдохнул вкусный морозный воздух и вдруг рассмеялся.

Ах, мерзавцы! Поймать Черного магистра, надо же было набраться наглости! Нет, если эти трое доживут до конца учебы, они, несомненно, станут его личной гордостью!

Вот только как бы уговорить хотя бы одного из них вернуться в Академию на должность преподавателя? Саймона Эддерли, к примеру? В конце концов, Эддерли-преподаватель — такая же традиция, как и Черная Охота, а Академия сильна традициями!

Умертвие номер тринадцать

Умертвие номер тринадцать при жизни было адептом-боевиком. И угораздило же несчастного влюбиться в некромантку курсом старше, да еще и отправиться на зимнее солнцестояние на самое беспокойное кладбище Дорвенны, чтобы привлечь внимание возлюбленной! Наверное, предвкушал, что вернется героем, вот только нежити на том кладбище оказалось слишком много даже для самого сильного адепта.

Душа бедолаги, как ей и положено, отправилась в Сады, а вот тело почему-то поднялось умертвием, причем не сотворенным, которых иногда создают и контролируют некроманты, а природным. Им сама Претемная велела охотиться на все живое и быть тупой злобной тварью. Почему именно это умертвие сохранило некоторые черты прижизненной личности, наверное, и сам милорд Эддерли не знал. Но сохранило же, раз вернулось в Академию и добровольно явилось к тогдашнему главе Фиолетовой гильдии.Тот так удивился, что не сразу упокоил бывшего адепта, решил провести исследования. Написал монографию, добросовестно зафиксировал случай для науки и даже выдвинул пару остроумных гипотез, а опытный образец номер тринадцать за это время прижился, если можно так сказать про умертвие, в лабораториях, где ловко ловил крыс и мышей и охотно работал учебным пособием для адептов.

На первом курсе именно на нем преподавали анатомию хищной нежити второго порядка, а на втором — ее же охотничьи повадки, способы самозащиты и методы уничтожения. Разумеется, в последнем случае мэтр-преподаватель обязательно накрывал бесценный экспонат многослойными щитами, а после занятий подкармливал некроэнергией. Словом, умертвие номер тринадцать было бы безукоризненным умертвием, если бы не отличалось не только совершенной беззлобностью, но и крайне... поразительно... невероятно шкодливым нравом! Личностная матрица боевика, что поделать!

Мэтров-преподавателей, впрочем, оно уважало, адепток-младшекурсниц любило пугать, и если адептке удавалось не испугаться, умертвие охотно покровительствовало ей до самого конца учебы: помогало кормить лабораторных упырей во время отработок, а иногда даже подсказывало жестами во время практических заданий. Зато адептов-некромантов любого возраста оно недолюбливало — наверное, помнило о всегдашнем соперничестве факультетов! — и то и дело подстраивало им разнообразные пакости.

А сегодня вообще сбежало!

Прямо от дежурных по лабораториям двух Оуэннов! А перед тем, как сбежать, открыло упыриные клетки! Нет, разумеется, Оуэннам в любом случае ничего не грозило — в конце концов, загон нежити отделял от дежурной части прочный магический щит. Но вот сами упыри, выскочив из клеток, тут же перемешались, а отделить кормленых упырей от некормленых — это, пожалуй, посложнее, чем перебрать мешок пшена пополам с горохом!

Но с этим Оуэнны справились, облегченно выдохнули и только тогда обнаружили побег умертвия.

И позвали на помощь.

***

— А может, оно все-таки не там? — осторожно спросил Оуэнн Кэдоган, заискивающе глядя на Пушка.

Пушок всем видом изобразил категорическое несогласие и снова повел носом в сторону... Ну да. В сторону преподавательского общежития. Оуэнн Галлахер едва слышно застонал, и Айлин его прекрасно понимала! За побег лабораторного умертвия нерадивым дежурным и так грозит серьезное наказание, а уж если это самое умертвие напугает кого-то из преподавателей... или попросту нашкодит... А если его там кто-нибудь упокоит?! Страшно представить, что сделают с теми, по чьей вине Академия лишится уникального учебного пособия, а вину, несомненно, возложат на дежурных! Нет, ничего не поделаешь, придется ловить. Вон как раз распахнутое коридорное окно на первом этаже! Даже не нужно идти через дверь, а значит — и объяснять, что понадобилось толпе адептов в общежитии преподавателей!

Задерживаться в самом коридоре тоже, к счастью, не понадобилось. Пушок, едва цокнув когтями по полу, задрал морду, понюхал воздух и уверенно потрусил к лестнице, ведущей в подвал.

«И в самом деле, — подумала Айлин. — Где еще может прятаться умертвие? То есть... много где, конечно! Вспомнить хоть то, которое мы с Саймоном изгнали из трактира в прошлом году! Оно вообще поселилось в отхожем месте, брр! И поджидало там загулявших гостей, а трезвых не трогало... Но нашему Тринадцатому, наверное, просто привычнее в подвалах после стольких-то лет!»

— Идем тихо, господа, стараемся не привлечь внимание мэтров, — негромко скомандовал Дарра. — Драммонд, Кэдоган, Гринхилл, идете последними, перехватите умертвие, если оно вдруг пробежит мимо нас. Идем попарно на расстоянии двух шагов друг от друга. Что еще? Ах да. Постарайтесь обойтись без использования магии, иначе мэтры сразу поймут, что мы здесь. Все ясно?

Вороны торопливо закивали, Пушок понятливо вильнул хвостом и побежал первым.

— Ну и где оно?! — возмутился Саймон спустя вечность-другую, когда подвал трижды был проверен полностью, даже те его части, куда едва ли смогло бы проникнуть любое существо крупнее мыши.

Если, конечно, у этого самого существа — в отличие от Айлин — не оказалось бы универсальной отмычки, пусть магистру Мэрли будет тепло в Претемных Садах... Вот только и уборщики тоже, должно быть, не могли проникнуть в эти самые части, поэтому Вороны теперь сами походили на толпу умертвий. Гораздо более злых, чем Тринадцатое!

Пушок посмотрел на него укоризненно и постучал хвостом по полу.

— Точно здесь, — вздохнула Айлин, чувствуя себя ужасно неловко. Тринадцатое и в самом деле как в воздухе растворилось, но ведь Пушок не мог ошибаться! Раз он утверждает, что умертвие где-то тут — значит, так оно и есть. — Саймон, ты же знаешь, Пушок...

— Милая Айлин, никто не сомневается в проницательности вашего пса, — мягко заверил Дарра и внимательно оглядел остальных Воронов.

Те поспешно закивали, а Саймон возмущенно взмахнул руками.

— Конечно, не сомневаюсь! Только ведь его и правда нигде нет, ну разве что потолок обыскать осталось...

И осекся.

Вороны дружно задрали головы.

Умертвие спокойно лежало на животе на потолочной балке, положив голову на сложенные перед собой руки. И посматривало вниз с явным интересом. Айлин на миг показалось, что оно ей даже подмигнуло! Но этого уж точно не могло быть, наверное, просто показалось.

— Ну и как его снимать без магии? — безнадежно спросил Оуэнн Галлахер, а Кэдоган возмущенно фыркнул.

— Да его и с магией не снимешь, не Могильной же плитой сбивать! И не Молотом, — добавил он, бросив взгляд на Айлин.

— А может, Пушок его стащит? — осторожно предположил Брайан Лохланн.

С балки раздался скрипучий звук, отдаленно похожий на хихиканье, а Пушок взглянул на Брайана с явным изумлением.

— В самом деле, Лохланн, боюсь, это слишком... неоправданное предположение, — покачал головой Дарра. — При всех многочисленных талантах Пушка лазать по стенам он, к сожалению, не умеет. Придется уговаривать Тринадцатое спуститься добровольно. Хотя, должен признать, я не очень понимаю, как это сделать.

— Кис-кис? — уверенно позвал Саймон, и умертвие, свесив голову с балки, посмотрело на него с таким недоумением, что стыдно стало, кажется, всем.

Вороны даже попятились, смущенно отводя взгляды, а Айлин усомнилась в непреложной истине, что умертвия не могут обладать чувством юмора. В конце концов, не почудилось же ей недавнее хихиканье? Может, за столько лет работы пособием Тринадцатое научилось шутить?

Дарра хмыкнул и, вытащив из кармана мантии записную книжку, что-то сосредоточенно туда вписал, пробормотав себе под нос про «сохранность прижизненных реакций, хм...»

«Ох, так оно точно не спустится! — подумала Айлин. — А что, если попробовать по-хорошему? Правда, мэтр Бастельеро всегда говорит, что с посмертными сущностями нельзя по-хорошему... И он, наверное, прав — с обычными умертвиями действительно нельзя, но ведь это же не обычное умертвие! Это же наше Тринадцатое! Значит, нужно все-таки попробовать!»

— Спустись, пожалуйста! — попросила она, шагнув вперед. — Мы ничего тебе не сделаем, честное слово! Просто отведем в лаборатории, и все. А то, если нас застанут здесь преподаватели, всех накажут...

Умертвие явно заколебалось и оглядело собравшуюся внизу толпу с выражением, которое больше всего походило на задумчивость. Кажется, начало догадываться, что в этот раз его шутка получилась слишком серьезной. Но все-таки не слезло.

— Вот бы его чем-нибудь подманить! — азартно прошептал Саймон. — Только у меня с собой ничего нет, кроме карвейна...

Умертвие возбужденно завозилось на балке, перевернулось, цепляясь за нее лапами — так, что на мгновение зависло вниз головой — и... спрыгнуло!

Замерло на мгновение, а потом требовательно протянуло лапу к Саймону.

Саймон заморгал, став поразительно похож на собственный герб.

— Быть того не может! Неужели выпьет?!

— Умертвия не способны ни есть, ни пить, — педантично напомнил Эдгар Гринхилл и с легкой растерянностью признал: — Но Тринадцатое всегда вело себя необычно для умертвия. Дайте ему фляжку, Эддерли.

Вороны замерли и даже, кажется, затаили дыхание. Айлин, во всяком случае, точно затаила, глядя, как Саймон отцепляет с пояса фляжку и с недоверчивой осторожностью протягивает ее умертвию.

Тринадцатое одарило Саймона благосклонным взглядом и, забрав фляжку, сноровисто ее откупорило, а потом... принюхалось! И еще раз, и еще. На морде умертвия отразилось нечто, весьма похожее на блаженство. Принюхавшись в третий раз, оно закупорило фляжку, но вместо того, чтобы вернуть ее, крепко обхватило обеими лапами и прижало к груди.

— Хорошо, забирай, — растерянно согласился Саймон. — Только пошли в лаборатории, наконец, ладно?

Умертвие деловито направилось к выходу из подвала.

И вдруг остановилось. Принюхалось. И уселось на пол, не выказывая намерения снова сбежать — но и явно не собираясь двигаться с места.

— Чего это оно? — пробормотал Гринхилл. — Мало карвейна, что ли, дали?

Умертвие резко обернулось и уставилось на него с искренним осуждением.

— Кажется, я понял, — ровным голосом откликнулся Дарра. — Возможно, вы не заметили, господа, но... зажглись светильники. Мы провозились здесь до отбоя. Общежитие заперто на ночь. И окно, через которое мы сюда попали, тоже наверняка закрыто по охранному регламенту.

Повисла тяжелая тишина. Умертвие виновато втянуло голову в плечи и съежилось. Айлин тоже очень захотелось поежиться. Оказаться запертыми в общежитии мэтров! Вот это и впрямь плохо. И универсальная отмычка тут не поможет — дверь-то откроется, но ведь после отбоя на ней включается сигналка! Тут-то их и обнаружат!

— Может, все-таки поднимемся?! — с отчаянной храбростью предложил Кэдоган. — Попросим дежурного мэтра нас выпустить. Мы с Галлахером во всем признаемся, мы же виноваты! Пусть нас и наказывают.

— Кэдоган, не говорите глупостей, — с легким утомленным раздражением велел Дарра. — Во-первых, подобное могло произойти с кем угодно. Во-вторых, мы все пошли сюда добровольно, поэтому наказывать только вас недопустимо. В-третьих, нарушение совершили мы все, а значит, накажут мэтры тоже всех. В-четвертых, никто из нас, разумеется, не боится наказания, но подвергать ему милую Айлин я нахожу недопустимым. Мы вполне можем дождаться здесь утра и потом, когда общежитие откроют, выбраться наружу. Подвал достаточно теплый, чтобы никто из нас не заболеет, хотя, конечно, не настолько, чтобы здесь было приятно находиться. Впрочем, если кто-то из вас против, господа... милая Айлин?

Айлин покачала головой, краем глаза отметив, как остальные Вороны сделали то же самое. Если только мэтры узнают, что они здесь делали, точно накажут всех. Милорд магистр Эддерли только недавно снял с них очередное взыскание и даже не потребовал, а попросил хоть какое-то время вести себя потише. А они снова так его подведут! Лучше и в самом деле затаиться до утра. А то, что в подвале все-таки прохладно... Мэтр Бастельеро проводит практические занятия на кладбище даже зимой! И иногда они затягиваются до рассвета. По сравнению с заснеженным кладбищем подвал — исключительно уютная... спальня.

И тут ее дернули за рукав.

— Пушок? — удивилась она и осеклась.

Пушок смирно сидел рядом, постукивая хвостом по полу. А край ее рукава осторожно сжимало когтистой лапой умертвие, во второй протягивая ей фляжку Саймона.

— Благодарю, — пробормотала Айлин, подумав, что вот такого от Тринадцатого точно никто не ожидал. — Вы... Ты очень любезно! Мне пока не холодно. Может, угостишь кого-нибудь еще?

Умертвие насупилось и отдернуло фляжку. Поскребло когтями по полу. И нехотя протянуло карвейн застывшему от изумления Гринхиллу.

***

— ...Таким образом, если заменить в формуле Теодорика переменную Шесс... — бормотал Дарра, глядя в записную книжку, но Айлин крепко сомневалась, что друг хоть что-нибудь там видит.

Раз уж Дарра не одернул Кэдогана и Галлахера, которые взялись выяснять, кто же виноват в побеге Тринадцатого! Причем оба пытались взять вину на себя, а когда Тринадцатое возмущенно заскребло когтями пол, велели ему не примазываться — так и сказали! А потом и вовсе слегка подрались, а Дарра даже глаз на них не поднял. Зато Тринадцатое поспешило убраться от них подальше — к Эдгару Гринхиллу, и теперь с величайшей сосредоточенностью играло с ним в ладошки, время от времени принюхиваясь к возвращенной ему фляжке. Судя по тому, как возмущенно сопел Гринхилл при каждом проигрыше, счет вел его соперник, беззастенчиво пользуясь своей нечеловеческой реакцией и неспособностью устать.

Саймон и вовсе заснул, рядом, подложив руку под голову, посапывал Брайан Лохланн, а Драммонд, вытащив из кармана кусок заговоренного мела, старательно рисовал на полу умертвие в разрезе...

«Все это потому, — попыталась объяснить себе Айлин, — что в подвале оказалось холоднее, чем мы думали, а фляжка была не только у Саймона. Вот и все, и вовсе ничего страшного!»

Наверное, в другой ситуации наблюдать за подвыпившими друзьями было бы даже весело, вот только Айлин с каждой минутой все яснее вспоминала о той ночи, когда — три с лишним года назад! — Аластор поил карвейном двух призраков. Тогда тоже было весело, а потом... потом пришел мэтр Бастельеро.

Дарра выронил записную книжку, пробормотал что-то невнятное и тоже заснул, а Айлин вдруг поняла, что не может, просто не может здесь оставаться! С каждой минутой ей все отчетливее казалось, что вот сейчас в подвал войдет мэтр Бастельеро — или любой другой мэтр-преподаватель — увидит ее, и вот тогда точно случится что-то ужасное. Со всеми Воронами, позволившими себе напиться в присутствии леди! Ох, хорошо хоть она сама не решилась даже пригубить карвейн...

Да-да, ей просто необходимо уйти, но как объяснить дежурному мэтру, что она делает в общежитии преподавателей, так чтобы не обмолвиться ни о Воронах, ни о Тринадцатом?

«Стоп! — скомандовала она сама себе. — Вот именно, это ведь общежитие преподавателей! И сюда то и дело пробираются разные девицы, чтобы... чтобы... Чтобы привлечь к себе внимание магистра Роверстана! Если мне удастся добраться до этажа магистров, то никто даже не спросит, что я тут делаю, а уж про Воронов точно не подумают! Между прочим, это даже репутацию мне не испортит — все ведь знают, что магистр Роверстан не обращает внимания на адепток. А они так часто пытаются пробраться в его комнату, что это уже даже не скандально. Ну, почти...

В последний раз там вообще столкнулись две девицы из Трех Дюжин — Сазерленд из младшей ветви и... Логенброу, кажется? Нет, не помню... Но их точно обсуждали совсем недолго, меньше дня! А меньше дня — это совсем не страшно, гораздо хуже, если вдруг кто-нибудь увидит меня здесь! Решено, так и сделаю. Только напишу записку, чтобы Вороны не волновались!»

Она подняла записную книжку Дарры, вытащила из специального кармашка в переплете магическое перо, старательно вывела на первой странице: «Я выбралась и ночую в своей комнате, не волнуйтесь!» — положила открытую книжку Дарре на грудь и, тихо свистнув Пушку, направилась к выходу. Пушок последовал за ней, стараясь не цокать когтями, будто шел на цыпочках.

Комнаты магистров располагались на третьем этаже — это Айлин было прекрасно известно из разговоров Иоланды и ее подруг. А вот как найти комнату магистра Роверстана — она представляла не слишком хорошо. Но не стучаться же во все подряд?! Впрочем, раз другие девицы как-то находят нужную комнату, то и она непременно найдет. Хотя, конечно, лучше бы ее, Айлин, нашел дежурный мэтр... немного пораньше. Иначе что она скажет магистру?!

К сожалению, до самого третьего этажа ей так никто и не встретился, зато там, в длинном коридоре, тускло освещенном магическими светильниками, Айлин сразу поняла, что искать нужную дверь ей не придется. Все восемь дверей, по числу магистров, были просто выкрашены в гильдейские цвета! Удобно... Но что же теперь делать? Насколько же проще тем девицам, что и в самом деле пробираются сюда, надеясь привлечь внимание магистра — им нужно всего лишь постучать в дверь! Впрочем, именно за этим занятием их и ловят дежурные, значит, и ей следует сделать то же самое!

Подойдя к белой двери, Айлин вдохнула поглубже, зарылась пальцами в мех Пушка и нерешительно подняла руку. Поколебалась и... почувствовала, как Пушок шевельнул ушами. В коридоре кто-то был! Наверное, дежурный мэтр, наконец-то?

Она замерла, не решаясь опустить руку, и теперь тоже услышала шаги.

— Айлин... Адептка Ревенгар? — раздался за ее спиной полный безграничного изумления знакомый голос.

Айлин даже зажмурилась. Да, она хотела, чтобы ее обнаружил какой-нибудь преподаватель... но... не сам магистр! Этого в ее плане точно не было!

— Простите, милорд, — пролепетала она, стиснула пальцы на загривке Пушка, набираясь мужества, и... повернулась.

Магистр Роверстан, одетый в обычную белую мантию и как всегда безукоризненно причесанный, стоял в нескольких шагах и рассматривал ее так внимательно и странно, что Айлин стало окончательно не по себе. Он что, никогда не спит?! Часа три ночи, а магистр будто только что сошел с кафедры и готовится к следующему уроку. С другой стороны... Спасибо, Всеблагая, за это! А то если бы он был в халате или другой одежде для спальни... Она сглотнула, отгоняя образы раньше, чем они проявились в мыслях целиком, и робко посмотрела на магистра. Он спокойно смотрел на нее в ответ.

— Что вы здесь делаете? — наконец спросил он негромко. — Я далек от мысли, что вы намеревались... совершить нечто неосмотрительное. Что-то случилось, Айлин? Вам нужна помощь?

— Да! — выпалила Айлин. — То есть нет... То есть... простите, милорд магистр, я... то есть мы... простите, я не могу объяснить все, но... Я случайно оказалась здесь после отбоя. В общежитии то есть! И подумала... Если дежурный преподаватель встретит меня здесь, то решит, что я как другие девицы... И выведет меня наружу, а про других не спросит.

Она бормотала все тише и бессвязнее, с ужасом думая о том, какой же непроходимой дурой сейчас выглядит. И насколько же дурацким был ее план!

Магистр Роверстан сосредоточенно нахмурился и потер виски.

— Кажется, я понял. Позвольте уточнить, «другие» — это юные Эддерли и Аранвен или все Вороны Бастельеро?

Айлин вздрогнула. Конечно, он догадался! А она-то надеялась, что о Воронах никто не узнает... Но она все равно ни за что не признается — вдруг ее просто проверяют?

Не дождавшись ответа, магистр принюхалсяи со вздохом заключил:

— Карвейн. Проветрите мантию, прежде чем ляжете спать. Кто-то из ваших друзей разлил его на ваш подол. Ну что ж, зато очевидно, что отличился весь курс — в обычных обстоятельствах адепт Аранвен не позволил бы Эддерли пить карвейн в вашем обществе, а в необычных участвуют все Вороны. Понимаю ваше желание выгородить друзей, но во имя всех Благих, Айлин! Почему вы не подумали о своей репутации? Ведь вы... — Он осекся, а закончил, как показалось Айлин, не так, как собирался: — Вы достаточно повзрослели, чтобы оказаться мишенью для сплетен!

— Я подумала! — пробормотала Айлин, опустив глаза. — Милорд магистр, ведь все знают, что вы никогда... ни одной девице... Если об этом и говорят, то только смеются над неудачницами, вот и все! Их даже не упрекает никто, честное слово! Никто и не думает, что репутация девицы может пострадать рядом с вами!

— Впервые сомневаюсь, что это стоит считать комплиментом, — пробормотал Роверстан так тихо, что Айлин усомнилась — в самом ли деле она это услышала. Может, почудилось? — Хорошо, я вас понял. Пойдемте.

— Куда, милорд? — пролепетала Айлин и тут же разозлилась на себя.

Ну почему рядом с милордом магистром она ведет себя, как... как полная дура?!

— В холл, — спокойно откликнулся Роверстан. — На ваше счастье, сегодня я дежурный мэтр. Поэтому о вашем... визите никто не узнает, а вы пообещаете мне, что больше не станете подвергать свою репутацию такому риску. Обещайте, Айлин.

— Обещаю, милорд, — выдохнула она вне себя от облегчения. — Но... как же мои друзья? И Тринадцатое умертвие?

Она ни за что не сказала бы про Воронов ни одному дежурному! Но... ведь магистр догадался сам, это совсем другое дело! И потом, вдруг они все же замерзнут ночью? Нет, это полная глупость! Но все же...

— Ваши друзья... — вздохнул магистр. — Полагаю, они должны быть в подвале? Это единственное место в общежитии, которое не осматривает дежурный. Что ж... ночь им предстоит провести здесь. Едва ли они сами смогут дойти до общежития. Не волнуйтесь, замерзнуть им не грозит, через подвал проходят трубы горячей купальни. А утром... так и быть, я разбужу их на рассвете до того, как проснутся остальные мэтры. Юноши вполне успеют добраться к себе, освежиться и переодеться для занятий. А сейчас идемте, адептка Ревенгар.

В полной тишине, которую нарушало лишь цоканье когтей Пушка, они спустились на первый этаж, вышли в холл, залитый лунным светом, магистр молча отпер дверь, пропустил вышедшего первым пса и вдруг тихо фыркнул. Айлин вскинула на него растерянный взгляд.

— Милорд магистр?

— О, ничего, — откликнулся Роверстан так серьезно, что Айлин немедленно заподозрила, что он все-таки шутит. — Я должен признать, что ваш план сработал, хотя и был чрезмерно рискован. Но если бы сегодня дежурил кто-то другой... Впрочем, пожалуй, он мог бы сработать и тогда. В других, разумеется, обстоятельствах.

— Других обстоятельствах? — недоуменно переспросила Айлин, не вполне понимая, о чем идет речь.

— Если хотите, чтобы окружающие поверили, будто вы идете на свидание, не стоит брать с собой Пушка, — усмехнулся Роверстан, положил руку на плечо Айлин и слегка подтолкнул ее вперед. — Идите же. Доброй ночи... адептка Ревенгар.

Тревожные сны Дарры Аранвена

Не то, чтобы Айлин считала, что Ида ни в чем не виновата.

Еще как виновата! Украсть чужую одежду, даже белье – да для такого… даже названия нет, вот!

С другой же стороны, Ида есть Ида. Уж Айлин-то от нее ничего, кроме пакостей, и ждать не стоило. А значит, быть настороже там, где Ида тоже может оказаться. И ведь слышала же голоса Морьезы и Лионоры, даже смешки слышала, но расслабилась, пригрелась в горячей купальне после практики на кладбище и ни о чем плохом даже не подумала. Дура! А вот теперь на ширме ни полотенца, ни лифа, ни панталон, про мантию и говорить нечего. Даже ботинки унесли, мерзавки!Ну Айлин им покажет! А в следующий раз будет брать в купальню Пушка.

Да-да, покажет, вот только для этого нужно выбраться из купальни, а как это сделать, когда дорогие соученицы не оставили даже ниточки? Не идти же в общежитие нагишом, хотя Ида с Лионорой, небось, на это и рассчитывают. Наверняка засели где-то поблизости, и хорошо, если только вдвоем – но на такое везение нечего и надеяться! Ох, но не ночевать же в купальне?

Выйдя из-за ширмы, Айлин осмотрела раздевалку. Ну, вдруг мерзкая шутка Иды все-таки немного безобиднее, чем кажется, и одежда лежит на скамье?

Но все скамьи были совершенно пусты и Айлин скрипнула зубами от беспомощной злости. Ну ладно же, Ида! Настоящие леди не теряют присутствия духа при любом происшествии – учитель этикета не уставал это повторять, хотя вряд ли он имел в виду именно такое… происшествие. А уж боевичке тем более не стоит придавать значения подобной… глупой пакости. Отец однажды сказал, что на войне приходилось драться, даже не успев одеться, а уж ей-то не надо даже драться. Только дойти до своей комнаты. Всего шесть лестничных пролетов и два длинных коридора.

О, как же Ида за это ответит!

Стиснув зубы, Айлин вытащила шпильки, которыми закрепила волосы еще перед практикой, и принялась расплетать косы. Говорят, альвийские дамы могут завернуться в свои же волосы до самых пяток, как в плащ – у нее же волосы куда короче, всего лишь до середины бедер… но этого достаточно, чтобы прикрыть самое… непристойное!

И тут открылась дверь раздевалки.

Все с таким трудом собранное присутствие духа развеялось быстрее, чем морой под летним солнцем. Взвизгнув, Айлин метнулась за ширму.

- Милая Айлин? – раздался через мгновение голос Дарры, полный такого безграничного изумления, что Айлин тихонько заскулила. Ох, ну почему сюда должен был зайти именно Дарра?! Нет-нет, конечно, он ни за что не станет над ней потешаться, но так опозориться именно перед ним?! Совершенно невыносимо! О-о, пусть бы это был кто угодно другой! Уж теперь-то Ида может торжествовать, сколько ей вздумается – такого непереносимого стыда Айлин не испытывала, кажется, еще ни разу в жизни!

- Милая Айлин… - снова раздался голос Дарры куда тише, чем прежде – и, кажется, охрипший. – С вами все в порядке?

- И если да, то почему ты торчишь за ширмой, а не идешь спать? – вопросил голос Саймона и Айлин схватилась за голову. И она только что думала, что хуже быть не может?!

- Я… Я не могу выйти! – крикнула она, точно зная, что молчать ни в коем случае нельзя. С Саймона станется и за ширму заглянуть, а так из раздевалки точно ничего не видно… только ноги, не слишком высоко, слава Всеблагой Матери!

- Почему? – забеспокоился Саймон. – Что, опять порча? «Красный ветер»? Или что-то еще серьезнее? Если не можешь снять, мы поможем! Дарра, ну что ты встал, как столб, надо помочь!

- Нет! - вскрикнула Айлин еще отчаяннее. – Не надо! Нет никакой порчи! Я просто… просто… Просто потеряла одежду! Случайно!

- Потеряла? Случайно?! – повторил Саймон так растерянно, что Айлин наверняка стало бы смешно. В какой-нибудь другой раз!

- Саймон, ты недогадлив, - сообщил Дарра таким неприятно-скрипучим голосом, что Айлин едва не выглянула проверить – точно ли это говорит именно он. – А милая Айлин слишком добра, чтобы обвинять кого-то в краже. Какая… мерзкая выходка!

- В краже? – переспросил Саймон мрачно. – А, так вот почему Морьеза тут крутилась! Да еще и не одна… И в самом деле, какова мерзавка! Ну, за это она ответит, да и ее дружки тоже. Айлин, а ты подожди немного. Мы сейчас… Дарра, что ты делаешь?

Айлин тоже дорого дала бы, чтобы узнать, что именно делает Дарра – но в щель между ширмой и полом увидела только его сапоги, направляющиеся к купальне. А потом через верхнюю часть ширмы свесилась темная ткань.

- Возьмите мою мантию, милая Айлин, - спокойно сказал невидимый Дарра. – К сожалению, она не слишком свежа, но вы вполне сможете дойти в ней до комнаты. Мы с Саймоном вас проводим, а что касается адептки Морьезы… вам не стоит о ней беспокоится. Ничего подобного она не повторит, обещаю.

- Спасибо, Дарра! – выдохнула Айлин, поспешно сдергивая с ширмы мантию и ныряя в объятия теплой плотной ткани.

- Не стоит благодарности, - откликнулся Дарра так сдержанно, что это прозвучало почти неестественно. – И позвольте проводить вас до комнаты. Мне будет спокойнее.

Айлин одернула мантию, потуже затянула пояс, подобрала подол и, выйдя из-за ширмы, с благодарностью оперлась на предупредительно поданную Даррой руку.

Ида, как и подозревала Айлин, и подтвердил Саймон, сидела в засаде. Нет, спряталась она замечательно – если бы Айлин, выйдя из купальни, не огляделась магическим зрением, то никого бы и не заметила. А так различила один, два, три… шесть фиолетовых сполохов на галерее, откуда прекрасно видно любого, вышедшего из купальни. Ох, ну и глупая же Ида! Дарра и так рассердился, а уж после такого-то! Да и она сама совершенно не настроена прощать…

Айлин почувствовала, как в ней закипает и поднимается безрассудное яростное веселье. То самое, постоянно толкающее то на дерзости старшекурсникам, то на строго запрещенные проказы, то на изобретение новых заклятий… Ида решила посмеяться над ней любой ценой? Что ж, посмотрим, кому будет смешнее! Сжав руку Дарры и подмигнув Саймону, она шагнула вперед, подняла голову, бросила взгляд на перила галереи и громко и сочувственно позвала:

- Ида? Ты мне не нравишься! Но ты – моя сокурсница, и я обязательно тебе помогу! Завтра же закажу тетушке дюжину панталон для тебя, чтобы тебе больше не пришлось красть чужие! Прости, я не знала, что твои дела так плохи, что и на панталоны не хватает!

Тишина, до того бывшая настороженной, стала просто оглушительной. Потом Саймон фыркнул и расхохотался, сдержанно улыбнулся Дарра, а через мгновение и галерея содрогнулась от хохота – и почти тут же до слуха Айлин донесся яростный вопль и топот двух пар туфелек.

Она мстительно улыбнулась. Такого позора Ида долго ей не простит… но не все ли равно? Сама виновата!

***

- Я почти ничего не видел, - медленно проговорил Дарра, не отводя глаз от чашки горячего шоколада. – Вы ведь понимаете, милорд, ширма почти от самого пола и я никогда не оскорбил бы леди попыткой подсмотреть... Но стопы и щиколотки…

Он замолчал, поднес чашку к губам и снова замер.

- Первая любовь – прекрасное чувство, - вздохнул магистр Роверстан. – И несомненно полезное для вас, мой мальчик. Только не забывайте об осторожности, вы ведь не хотите повредить леди. И прошу вас, Дарра, если вы решите что-то предпринять, хорошенько подумайте! Ваша целеустремленность может дорого обойтись не только вам.

- Да, милорд, - согласился Дарра и, помолчав несколько мгновений, добавил: - Но я хотел бы спросить о другом. Это случилось три дня назад и я почти не спал все это время. Мне снится купальня и то, что я видел. Это очень беспокойные сны, милорд. Что с этим делать?

Брови магистра чуть приподнялись и в глазах блеснули веселые искры.

- Не беспокойтесь, Дарра. Просто ваше чувственное развитие наконец догнало физическое. Поэтому сегодня вечером я отведу вас в одно чрезвычайно полезное в таких случаях заведение.

Родственные души ​

— Ревенгар! Эй, Ревенгар, ты что, спишь?

— А?!

Айлин подскочила, резко выпрямилась, схватилась за голову — ой-й, ну вот кто прибил полочку для учебников так низко над столом! Чуть-чуть подпрыгнула на стуле — а теперь точно будет шишка! И кто вообще так подкрадывается к задремавшей... то есть зачитавшейся... заучившейся, вот! Заучившейся некромантке! Точнее, кто кроме Саймона?

Саймона?!

Она торопливо обернулась и в самом деле увидела именно его. Но этого ведь не может быть! Саймона попросту не должно быть в Академии, как и остальных Воронов. Ой, может, это продолжение сна?.. Но голова-то болит!

Саймон виновато вздохнул, порылся в кармане и протянул ей серебряный флорин — большой и толстенький, приятно прохладный.

— На, приложи. Прости, я не хотел тебя пугать... то есть, будить!

— Я не испугалась! — возразила Айлин и прижала монетку к ушибленному месту. Ох, хорошо! Прохладно... — Просто начертательная некромантия... А что ты тут делаешь? Нет, ты не думай, — заторопилась она. — Я тебе ужасно рада, правда! Я так соскучилась! Просто... разве ты не должен сейчас быть на практике?!

На выездной, между прочим, практике! И при жеребьевке Саймону выпал Шермез, он еще так из-за этого ругался! Не Шермез, разумеется, а Саймон — ведь что интересного может быть в городе, если местный некромант ни разу не попросил помощи?

— Я на практике! — заверил Саймон и быстро оглянулся. — Пришел под щитом, так что никому не говори, что ты меня тут видела, хорошо? И вы тоже, милая дева, — мурлыкнул он в сторону Иоланды, расчесывающей перед зеркалом волосы.

Иоланда, обернувшись, одарила его таким незаинтересованным взглядом, что Айлин невольно хихикнула. Слишком уж незаинтересованный, прямо как у кошки, изо всех сил не глядящей на миску сливок!

— Так, а зачем я пришел-то, — добавил Саймон, загадочно понизив голос. — Ревенгар, не хочешь ли ты немного поработать? За деньги, — поспешно уточнил он.

Айлин радостно кивнула. Конечно, сейчас — спасибо тетушке и магистру Роверстану! — у нее и без того есть деньги. Хватит на все годы учебы, и останется еще надолго! Если, конечно, не тратить их на всякую ерунду вроде лент и пирожных, а зарабатывать на них самой. Да и вообще — приятно, когда не нужно просить!

Саймон вдруг посерьезнел, нахмурился и показался гораздо старше, чем обычно.

— Это хорошо. Я бы, может, и сам взялся, если бы не нужно было на рассвете уезжать обратно. Помнишь нашу любимую кондитерскую?

Айлин снова кивнула, краем глаза заметив, как то же самое невольно сделала Иоланда.

Любимая кондитерская адептов! Во всяком случае, тех из них, кто может позволить себе заплатить серебряный флорин за чашку самого простого шамьета, вроде того, что варят на кухне Академии совершенно бесплатно. Десять сортов пирожных! А еще сладкие замороженные сливки обычные, и они же с фруктами, орехами или шоколадом! Цукаты, засахаренные цветы, орехи, сваренные в меду, марципан, румяные булочки, не говоря уже о конфетах... Кто же забудет такое великолепие?

— Так вот, — продолжил Саймон, мрачнея с каждым словом. — Я туда зашел. Сегодня. А хозяин, ты же помнишь хозяина, Ревенгар?

Айлин невольно улыбнулась — хозяина, еще нестарого, всегда приветливого, румяного как булочка — было так же сложно забыть, как и его кондитерскую. И тут же встревожилась — да что это с Саймоном? Ну не думает же он, в самом деле, что Айлин может забыть любимую кондитерскую или ее владельца! Значит, не знает, как перейти к делу — а уж это какая-то совсем невиданная странность!

— Плохо он выглядит, — закончил Саймон. — Похудел, осунулся, под глазами круги, как у упыря. И рассеянный стал — я три раза заказ повторил, а он принес не то. Когда такое было?

— Никогда, — задумчиво согласилась Айлин и снова покосилась на Иоланду: лицо у соседки тоже стало озадаченным. — И что ты сделал?

— Спросил, не беспокоит ли его что-нибудь, — буркнул Саймон. — Он сперва отнекивался... ну, неважно. В общем, ему снятся кошмары. Я проверил, проклятий на нем нет, только искрой чую, эти кошмары совсем не просто так! Вот я и подумал, может, ты этим займешься? Если на нем все-таки что-то есть, чего я не увидел, может, ты заметишь. Или Пушок почует. А если получится избавится от этого, что бы там ни было, он заплатит десять золотых!

Десять золотых! Да это немногим меньше, чем зарабатывают в месяц мэтры-преподаватели! И два месяца оплаты учебы!

— Интересно узнать, адепт Эддерли, — с ядовитой ласковостью вмешалась вдруг Иоланда, перестав делать вид, что поглощена наведением красоты. Даже отложила гребень и отвернулась от зеркала. — У вас вдруг появилась вторая искра? Желтая? Почему это вы решили, что кошмары сударя Безе имеют отношение к некромантии, а не насланы... ну, например, каким-нибудь иллюзорником? Да и вообразите себе, иногда они могут сниться и просто так!

— Точно! — вскинулся ничуть не обиженный Саймон. — Совсем забыл сказать! У него высокий воротник, но я все равно заметил! У него на горле — следы пальцев. И на запястьях тоже. Разве такое бывает от иллюзорных кошмаров?

— Нет, — разочарованно признала Иоланда. — То есть, я о таком не слышала. Но все равно, надо проверить!

— Разве я против? — удивился Саймон, порылся в кармане мантии и выложил на «Начертательную некромантию» толстенький замшевый кошелек. — Вот, не тратить же вам свои деньги, милые девы! Сходите вдвоем, так даже лучше. Надежнее.

— Втроем, — поправила Иоланда. — Еще нужна целительница. Вдруг он всего лишь страшно болен? Жаль, что Аделин на практике! Ну да ничего, позову Эленну. Лечить она не умеет, зато любую болезнь видит — ну просто через стену! А ты чего сидишь, Ревенгар? Живо собирайся!

***

— Язва! — укоризненно сообщила Эленна — такая же белокурая и голубоглазая, как Иоланда, только худенькая, остролицая и чем-то похожая на ласку. И добавила, подумав и еще раз смерив сударя Безе внимательным взглядом — Желудка. В начальной стадии. Начинающийся алкоголизм. Подагра. Тоже начинающаяся. Пока не беспокоит, вот он к целителю и не идет. Проклятий нет.

Айлин задумчиво вонзила ложечку в пирожное. Проклятий нет, это и Саймон подтвердил. Если так и целительница говорит, значит, действительно, нет. А болезни? Ну уж от подагры-то на шее точно не появляются следы пальцев! Как и на руках — а она тоже их заметила, когда сударь Безе вышел из-за прилавка, чтобы поздороваться с «милыми гостьями»!

— Да съешь ты его уже! — возмутилась Иоланда. — Не хочешь — мне отдай, я съем. Пока еще есть, что есть...

Айлин недоуменно взглянула на соседку, бросила взгляд на блюдечко и невольно ойкнула. Восхитительное пирожное — пышная нежно-розовая земляничная пена, рубиновый земляничный конфитюр, ароматная свежая земляничина сверху — разломалось на пять кусочков, земляничинка выпачкалась в муссе... Ох, что бы сейчас сказал учитель этикета!

Айлин поспешно сунула в рот самый маленький кусочек — обойдется Иоланда, у нее свое пирожное есть, и вообще, их еще много! И между прочим, сама она еще ничего не сказала, хотя сударя Безе рассматривала во все глаза! Тот даже приосанился, разулыбался и лично принес к заказанным пирожным еще сливок с цукатами — за счет заведения.

— Нет на нем ничего, — словно подслушав ее мысли, буркнула соседка. — Ни следа нашей магии. Зато мнит о себе! Ишь, сливки он принес, нужны мне его сливки...

И поспешно придвинула вазочку со сливками поближе к себе.

— Но кошмары ему и правда снятся, — добавила она, подумав. — От них остаются такие... следы. Но они точно не магические, это я бы тоже увидела. А раз не магические, значит, не насланные.

— Некоторая нежить умеет насылать сон, — машинально возразила Айлин и тут же спохватилась. — Но сон же, а не сны... То есть, не кошмары! Ой, или может?

— За нежить не отвечаю, только за иллюзорников, — с достоинством возразила Иоланда, с сожалением глядя в почти опустевшую вазочку. — И как иллюзорница тебе говорю — нашей магии на нем нет!

И тут раздался звук, от которого Иоланда выронила ложечку, а сама Айлин вдруг почувствовала прилив азарта... Ну просто-таки охотничьего!

Зашипел до того спокойно лежащий у ее ног Пушок. Тихо и неуверенно, но все-таки! И с явной растерянностью уставился на узкую дверь за прилавком, а всего мгновением позже она отворилась, выпустив девушку с целым подносом пирожных!

Очень красивую девушку: высокую, статную, белокурую почти как Иоланда, и... наверное, все-таки не девушку, а молодую женщину, поправила себя Айлин, разглядев на ее руке кольцо, в точности как у сударя Безе.

Пушок шипел именно на нее.

Сударыня Безе поставила свой поднос, поклонилась гостям и тенью скользнула обратно в дверь.

— А вы знаете, что говорят?! — возбужденно прошептала Эленна, глядя ей вслед. — Говорят, что сударь Безе женился на сестре своей жены! Ну то есть сначала он был женат на одной, но она умерла, и он женился на ее сестре! После траура, конечно! Может, даже сам уморил первую жену!

— Глупости, — так же тихо возмутилась Айлин. — Между прочим, если бы он кого-то убил, это отразилось бы на ауре, а у него чистая аура без пятен, это я тебе как некромантка говорю!

— В виде исключения, я согласна, — буркнула Иоланда. — Никого он не морил, не говори глупостей. Он, между прочим, первую жену очень любил, я точно знаю. Моя тетушка с ней дружила! Она вообще случайно погибла, ее зарезали и ограбили, ясно? — и покосилась на Айлин. — Ревенгар, я по твоему лицу вижу, что ты что-то задумала. Могу я узнать, что?

«Не можешь!» — едва не буркнула Айлин и тут же одернула себя. Иоланда, между прочим, оказала ей большую услугу, нельзя быть такой нелюбезной! И к тому же ей опять понадобится помощь, прямо сегодня!

— Пойду на охоту, — шепотом ответила она. — То есть не совсем на охоту! То есть... ну, надо же узнать, почему шипит Пушок? Иоланда, а ты сможешь... сможешь наложить на меня отвод глаз? Чтобы ни один человек не заметил?

— Кроме Эддерли, — сварливо заявила соседка. — Даже ты не можешь быть такой дурой, чтобы выслеживать неизвестно что одна, когда хоть кто-то из твоих Воронов еще в столице. Разумеется, могу. Учти, отдашь мне за это половину того, что тебе заплатят!

— Хорошо! — с облегчением выдохнула Айлин.

Как же здорово, когда твоя соседка — иллюзорница, а отвод глаз — и вовсе бесценная вещь. А уж как легко оказалось договориться с Иоландой — ну почему она не может быть такой всегда! Может, они бы тогда даже смогли подружиться?

Но вместо того, чтобы обрадоваться, Иоланда скривилась так, словно у нее разом заболели все зубы.

— Ревенгар! — мученически прошипела она. — Ты... ты... ты совершенно безнадежна! Ну нельзя же соглашаться на первую названную цену! Так можно не то что без денег — без панталон остаться! Ты должна была поторговаться, ясно тебе? Предложить одну серебряную, я бы согласилась на четыре золотых, потом дошли бы до золотого! Ясно?!

— Я... не умею торговаться, — совершенно растерялась Айлин, а Иоланда уничижительно вздохнула.

— Ладно, научу. Когда будет свободное время. За пять золотых.

— Десять серебряных! — возмутилась Айлин и соседка фыркнула в салфетку.

— Надо же, все-таки небезнадежна! А отвод глаз... ладно уж, сделаю за один золотой. Вечером!

***

Над аккуратным двухэтажным, каким-то тоже очень кондитерским — нет, в самом деле, даже крыша под луной поблескивала, как глазурь на булочках — домом мягко светилась серебристая дымка. Уже минут пять светилась, а Айлин никак не могла решить, в самом ли деле дымка есть, или ей просто кажется? Правда, Пушок взволнованно похрипывал, но тоже, кажется, недоумевал.

— Саймон? — тихонько позвала Айлин. — Ты видишь дымку над домом?

— Дымку? — удивился друг, на мгновение опустил универсальный щит и разочарованно покачал головой. — Нет, ничего не вижу. Ясная ночь.

— Ничего не понимаю, — с досадой призналась Айлин.

Может, и в самом деле кажется, раз Саймон ничего не видит? Но Пушок-то волнуется. И дымка висит только над одним домом, над другими ничего подобного нет. И вообще, Айлин все больше казалось, что она читала про такие дымки, только давно. Дымка, дымка... И девица ее видит, а парень... Ох, ну да, точно! Девица!

Вскочив, Айлин сорвала с пояса сумку и выхватила оттуда гримуар мэтра Лоу.

Саймон щелкнул пальцами, создав светлячка и с любопытством взглянул на Айлин.

— Ты что-то вспомнила?

— Я... не уверена! — честно призналась она. — Понимаешь, я читала про такую дымку! Ее видят только девицы, и еще юноши, которые никогда не... не имели дел с женщинами, понимаешь? Сейчас-сейчас, я найду, посвети ровнее? Ага, вот! Точно, «серебристая дымка, видная при лунном или звездном свете»! Нет, не подходит, вот если бы она была из Карлонии или Влахии?..

— Да кто же?! — Жена сударя Безе, — рассеянно отмахнулась Айлин.

— А она и есть карлонка! — удивленно возразил Саймон. — Я как-то раз слышал, как она говорит — по дорвенантски, но акцент у нее — в точности, как у мэтра Ладецки, не отличишь! Да что ты там такое вычитала, дай взглянуть!

— Карлонка, — прошептала Айлин и на мгновение зажмурилась. — Погоди. Я... потом тебе покажу, ладно? Сперва проверим, вдруг тут ошибка и дело в чем-нибудь другом?

— Ладно, — вздохнул Саймон и деловито уточнил: — Как будем проверять?

— Свеча понадобится, — объяснила Айлин. — И заговор... ну, это вроде как заклинание, только по карлонски! И молчи, ладно? Что бы ни случилось, молчи! Они мужчин ненавидят! А пока ты с ней не заговоришь, она тебя и не увидит...

— Да кто они?!

— Т-с-с! — шикнула она и Саймон поспешно зажал рот ладонью.

Айлин, мысленно горячо благодаря мэтра Кирана, вытащила из сумки свечу, зажгла и, то и дело заглядывая в гримуар и чувствуя себя очень неуверенно, торопливо забубнила:

— Как лампада путь во тьме указала, как на небе ясны звезды из-за туч глядят, так и ты, душа беспокойная, ворота отвори, укажи мне путь...

Глаза Саймона округлились, и Айлин сердито показала ему кулак. Ну да, заклинание странное! Но если оно сработает, то какая разница? А если нет... впрочем, должно сработать, уж мэтр Киран-то хорошо знал, о чем писал...

Пушок зашипел.

Гораздо громче, чем днем и очень, очень сердито.

Айлин замерла, услышав с другой стороны ворот стук засова.

Саймон со свистом втянул воздух сквозь зубы, но промолчал.

Ворота открылись и в проеме застыла та самая молодая женщина из кондитерской. Разумеется, это и должна была быть она! И все-таки Айлин почувствовала укол почти болезненного удивления, пополам с разочарованием. Сударь Безе всегда казался таким хорошим!

Женщина поманила ее в ворота и Айлин, придерживая Пушка за ошейник, подошла, всей кожей чувствуя, как Саймон поднял вокруг нее целых три щита — и это кроме универсального!

— Зачем к нашему порогу пришла служанка Претемнейшей? — спросила карлонка, улыбаясь так приветливо и ласково, что Айлин невольно поежилась. Конечно, нежити бояться нельзя.... Или по крайней мере, очень нежелательно, это проходят еще на первом курсе. И она вовсе не боится! Чего ей бояться, ведь рядом Саймон и Пушок, да и щиты... Но очень уж не подходили друг другу голос карлонки и ее же улыбка! Ой, не вовремя, совсем не вовремя эти мысли!

— А почему ты не ушла в Сады, когда пришло твое время? — тихо спросила Айлин, глядя, как дрожат и двоятся черты лица сударыни Безе, и как слепо глядят ее совершенно черные глаза. Ни зрачка, ни радужки, одна сплошная чернота... Да это, пожалуй, пострашней упыриных морд! — Какое злодеяние тебя удерживает?

Карлонка наклонила голову к плечу — таким гибким движением, словно у нее и костей не было. Вот ведь, а у сударыни Безе эта самая шея завтра наверняка будет болеть!

— Ты знаешь, кто я, — прошелестела она с каким-то даже изумлением и, подумав, добавила. — Так даже лучше. Меня он не понимает...

— Я сама не понимаю, — призналась Айлин. — Мы вас еще не проходили. Но я хочу помочь! Он — это сударь Безе?

Карлонка резко, как-то рвано кивнула, как кукла, которую дернули за ниточки.

— А сударыня Безе — твоя сестра?

Новый кивок. Претемнейшая, благослови мэтра Кирана!

— И он не может тебя отпустить?

Карлонка сгорбила спину и жутко взвыла. Вокруг Айлин тут же возник четвертый щит, а холка Пушка под пальцами пружинисто напряглась.

— Я... поняла, — шепнула Айлин. — Я постараюсь помочь, обещаю! Я изо всех сил постараюсь!

— Если не сможешь — знаешь, что будет, — ответила карлонка безнадежно-тоскливым голосом.

Развернулась на месте.

И пошла по тропинке, через сад, к дому. Даже калитку не закрыла.

Саймон за спиной кашлянул.

— Уже можно говорить, — устало выдохнула Айлин и жалобно попросила: — Только давай в Академию вернемся, ладно? Все равно на нас отвод глаз, тебя никто не заметит. И я все-все расскажу, обещаю. Ой, и еще я должна Иоланде золотой!

***

В комнате было тепло и уютно: Иоланда, сегодня подрастерявшая обычную вредность, уже во второй раз варила шамьет на всех троих, и даже выставила на стол пирожные, прихваченные с собой еще днем. Вот только Айлин на эти пирожные даже смотреть не хотелось! А вот Саймон и соседка в ожидании обещанного рассказа, уже успели умять по два, и то и дело поглядывали на Айлин с нетерпеливым интересом, а она все не знала, как начать.

Ладно, нужно начать уже хоть как-нибудь!

Еще раз почесав Пушка, она наконец решилась.

— Я читала про одну нежить. Давно... ну, это неважно. У нас они не водятся! И в Итлии, и в Арлезе, и в Вольфгарде, и даже во Фрагане. Только во Влахии и Карлонии!

— Так бывает? — удивилась Иоланда, и Саймон кивнул.

— Еще как! Эндемичная, она же территориальная, нежить. Очень даже ее много, вот например, вольфгардские утбурды! Чтобы такой вылупился, должен замерзнуть насмерть грудной младенец, причем не просто, а брошенный замерзать родной матерью. В Арлезе, сама понимаешь, такое не заведется. За недостаточностью условий, как мэтр Ирвинг говорит. Ну а тут что, Ревенгар?

— Они редкие, — поспешно заговорила Айлин и отвела глаза от передернувшейся Иоланды. — В общем, им тоже нужны условия для вылупления. Вот если две сестры от одного отца и одной матери родились в один и тот же месяц, день и час, с разницей... с разницей... ну, неважно, какой разницей, хоть год, хоть пять, главное, один месяц, день и час! И будут дружны между собой, это тоже очень важно, то они могут стать повилэчкой. Саймон, не смотри так, я не виновата, что у карлонцев такие слова!

Она потерла виски, пытаясь объяснить как можно понятнее.

— Но просто родиться и дружить — мало! Одна из сестер должна умереть... ну, это понятно! Но вот если, когда она умрет, а ее кто-то любит, и начнет говорить второй сестре... ну, что-то вроде того, что лучше бы она умерла... или что умершая была во всем лучше... или еще как-то удерживать, то вот тогда повилэчка и вылупляется! Душа умершей вселяется в живую, понимаете?

— Как у одержимой? — удивился Саймон и задумчиво признал. — Вообще-то она и правда похожа...

Айлин мотнула головой.

— Нет же! То есть... не совсем! Повилэчка не пытается подчинить тело, ведь она же любит сестру, помнишь? Только ночью, когда та спит или без сознания! Но чем больше жалеют о мертвой, тем она становится сильнее! А душа живой держится в теле все хуже, и однажды совсем перестает держаться. И уходит в Сады! Ну вот, а повилэчка изо всех сил пытается этому помешать! И поэтому она... — Айлин сглотнула. — Она постепенно убивает того, кто ее создал, понимаете?

— Сударя Безе! — охнула Иоланда.

— Ну да! А его жена наутро ничего не помнит, потому что она-то ничего не делала! И сам сударь Безе, потому что повилэчка насылает на жертву сон.

— И... как от нее избавиться? — напряженно спросил Саймон. — От нее вообще можно избавиться?

— Можно, — вздохнула Айлин. — Только наши способы не подойдут, и упокоить ее тоже не выйдет. Нужно, чтобы ее прекратили держать, а ее сестру полюбили, понимаешь? И никогда, никогда их не сравнивали. А сударыня Безе, то есть ее сестра... она уже очень, очень сильная! Я... просто не знаю, сколько у сударя Безе осталось времени.

— Что-то мне совсем не хочется больше есть его пирожные, — сказала вдруг Иоланда, неприязненно морщась. — Эддерли, заберите их с собой, когда пойдете!

— Я тоже не хочу, — буркнул Саймон и скривился. — Но условие простое. Я завтра ему скажу. Загляну перед отъездом и скажу. Ничего, проснется на рассвете. Ради собственной жизни!

— Условие очень простое, — согласилась Айлин и в сгустившейся тревожной тишине еле слышно добавила. — Только мэтр Киран... Он писал, что это мало кому удается.

— Значит, надо рассказать мэтрам-преподавателям! — решительно взмахнула рукой Иоланда. — Пусть найдут кладбищенского мастера и... что вы так кривитесь? Разве это не поможет?

— Поможет. — Мрачно согласился действительно скривившийся Саймон. — Только понимаешь, Иоланда, она же одержимая получается, эта сударыня Безе. А чем сильнее одержимость духом, тем сложнее изгнать его из тела. А у нее очень высокий уровень одержимости, не ниже восьмого, иначе глаза были бы обыкновенными! На этом уровне изгнать духа силой можно, только если убить тело, понимаешь? Нужно договариваться добром, тем более, что и сам дух не против. В общем, с сударем Безе я сам поговорю. А вы ложитесь спать. И выкиньте, что ли, эту гадость? — добавил он и покосился на пирожные с омерзением.

***

Иоланда ворвалась в комнату так, словно за ней гналось умертвие. Или даже мэтр Бастельеро. Нет, мэтр Бастельеро верхом на умертвии. Глаза соседки были совершенно круглыми и перепуганными, волосы спутались, а мантия и вовсе перекосилась. Айлин, не вставая с кровати, щелкнула пальцами, накрывая соседку щитом. Что бы за ней ни гналось, щит не помешает!

— Дура! — рявкнула Иоланда, почему-то не оценив заботу, и повалилась на постель, часто и хрипло дыша. Айлин даже испугалась — да что же случилось?!

— Я была в городе, — выдавила соседка. — Там сударыню Безе. Казнят. За мужеубийство.

Пушок высунулся из-под кровати и уставился на Иоланду. В точности, как сама Айлин.

— За мужеубийство, — глупо повторила Айлин. — За муже... — Ну да! — Иоланда всхлипнула. — Мы туда зашли с девочками... Я не хотела, с тех пор даже думать о его пирожных не могу, но Аделин приехала с практики, а она их любит... Народу было много, все столики заняты! Она разносила шамьет, а потом споткнулась, разлила мне на платье, а сударь Безе рассердился! Они за стойку ушли, а я «Кошачье ухо» сделала и услышала... он ей так и сказал, что ее сестра бы никогда не облила гостий, да еще магесс, и тогда... тогда... У нее глаза стали черные! Представляешь, совсем черные! Она схватила нож, и начала его колоть этим ножом! Просто как... как швея иголкой! Он уже упал, а она все колола, а потом села рядом — и все! Даже не шевельнулась, когда гости оттуда кинулись...

И содрогнулась, как от холода. Айлин, вскочив, сдернула с кровати толстое шерстяное покрывало — немного колючее, но зато теплое и набросила его Иоланде на плечи. Соседка, поспешно стянув его на груди дрожащими пальцами, бросила на Айлин благодарный взгляд и с размаху села на постель.

Айлин села на свою и принялась механически гладить Пушка.

Сударыню Безе казнят. Вот прямо сейчас казнят, а ведь она не хотела убивать мужа, она совершенно точно этого не хотела, и даже ее сестра, первая сударыня Безе.... Даже она всего лишь хотела упокоиться с миром и чтобы ее сестра была счастлива! Ну почему все так несправедливо?! Почему она, Айлин, не смогла ничего сделать? Почему не пошла к милорду Эддерли или к мэтру Бастельеро?! Правда, тогда сударыню Безе наверняка убили бы, особенно мэтр Бастельеро... Но ведь она все равно умерла или вот-вот умрет, но может быть, выжил бы ее муж? Ну почему все так... так отвратительно неправильно?! Неужели не было пути, на котором совсем никто не пострадал бы?!

— Я не понимаю! — прошептала она, не выдержав повисшей тишины. — Саймон же с ним говорил, точно говорил! Почему сударь Безе сказал... ну, то что сказал?! Может быть, он не поверил? Просто не поверил, только потому, что Саймон — адепт? Но ведь обратился же он за помощью...

— Мне показалось, он просто не сдержался, — буркнула Иоланда. — Я тогда прямо на него смотрела и увидела... выпалил в сердцах и сам испугался, точно испугался. Поздно только... — и, помолчав, зло добавила: — Девчонки больше всего волнуются, кому достанется кондитерская. Знаешь что, Ревенгар? Кому бы она ни досталась, ноги моей там не будет. Вот в этом я точно уверена!

Трудности перевода

— Завтра Вишневая ночь... — задумчиво протянул Аластор и неожиданно проказливо усмехнулся. — Время красить яйца!

Лучано едва не упустил ручку колбы-шенье, но все же сдержался и осторожно осмотрелся: леди Аранвен даже не подняла бровь, и веер в ее холеной руке порхал не менее плавно, канцлер с легкой улыбкой кивнул то ли своим мыслям, то ли подтверждая слова короля...

— Прошу прощения, грандсиньоры, — осторожно сказал Лучано, опуская глаза на поднимающуюся пену шамьета и поднимая колбу над огнем. — Я не ослышался? Вы сказали «время красить...»?

— Ну да, яйца!- повторил Аластор, улыбаясь теперь уже откровенно хищно. — Погоди, ты...

— Еще недостаточно долго живу в прекрасном Дорвенанте и не осведомлен об этой... несомненно, волнующей традиции, — согласился Лучано, указывая взглядом на присутствующих дам.

Которые, между прочим, снова сделали вид, что не услышали ничего особенного! И это в Дорвенанте!

— О, это чрезвычайно древняя традиция, лорд Фарелл, — объяснил Ангус Аранвен, задумчиво рассматривая фамильный перстень. — Она родом из Вольфгарда и принесена на эти земли дружиной Дорве Великого. Видите ли, в древности в день Всеблагой Матери объявлялось всеобщее перемирие на целую неделю, и все кланы сходились вместе, чтобы почтить Подательницу Жизни. Именно в эти дни юноши присматривали себе жен, родители договаривались о брачных союзах, бонды торговали и, полагаю, получали особенно хорошую прибыль... Но, — добавил он, вздохнув, — как вы наверняка уже заметили, вольфгардские воины отличаются не только свирепой отвагой, но и страстью к.... поэтическим преувеличениям, особенно если речь о подвигах.

Лучано, вспомнив ярла Ольвара, от души согласился, а канцлер тонко улыбнулся.

— Вот именно. Как вы понимаете, иногда рассказы вызывали громкие споры, а то и ссоры. И вот чтобы ссоры не переходили в кровопролитие, Совет Матерей велел воинам на празднике выяснять, кто из них крепче, исключительно с помощью яиц. Традиция оказалась не только полезной, но и весьма... занятной, а потому прижилась и постепенно стала забавой для всех мужчин, но особенно — соперничающих ярлов. В Дорвенанте ее помнит все дворянство, поскольку мы чтим обычаи предков. Накануне праздника мужчины красят яйца в разнообразные цвета, приятные глазу...

— Мы с отцом красили отваром луковой шелухи, — мечтательно улыбнулся Аластор. — Очень просто! Опускаешь в кипящий отвар и держишь! Чем дольше, тем ярче получится! Простите, лорд Аранвен, продолжайте...

Канцлер благодушно усмехнулся, а Лучано снова едва не упустил шамьет, стоило представить описанный ужас. Что за чудовищная аскеза?!

— И... что же дальше? — поинтересовался он, очень стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В день праздника принято ходить в гости, — неспешно ответил Аранвен, взглянув на Альса и убедившись, что тот не спешит отвечать. — Показывать расписанное, весьма важны яркость и стойкость цвета, а так же биться яйцами, чтобы определить, у кого крепче. Прежде — еще пару сотен лет назад — яйца били о лоб соперника, но теперь традиции несколько... смягчились. Однако отказываться от подобного состязания по-прежнему не принято и даже постыдно. Обычай, сами понимаете! Да и забавно же.

Дамы снова не сказали ни слова, только у Айлин потеплели глаза так, словно она вспомнила что-то чрезвычайно приятное, а Лучано окончательно уверился, что сошел с ума. Или спит. В чудовищно пристойном Дорвенанте не могли, просто не могли вестись подобные разговоры — не то что при дамах, а даже в кругу лордов! Местные грандсиньоры о радостях любви предпочитают говорить иносказательнее любого итлийца — и вдруг такое...

— В Академии были настоящие поединки, — мечтательно протянула Айлин. — А выигрывал всегда Саймон. Нет, не всегда! Однажды он уговорил Дарру поучаствовать, и тогда выиграл Дарра. Кстати, они тоже красили в родовые цвета, а Дарра нарисовал лебедя... Алхимическим красителем, — добавила она поспешно. — И, наверное, краситель их сильно укрепил!

— Весьма несправедливое предположение, моя милая, — фыркнула леди Аранвен, прикрыв губы веером. — Вы ведь не думаете, что мой дорогой сын способен так мелочно жульничать? Уверена, дело в природной крепости... продукта. Однако нравы в Академии действительно изрядно смягчились. В годы моей учебы речь шла не о поединках, а о многолюдных межфакультетских боях. Конечно, целители потом сбивались с ног, но как это было весело!

Лорд Эддерли с ностальгической улыбкой кивнул.

— О да, весьма. Чаще всего победителями становились мы с Кристофом. Приятно вспомнить... Несколько позже победы часто одерживал юный лорд Ревенгар, ваш отец, дорогая девочка, — улыбнулся он Айлин. — А вот, к примеру, лорд Бастельеро никогда не принимал участия в подобной забаве, считая ее примитивной и вульгарной...

«Что не удивляет ни на гран», — подумал Лучано, вспомнив ледяное лицо, на котором и улыбка-то наверняка боялась появляться. Снял шамьет с огня, отставил колбу в сторону — подышать, и осторожно, со всей деликатностью поинтересовался:

— Я верно понимаю, что вы собираетесь следовать традициям, грандсиньоры?

— Непременно! — заявил Альс и снова хищно и весело усмехнулся, а канцлер с придворным некромантом обменялись умиленно-понимающими улыбками.

«Однако, — подумал Лучано, начиная разливать шамьет по изысканно тонким чашкам. — Если традиции следует король, то Руке несомненно следует его поддержать. Гербовые цвета, значит? Что ж, мой черный цвет выглядит достаточно благородно, а главное, не требует никаких кипящих отваров! Займусь сегодня же вечером. Конечно, придется позаботиться о гладкости кожи, но это, право, сущие мелочи. Значит, от поединка не отказываются...»

И не сдержал мечтательно-плотоядную улыбку.

* * *

Мазь для удаления волос пощипывала кожу — не слишком приятно, но вполне терпимо. Да и пользовался ей Лучано далеко не в первый раз.

А вот алхимическая краска, сначала опробованная на запястье и смытая специальным растворителем — черная, глянцевитая, отливающая синим и зеленым, как павлинье перо — вызывала легкое недоумение. К небольшому флакончику прилагалась тонкая кисть вроде тех, которыми прекрасные синьоры красят ногти. Это показалось бы даже логичным — как еще равномерно распределить краску по всей поверхности, избежав окрашивания прочих... частей — но приложенное к флакону указание: «Окрашивать, проветривая», — вот оно превращало процесс в настоящее занятие акробатикой!

Мало того что пришлось расставить ноги на максимальную ширину, так еще и следовало изогнуться самым причудливым образом, чтобы прокрасить тыльную часть, не касаясь ее руками — иначе краска размазалась бы. Для облегчения процесса Лучано приспособил зеркальце, которое обыкновенно использовал для бритья — пристроив его в совершенно, следует признать, непотребное положение. Получалось все же не слишком ловко... Ох уж эти дорвенантские традиции! Хорошо, что это хотя бы следует делать не каждый день!

Однако... Как, хотелось бы знать, с этим справляются местные синьоры? Ведь мало кто из них может похвастаться гибкостью, хотя бы приближающейся к гибкости Лучано!

Впрочем... из рассказов Айлин следовало, что в Академии адепты делили комнату на двоих... Возможно, помощь в окрашивании является для синьоров магов обычной дружеской услугой?

А те, у кого друзей нет, как у грандсиньора Бастельеро, к примеру, наверняка поручают это камердинеру...

Самая сложная часть работы наконец осталась позади, и Лучано выпрямился, позволяя крови отхлынуть от головы. Бросил взгляд под ноги, в зеркальце — великолепно! Краска легла совершенно ровно, как и обещал алхимик...

Сразу продолжать окрашивание Лучано не стал — лучше подождать, чтобы цвет взялся покрепче — и, обернув вокруг бедер полотенце на случай, если некстати вломится кто-нибудь из слуг, подошел к жаровенке для шамьета. Одна чашечка — и можно продолжать... Второй гербовый цвет у него золотой, это будет смотреться очень нарядно и выразительно! Только вот как нарисовать кота на такой... неровной поверхности?

Дверь, ведущая в спальню короля, распахнулась без стука, и Аластор шагнул в комнату.

— Лу, я хотел спросить...

Он осекся, поднял бровь, покосился на полотенце и, понизив голос, уточнил:

— Я не вовремя?

— Да нет, — пожал плечами Лучано, открывая шкатулку с молотыми зернами. — Как раз к шамьету. Да я бы и сам к тебе зашел, только чуть позже. Совсем забыл спросить — сколько времени длится этот ваш праздник?

— Сутки, как и везде. А что?

— Ничего, друг мой, совершенно ничего... Я лишь хотел узнать, как скоро можно будет отмывать краску...

— Краску? — непонимающе переспросил Альс. — Какую? И зачем ее отмывать?

— Алхимическую краску, — терпеливо объяснил Лучано. — Гербовых цветов согласно вашим традициям. Понимаю, ты привык к... иному. О, поверь, ваш семейный... способ произвел на меня неизгладимое впечатление, но я не столь суров, чтобы использовать кипящие отвары. Алхимический краситель куда безопаснее. Но его непременно нужно смывать в отличие от природных средств, которые сходят сами... Что ты на меня так смотришь?

— Лу... — как-то сдавленно пробормотал Альс и бросил странный взгляд на полотенце. — Лу, ты же не хочешь сказать, что...

— Разумеется, покрасил! — уже с легким раздражением согласился Лучано. — Почти покрасил. Еще не закончил. Что смешного в том, что я пытаюсь следовать вашим традициям? Или итлийцам это запрещено?

Альс не ответил. Справедливости ради, он вообще не мог сказать ничего членораздельного. С размаху усевшись на пол, он закрыл лицо руками, трясся, как в лихорадке, и сдавленно подвывал, поскуливал, всхрюкивал и всхлипывал — так что Перлюрен, мирно спящий на подушке Лучано, проснулся, вздыбил шерстку и удрал за изголовье, боязливо выглядывая оттуда и жалобно вереща.

— Лу-у-у! Ой, не могу... Л-у-у-у... Птичьи! Куриные! У-у-у...

Лучано набрал воздуха в грудь, не зная, чего ему хочется больше — выругаться или расхохотаться. Это же надо было выставить себя таким идиотто? И как ему только в голову пришло, что грандсиньор Аранвен станет рассуждать при дамах о столь деликатных... частях тела? А дамы поддержат? Это ведь Дорвенант!

— А самое ужасное, — сказал вдруг Альс почти спокойно, только сдавленным голосом, как будто изо всех сил сдерживал хохот. — Что завтра мне общаться со всеми нашими лордами. И я знаю, какие у них гербы! Помнишь молодого Ревенгара? У него — красный! С серебряной башней! Понимаешь? А у Райнгартенов зеленый с серебром! У Кастельмаро — лазурный! Ну и мерзавец же ты, Лу! Как... мне... теперь... об этом не думать?!

Лучано представил. Махнул рукой.

И, все же расхохотавшись, сел на пол.

А краска? Ничего, отмоется! В конце концов, не зря же он купил растворитель.

Удача капитана Бартоломео

Капитан Бартоломео Дживаньолли был отчаянным неудачником. То ли повитухе при его рождении пожалели горячего вина с корицей, и она отпустила новорожденному недоброе тихое слово, то ли просто звезды встали не так. И ведь капитан свято чтил морские законы! Никогда не охотился на альбатросов и чаек, не плевал и не мочился за борт с наветренной стороны и команде этого не позволял, перед каждым рейсом велел мыть палубу отваром полыни, а после, вернувшись в порт, обязательно посылал несколько монет какой-нибудь матросской вдове... Не помогало! Удача обходила капитана стороной и еще ухмылялась вслед.

Если в трюме обнаруживалась течь — дело само по себе понятное и нестрашное! — то непременно с той стороны, где стоит самый дорогой товар. Если корабельный лекарь отпрашивался на один рейс, то среди команды обязательно вспыхивала зараза. Шторма, пираты и налоговые чиновники, для честного капитана проходящие по одному ведомству злокозненных ухмылок судьбы, преследовали его с таким завидным постоянством, что кому другому хватило бы половины, чтобы отправиться на дно морское или портовое кладбище для бедняков. Но Бартоломео стискивал зубы, заказывал перед рейсом кружку горячего грога и поднимался на корабль, истово веря, что скоро его судьба изменится к лучшему.

Однажды он уже ступил на трап, но едва не споткнулся, потому что под ноги метнулись две серые тени.

«Плохая примета, — мрачно подумал Бартоломео. — Крысы, чтоб их».

И оказался прав наполовину: крыса была только одна. Утробно завывая, ее пытался взять за горло тощий серый котеныш, полосатый, как спина строптивого матроса. Он загнал крысу между мешками, что сгрузили пока на палубу, прижал к люку, ведущему в трюм, и все-таки вцепился бестии в глотку. Матросы улюлюкали, радуясь неожиданному развлечению, а потом, пока котеныш, хмуро озираясь, тщательно вылизывал окровавленную морду, из толпы послышалось:

— Дозвольте оставить, синьор капитан. Житья нет уже от пасюков! Да и к удаче кот на корабле, говорят...

Бартоломео только рукой махнул. Про себя он был уверен, что котеныша смоет при первом же шторме или он кому-нибудь нагадит в одеяло и полетит за борт. Но опять не угадал.

Серый прижился. На глаза лишний раз не попадался, но вскоре отъелся, вырос и заматерел. Обзавелся роскошной бахромой на ушах — крысы на корабле были злые, наверное, тоже ожесточились от неудач. Кто-то из матросов сшил ему кожаный ошейник, чтобы не прибили, приняв за бездомного, и в порту Серый обязательно отправлялся в увольнение, но к отплытию являлся вместе с корабельной командой, безошибочно узнавая колокол родного судна. Капитан уже давно не ждал от него обещанной удачи, но невезение котяра стойко и мужественно переносил вместе с остальным экипажем «Золотой ласточки».

Последний год был для капитана совсем нехорош. Мало того, что он влез в долги ради ремонта корабля, так еще в каждом порту его опережали слухи, что «Ласточка» проклята. А кто доверит товар или свою жизнь кораблю, над которым висит проклятие? Увы, синьоры! Заказы стали редкими, купцы торговались отчаянно, в глаза говоря, что Бартоломео должен быть благодарен им за любой фрахт как за милость.

Другой, пожалуй, спился бы. Бартоломео курил старую трубку и ежился на капитанском мостике от холодного ветра, завернувшись в залатанный плащ и вглядываясь в туманную даль, где под ручку гуляли чья-то удача и его невезение. Серый приходил, подставлял круглую лобастую голову с драными ушами под капитанскую ладонь и мурлыкал сочувственно. Капитан вздыхал...

Порт Вероккьи встретил их обычным шумом. Команда разгрузила тюки дешевого сукна и бочки свечного воска, заказчик долго крутил носом, уверяя, что товар пахнет крысами, а значит, испорчен. Но тут уж Бартоломео взбеленился. Крысы стараниями Серого на корабле почти перевелись, осталось ровно столько, чтобы соблюсти морской обычай, гласящий, что вообще без крыс в море выходить нельзя. Как узнаешь про течь в трюме?

Но чтобы крысы погрызли бочки даже не с салом, а с воском? Чушь какая! Деньги он с купца стряс, хоть и не все, но хватило их только отдать проценты по займу да скудно собраться в очередной рейс. И тут удача снова поглумилась над Бартоломео. Старший помощник нашел пассажира, искавшего корабль до Меруа, самого ближнего к Дорвенанту порта. Пожилому синьору непременно требовалась отдельная каюта и все удобства, которые может предоставить судно. Бартоломео насторожился.

Уступить капитанскую каюту пассажиру — запросто. Но почему состоятельный синьор — а помощник Барготом клялся, что синьор весьма богат! — почему он не отправится в Дорвенант порталом? Безопасно, быстро, никакой тряски. Ну или раз уж любит морские путешествия, почему не наймет каюту на приличном судне, а не на «Ласточке», пропитанной запахами ворвани, молодых сыров и тот же Баргот ведает, чего еще.

Однако синьор предложил тройную оплату сверх запрошенной, и Бартоломео согласился. Ну, подумаешь, еще одна неприятность в случае чего. Зато денег от синьора хватит на месячный запас рома и курительной травы для матросов!

В назначенный день синьор прибыл на борт с багажом: парой сундуков и тремя большими плетеными корзинами с плотно закрытыми крышками. Их вид сразу встревожил Бартоломео, а когда из одной корзины донесся заунывный мяв, и Серый, мирно гревшийся на солнышке, вскочил на лапы, капитан возмутился:

— Прошу прощения, почтенный синьор, но не рехнулись ли вы? — вопросил он, уперев руки в бока и яростно прикусив трубку. — Коты на корабле? Мы же будем плыть недели три! Они провоняют мне каюту так, что потом и песком драить бесполезно.

— У меня всего один кот и три кошки, — примирительно сказал невысокий пожилой синьор, одетый в темное и такой благообразный, что Бартоломео сразу почуял — дело плохо. — Уверяю, синьор капитан, они не доставят вам хлопот, а весь возможный ущерб я оплачу.

— Я взял плату вперед, — мрачно сказал капитан. — Поднимать цену, когда пассажир уже на борту, это не по-моему. Но следите за своими тварями сами. И лучше не выпускайте их из каюты, особенно кота. Наш Серый сопернику не порадуется. А вот кошкам как раз может.

— Да, об этом я не подумал, — растерянно вздохнул синьор, глядя, как Серый на полусогнутых лапах и со вздыбленной шерстью подбирается к корзинам, а потом обходит их, грозно урча. — А может, вы оставите своего котика на этот рейс в порту? В каком-нибудь приличном трактире на полном содержании?

Из одной корзины послышался восторженный ответный вопль: кот пассажира рвался в бой за честь своего гарема.

— Бар-р-ргот меня дери! — высказался капитан. — Нет уж, синьор. Мой кот — член моей команды. Он поплывет в любом случае!

Синьор вздохнул и развел руками. Бартоломео хотел посоветовать ему самому оставить в порту мяукающий багаж, но на правой руке синьора мелькнуло простенькое железное кольцо — гладкий стебель розы с распустившимся цветком вместо камня.

Помощник Бартоломео, что крутился рядом, нервно икнул и воззрился на синьора с ужасом, хотя тот ответил ему мягкой учтивой улыбкой. Сам капитан хмуро передернулся и промолчал, только махнул рукой матросам, чтоб отнесли багаж в каюту.

Пока почтенный пожилой синьор устраивался на новом месте, пришедший в себя помощник быстро предупредил всю команду вплоть до юнги, чтобы и с пассажиром, и с его кошками, если те покажут нос из каюты, обходились вежливо, как с Семью Благими и Барготом в придачу. Команде, почти полностью состоящей из итлийцев, не нужно было объяснять, что означает железный перстень с розочкой.

Когда ударил последний колокол и «Ласточка» покинула Вероккью, Бартоломео стоял на мостике и яростно грыз трубку, обуреваемый дурными предчувствиями.

Уже на следующий день они начали сбываться. Почтенный синьор честно выполнял распоряжение капитана и не выпускал кошек из каюты. Боцман велел юнге каждый день менять хвостатым пассажирам песок в ящике на свежий, синьор всякий раз одарял «милого юношу» за это медяком, так что юнга готов был и три раза в день вычищать ящик, но тогда песка не хватило бы на весь рейс. И как он умудрился не закрыть плотно дверь, остолоп!

Здоровущий сизый кот цвета отличной закаленной стали выскользнул из каюты и хозяйской походкой пошел по палубе...

— Мыр-рау? — удивился такой наглости Серый, дремлющий на квартердеке.

— Мря! — презрительно бросил сизый тоном грандсиньора, увидевшего в дворцовом саду пьяного матроса.

— Мрааааау! — понимающе отозвался Серый и коршуном слетел вниз.

Серо-сизый клубок покатился по палубе, мелькая ушами, хвостами и полосками. Коты дрались отчаянно, как матерые наемники, которым показали богатую добычу. Полосовали друг друга когтями, орали что-то жутко непристойное, снесли чей-то рундук и едва не сбили с ног боцмана.

Почтенный синьор выскочил на палубу, всплеснул руками... Сам Бартоломео ни за что не сунулся бы разнимать взбесившихся тварей, но синьор сделал один шаг, наклонился неожиданно легко и гибко для своего возраста и... Одно-единственное движение капитан просто не увидел, хотя мог с дюжины шагов различить блик на лезвии ножа в темном переулке. Синьор выпрямился, сжимая в каждой руке по вяло трепыхающемуся и урчащему коту. Соперники тихо и зло выли, шевелили лапами, но вырваться не пытались.

— Стыдно, синьоры! — нравоучительно и очень серьезно сказал пассажир котам, и Бартоломео мог бы поклясться, что усатые бандитто потупили наглые морды, а в желтых глазищах мелькнуло раскаяние.

Своего кота синьор ловко запустил в приоткрытую дверь, которую тут же захлопнул, а Серого, разжав ладонь, уронил на палубу. Котяра коротко прошипел обещание все равно найти и разорвать в клочья сизого мерзавца, а потом юркнул в трюм.

— Мои глубочайшие извинения, синьор капитан, — вздохнул пассажир. — Я постараюсь, чтобы это не повторилось.

Бартоломео мрачно кивнул, уже понимая, что толку не будет. Вы пробовали удержать в каюте кошек, привыкших к вольной жизни?

Уже через неделю их пришлось выпустить погулять хотя бы по палубе, потому что иначе проклятые твари отказывались от еды и заунывно орали день и ночь. Впрочем, на воле они сразу успокоились, везде полезли любопытными носами, но вели себя прилично, не пакостили, не лезли к матросской еде. Да и стали бы такие холеные, разноцветные, как на подбор, кошатины грызть солонину! Один из сундуков синьора оказался артефактным ларем, набитым свежей печенкой, которой должно было хватить на всю дорогу. Артефактный ларь! Для кошек!

Бартоломео своими ушами слышал, как матросы шептались, будто это заколдованная королевская семья, которую тайно вывозят из страны, то ли похищая, то ли спасая. Ну что ж... во всяком случае, пнуть драгоценных кошатин или наступить им на хвост никто не пытался.

Но главная сложность возникла, конечно, с котами. Серый выслеживал сизого кошака с каким-то травяным именем, словно они оба были последними представителями семей, истребленных взаимной родовой враждой. Тот платил хозяину корабля тем же. Не проходило дня, чтобы заунывно воющий клубок не катился по палубе, а сверху на него презрительно щурились холеные красотки в разноцветных шубах. Белая, черная и ярко-рыжая... Матросы делали ставки, почтенный синьор махнул рукой, а Бартоломео даже осмелился пригласить его на стаканчик граппо. Потому что роза на пальце — розой, а на корабле капитан — король и все Восемь в одном лице.

— Одну минуту, синьор капитан, — отозвался пассажир, учтиво кивнув. — Только заберу этого паршивца. — Аконит, ну что за манеры...

Сизый котяра, как раз вышедший из каюты, явно считал, что манеры у него самые подходящие к случаю. Он вспрыгнул на квартердек и попытался проделать с Серым тот же трюк с прыжком сверху, но...

Рыжая молния мелькнула между обоими котами. Развернулась, бесцеремонно вклинившись, и влепила обоим по увесистой оплеухе. Коты ошеломленно сели на хвостатые задницы и вытаращили круглые и желтые, как полная луна, глазища.

— Мряяяяя! — заорала рыжая красотка, оскалившись.

На холеной наглой морде поперек себя шире острые белоснежные зубы смотрелись внушительно.

— Мырррруяяяя! — подкрепила она еще одним воплем следующий двойной удар.

— Мряк! — недовольно отозвалась другая кошка, черная, что до этого молча наблюдала за экзекуцией.

Рыжая покосилась на нее и напоказ отвернулась от сизого кота, который, неуверенно встав на лапы, поплелся к черной, лег рядом с ней и принялся вылизывать кошечке пушистое угольно-блестящее ухо. Та благосклонно принимала заботу. А рыжая бестия вальяжной походкой первой портовой красавицы подошла к Серому, придирчиво оглядела его и, оставшись довольна, тоже легла рядом.

— Крысой буду, бабы их поделили! — изумленно проговорил первый помощник. — Рыжая, значицца, пришла, будто матросская жена в кабак, и растащила драку. А черная ей говорит: «Эй, это мой мужик, разок по морде двинуть еще ладно, для порядка пригодится. Но смотри, подруга, не зарывайся. Бери этого серого, а ты, муженек, иди домой!»

— Очень точное и верное понимание событий, — улыбнулся пассажир. — Что вы там говорили о граппо, синьоры? Отметим перемирие?

Остаток рейса прошел на удивление мирно и даже благодушно, словно сама Всеблагая улыбнулась «Ласточке» и ее экипажу. Ветер дул исключительно попутный, солонина не протухла, а питьевая вода не зацвела, и даже чирей на мягком месте ни у кого из матросов не вскочил. Капитан Бартоломео каждый вечер выпивал по стаканчику граппо со своим любезным пассажиром и сам не заметил, как рассказал ему всю свою нехитрую жизнь, словно исповеднику в храме Семи Благих. На судьбу, конечно, не жаловался, еще чего не хватало, но пожилой синьор неудачников наверняка перевидал достаточно, так что слушал с пониманием и сочувствием — молчаливым сочувствием, правильным.

Про себя синьор почти не говорил, а Бартоломео был не настолько идиотто, чтобы расспрашивать человека с железной розой на пальце. Но когда до Меруа, пограничного с Дорвенантом, остался один день, синьор за вечерней граппой обмолвился, что переезжает в Дорвенант насовсем, коротать старость в доме сына и нянчить недавно родившихся внуков.

— Сына?! — неосторожно изумился Бартоломео, никогда не слышавший, чтобы у людей такого сорта были семьи. — А разве... О, простите, синьор! Не мое дело, прошу, не сочтите за обиду.

— Ну что вы, синьор капитан, какие обиды? — усмехнулся пассажир и подлил им обоим еще граппы. — Вы совершенно правы, для таких, как я, это редкость. Я бы даже сказал — невидаль. Сам не ожидал, но так уж вышло. Мой мальчик многого добился вдали от родины, но тем сильнее ему пригодится поддержка.

— Отцовская рука и в голод накормит, и в бурю укроет, — поддакнул капитан. — Пошли нам Благие почтительных сыновей и заботливых внуков, большего и желать — грех.

— Воистину! — чокнулся с ним стаканчиком граппы пожилой синьор.

День, когда «Золотая ласточка» вошла в порт, выдался теплым и солнечным, белые барашки волн катились к берегу красиво, словно на картине, иссиня-лазурное небо чертили крыльями чайки, и чужие паруса приветливо покачивались на морской зыби, пока «Ласточка» подходила к причалу. Кошки, почуяв сушу, принялись метаться по палубе, и старший помощник с капитаном помогли пассажиру переловить и усадить их в корзину. А то, не дай Благие, свалятся в щель между бортом и причалом... Четыре недовольные усатые морды, лишившись воли, сверкали через прутья глазами, пытались просунуть наружу лапу и время от времени заунывно подвывали, жалуясь на людское вероломство и жестокость.

— Ну-ну, бамбини, — утешительно хлопотал над ними синьор. — Скоро будем дома! Так и быть, отсюда возьмем портал, хватит вас мучить! — И добавил со вздохом, хотя Бартоломео не просил объяснений. — У меня, синьор капитан, портальная болезнь, терпеть не могу эти магические штуки. Да и кошки порталы не любят. Но как подумаю, что везти их до самой Дорвенны в карете... Кажется, я переоценил свои силы и любовь к путешествиям. Потерпим немного, зато уже сегодня буду пить шамьет, сваренный моим мальчиком, пока эти наглые морды станут обживать сад...

Бартоломео покивал и благоразумно промолчал, хотя с самого начала не понимал, зачем мучиться самому и мучить кошатин тремя неделями в море. С другой стороны, если бы не щедрость почтенного синьора, этот фрахт принес бы куда меньше денег.

— Да благословит вас небо, синьор, — сказал он искренне, когда матросы скинули на причал старенький, но крепкий трап. — Дозвольте проводить? Вам с корзиной спускаться неудобно, а мне — дело привычное.

Они со старшим помощником подхватили по корзине, третью взял боцман, и через несколько шагов драгоценные кошатины, совершившие долгую морскую прогулку, оказались на берегу. Следом матросы перенесли сундуки, а потом на берег сошел и пассажир, которого уже ждали.

— Это нас, что ли, так встречают? — оторопело выдохнул один из матросов, и Бартоломео даже не одернул дурня — было с чего удивиться.

Слева и немного в стороне на причале выстроилось все портовое начальство: комендант с мундире с позолоченными галунами, три таможенных синьора и четверо стражников — все в парадных мундирах, физиономии светятся восторгом и готовностью к услугам — хоть Бартоломео никогда и не видел этого выражения в свой адрес, но сразу узнал. Ну только королевского штандарта не хватает, простите Благие за дерзость!

А справа... Справа зоркий капитанский глаз немедленно узрел причину такой торжественной встречи — роскошную карету с черно-золотым гербом на дверце и людей возле нее. Сначала в глаза Бартоломео бросились полдюжины верховых гуардо в красно-золотых мундирах и с перьями на высоких форменных шапках. Они окружили карету кольцом, и столпившиеся за причалом зеваки беззастенчиво разглядывали суровых усатых верзил, вполголоса рассуждая, кто это такой важный пожаловал. Перед каретой же стояли двое, первый — высокий, с военной выправкой, в черном мундире с тонкой золотой оторочкой и с непокрытой светловолосой головой. Второй — молодой синьор в щегольском изумрудном камзоле и берете ему в тон. Увидев сошедших с «Ласточки», нарядный молодой человек бросился к ним с радостным возгласом:

— Батюшка! Наконец-то!

Пассажир Бартоломео протянул ему обе руки, но молодой нарядный синьор упал на колено прямо посреди причала, не жалея дорогих бархатных штанов, и поцеловал отцовскую руку.

— Мальчик мой... Как я рад тебя видеть. — Счастливый отец поднял почтительного сына, обнял, поцеловал в щеку и махнул рукой в сторону капитана и его людей. — Заберите груз. И осторожней с корзинами, там кошки!

— Лионель... — оглянулся молодой синьор на своего спутника, тот кивнул:

— Я займусь, милорд, не извольте волноваться.

По одному его взгляду, даже не жесту, четверо гуардо мгновенно спешились и кинулись за сундуками, а вот с корзинами возникла заминка. Возле той, куда Бартоломео лично сажал рыжую, по причалу метался Серый, злобно выгибаясь, шипя и оскалившись. Гуардо попытался было его пнуть, но тут уже возмутился Бартоломео:

— Полегче с нашим котом, благородный синьор! Бедняга не виноват, что ему разбили сердце!

Он подхватил Серого на руки, чтобы унести, но кот вырвался, снова кинулся к корзине, принялся тереться об нее мордой и царапать лапой крышку. Из корзины послышались ответные рыдания пушистой красотки, сообразившей, что ее разлучают с возлюбленным.

— Вот ведь незадача, — растерянно сказал бывший пассажир Бартоломео. — Кажется, этот бравый хвостатый синьор всерьез увлекся нашей Наперстянкой, да и она не осталась равнодушной. Представляешь, мальчик мой, они всю дорогу были неразлучны. Даже не знаю, что теперь делать...

— Забери его, Беппо, — хмуро сказал Бартоломео помощнику. — Отнеси на «Ласточку» и запри в пустой рундук, пусть посидит, пока синьоры не уедут.

Помощник ловко подхватил кота, гуардо осторожно взял корзину, но стоило им обоим сделать по дюжине шагов, Серый и рыжая разом завопили, тут же заорал Беппо, и серая молния метнулась обратно. Одним прыжком кот вспрыгнул на корзину, которую нес гуардо, и принялся драть когтями прутья, горестно завывая. Рыжая вторила ему, пытаясь процарапаться изнутри.

— Да Баргот их побери, — вздохнул пожилой синьор и повернулся к Бартоломео. — Синьор капитан, не буду оскорблять вас предложением продать вашего кота, но вы же сами видите... — Он сокрушенно развел руками. — Прошу, отпустите синьора Серого к его возлюбленной. Обещаю, в нашем доме его не обидят. Они даже с Аконитом поладили, вы сами видели. Ну что поделать, если это любовь?

Бартоломео глянул на кота. Тот сосредоточенно грыз прутья, царапал их, и на серых лапах уже кое-где виднелась кровь. Сердце капитана дрогнуло.

— А если не уживутся? — хмуро спросил он. — Или вам он придется не ко двору? Синьоры, не сочтите за обиду, но Серый — часть моего экипажа. Я никого из своих не оставлял на берегу, не позаботившись о его судьбе.

— Синьор капитан, — вмешался почтительный сын очень почтенного отца. — Если мы с батюшкой увидим, что вашему коту с нами плохо, я лично разыщу вас и верну его на корабль. Слово Лучано Фортунато Фарелли! А если я могу чем-то подкрепить свою просьбу...

Он выразительно положил руку на увесистый кошелек, и Бартоломео нахмурился еще сильнее.

— Друзей не продаю! — отрезал он. — Забирайте. Может, хоть Серому повезет избавиться от наших вечных неудач.

Он оглядел людей вокруг. Вернувшийся помощник баюкал изодранную в кровь руку, боцман глядел преданно и серьезно, а все остальные, включая гуардо и незаметно подобравшихся ближе портовых служащих, недоуменно. Ну да, было бы из-за чего спорить! Из-за драного корабельного кота! Эх, не понять этим сухопутным!

— Ну-ну, синьор Серый... — Лучано Фортунато Фарелли, или как его там, с удивительной ловкостью подхватил кота, отцепил его от корзины и сокрушенно покачал головой, разглядывая окровавленные лапы. — Коготь сорвали... Разве так можно? Ничего, дома залечим. Поедете к нам домой, м? Вот она, ваша белла синьорина, никуда не делась...

Он приоткрыл крышку корзины, и Серый, виновато глянув на капитана, юркнул в щель. Внутри корзины завозились, устраиваясь, два немаленьких кошачьих тела, а потом Бартоломео с пары шагов расслышал громкое мурчание.

— Не обижайте его, — попросил он, чувствуя странное стеснение в груди. — А если что — дайте знать, ради Всеблагой. Обещаю, я его заберу...

— Вы ведь отсюда идете в Лавалью? — уточнил бывший пассажир. — Мы пришлем вам весточку туда. Не беспокойтесь о Сером, синьор капитан, и о своем невезении — тоже. Судьба иногда подолгу испытывает своих будущих любимчиков, уж я в этом кое-что понимаю.

— И я тоже! — подхватил молодой синьор Фарелли. — Не будь я Фортунато! Вот что, синьор капитан, раз не хотите за кота денег, позвольте поделиться своей удачей!

Он дернул за узел роскошного шейного платка — сине-зеленого, как павлиний хвост, и щедро расшитого золотом — сорвал и протянул горящий на солнце шелковый лоскут Бартоломео.

— Берите ради Странника, м? — подмигнул он капитану. — Моей удачи с лихвой хватит на двоих. А это вам за рейс!

— Ваш батюшка уже заплатил. — Сжимая непонятно как оказавшийся у него в руке платок, Бартоломео даже попятился от протянутого следом кошелька. — И заплатил достаточно! Дважды плату не беру. Удачи, синьоры!

С сожалением посмотрел на корзину, которую гуардо бережно ставил в карету, вздохнул и направился к коменданту, предвкушая привычный долгий спор о пошлинах. Платок на удачу, ха! Нет, бывает и такое! Например, если платок со своей головы или шеи подарит матерый морской волчище, просоленный насквозь, побывавший во всяких переделках и не раз глядевший Претемной в лицо... Но этот щеголь! Какая там у него удача? Раздеть красотку-вдову или соперника за игорным столом?

Но отказаться от подарка Бартоломео посчитал некрасивым и неосторожным, вдруг почтенный батюшка щедрого сына обидится на такую неучтивость. Поэтому повязал платок поверх рубашки, выпустив концы на серый капитанский камзол, потрепанный, как и все остальное имущество «Ласточки». Смотрелось это глупо и странно, но... пусть. Неприятно признавать, но у капитана за всю его жизнь не было такой дорогой и красивой вещицы, даже на ум не приходило потратиться на что-то ненужное...

С пошлинами он разделался так быстро, что сам удивился. Наверное, на «Ласточку» до сих пор падал отблеск почтения, которое комендант порта оказывал обоим синьорам Фарелли. Пошлины от Бартоломео он принял рассеянно, не считая, и велел таможенным синьорам немедленно подписать «Ласточке» все нужные бумаги.

А без кота на корабле стало как-то неуютно. Бартоломео и сам бы себе не признался, но оказалось, что за эту пару-тройку лет он привык, что вечерами на палубе мелькает серая тень, а еще иногда Серый забирался к нему на колени и мурчал, пока Бартоломео сверял курс или делал записи в бортовом журнале... Ну что ж, дай ему Всеблагая Мать хорошей жизни на суше!

Как и собирался, обратно Бартоломео пошел в Лавалью. Фрахт, принятый им, был так себе фрахт, паршивенький, с душком. Но договоренность о нем имелась еще с прошлого раза, поэтому трюмы «Золотой ласточки» наполнились тюками и бочками, а боцман озабоченно сказал, что надо бы завести нового кота, иначе крысы быстро вернутся. Эти твари поживу чуют издалека.

— Найдем в порту, — согласно буркнул Бартоломео, а на душе снова заскребли невидимые родственницы Серого — как там их вольнолюбивый морской парень?

Благородные богатые синьоры сладко поют, но чего стоит их слово? Впрочем, слово человека с розой на пальце стоит как раз очень дорого...

Лавалья встретила их штормом и новыми портовыми порядками — торговый принц из рода Риккарди, недавно ставший здесь регентом при малолетней племяннице-наследнице, умело подгребал город под себя, зачищая несогласных. Бартоломео до этого не было особого дела. Во всяком случае, так он думал, пока купец, которому предназначался груз, не отказался его забирать и оплачивать доставку.

— Вы с ума сошли, синьор? — гневно поинтересовался у него Бартоломео, откидываясь на спинку стула в траттории. — А как же договоренности?! Я тащил вам этот груз, чтобы вы от него отказались? Приличные люди так не поступают!

— Это не мои сложности, — отрезал его собеседник, холеный красномордый толстяк с пухлыми руками, где на каждый палец приходилось по три-четыре кольца. — Вы договаривались не со мной, а с синьором Латерра, вот с ним и разбирайтесь. Груз мне больше не нужен, поступайте с ним как угодно. Можете вернуть его Латерре, он продаст товар и расплатится с вами.

— То есть я должен теперь везти его Латерре?! — возмутился Бартоломео. — Без оплаты за фрахт? За свой счет? А если Латерра откажется...

— Не мои сложности, — развел руками мерзавец и с явным злорадством добавил: — Не нужно было связываться с этим мошенником Латеррой, капитан. Говорили мне, что вы неудачник, но чтоб настолько...

Кровь бросилась Бартоломео в лицо, он дернул шелковый платок, что так и носил с того дня, как будто дурацкий кусок ткани и впрямь мог принести удачу...

— Что вам за дело до моей удачливости? — выдохнул он, приподнимаясь, прямо в лицо купцу. — Расплатитесь по счету и сами решайте все с Латеррой! Мое дело — доставить груз, и я его доставил! Забирайте проклятые тюки! Или я ославлю вас на весь Эдор как мошенника!

— Потише, капитан, — хмыкнул мерзавец. — Сначала докажите, что привезли именно то, что я заказывал! Как вы думаете, кому поверят скорее, купцу первой гильдии, члену городского Совета Лавальи или вам, моряку-неудачнику с проклятой богами лоханки? Велика важность, хотели поправить свое положение и надуть почтенного негоцианта, а тот оказался не так уж прост и отказался от бракованного товара. Ну что, дадим торговому обществу две истории на выбор? Поберегитесь, капитан, а то после моего рассказа вам даже бочку тухлой селедки никто не доверит...

У Бартоломео потемнело в глазах. Он стиснул зубы, уговаривая себя, что нельзя сорваться. Да, обидно до кома в горле, до мучительного желания врезать кулаком в улыбающееся лицо холеной наглой твари... Но это чужой город! А за ним, капитаном-неудачником, и вправду никто не стоит...

— Бочку тухлой селедки, говорите? — мурлыкнул вдруг чей-то спокойный уверенный голос, и на плечи мерзавца опустились крепкие смуглые ладони, а человек, которому они принадлежали, невысокий, добротно одетый, с некрасивым, но приятным обаятельным лицом, наклонился пониже и ласково сказал в самое ухо купца: — Тише, синьор, не надо криков и шума. Люди моего ремесла, так уж водится, не любят беспокоить господ гуардо из городской стражи. Зачем шуметь, если встретились почтенные приличные синьоры? Меня, кстати, Фелиппе зовут, будем знакомы.

Он уронил одну руку пониже, купец покосился на нее, и его лицо на глазах у Бартоломео залила смертельная бледность. В самом деле смертельная! Потому что один из крепких смуглых пальцев синьора Фелиппе украшало простенькое железное кольцо в виде колючего стебля с бутоном розы. Кольцо младшего мастера Шипов Претемных Садов...

— Грандмастер Ларци передает вам привет, синьор капитан, — сообщил Фелиппе, за спиной которого, в свою очередь, маячили два хмурых крепыша с длинными ножами на боку. — Синьор Серый пребывает в добром здравии и совершенно счастлив с синьорой Наперстянкой. Будете в Дорвенне, приезжайте в палаццо Фареллов, вас примут как дорогого гостя, и вы сами сможете их увидеть. А старший мастер Фортунато велел передать, что будет рад при случае оказать вам услугу... Кстати, синьор капитан, мне показалось, или у вас тут какие-то сложности? Что-то я такое услышал краем уха про гнилую селедку, разные истории, неуплату по договору... Рико, ты тоже это слышал?

— Как можно, мастер? — прогудел один из здоровяков, тот, что стоял справа. — Неужели кто-то не уважает синьора капитана? Про которого сам грандмастер сказал, что это самый честный капитан на всем Южном побережье!

— Так и сказал, Рико? — весело уточнил синьор Фелиппе, и купец еще сильнее побледнел, с отчаянием глядя перед собой — прямо на Бартоломео. — А что там было про невезение?

— Да какое может быть невезение, коль синьор капитан знаком с самим Фортунато? — возмутился Рико и добавил с явным благоговением: — Если бы я водил знакомство с такими людьми, я бы считал, что меня сам Странник поцеловал!

— Хм, а вот этот почтенный синьор, похоже, так не думает, — с сомнением протянул Фелиппе и небрежно погладил плечи купца поверх нарядного темного-голубого камзола. — Он, кажется, считает, что можно надуть человека, которого грандмастер Шипов приглашает в гости со всем уважением. Честного моряка, который не берет плату дважды и не продает друзей. Как нехорошо, синьор... как вас, простите?

— Да вы что! — отмер купец и посмотрел на Бартоломео с ужасом и мольбой во взгляде. — Вы меня не так поняли, синьоры! Конечно, я немедленно расплачусь с синьором капитаном! Прямо сейчас! Позвольте... позвольте кошелек достать...

— Доставайте, — милостиво разрешил синьор Фелиппе и убрал ладони, но вместо этого одним кошачьим движением скользнул за стол рядом с купцом, показав удивительную гибкость для такого крепкого коренастого тела.

Онемевший Бартоломео только заморгал — ему на миг показалось, что рядом очутился его Серый, принявший человеческий облик. Во всяком случае, на крыс тот смотрел именно так, с веселым азартным интересом и полной уверенностью, что ни одна длиннохвостая мерзкая тварь от него никуда не денется.

Купец тем временем дрожащими руками развязал кошель и отсчитал двадцать полновесных золотых скудо, а потом все с той же мольбой посмотрел сначала на Бартоломео, потом на синьора Фелиппе и снова на Бартоломео.

— Остальное... векселем... если позволите... — пролепетал он.

— Что скажете, синьор капитан? — осведомился Фелиппе. — Можно верить векселю этого непочтенного синьора?

— Рискну, — буркнул Бартоломео. — Он мне еще семьдесят скудо должен.

— Сто двадцать, — поправил его Фелиппе и со значением посмотрел на купца. — За беспокойство, не так ли?

— С-с-сто пятьдесят! — выпалил мерзавец и заискивающе посмотрел на Бартоломео. — За беспокойство, исключительно за беспокойство!

— Семьдесят, — упрямо сказал Бартоломео. — Не сочтите за обиду, синьор Фелиппе, я вам и вправду очень благодарен. Но у меня правило. Я не беру лишнего.

— Как скажете, синьор капитан. — Фелиппе уважительно склонил голову. — Правило — это мы понимаем...

Он махнул рукой, и через пару мгновений у стола оказался хозяин траттории, протягивая на подносе письменный прибор. Бартоломео только сейчас понял, что в общем зале уже давно тихо, хотя посетители никуда не делись. Купцы, такие же моряки, как он сам, даже парочка портовых чиновников — все они изображали, что очень заняты едой и выпивкой, но ловили каждое слово, тем более что синьор Фелипе, младший мастер известной каждому итлийцу гильдии, не особо и старался говорить потише. Кажется, даже наоборот...

Дождавшись, пока мерзавец выпишет вексель на семьдесят скудо, Фелипе небрежно в него заглянул, подвинул капитану, а потом протянул руку, поправил шейный платок купца — дорогой, но и близко не такой красивый, как у Бартоломео! — и так же мягко, со спокойной уверенностью сказал:

— Если после этого вечера у синьора капитана случится какая-то беда или возникнут какие-то сложности... любые сложности, понимаете меня, правда? Так вот, если это произойдет, я буду очень расстроен. Я буду считать, что кто-то не уважает меня и грандмастера Ларци, которого безмерно уважаем все мы. Правда, Рико?

— Святая правда, — прогудел здоровяк Рико, а его молчаливый товарищ кивнул. — Как же можно не уважать грандмастера Ларци и мастера Фортунато? Таких великих людей!

— Именно так, — согласился Фелипе. — Так вот, позвольте повторить, мы очень расстроимся. Очень-очень. И обязательно навестим того, по чьей вине так расстроились. Вы меня понимаете, синьор как вас там?..

— П-понимаю... — пролепетал купец. — Я никогда! Ни за что! Ни в коем случае!

— Верю, — подмигнул ему Фелипе. — Не похожи вы, дорогой синьор, на человека, который мечтает, чтоб его повесили на собственных кишках. Шучу, конечно!

Улыбнувшись, он встал, поклонился Бартоломео и негромко, но так же четко и ясно, что каждое слово разнеслось по залу траттории, сказал:

— Удачи, синьор капитан. Говорят, иногда она улыбается и честным людям.

Посмотрев на три удаляющиеся спины, Бартоломео молча сгреб в кошель деньги, взял вексель и ушел, не глядя на разом осевшего, словно его ударили под дых купца, так и оставшегося за столом. На душе было... странно. Радовало одно — Серый живет хорошо, вряд ли целый грандмастер Шипов станет врать из-за такой мелочи. Надо же, как причудлива бывает судьба корабельного кота!

«Спасибо, Серый, дружище, — смущенно и немного виновато подумал Бартоломео. — Ты все-таки принес мне удачу!»

За злосчастным грузом так никто и не явился, только от купца прислали письмо с отказом и передачей имущественных прав — подпись и печать как положено. Через неделю, когда на полученные девяносто скудо Бартоломео вылизал «Золотую ласточку», словно кошка — котенка, нашелся покупатель на брошенный товар и расплатился за все разом. Еще через пару дней Бартоломео предложили выгодный фрахт и собрались дать аванс.

— Аванс не обязательно, — предупредил Бартоломео, удивляясь такой редкости.

— У вас хорошая репутация, капитан, — пожал плечами владелец груза. — А мне нужен корабль на постоянные фрахты в Арлезу и Фрагану и человек, которому можно доверять. Говорят, вы умелы, честны и удачливы, что еще нужно от моряка?

— Удачлив... — повторил Бартоломео с удивлением. — Надо же...

На часть аванса он купил полдюжины белых рубашек и приличный камзол со штанами — теперь платок павлиньего шелка смотрелся уместно и достойно. В самом деле, не может удачливый и честный капитан ходить как оборванец, правда? Команда, которой тоже перепало от капитанских щедрот, тихо молилась Всеблагой, хотя пару раз Бартоломео слышал поминания Странника. В конце концов, удачей заведовал именно он.

После очередного, уже четвертого, рейса без кота на борту, капитан Бартоломео, возвращаясь на корабль, обо что-то споткнулся перед самым трапом. Фонарь горел паршиво, и капитан сначала ругнулся, подумав, что кто-то из матросов бросил комок тряпья — следует выпороть паршивца, так же и шею недолго сломать в темноте. Но комок зашипел, пошевелился... Капитан нагнулся, ухватил его за мягкую шкурку и поднял перед собой, рассматривая. Котенок был рыжим, с белой грудкой, тонким облезлым хвостом и огромными ушами. На капитана он смотрел опасливо.

— Будешь Рыжим, — заключил Бартоломео, перехватывая мелкого кошака поудобнее и ступая на трап. — Кот на корабле — это к удаче. Эй, боцман, пошли кого-нибудь в город за молоком!

P.S. Время действия рассказа - после основного сюжета "Королевы Теней"

Сказка о Речном Короле, сыне кузнеца и странном Барде (из сказок Влахии и Карлонии)

Некогда, в те времена, о которых теперь только сказки рассказывают, жил один человек. Была у него жена-красавица, и четверо сыновей, и три дочери. Держал крестьянин двух коров да трех овец, продавал на ярмарке шерсть и молоко — тем и кормил семью.

Так и жил бы он себе, горя не знал, если б не случилась страшная беда. За всю весну не выпало ни единого дождя, за половину лета — ни одной тучки не показалось на небе. Трава на лугах и пастбищах сгорела, нечем стало крестьянину кормить своих коров с овцами, совсем они отощали — вот-вот падут. Горевал крестьянин, да что было делать — зарезал своих кормилиц.

Но и мяса семье надолго не хватило. Совсем голодно стало. Дети целыми днями плакали, есть просили. Взял тогда крестьянин сеть, пошел к реке — хотел рыбы наловить, только обмелела река, замутилась. Сколько ни забрасывал бедняга сеть, так ничего и не поймал. Сел он тогда на камень и стал реке на судьбу свою пенять.

— Нет несчастнее меня человека на свете. Было у меня хозяйство, дом и семья, да все рухнуло в одночасье. Скотина под нож пошла, жена слегла, дети, того и гляди, помрут с голоду. Все бы отдал, лишь бы их от голодной смерти спасти.

Тут вдруг вода в реке водоворотами пошла, всколыхнулась, да и стихло все. Услышал крестьянин шаги. Идет по берегу кто-то, галькой речной хрустит. Повернулся он, поднял глаза — стоит перед ним старик. Крепкий, кряжистый, в богатых одеждах. Посох в руках резной, золоченый. Посмотрел старик на крестьянина, тот аж съежился: такой взгляд тяжелый, грозный — королю впору. И спрашивает незнакомец:

— Чего сидишь тут, воду баламутишь?

Рассказал ему все крестьянин. И про засуху клятую, и про семью, и про хозяйство погибшее. Рассмеялся старик, а смех странный, будто вода булькает.

— Ну что ж, — говорит. — Могу я горю твоему помочь. Дам я тебе волшебных коров да овец. Кормить их не надо, давай только в день по ведру воды речной — и довольно. Вот только и с тебя кое-чего потребую.

— Да что хочешь, проси, все что есть — отдам, — взмолился крестьянин. — Слугой твоим вечным стану.

Опять засмеялся старик.

— Не нужна мне служба твоя, слуг у меня и без того хватает. А за коров волшебных отдашь ты мне дочь свою младшую, когда ей шестнадцать весен минет. Да смотри, попробуешь обмануть — большую беду накличешь!

Затосковал крестьянин.

— Как же я дочь тебе отдам?

— Как знаешь, — говорит старик. — Ступай тогда домой, смотри, как дети твои по одному умирать станут.

Зарыдал крестьянин, а деваться некуда.

— Согласен, — говорит. — Давай коров своих.

Нагнулся тут старик, поднял из под ног гальку речную.

— Вернешься домой — камень этот на землю брось, коровы и появятся.

И гальку крестьянину протягивает. А рука-то чешуей мелкой рыбьей покрыта, так на солнце и играет! Понял тут крестьянин, что ему странным казалось! Жара стоит, а борода у старика мокрая и нитки тины в ней запутались. Не иначе, сам Речной Король к нему пожаловал. Много слухов всяких о нем ходило — что служат ему всякие чудища; что всемогущий он, добра всякого дать может, только не даром. А коль обмануть попробуешь — никогда не простит. Со свету сживет.

Испугался крестьянин, попятился, а старик камень ему в руку вложил, посохом в берег ударил.

— Гляди, — говорит. — Уговорились.

И сгинул. Всколыхнулась вновь вода речная — и улеглась.

А крестьянин домой побрел.

Все вышло, как старик сказал — только камень на землю бросили, появились пять коров тучных, лоснящихся и овец два десятка. Зажил крестьянин с семьей сыто да вольготно.

Десять весен пролетело, выросли дети. Младшей дочери шестнадцать сравнялось. Стала она красавицей — глаз не отвести, все парни в деревне на нее заглядывались. А особенно — кузнеца сын.

Да и девушке он нравился — видный собой и в ремесле способный. Дело к свадьбе шло, крестьянин про обещание свое уже и думать забыл — столько времени прошло, а от Короля Речного ни слуху, ни духу.

Ну да вскоре он о себе напомнил.

Вышел как-то крестьянин на крыльцо, глядит — а посреди двора лодка стоит. Да не простая — борта резьбой изукрашены, а на носу — лебедя голова искусно вырезана. Лавки коврами покрыты.

Побледнел крестьянин, понял, за кем эта лодка посуху приплыла. Вскоре вся семья на дворе собралась. Ахают, резьбу разглядывают — что за чудо?! На отца смотрят — а он мрачнее тучи. Подошел к дочери младшей, обнял, рассказал все про коров волшебных да про уговор с Речным Королем.

— За тобой лодка эта, доченька. Отказаться нельзя. Ты же про него много слышала. Всех погубит.

Заплакала девушка, да делать нечего, раз уж судьба такая выпала. Попрощалась со всеми, села на покрытую ковром скамью и пропала вместе с лодкой, будто и не было ее.

Дня не прошло — по деревне слух о девице да Речном Короле разлетелся. Кузнецов сын от горя сам не свой стал, не пьет, не ест, работу забросил. К реке зачастил, звал суженую — только молчала река.

Как-то раз сидел он на камне у самой воды и вдруг услышал — будто дудочка поет. Ближе и ближе, вот уже и шаги слышно стало. Только не до веселья было парню, он и оглядываться не стал — иди себе мимо, песенник!

Да только стихли шаги, и раздался рядом голос молодой да веселый:

— Чего грустишь, парень?

Оглянулся сын кузнеца — стоит перед ним его однолеток. Похож даже чем-то, статный, плечистый. Только волосы не русые, а черные как смоль, и глаза такие же темные, а лицо белое, пригожее и нежное, как у девицы. В остальном же парень как парень. Одет просто, дудочка в руках да торба бродяжья через плечо.

Рассказал ему парень про свою беду, которой никто в целом свете помочь не может.

А бродяга ему подмигнул лукаво, сыграл на своей дудочке залихватскую трель и говорит:

— Никто не может, а я могу!

— Да чем же ты мне поможешь, бард?

— А вот дудочку тебе дам, да еще пару вещиц. Как солнце сядет — иди к устью реки да начинай на дудочке играть, невеста твоя к тебе и выйдет. Хватай ее за руку и в деревню беги. Как только в дом свой ее введешь — тут власть Речного Короля над ней и кончится. Только смотри — гнаться он за тобой будет. Тогда и пригодятся мои подарки.

Порылся бард в торбе и протянул парню мешочек малый с песком, молоток кузнечный да огниво.

— Как увидишь, что догоняет вас Король, кинь одну из вещиц за спину и дальше беги. Подарки мои его задержат. Но смотри, — говорит музыкант, а сам брови хмурит. — Главное условие — чтобы не было страха в твоей душе. Коли испугаешься, дрогнешь — тут вам и конец. Ничего тогда не спасет. Накрепко это запомни.

Отдал бард сыну кузнеца дудочку и пошел прочь. А парень, не мешкая, отправился к устью. Как раз к закату дошел, только и успел дух перевести — солнце село. Достал он дудочку дареную и заиграл. Расступились воды реки, и вышла на берег его невеста. Схватил сын кузнеца ее за руку и потащил за собой.

Получаса не прошло, услышал парень за спиной рев страшный, грохот да ржание — то Речной Король в погоню кинулся. В упряжке у него лошади водяные, черные, как сажа; рядом с колесницей собаки бегут — сами с теленка, глаза огнем горят, клыки как ножи. Совсем уж было нагнали беглецов, да только достал кузнецов сын мешочек с песком, кинул через плечо — и появилась у него за спиной пустошь песчаная. Как въехала на нее колесница Речного Короля, так лошади с псами в песок и ушли, водой обернулись, впитались. Гневно закричал Король, ударил в песок посохом — да только не послушалась его пустошь, не отдала свиту.

А парень с невестой дальше побежали, что было сил.

Тут дорога их мимо болота пошла. Глянул парень — а из трясины наперерез им утопленники идут. Страшные, раздутые, плоть кусками с костяка отваливается. А впереди духи болотные — тело из ила да ряски слеплено, глазницы гнилушками светятся — воют, зубами скрежещут, аж мороз по коже. Только и здесь не испугался сын кузнеца, кинул навстречу болотным тварям огниво. Вспыхнуло пламя, встало стеной — не пройти упырям.

Побежали парень с невестой дальше.

Совсем немного до деревни осталось — послышалось сзади шипение змеиное. Обернулся парень — а их змей огромный догоняет. Уже и пасть разинул. Выхватил сын кузнеца молоток и швырнул на землю — тотчас расступилась земля и поглотила змея.

Вот и до ограды деревенской уж рукой подать. Глянул парень — а в воротах сам Речной Король стоит, да так он страшен, что не опишешь. Морда жабья все в наростах, глаза мертвые, рыбьи. Вместо рук клешни стальные зазубренные, а ног и вовсе нет — щупальца осьминожьи. А в одной клешне копье зажато, наконечник так и сверкает.

Увидал Король беглецов, захохотал жабьим ртом беззубым, да копьем размахнулся. Вот тут-то испугался кузнецов сын. Не за себя — за невесту. Дрогнул он — и тут же упал замертво. А чудище захохотало снова, схватило девицу за руку, да и рассыпалось с ней вместе водяной пылью.

Баргота невеста, двенадцати братьям сестра (джунгарская сказка)

Давным-давно это было. Когда Утренняя Заря с Вечерней за красавца-Месяца спорили, когда Солнце у бедняка в восприемниках ходило, когда Смерть лекаря учила, жил в одном таборе лихой джунгаро. И ловок он был — зайцу на бегу кончик хвоста сбреет, ни шерстинки больше не заденет. И силен — завязнет в грязи повозка, кони споткнутся, так он вытянет. И в песнях первый — соберутся все таборы, сколько есть, на большой сход, никто его не перепоет.

Был у джунгаро добрый конь — верный друг, была заветная дедова плеть, была и удача, а больше настоящему джунгаро и желать стыдно.

Одна только беда у джунгаро была — не мог он найти себе жены. Хоть и любили его девицы — и джунгарки-плясуньи, и крестьянки-хозяюшки, и важные горожанки, и даже не одна княжеская дочь из-за лихого красавца слезы лила — а только ни одна ему по сердцу не пришлась, ни одна в душу ему не заглянула.

Раз на большом сходе приглянулся джунгаро гадалке. Взяла гадалка его за руку, заговорила с ним ласково, да видит — не понравилась. Озлилась тут гадалка, ударила парня по плечу хлыстом да как закричит:

— Коль я тебе не хороша, иди-ка поищи двенадцати братьев сестру, самого Баргота невесту!

Сверкнула глазами, да и пошла к костру плясать.

А джунгаро с того дня покой потерял. Только и думает, где бы найти Баргота невесту, двенадцати братьев сестру! Маялся-маялся, пришел наконец к баро, попросил благословения уйти из табора, поискать девицу. Крепко загоревал баро. Храбреца из табора отпустить — что руки себе отрезать. Ловкача отпустить — что ноги отрубить. А певуна отпустить — что сердце из груди вырвать.

Но сильно любили джунгаро в родном таборе. Дал баро согласие, благословил на поиски, только зарок наложил — если не найдет храбрец девицу за семь лет, вернется в родной табор, ни единого дня не промедлит! Поклонился джунгаро родному табору, девицам улыбнулся, старикам и старухам руки поцеловал, лошадям на удачу в морды плюнул, взял дедову плеть, оседлал своего коня и поехал по свету, искать Барготову невесту, двенадцати братьев сестру.

Долго искал, да все без толку. Видел он девиц-красавиц, таких, что поглядишь на них — сердце поет. Видел и таких, что как весна после долгой зимы. Бывали у девиц женихи, только ни один Барготом не оказался. Бывали красавицы братними сестрами, только ни у одной братьев и десятка не набиралось.

Прошли семь лет, как семь дней пролетели. Пришло время джунгаро в родной табор возвращаться. Легла ему камнем на грудь досада, а делать нечего, раз слово дал.

Поворотил джунгаро коня своего доброго, друга верного, в родную сторону. Ехал день, ехал другой, а к ночи заехал в темный лес. Остановиться бы храбрецу, переждать, пока ясное солнце не выглянет, но досада вперед его гонит. А тут и месяц за тучи спрятался. Заплутал джунгаро, заехал в самую чащу.

Видит вдруг — огонек впереди горит.

— Ну, — говорит джунгаро. — Кто бы у того огня ни грелся, а придется ему тепло с гостем разделить.

И поехал прямо на огонек.

Едет джунгаро, а огонек все ярче разгорается, чаща перед ним расступается, тропка в наезженную дорогу превратилась.

Привела та дорога к ограде — да не простой, в два роста человеческих, из лучшего железа кованной. Ни ворот в той ограде, ни калитки. Только добрый конь прыгнул чуть повыше, да хозяина, друга верного, через ограду железную как на крыльях перенес. Смотрит джунгаро — цветет за оградой сад чудесный, из всех цветов, какие только в мире есть, собранный. А дорога наезженная через сад дальше ведет. Поехал джунгаро по дороге, видит — колодец. Да не простой, а из чистого серебра, как ясная луна светится. А дорога мимо колодца дальше ведет. Поехал по ней джунгаро и видит дом впереди. Из чистого золота дом построен. Сияет, словно две сестрицы-Зари встретились.

— Кто ж это живет в такой красе и таком богатстве? — подумал джунгаро.

Соскочил с коня, шагнул на крыльцо, шкурками горностаев выстеленное, да в дверь постучал.

Отворилась дверь, шагнула на крыльцо девица. Глянул на нее джунгаро — и забыл, что колодец у той девицы серебряный, что дом золотой. Волосы у девицы — что священный костер на большом сходе. Глаза как у кошки дикой. Лицо такое, что солнце ей скажет: «Дай, сестрица, мне отдохнуть денек, посвети людям вместо меня!»

— Здравствуй, добрый человек, — говорит девица. — Как ты мой дом нашел, зачем сюда приехал?

— И ты здравствуй, красавица, — отвечает ей джунгаро. — Заплутал я в лесу, нашел дорогу, к твоему дому она меня привела. Сделай милость усталому путнику, напои моего коня и мне дай воды.

Принесла девица для коня воды из серебряного колодца. Принесла и джунгаро стакан доброго вина и сладкого пирога кусок.

Поблагодарил ее джунгаро и спрашивает:

— Не позволишь ли, красавица, в доме твоем ночь скоротать? Много не попрошу, на лавке посплю. Если лавки нет, то на сеннике рядом с конем моим верным. Если и сенника нет, в саду твоем на мягкой траве лягу, небом укроюсь, с рассветом в путь отправлюсь.

— И рада бы я тебя приютить, добрый человек, — отвечает девица. — Не на траве и не на сеннике — лучшую перину бы тебе взбила, как Странник велит. Да только хозяин этого дома, жених мой, сам Баргот. Как бы ночлег твой большой бедой не обернулся.

— А как же случилось, что ты невестой самого Баргота стала, красавица? — спрашивает джунгаро, а у самого сердце поет — кончены его поиски!

— Было у моего отца и матери двенадцать сыновей, — говорит красавица. — Как понесла матушка в тринадцатый раз, так отец повелел, если снова сын родится, отдать его в бездетную семью. А если дочь, то все добро, какое семья нажила, пусть ей достанется. И пусть замуж она выйдет за самого удалого да лихого жениха. Так велел и на войну уехал, там и сложил голову. Родила матушка дочь и тоже долго на этом свете не задержалась. Растили меня братья в холе и неге, а как стала я невестой, то объявили, что жених мой должен три испытания пройти. Как иначе самого лихого выбрать? В назначенный день прибыли женихи, во дворе нашем не яблоку — малой бусине упасть некуда было. Вот среди них Баргот и пришел. Состязания честь по чести выиграл. На приданое мое богатое, всей семьей нажитое, и не взглянул, велел братьям все себе оставить. Подхватил меня в седло, перед собой посадил и умчал. С тех пор здесь и живу, свадьбы жду.

— А за меня пошла бы, красавица? — спрашивает джунгаро.

Не успела девица и слова в ответ молвить, пронесся по лесу вихрь. Открылись железные ворота, загрохотали копыта по дороге наезженной, зазвенел журавль у серебряного колодца, и остановился перед крыльцом дивный конь — самой черной ночи чернее, с гривой как грозовая туча, с глазами будто угли. Сошел с коня всадник.

— Здравствуй, — говорит, — невеста моя возлюбленная. Здравствуй и ты, гость незваный, хоть и не по обычаю ты ночлега просишь, когда хозяина дома нет!

— Твоя правда, хозяин, — отвечает джунгаро. — А только скажи — по обычаю ли, чтоб сизый орел рядом с горлицей летал? По обычаю ли доброму коню к лани лесной свататься? Так и тебе, бессмертному, не по обычаю человеческую девицу за себя взять!

Нахмурился Баргот, посмотрел на джунгаро гневно, только тот не испугался, прямо смотрит, глаз не опускает.

— Ладно, — говорит тогда Баргот. — Хоть и дерзок ты, гость, я за разумные слова обиды держать не стану. Только не след бы гостю за хозяев говорить. Пусть невеста моя сама за себя скажет.

Взглянула ему в лицо красавица, да и говорит без страха:

— Руку мою ты, господин, честно выиграл, и в доме твоем мне никто обиды не чинил. А только сердце мое к людям тянется.

— Ладно, — снова говорит Баргот. — Пусть по-твоему будет. Назначу я три испытания, как братья твои назначали. Если гость наш меня в них одолеет — отпущу я тебя с ним доброй волей. А не одолеет — пусть себя винит. Согласен, гость дерзкий?

— Согласен! — отвечает джунгаро. — Назначай свои испытания!

— Не годится усталого человека испытывать, — говорит Баргот. — Проходи в дом, гость. Поужинай с нами да выспись хорошо. Трудный тебя день ждет.

Расседлал прежде джунгаро верного своего коня. Душистой травой его обтер. В конюшню завел. Отборного овса ему насыпал. Тогда только в дом вошел, поужинал с хозяевами. Расстелили ему лучшую постель.

На рассвете разбудил его Баргот.

— Ну, — говорит. — Слушай мои условия, гость. Вот тебе первое испытание. Есть у меня скрипка, что сама играет с рассвета до заката. Заиграет скрипка, станем мы плясать. Перепляшешь меня — отдам тебе мою невесту, а нет — сведешь ты знакомство с моей саблей!

— Как ты сказал, так пусть и будет! — говорит джунгаро.

Снял Баргот со стены скрипку с серебряными струнами, вынес ее во двор, на крыльцо положил, а тут и солнце край неба позолотило. Заиграла скрипка — как все скрипки на свете разом. Ноги сами в пляс пустились. Прошло утро, полдень миновал, вечер спустился, а скрипка все играет, и пляшут под нее соперники. Кто другой давно бы без сил упал, только не даром джунгаро первый в танцах на любом сходе был.

Зашло солнце, отгорел закат, тогда только скрипка смолкла. Стоит джунгаро, пошатывается, дышит тяжело. И Баргот стоит, пот со лба утирает.

— Силен ты, — говорит. — Ну ничего, еще два испытания впереди. А сейчас пойдем, гость, усталость смоем да за стол сядем.

Пошел прежде джунгаро на конюшню. Принес коню своему верному воды из серебряного колодца. Насыпал ему ячменя душистого. Гриву частым гребнем расчесал. Тогда только в купальню вошел, усталость смыл, в дом вернулся.

На рассвете разбудил его Баргот.

— Ну, — говорит, — вот тебе второе мое испытание. Есть у меня колода карт. Как начнешь играть на рассвете, до заката с места не встанешь. Выиграешь у меня, отдам тебе мою невесту, а нет — последнюю пляску с моей саблей танцевать пойдешь!

— Как ты сказал, так пусть и будет! — отвечает джунгаро.

Сели они играть. Кто другой проиграл бы давно, да не зря лихой джунгаро в играх на любом сходе первый был. Село солнце, кончилась игра. Ни один верха не взял.

— Ладно, — говорит Баргот. — Не радуйся раньше времени. Последнее испытание впереди. А сейчас пойдем, гость, невеста моя нас с ужином заждалась.

Пошел прежде джунгаро на конюшню. Принес своему верному коню ведро вечерней росы, что в дивном саду собрал. Насыпал ему душистых яблок. Скребницей его вычистил, шерстинка к шерстинке, от ушей до копыт. Обнял крепко. Тогда только в дом вошел.

На рассвете разбудил его Баргот.

— Ну, — говорит, — вот тебе и последнее испытание. Садись на коня, бери красавицу и скачи, что есть духу. А я за тобой поскачу. Если сумеешь меня обогнать, да к закату выберешься за пределы моих владений, станет моя невеста твоей, а не выберешься — с саблей моей повенчаешься!

— Как ты сказал, так пусть и будет! — отвечает джунгаро.

Пошел он на конюшню, оседлал верного своего коня, подскакал к крыльцу, подхватил красавицу, впереди себя посадил и помчался прочь, от золотого дома подальше!

Прошло солнце треть пути по небу, выехал верный конь из лесу — слышит джунгаро конский топот. Обернулся — догоняет Баргот, вот-вот совсем догонит!

Взялся тогда джунгаро за плеть дедову заветную. Ударил верного коня впервые в жизни. Полетел конь как птица небесная, отстал Баргот. Пошел верный конь снова, как коню подобает.

Одолело солнце половину пути по небу — снова конский топот за спиной. Обернулся джунгаро — совсем близко Баргот, уже и руку к девице протянул.

Во второй раз ударил джунгаро верного коня дедовой плетью. Помчался вперед конь как буйный ветер. Моргнуть не успели, отстал Баргот.

Поехали дальше спокойно.

Клонится солнце к закату. Вот уж и ручей чистый, граница Барготовых владений, совсем рядом. Услышал тут джунгаро конский топот, хотел обернуться, да и не пришлось. Совсем рядом Баргот, кони морда к морде идут. Схватил Баргот красавицу за руку, над джунгаро саблю занес.

Тут конь верный вперед рванулся, словно мысль крылатая. Перенес джунгаро с девицей через ручей и замертво пал.

Остановился Баргот на своем берегу, саблю за пояс засунул.

— Ну, — говорит, — твоя взяла. Отдам я тебе мою невесту. И приданое за ней дам, какое пожелаешь. Хочешь, князем тебя сделаю? Хочешь, табор великий под твою руку отдам? Хочешь, табун коней драгоценных подарю?

— Ничего мне не надо, — говорит джунгаро, а сам на коня верного смотрит и плачет впервые в жизни. — Пусть невеста моя сама возьмет, что ей захочется.

— Как ты сказал, так пусть и будет! — отвечает Баргот. — Выбирай ты, красавица.

— Ничего мне не нужно, — говорит девица. — Верни только жениху моему его верного коня. Он ради друга жизни не пожалел, нет выше цены.

Улыбнулся ей Баргот. Взял павшего коня, искупал его в последних солнечных лучах золотых, и стал конь золотым. Дунул Баргот ему в морду — и стал конь снова живым. Только смерть дважды не приходит, и не знал конь с того дня усталости, и умереть уж не мог.

Вернулся джунгаро в табор с красавицей-невестой. В свое время табор возглавил. Только за карты больше не садился и не плясал никогда — не мог ни одну скрипку с Барготовой сравнить, не мог по себе соперника за картами найти. Да и скачками больше не тешился — что в них радости и чести, если коня твоего никто никогда обогнать не сумеет? А жили они с женой долго, дети их детей до сих пор в том таборе живут. И ходит с тех пор в таборном табуне конь золотой, усталости и смерти не знающий. Только самый лихой джунгаро, во всех таборах первый, оседлать его может.

П. С. А как у джунгаро появилась эта сказка, вы вскоре узнаете в тексте "Королевы теней"

Серебряные башмачки, золотые каблучки (фраганская сказка)

Случилось это в незапамятные времена, когда коровы вином доились, когда виноград восемь раз в год поспевал, когда Прекрасная Флора Змею в невесты досталась.

Жил в те далекие дни альвийский принц. Пришло время ему жениться. Созвали ко двору первейших во всей Альбе красавиц. Стали девицы красотой и знатностью друг перед другом похваляться. Каждой при дворе жених по сердцу нашелся. А принц так невесту и не выбрал — все девицы равно хороши, ни одна другой не лучше.

Минул год, созвали ко двору со всей Альбы мастериц и разумниц. Стали девицы искусство свое да разум показывать, все придворные дивились. Каждой мастерице, каждой умнице жених нашелся. А принц так невесту и не выбрал — все девицы умны, каждая мастерица на диво, ни одна другой не превосходит.

Опечалились король с королевой. Где других невест для сына брать? Мужчина без жены — что очаг без огня, ни тепла от него, ни радости.

Да и сам принц не весел был — томилось его сердце, любви ждало.

Пришел он тогда к отцу, к матери, да и говорит:

— Видел я всех на Альбе красавиц, видел мастериц и умниц, только ни одной в жены взять не захотел. Знать, нет здесь моей судьбы. Дозвольте, батюшка и матушка, мне к людям пойти, там невесту поискать.

Зарыдала королева, нахмурился король.

— Не дело это — альву среди людей быть, судьбу свою искать. Не сходны мы с ними. Что для нас драгоценно, для людей пыль никчемная. Не умеют они любящего сердца ценить, не умеют слово держать. Не езди к людям, сынок, не ищи себе горя, нам с матерью слез!

А принц знай на своем стоит.

— Отпустите поеду, не отпустите — тоже поеду. Нет моей судьбы на Альбе, а среди людей, глядишь, найду.

Отпустили наконец король с королевой упрямого сына. Пожелали, чтоб привела его дорога к тому, что сердцу желанно. На прощание дали ему колечко простое, медное, да ларчик золотой, камнями дорогими изукрашенный, наказали принцу беречь подарки пуще глаза.

— Не простое то колечко, волшебное! Как пожелаешь домой вернуться — надень его на мизинец, поверни трижды, и тут же во дворце окажешься. А коли найдешь девицу по сердцу, открой ларчик. Что будет — увидишь.

Поблагодарил принц отца и мать, взошел на корабль и отправился судьбу свою искать. Долго странствовал, многих девиц видел, и умниц, и красавиц, и принцесс, и герцогинь, одна другой лучше, а все выбрать не мог.

Раз проезжал принц одну деревню и услышал пение, да такое дивное! Показалось ему, что никогда он такой красоты не слышал. Поет девица, заливается, соловьи ей подпевают, малиновки песню подхватывают. Подозвал принц деревенского старосту, что на солнышке грелся, дал целый золотой, да и спрашивает:

— Скажи, добрый человек, что за певунья такая у вас живет?

Поклонился староста и честь по чести ответил:

— Пастушка это наша, сирота горькая. Как запоет, так все стадо к ней и сбежится.

Поблагодарил его принц, повернул коня и поехал на выпасы. Увидал пастушку, да так дар речи и потерял. Платье на пастушке — заплатка за заплаткой гоняется. Ноги босые. Платок в прорехах. А под платком косы — что лучи ясного солнца. Глаза у нее — словно ясное небо в синем море отражается. А улыбка — как исцеление после болезни долгой. — Пойдешь, красавица, за меня замуж? — спрашивает принц.

Улыбнулась красавица.

— Пойду, добрый человек, если возьмешь!

Достал тут принц колечко медное, что у самого сердца хранил, отдал девице.

— Храни его крепко, красавица. То ключ от самой волшебной страны. Как наденешь, и трижды повернешь, во дворце короля альвов окажешься. Я же поеду, нарядов к свадьбе куплю. Жди меня на седьмой день от нынешнего!

Сказал так, хлестнул коня плетью и только пыль за конем взметнулась.

Проехал принц половину дороги до города, как вспомнились ему вдруг отцовские слова. Не умеют, мол, люди слова держать, и что для альвов ценно, то для людей пыль никчемная. Вспомнился и сундучок золотой, каменьями чудными изукрашенный. Осадил принц коня, открыл сундучок — полон он до краев ясного золота. Решил принц испытать невесту. Прошептал волшебные слова, взмахнул плащом и превратился в важного купчину, а конь — в тройку с каретой. Развернул принц тройку, поехал обратно на выпасы.

Подъехал к пастушке да и говорит:

— Здравствуй, девица. Продай мне колечко, что у тебя на пальце. Обещал я дочке с ярмарки точь-в-точь такое привезти. Дам я тебе за него целый ларец золота!

Открыл ларец, а золото так и светится, так и манит!

Улыбнулась ему пастушка, отвечает приветливо:

— Прости, господин. Не могу я колечко продать, мне его жених подарил. А только живет у нас в деревне искусный кузнец. Все на свете, что захочешь, может выковать. Поезжай к нему, скует он колечко для твоей дочки!

Посветлело у принца на сердце. Знать, ошибся отец, верное и чистое сердце у невесты!

Поехал он в город. Полдороги еще не проехал, одолело его сомнение. Открыл он снова сундучок золотой. А тот до краев полон рубинами да алмазами, как огонь пылает.

Прошептал принц волшебные слова, взмахнул плащом и обернулся знатным лордом.

Поехал обратно на выпасы. Подъехал к пастушке, да и говорит:

— Здравствуй, девица! Странствую я по просьбе жены моей. В тягости она нынче, повелела найти для нее медное колечко, а без него ей весь свет не мил. Вижу, у тебя точь-в-точь такое есть. Продай мне его, а я тебя за это драгоценными камнями награжу.

И открыл снова сундучок. А в нем рубины с алмазами так жаром и пышут.

Низко поклонилась ему пастушка, да и говорит:

— Прости, добрый господин. Не могу я продать колечко, мне его жених подарил. А только живет в нашей деревне искусный кузнец, поезжай к нему, скует он колечко для твоей жены!

В душе у принца соловьи запели.

Поехал он снова в город.

Да одолело его снова сомнение. Разве может так быть, чтобы отец не знал, о чем говорит?

Открыл он ларец золотой в третий раз. А в ларце платье дивное, золотом да серебром шитое, жемчугом и алмазами изукрашенное. А к платью — серебряные башмачки, золотые каблучки. Так и ахнул принц — каких только чудес он дома не видел, а такого дива видеть не случалось.

Прошептал он волшебные слова, взмахнул плащом, да и обернулся самой королевой. А конь — шестеркой белых лошадей и золотой каретой.

Поехал принц обратно.

Подъехал к пастушке да и говорит тоненьким королевиным голосом:

— Здравствуй, девица! Какое красивое у тебя колечко. Никогда я таких не видела! Продай мне его. Награжу я тебя по-королевски!

Низко поклонилась девица и отвечает:

— Прости, госпожа. Не могу я колечко продать. Мне его жених подарил.

Рассмеялся принц тоненьким королевиным смехом да и говорит:

— Ты, девица, взгляни прежде, что я тебе за колечко твое дам!

Открыл золотой сундучок, достал из него платье дивное. Достал и серебряные башмачки, золотые каблучки.

— В таком-то платье, — говорит. — Жених тебя больше полюбит, чем в твоих обносках. Да и где твой жених? Может, прячется, стыдится такой оборванки?

У пастушки слезы на ясные глаза навернулись. Сняла она с пальца медное колечко, протянула его принцу.

Взяла принца тут тоска, но делать нечего. Прошептал он волшебные слова, обернулся вновь собой, да и говорит:

— Прав был отец. Что для нас ценно, для вас пыль никчемная. Забирай платье и башмаки и прощай навсегда!

Бросил он на землю дивное платье и серебряные башмачки, золотые каблучки, надел колечко на мизинец, повернул его трижды и враз дома оказался. Король с королевой обрадовались, задали пир великий. И хоть плакало сердце принца по прежней невесте, только вскорости женился он — на девице, которую батюшка с матушкой для него выбрали. В свой черед королем стал. И запретил людям на Альбе бывать, потому что одни только беды люди альвам несут.

Погоревала немного пастушка, да быстро утешилась. Решила, что в таком-то платье и башмачках у нее другой жених появится, да и сбежала из деревни в город. А в городе надела платье и башмачки и пошла к самому королю на бал. Стражники ее как увидели, так чуть в темницу не бросили. Важные гости-то пешком не ходят, стражникам не кланяются. Не иначе, украла платье! Кинулась пастушка бежать, только где же ей убежать от стражи, когда они весь город знают! На ее счастье, оборвалась на платье дивном алмазная нитка, кинулись стражники алмазы собирать, пастушка и скрылась.

А через неделю устроил бал важный купец. Надела пастушка платье, надела и серебряные башмачки, золотые каблучки. Пошла на бал. Пропустила ее охрана. А на балу не пляски деревенские пляшут, придворные танцы. И говорят все не так, как в деревне, и стоят не так, кланяются и то по-другому! Стоит бедняжка, не знает, что ей и делать. Как начали гости над ней потешаться, стало пастушке стыдно. Бросилась она бежать. Никто за ней и не гонится, а она все бежит. Опомнилась уже от города далеко. Весь подол платья дивного землей черной измазан. И серебряные башмачки, золотые каблучки, потерялись, а где — одни Благие знают.

Вернулась она в родную деревню. К самым танцам вечерним поспела. Увидели ее подружки, потянули в круг плясать. Плясали-плясали, да так, что от той пляски лопнули жемчужные нити. Жемчуг так во все стороны и брызнул. Кинулись все тот жемчуг собирать.

Только и успела пастушка, что три жемчужины подобрать.

Через месяц посватался к ней свинопас. Хорошее приданое из тех жемчужин получилось.

Прекрасная Флора и Змей (фраганская сказка)

Жил однажды в высоком замке король.

Не дали ему боги сына, подарили трех прекрасных дочерей. Старшая была собой хороша и нравом горяча, как знойное лето, средняя — горделива и холодна, как зимняя стужа, а младшая — нежна и скромна, как первый цветок весенний. За то и прозвали ее Флорой. И хоть были сестры во всем меж собой различны, а крепко друг друга любили и отца-короля почитали и слушались.

Жить бы королю да радоваться, да случилась страшная беда.

Как вошли все три королевны в невестин возраст, явился в королевство страшный Змей. Откуда взялся — никто не знает. Где проползет — земля родить перестает. Где ночь переждет — все, что живое есть, на корню сгниет. Стадо увидит — проглотит целиком, ни коровы, ни овечки не оставит.

А кто Змея убить пытался, тот по шею камнем обернулся.

Испугались люди. Испугался и король, собрал совет, как чудовище одолеть. Думали-думали советники, да так ничего и не надумали.

Пообещал король большую награду тому, кто подскажет верный способ, как от чудовища избавиться. День прошел, другой — никто за наградой не явился.

На третий день пришел во дворец юноша-бродяга. Ни на воина, ни на мудреца не похож, одежда на нем самая простая, да сумка с лекарским припасом.

Подошел юноша к королю, поклонился, да и говорит с улыбкой:

— Выслушай странника, король. Долго я ногами дороги мерил, много видел. Может, и смогу в твоей беде помочь. От болезни, что твое королевство терзает, есть простое лекарство, только горькое оно. Не просто так Змей-чудовище сюда приполз. Ищет он себе жену. Хочешь от Змея избавиться, прикажи, чтоб собрались на площади прекрасные девушки, да пусть жребий тянут, которой женой чудовища стать. Как найдется невеста, тут Змей рядом окажется и заберет ее. Тогда уж пусть люди не боятся, вреда никому не будет. А другого способа нет.

Сказал так бродяга, поклонился снова и пошел себе прочь, даже награду не взял.

Загоревал король — виданое ли дело, чтобы прекрасную девушку чудовищу в жены отдать? Только делать нечего, не пропадать же всему королевству!

В назначенный день собрались на главной площади красавицы-девушки. Много их, как звезд на небе. Стали по очереди жребий тянуть. Первыми три королевны пошли. Любил король дочерей больше самой жизни, а только не стал их прятать. Все перед бедой равны.

Вытянули все три королевны белые камни. У короля от радости сердце запело. Идет красавица за красавицей, и все белые камни достают.

Дошла очередь до единственной дочери бедной вдовы. Вытянула она красный камень. Побледнела бедняжка, стоит ни жива ни мертва. Вдова заголосила, как по покойнице. Стоят люди, переглядываются.

О девице никто хорошего не скажет — хоть и красавица не хуже королевен, только и горда не в меру. Не первый год к ней добрые женихи сватались — и простые парни, и купеческие сыновья, и королевские солдаты. Всем гордячка отказала, да еще и посмеялась над ними. Мол, пойдет она разве что за королевича, и то подумает. Только как ни горда, ни заносчива девица — единственная она у матери радость.

Вышла тут вперед прекрасная Флора, забрала у гордячки красный камень, вложила ей в руку свой белый. Поклонилась отцу-королю, да и говорит:

— Отец дорогой, трое нас у тебя, а у этой бедной женщины одна дочь. Немилосердно бедняжку обездолить, дочь у нее отнять. Должно королевской крови впереди народа стоять, стану я Змеевой женой.

Только сказала так младшая королевна, загрохотал гром, молния ударила — и появился рядом с нею Змей-чудовище. Чешуя у Змея черным огнем горит. Глаза как угли пылают. Зубы — как добрые сабли, и капает с них яд. Обвил Змей прекрасную Флору кольцами, ударил хвостом по земле — и как сквозь землю провалился.

Не успела прекрасная Флора моргнуть — очутилась на острове посреди бурной реки. Волны в реке мутные, яростные. О каменный берег белой пеной бьют. На острове ни былинки не растет, ни деревца. Голый камень, черный, как чешуя Змеева. Сам Змей на берегу лежит, весь остров кольцом обвил. Смотрит на Флору и не двигается. Осмотрела королевна остров, опечалилась. За сорок шагов его из конца в конец обойти можно. Ничего на острове нет, кроме камня. Птицы и те над ним не летают. Рыбы в реке нет. Видно, придется с голоду помирать.

Не успела королевна так подумать, как щелкнул Змей зубами, хвостом ударил — содрогнулся остров, и появился перед Флорой столик чистого золота, дорогим вином да всякими кушаньями уставленный. Иных королевне и в отцовском доме видеть не приходилось.

Поела королевна, попила, поклонилась Змею, ласковыми словами поблагодарила.

Щелкнул Змей снова зубами, столик и исчез.

Прошел день, ночь спустилась. Задремала прекрасная Флора, да вдруг слышит сквозь сон — вода о борт лодки плещет. Открыла она глаза, видит — пропал Змей, как и не было его, а к острову лодка причаливает.

Вышел из лодки воин, да такой статный и пригожий, каких Флора отродясь не видывала. Золотая броня на воине, меч алмазный так и сияет.

— Здравствуй, красавица, — говорит воин. — Слышал я о твоей красоте да кротости, хотел к тебе посвататься, да не успел, уволок тебя змей проклятый. День ты на его острове провела, а в мире уж год прошел. Долго я тебя искал. Садись в мою лодку, увезу я тебя так далеко, что никогда Змей не найдет.

У прекрасной Флоры сердце защемило, от тоски по отцу и сестрам зашлось, словно и для нее год прошел, а не день. Только не было для нее святее раз данного слова. Посмотрела Флора на воина, да и говорит:

— Убегу я — вернется Змей в мое королевство, новой невесты потребует. Недостойно королевне слово нарушать. Уходи, не сяду я в твою лодку, не стану от Змея прятаться.

— Неразумно перед чудовищем слово держать, — говорит воин. — Кто знает, что у Змея в голове. Проглотит он тебя, может, и пожалеешь тогда о своих словах, да поздно будет.

Сел в лодку, оттолкнулся от берега, да и уплыл прочь.

Вернулся Змей на рассвете.

Злющий, как волк голодной зимой. Подполз к Флоре, обвил ее кольцами по колени. Смотрит злыми глазами, и яд у него с клыков капает. Где упадет, камни дымятся. Стало Флоре страшно, только не подала она виду. Стоит, не шевелится, Змея не тревожит. Поднялось солнце, прошло полпути по небу, щелкнул Змей зубами, ударил хвостом — появился перед Флорой столик деревянный, резной. А на столике хлеба пышного горячего ломоть, сыра кусок и молока кувшин.

Поела королевна, попила, Змея ласковыми словами поблагодарила.

А Змей знай зубы щерит и смотрит на Флору злобно.

Прошел день, спустилась ночь. Уплыл Змей за добычей.

Выглянула из-за туч луна, смотрит Флора — плывет к берегу лодка.

Причалила к берегу, вышел из нее красавец-воин. Броня так и горит, меч сияет.

— Здравствуй, красавица, — говорит Флоре воин. — Год я по свету скитался, забыть тебя хотел, да не смог. Съест ведь тебя змей. Ну да теперь не бойся, знаю я, как его одолеть. Сейчас отправился он на охоту, к рассвету вернется. Тут ты запой колыбельную, заснет Змей, и отрублю я ему безобразную голову.

— Недостойно королевне слово нарушать, — отвечает прекрасная Флора. — Недостойно воину спящего рубить. Уходи, не стану я Змея песнями усыплять.

Покачал воин головой.

— Вижу, так же ты глупа, как красива! — говорит в сердцах. — Пожалеешь о своих словах, да поздно будет.

Сел в лодку, да и уплыл.

Вернулся Змей на рассвете. Глаза двумя пожарищами полыхают, зубы железными стали. Чешуя черным камнем взялась. Смотрит он на Флору злобно, подполз к ней, до самой груди кольцами сдавил.

Ничего Флора не сказала, застыла бездвижно. Вышло солнце, прошло половину пути дневного — щелкнул Змей хвостом, и появилась перед Флорой неструганая доска занозистая. А на доске той заплесневелого хлеба ломоть да застоявшейся воды кружка. Счистила Флора с хлеба плесень, хлеб съела, водой запила, Змея ласковыми словами поблагодарила.

Зашипел Змей в ответ страшно, зубами лязгнул, бедняжка Флора чуть богам душу не отдала от страха. Но устояла, побледнела только.

Спустилась ночь, уплыл Змей за добычей.

Причалила снова к берегу лодка, вышел из нее воин-красавец. Смотрит на него Флора и чуть не плачет — страшен Змей, близка свобода, только руку протяни, но слово королевское крепче веревок вяжет.

Поглядел воин на Флору и говорит горько:

— Знай, красавица, съест тебя завтра Змей и косточек не оставит. Но привез я тебе волшебную иглу. Кольнешь ею Змея — и издохнет он в страшных мучениях. Год я за эту иглу старой ведьме служил.

Подошел к Флоре, да и воткнул ей в рукав иголку терновую.

Сел в лодку и прочь уплыл. Флора и ответить ему не успела.

На рассвете вскипела река белой кипенью. Вернулся Змей. Залязгал зубами, хвостом забил. Пополз к Флоре, обхватил ее кольцами по самую шею, вот-вот раздавит. Навис над головой, пасть разинул.

Нащупала тут Флора кончиками пальцев дареную иголку, стиснула, да замешкалась.

Сама ведь она согласилась со Змеем уйти, сама слово дала. На королевском слове мир держится, нарушишь слово — и честь в землю втопчешь.

Подумала так Флора — да и сломала иглу.

Ударила тут вдруг молния, распались змеевы кольца, и встал перед Флорой воин-красавец, тот самый, что к острову приплывал.

Опустился на колено и говорит:

— Спасибо тебе, красавица. Спасла ты меня от ужасной участи. Я наследный принц страны, что рядом с твоей лежит, и самого Речного Короля сын. Полюбилась ему моя мать, посватался он к ней честь по чести. Согласилась она, но только понесла — стал ей муж не мил. Сбежала от него мать, и послал отец ей вслед проклятье. Родился я безобразным Змеем. Только три раза было мне позволено человеческий облик принять. Не кори меня, красавица, что обижал и пугал тебя в эти три дня, такой на мне зарок лежал — должен я был твое сердце проверить. Твоя верность клятвам меня спасла, чары разрушила. Стань же теперь женой будущего короля, как стала змеевой!

Согласилась Флора. Обнял ее воин, щелкнул пальцами — и очутились они вмиг в королевстве ее отца. Там Флору уже и оплакать успели — шутка ли, три года прошло. Весь город по королевне горевал, весь город теперь праздновать стал: вернулась Флора не просто живой, а невестой принца, самого Речного Короля сына.

Только дочка бедной вдовы не радовалась. Затаила она на Флору черную злобу. Она ведь красный камень вытащила, ей была судьба женой принца-красавца стать! Отняла Флора ее счастье!

Думала-думала так вдовья дочь и решилась на черное дело. Дождалась дня Флориной свадьбы, собрала букет дивной красоты и спрятала в нем гадюку. У самых храмовых дверей встала, да и преподнесла букет невесте. Обняла Флора вдовью дочку, поблагодарила, взяла цветы — выползла из них гадюка, обвилась вокруг Флориной руки и укусила.

Упала Флора на руки жениху. Народ так и ахнул. Смотрят и глазам не верят — мыслимо ли, чтобы человек таким неблагодарным был?

Вышел тут из толпы гостей старик седой. Одет богато, наряд жемчугом и перламутром украшен. Только подол да рукава мокрые, а в бороде трава донная запуталась Подошел к Флоре, дунул ей в рот, Флора и ожила.

Посмотрел старик на вдовью дочку, да и говорит.

— Злоба — лютая змея, зависть — еще лютей, а неблагодарность страшней всех будет. Живут в тебе три змеи, так стань же сама змеей.

Махнул рукавом, брызнуло на вдовью дочку чистой речной водой, превратилась она в гадюку, да и уползла невесть куда.

А свадьба своим чередом дальше пошла.

Жила Флора с мужем долго и счастливо, дали им боги множество детей, и пошел от Флоры с Речным принцем род фраганских королей, могучий да славный, чтящий своих прародителей.

Речной Король и мудрая дева (карлонская сказка)

Жила в давние времена в одном селе девица. И умница, и красавица, и искусница — всякая работа у нее в руках горела.

А село то, как на грех, у самой реки стояло. Заприметил девицу сам Речной король, решил в жены ее взять.

Выждал жаркого дня, обернулся огромным змеем, да и затаился в тростнике. Ждал-пождал, да и дождался: прибежали на берег девушки. Скинули сарафаны да рубашки и давай плескаться! Выполз змей из камышей и на одеже красавицы кольцом свернулся. Захочет девица платье свое вернуть — тут-то и придется ей замуж пойти.

Наплескались девицы, стали из воды выходить, смотрят — а на подружкиной рубашке этакое чудище лежит, хвостом сарафан придерживает. Испугались девицы, а красавица возьми да попроси — не змея, а подружек, чтоб те ей хоть платок дали, самый срам прикрыть.

Пожалели ее подружки. Одна рубашку свою отдала — хоть и не пристало девке сарафан на голое тело вздевать, плечи да руки казать, но не бросать же подружку в беде! Другая ленту — рубашку подвязать. А вместо сарафана распустила красавица косы золотые, до колен ими укрылась, да так с берега и ушла.

Вихрем взвился Речной Король от досады, а делать нечего — перехитрила его девица.

«Ладно, — думает. — Посмотрим еще, чья возьмет. Не сегодня, так завтра, все одно, моей станешь.»

А девица до дому дошла, приоделась, как полагается, собрала яиц лукошко, молока крынку да меду плошку и пошла к ведунье, что на окраине села жила. Поднесла угощенье, да совета попросила.

Приняла ведунья угощение, рассказ выслушала, нахмурила седые брови, да и говорит:

— Не водится у нас таких змеев, чтоб на шум да смех выползали, да на девичьих платьях засыпали. Не иначе, сам Речной король на тебя, девка, засмотрелся. Повезло тебе, что не стала у змея просить платье тебе отдать, а не то быть тебе его женой, навсегда в подводные хоромы уйти. Но берегись, если Речной король на кого глаз положил, так просто не отступится. Снова явится, а когда да в каком облике — то мне неведомо. Удастся тебе еще дважды от него ускользнуть — сможешь дальше без опаски жить, а не удастся — уведет он тебя на дно.

Поблагодарила красавица ведунью и домой пошла.

И на реку с тех пор купаться не ходила — ну как Король Речной силой увести задумает?

Только и Речной Король от того, что своим сделать решил, отступаться не привык.

Обернулся он купцом с дорогим товаром, да и пошел сам в село. Сел у колодца, товары разложил, девиц-красавиц кличет — посмотреть, себе да подружкам подарки выбрать. Сбежались девицы, и красавица среди них. Смотрят — каких только диковин у купца нет! Тут тебе и ожерелье жемчужное, и гребни золоченые, и зеркало, как вода прозрачное, и зарукавья драгоценные, и прочий убор девичий.

Спрашивают девки про цену, а купец знай посмеивается. За один-де поцелуй любую диковину отдаст. А сам все на красавицу поглядывает.

Девки разрумянились, перемигиваются да перешептываются — виданное ли дело, первого встречного поцелуями одаривать? А другим глазом взглянуть — самое малое зарукавье у купчины любой сундук с приданым куда как тяжелей да приятней сделает.

И тоже на красавицу смотрят — что-то подружка подскажет?

Смотрит красавица на купца и дивится — лето на дворе, самый полдень, солнце в небе огнем палит, а купчина в шубе бархатной, жемчугом расшитой, ровно и не жарко ему. А лучи на уборах бесценных пляшут, огоньки зажигают, смотрит на них купец и не мигнет.

Смекнула тут красавица — не иначе, Речной Король к ним пожаловал — да и говорит:

— Негоже это — девицам чужих мужчин целовать, купца без выручки оставлять. Возьми-ка, добрый человек!

Да и бросила купцу монетку железную, старую, что еще мать ей в колыбели оберегом на шею повесила. Поймал ее купец да как завопит не своим голосом! Обернулся он водяным столбом, да в землю сухую и впитался. А уборы драгоценные, зарукавья да гребни ракушками, галькой и речной травой обернулись. Девицы так и ахнули. И давай подруженьку обнимать да хвалить, что спасла их от Речного Короля. А красавица оберег свой подняла, надела снова и только порадовалась, что и второй раз спастись удалось.

А Речной Король у себя во дворце подводном вовсе покой потерял. Снова его красавица вокруг пальца обвела, из самых рук ускользнула!

«Ладно, — думает. — Страх тебя не взял, золотой блеск очи не застил, так любовь да ласка ослепит. Все одно будешь ты моя!»

И надолго в омуте затаился.

Долго или коротко летели летние деньки, а настало Солнцестояние. Тут вся молодежь на берег праздновать сбежалась. И красавица вместе со всеми. Спустилась ночь, вспыхнули ясные звездочки на небе, а на земле — жаркие костры, пустилась тут молодежь в пляс. Подошел к красавице парень молодой. Статный да красивый — глаз не оторвать. Волосы золотые кольцами вьются, глаза звездами горят, а рубаха на нем из шелку зеленого. Протянул красавец девице руку, потянул в хоровод. Залюбовалась девица, все на свете позабыла, так хорош парень.

Вот кончилась пляска, взял парень красавицу за руку и говорит ласково:

— Выходи за меня замуж, красавица. Все для тебя сделаю, ножкам твоим белым не дам по земле ступить. Будешь ты в моем доме в шелках ходить, на серебре спать, с золота есть!

Хотела было красавица согласиться, да не ради шелков да золота — известно ведь, все до свадьбы дом полную чашу обещают, да после оказывается, что невесть чем та чаша полна, у кого медом, а у кого и полынью горькой — а потому, что парень ей по сердцу пришелся. Улыбнулась она молодцу, и он ей в ответ улыбнулся. Тут-то и увидела красавица, что зубы у жениха рыбьи, острые. Стало ей страшно, но не подала она виду да и говорит:

— По нашему обычаю, прежде сватовства, должен парень с девкой, за руки взявшись, через костер прыгнуть. Коли прыгнут, да рук не расцепят, тогда уж и о свадьбе говорить можно.

— И только-то? — смеется парень. — Прямо сейчас прыгать пойдем!

И к костру ее тянет. А красавице того и надо. Схватила она парня за руку, разбежалась и птицей через костер прыгнула. А парень-красавец над пламенем серым облаком обернулся. Подхватил его ветер и к реке унес.

Пришлось Речному Королю от красавицы отступиться. Крепко он обиделся, что она замуж за него не захотела, до самой ее смерти дворца своего подводного не покидал.

А красавица вскоре замуж вышла — за кузнеца. Долгую счастливую жизнь прожила.

Две сестрицы и люди-вороны (итлийская сказка)

Стояла некогда между Вероккьей и Джермонто, недалече от Капалермо, вблизи от Лавальи, между морем и морем гора. Высокая, одним лишь птицам там отдыхать. Глаза не хватит верхушку увидеть. Ни дорожка, ни тропа по горе не ведет. А только стоял на самой вершине, выше облаков белых, замок, как ночь, черный. Кружили над замком день и ночь вороны, а больше ни единой живой души там не видали.

А под горой деревенька была. Жила в деревеньке семья. Муж на богатого соседа батрачил, жена с утра до ночи по хозяйству, две дочки-красавицы тоже без дела не сидели — то коз пасут, то хвороста несут, то шерсть прядут. Дружно жили, а только никак не могли прибытку нажить. Расплатится богатый сосед с батраком честь по чести, принесет батрак домой денег, спрячет под стреху, а крыша возьми да прохудись, все деньги на нее и уйдут. Напрядут дочки-красавицы с козочек шерсти, вымоют, разложат для просушки, а ветер ее возьми да унеси. За что ни возьмись, везде убыток, ровно порчу кто на хозяйство навел. Поначалу-то муж с женой не унывали, посмеивались только — пустяшные, мол, беды большим прибытком оборачиваются. Только смеяться-то хорошо на полный живот, да в теплом доме, а в голоде да холоде всякий смех недолог. Стала мать на дочек покрикивать, стал отец в кувшине утешения искать. Грустно зажилось в бедном домике.

Вот раз пошла одна из дочек коз доить, да случайно подойник и опрокинь. Ушло молоко в землю. А вторая хотела лепешек напечь, да не уследила, сгорели лепешки. Увидела это мать, да и крикни в сердцах:

— Да чтоб вороны вас, безруких, унесли, все нам легче было б!

И за косы еще оттаскала. Поплакали дочки, а возразить нечего — всем теперь голодными спать ложиться.

Спустилась ночь, а никому не спится, голодным-то и сон не в радость. Тут вдруг зашумело во дворе, раздался стук да гром, отворилась дверь и вошел в дом старец седой, а за ним мужик молодой. Оба в черный бархат одеты, плащи на них богатые, а глаза у обоих — что угли в печи.

— Здравствуй, хозяин! — говорит старец. — И тебе, хозяйка, здравствовать. Много я слышал про ваших дочек-красавиц, вот и пришел их для моих сыновей посватать.

Испугались хозяин с хозяйкой. Добрые-то гости днем приходят. Да и откуда в их краях этаким щеголям взяться?

— Бесприданницы у нас дочки, — говорит хозяйка.

А старец знай посмеивается.

— Это ничего. Сыновьям моим приданое без надобности. Станут в моем доме дочки ваши с золота есть, на серебре спать, в жемчуга одеваться. Да и вас не обижу.

Махнул рукой молодому, а тот как бросит на пол мешок кожаный, с доброго поросенка размером. Открылся мешок — полон он до краев золота.

Так и ахнули муж с женой. Никогда они таких денег не видели!

А дочки-красавицы с перепугу обмерли. Не ослепило их золото, посулы не обманули. Увидели они, что зубы у старика железные да острые.

Соскочили красавицы с лавки, кинулись родителям в ноги, чтоб не отдавали их неведомо куда.

Да только устали родители в голоде-холоде жить. И дочкам того не желали. Куда лучше на золоте есть, на серебре спать!

Согласились дочерей отдать. Подняли с колен, подвели к старику. Взял тот за руку старшую, а молодой — младшую, вывели из дома. Только на крыльцо ступили, топнул старик раз, а молодой — другой, да и превратились в воронов огромных, с железными клювами, со стальными когтями. Схватили сестер, да в небо взвились. Летят, крыльями тучи гонят. Красавицы с перепугу ни живы, ни мертвы. Не знают, чего больше бояться — что уронят их вороны-чудища, или что донесут, куда хотят.

Летели вороны, летели, саму старуху-полночь обгоняли. Долетели до вершины горы, у ворот черного замка остановились, людьми обернулись.

Посмотрел старик на сестер, да и говорит:

— Тут мы, люди-вороны, от начала мира живем. Никому другому сюда ни хода, ни выхода нет. И вам бы не было, да слово матери вашей нам ветер донес. Будете кротки да послушны — будете жить в довольстве, ни в чем отказа не узнаете. А вздумаете строптивость выказать — пеняйте на себя.

Спустились тут с самой высокой башни множество воронов, обернулись людьми — все, как один, в черном бархате, с глазами-угольями да зубами железными. Смотрят на сестер, да меж собой что-то говорят, словно каркают.

А старик рукой махнул, чтоб сестер в их покои проводили, с дороги отдохнуть.

Вошли красавицы в черный замок, глядят по сторонам, надивиться не могут. Замок снаружи черный, как ночь, а внутри, куда глаз ни кинь, серебро да золото, да камни драгоценные.

— Всю жизнь бы на такое богатство смотрела, — говорит старшая, а младшая молчит — не по нраву ей эта красота, сердце недоброе чует.

Привели сестер в их покои. Ковры в покоях шелковые, кровать золотая, одеяла да перины пуховые. Столик серебряный приборами золотыми заставлен, в кубках вино крепкое, на тарелках мяса печеного, да жареного, вволю.

— Не ешь, сестрица, — говорит младшая. — Не по душе мне этакий пир. Не к добру нас так встречают.

А у старшей от голода в животе коты лесные воют. Хотела она сестру послушать, не есть, да не выдержала, съела кусочек мяса.

А младшая к еде и не притронулась.

Прошла ночь, вышло на небо солнце. Пришел в покои к сестрам старик-ворон. Поздоровался, как полагается, спросил, всем ли довольны невестушки.

— Всем довольны, батюшка, ничего нам не надо, — говорят сестры.

— Ну раз так, — говорит старик — Так улыбнитесь, красавицы. Не дело это — солнце хмурым лицом приветствовать.

Улыбнулись сестры, как он просил — да тут у младшей сердце и захолонуло. Смотрит она — у сестрицы зубы железными стали.

Посмотрел старик на старшую — улыбнулся. Посмотрел на младшую — нахмурился.

— Что, — говорит, — красавица, не по нраву тебе наш ужин пришелся?

У младшей сестрицы от страха так сердце и зашлось. Но собралась она с силами, и отвечает ласково:

— По нраву, батюшка, еще как по нраву. Только разлила я вчера целый подойник молока, вот матушка мне и велела в наказание сутки голодать. Уж не прогневайся, не могла я ее волю нарушить.

— Хорошо же, — говорит старик, а глаза у него злые, страшные. — Но уж этим вечером не откажись, поужинай. А не то на завтрашний ужин не гостьей, угощеньем попадешь.

И вышел, а дверь запер.

Поняли тут сестры, что люди-вороны человечиной пропитаются. Кто их едой соблазнится — сам вороном станет. И хоть съела старшая всего кусочек, а все одно, пропала навеки.

Но крепко любили сестры друг друга. Ударилась старшая об пол золотой, обернулась черным вороном с клювом железным, да и говорит:

— Садись, сестра дорогая, мне на спину, да держись крепко. Унесу я тебя отсюда!

Села младшая сестра на спину старшей. Взлетела старшая, да и вылетела через окно. Полетела с ветром наперегонки — скорей сестру любимую к людям отнести!

Да увидели беглянок черные вороны. Взлетели тучей, закрыли крыльями солнце, кинулись в погоню.

Тяжко лететь старшей. Сестрица любимая, хоть и легкая, а все к земле тянет. Крылья от усталости ломит. Погоня все ближе и ближе. Вот-вот налетят, железными клювами забьют, стальными когтями растерзают.

Взмолились тут обе красавицы благим богам. Пожалели их боги, ударила с ясного неба молния.

И не стало ничего — ни стаи черной, ни сестриц, ни горы, что выше облаков поднималась.

Один черный замок остался, меж небом и землей повис.

Говорят люди, что не принесло мужу с женой воронье золото счастья. Разлетелось оно, словно пыль по ветру, словно перо воронье. В нищете померли.

Говорят, что видели потом сестер-красавиц, не то в дикой пустыне, не то в лесной чаще. Только не выходили сестры к людям, издали показывались.

Говорят еще, что не все люди-вороны сгинули. Остался старик, остался и старший его сын. Приходят они к людям, сами в людей обернувшись. Сватают девушек-красавиц, богатый выкуп дают. Да если отдадут девиц — никто их больше не увидит. А золото воронье никому счастья не принесет.

История не случившейся дуэли

Дориан Ревенгар сидел на подоконнике в палате целительского крыла и мрачно смотрел в сад. Нет, вид на сад открывался самый замечательный – прямо на грядку с шалфеем, слегка разоренную адептами с Голубого факультета. Разоряли прямо сегодняшней ночью, громким шепотом призывая то Всеблагую мать, то Творца Превращений, то Баргота, причем в самых еретических и противоестественных сочетаниях с первыми двумя. Открытое по летнему времени окно палаты совершенно не помешало Дориану выслушать эти увлекательные богохульства, кое-что старательно запомнить на будущее, пополнив собственный запас ругани, а потом высунуться в окно, дабы уточнить, для какого именно зелья шалфей положено непременно красть. И даже слегка припугнуть внезапно онемевших алхимиков дежурным целителем.

Упоминание целителя – сегодня им был мэтр Бреннан, который славился изобретательностью при наказании нарушителей! - оказало поистине магическое воздействие. Пойманные на горячем последователи Творца Превращений признались, что шалфей требуется для настойки по экспериментальному рецепту. Настойка предполагалась на карвейне двойной перегонки, строго запрещенном к изготовлению и применению в стенах Академии. Поэтому экспериментаторы сначала напомнили о верности братству адептов, а потом пообещали Дориану целую флягу в благодарность за понимание.

В общем, вид поредевшей грядки радовал глаз, но не душу – несмотря на свободный от занятий день и предвкушение дегустации Дориан пребывал в сомнениях. Всего час назад Бастельеро с Фиолетового факультета заглянул к нему в палату и сообщил, что разумник Роверстан оскорбил все семь факультетов, что, несомненно, заслуживает наказания.

- Все семь разом? – с невольным уважением уточнил Дориан. – Как ему это удалось?!

- Сказал, что не собирается стоять в очереди за поцелуями! Представляешь, какой мерзавец?! – возмущенно выдохнул Бастельеро, и Дориан согласился, что мерзавец, да еще какой!

Между прочим, за поцелуями адептки Симмонс незазорно было и постоять! Дориан аж зажмурился, припомнив ясные карие глаза, белокурые локоны, приятнейшие формы... А уж розовые губки прекрасной целительницы и вовсе стоили не только очереди, но и дуэли, а может быть, даже какого-нибудь подвига. Какая, право, жалость, что Симмонс выбрала Бастельеро! Который, кстати, вовсе не оценил оказанного благоволения и предпочел гордиться победой в турнире поцелуев вместо того, чтобы пригласить девицу хотя бы в кондитерскую.

- И я думаю, что надо поставить его на место, - решительно закончил Бастельеро.

Дориан открыл глаза и посмотрел на некроманта изумленно.

- Дуэли между адептами запрещены, - напомнил он и поморщился – в лазарет они оба угодили как раз после дуэли, причем дрались именно из-за красавицы Симмонс.

По которой Дориан, между прочим, тайно вздыхал весь прошлый год и попросту не мог простить Бастельеро выказанного ей пренебрежения. О, к слову!

- И мы только что дрались друг с другом. Тебя это нисколько не смущает?

В самом деле, почему Бастельеро явился именно к нему? Если нуждается в секунданте, попросил бы Дилана Эддерли. Ведь гораздо проще и логичнее обратиться с этим к лучшему другу, чем к сопернику!

- Мы помирились, - заявил Бастельеро с такой непоколебимой убежденностью, что Дориан проглотил изумленный вопрос: «Когда?!» - И я не собираюсь вызывать его на дуэль! Точнее, я уже пробовал, но он уклоняется! Все время находит какие-то причины, чтобы не принять вызов!

- Ну... Не вижу в этом ничего странного, - вынужден был признать Дориан. – Он же разумник! Естественно, он не соглашается на магическую дуэль. Мало того, что непременно проиграет, так еще и правила факультета у них на этот счет гораздо строже. Какой дурак на его месте согласился бы?

- Человек чести! – процедил Бастельеро, выпрямившись и задрав подбородок так, что показался немного выше своего обычного роста. – Тот, кто дорожит репутацией больше, чем своей шкурой и милостью преподавателей. Но разве можно этого ждать от простолюдина? Пусть он и получит вскоре перстень, но все равно в душе останется подлой чернью. Поэтому я предлагаю поступить с ним соответственно!

- Это как? – спросил Дориан, гадая, почему же Бастельеро все-таки зовет его, а не Эддерли. – Вызвать на дуэль с оружием? А если он опять не примет вызова?

- Непременно не примет, - с полным убеждением заявил Бастельеро, гневно сверкая глазами. – И тогда мы его попросту отлупим ножнами от рапиры, как и положено поступать с трусами и подлецами. Тебя, Ревенгар, я зову лишь затем, чтобы удобнее было поймать этого скользкого угря. От нас двоих он уж никак не сбежит! И разве ты не хочешь постоять за честь Красного факультета?! – А потом, высокомерно изогнув бровь, уточнил: - Или тоже боишься наказания?

- Нет! – яростно возмутился Дориан, и Бастельеро, удовлетворенно кивнув, вышел из палаты, бросив через плечо:

- Значит, встретимся вечером на тренировочном поле. Он там берет дополнительные уроки фехтования.

...И вот теперь Дориан, хмуро разглядывая сад, залитый послеполуденным солнцем, изнывал от безнадежности. Не явиться – значит убедить Бастельеро в собственной трусости, а уж некроманты не упустят случая поднять на смех боевика вообще и его, Дориана Ревенгара, в особенности. Но и явиться...

Правда, его собственная дуэль с Бастельеро тоже была, мягко говоря, неравной – но за нее Дориан почти не чувствовал неловкости. Все-таки одно дело, когда один некромант вызывает трех боевиков. Бастельеро – Избранный Смерти, любимый ученик магистра Эддерли и наследник своего деда – великого мастера проклятий. Неудивительно, что он так уверен в себе и дерзок. В конце концов, сам решил драться сразу с тремя и подтвердил, что сделал это не зря.

Но совсем другое – когда двое вызывают одного! К тому же разумника, пусть даже и дерзкого не по статусу. Да еще не просто вызывают, а ожидают отказа и строят на этот случай не самые великодушные планы... Да, Роверстан – простолюдин, и глупо ждать от него храбрости прирожденного дворянина. Еще и разумник! Но все равно, двое на одного... Это как-то совсем не благородно. И... не поэтому ли отказался Эддерли?!

Дориан представил, как пренебрежет обещанием, слишком поспешно данным Бастельеро, и какие слухи пойдут по Академии в любом случае. А вдруг адептка Симмонс решит, что ее честь задета? И получится, что защитил ее Бастельеро, а не он, Дориан Ревенгар. Боевик оплошал там, где за девицу заступился некромант. Вот уж этого собратья по факультету просто не поймут!

«Ладно, пойду. - мрачно сказал себе Дориан. – Роверстан, если подумать, сам виноват. Нечего было насмешничать, да еще над кем... Все знают, что Бастельеро видит смертельные обиды там, где никто и не собирался его оскорбить. Вот и пусть разумник в следующий раз подумает!»

И тут в дверь постучали. А потом и вошли.

Увидев долговязую худощавую фигуру в светлой мантии и знакомое смуглое лицо, Дориан едва не выругался.

- Что вам тут надо, Роверстан? – поинтересовался он от неожиданности и неловкости грубее, чем собирался.

- И вам доброго дня, Ревенгар. - с безмятежной любезностью отозвался разумник, подходя к подоконнику. - Я пришел осмотреть ваш шов по поручению мэтра Бреннана.

- И давно вы перевелись на факультет целителей? Или вы тайная двойная звезда? – хмыкнул Дориан и едва не рассмеялся.

Двойная звезда, ну конечно же! Небывалая редкость, а может, и вообще легенда, не зря же их никто никогда не видел. Только в учебниках такое упоминается, да и то по истории Ордена, а там можно понаписать всякого, все равно никто не проверит...

- О, я просто изучаю медицину, - улыбнулся Роверстан, то ли не замечая его грубости, то ли притворяясь, что не замечает. – Можете не вставать с подоконника, если вам здесь удобно. Просто позвольте взглянуть на шов.

И совершенно по-целительски бесцеремонным жестом взял Дориана за подбородок, повернув его голову к свету. Мэтр Бреннан делал абсолютно так же, хотя Дориан и недоумевал – зачем каждый раз при осмотре разглядывать еще и его глаза, если шов на лбу – пересекает правую бровь и уходит под волосы?

- Зачем вам медицина? – удивился Дориан. – Вы же разумник, вам положено учить... другое, что вы там учите...

- Разумников много, - рассеянно откликнулся Роверстан, пристально всматриваясь в его глаза и зачем-то выставив перед лицом указательный палец, на который Дориан теперь невольно таращился. – Службы для нас куда меньше, надо же как-то зарабатывать на жизнь? Лекари нужны всем, даже без зеленой искры... Послушайте, Ревенгар, как вы получили такую рану?

- «Клык упыря» пропустил, - нехотя признался Дориан. – И никакая это не рана. Царапина! А что?

- Вам повезло, - серьезно ответил разумник, отпуская его лицо и отходя на шаг. – Вы могли лишиться глаза. Еще бы самую малость... А если бы вместо «Клыка» вам прилетело что-то вроде этих ваших «Молотов»? Было бы сотрясение мозга, и вам пришлось бы пролежать в лазарете не меньше недели. Между прочим – это в лучшем случае! Ну а так выйдете уже сегодня, как только мэтр Бреннан закончит с делами и вас отпустит. Но впредь будьте осторожнее, когда видите, что аркан летит в голову. Ставьте двойные щиты, что ли?

- Мы не друзья, - буркнул Дориан, поежившись от снова накатившей неловкости. – Зачем вы мне это говорите?

- Просто так, - пожал плечами разумник. – Лучше не попадать в лазарет вовсе, даже к мэтру Бреннану. До встречи, Ревенгар.

И направился к двери.

Изводившая Дориана неловкость превратилась в совершенно невыносимую неприязнь к себе, так по-дурацки попавшемуся в ловушку, к Бастельеро, эту ловушку расставившему, и, разумеется, к Роверстану, который сперва оскорбил лорда Трех Дюжин, а потом просто так дал хороший совет другому лорду и даже ничего за это не попросил! Вот уж точно мерзавец, если подумать, какой неблагодарной скотиной окажется теперь он, Дориан, если все же явится вечером на тренировочное поле!

Но вот если он сейчас предупредит Роверстана, то это будет вполне достаточной благодарностью. Совет за совет – очень достойно! Роверстан ведь не обязан появляться на тренировочном поле вечером – ни сегодня, ни завтра, ни в любой другой день. Пусть занимается рапирой на уроках своего факультета – подальше от Бастельеро! А там, глядишь, некромант сменит гнев на милость...

Все-таки что-то в этих рассуждениях казалось фальшивым, как свинцовый флорин, но Дориан решительно отбросил эту мысль и окликнул разумника, уже положившего ладонь на ручку двери.

- Роверстан, вы... Вы сегодня оскорбили тех, кто участвовал в турнире поцелуев!

Разумник на мгновение замер, обернулся, и Дориан поразился – вместо положенного случаю удивления или хотя бы готовности к вызову на честную дуэль, лицо Роверстана выражало усталую покорность.

- Так вы уже знаете и тоже считаете себя оскорбленным? Что ж, Ревенгар, вам я охотно приношу извинения. Прошу поверить, что я и в мыслях не имел оскорбить вас или как-либо задеть. Но если вы настаиваете на поединке, то я готов, только прошу вас подождать окончательного выздоровления.

- Извинения принимаются, - буркнул Дориан, почувствовав себя совершенно гадко. – Я, вообще-то, не о себе говорил. Извинитесь лучше перед Бастельеро, он, между прочим, всерьез оскорбился!

- А вот перед лордом Бастельеро я извиняться не намерен! – отрезал Роверстан так холодно, что Дориан растерянно моргнул – до того это было непохоже на всегда невозмутимо-любезного разумника. – Он оскорбил Белую гильдию первым. Во имя Странника, Ревенгар, что вы стали бы делать, если бы вам в лицо заявили, что ни одна девица, если она хоть самую малость привлекательнее несвежего умертвия, не обратит внимания на адепта вашей гильдии, а уж тем более не станет одаривать его поцелуями?

Дориану стало жарко. Да чтоб этому Бастельеро с его вечной заносчивостью! Слова Роверстана он, изволите видеть, пересказал, а вот свои, которые им предшествовали, не посчитал нужным привести! Значит, Роверстан лишь ответил на чужой выпад?! А ведь с этой точки зрения все принимает совсем иной оборот! Разумеется, Дориан не любит разумников – да и кто вообще их любит, но ведь подобное заявление и правда никто не оставил бы безнаказанным... Только боевик сразу вызвал бы обидчика на дуэль, а что остается разумникам?!

- Бастельеро намерен подстеречь вас на тренировочном поле сегодня вечером, - медленно сказал он, глядя в глаза Роверстана. – И я должен был быть с ним. Но, узнав обстоятельства этого дела, не буду. Правда, Бастельеро ославит меня трусом, ну что ж... Просто вызову его на дуэль! В прошлый раз вызывал он, теперь моя очередь.

И не поверил своим глазам – Роверстан поклонился. Коротким, не слишком низким поклоном благодарности равных.

- Благодарю, - серьезно произнес разумник, выпрямившись. – Я у вас в долгу. И позвольте отплатить вам немедленно. Если лорд Бастельеро попробует назвать вас трусом, попросите его рассудить: если двое нападут на одного, что будет позорнее – выиграть или проиграть?

И вышел.

Дориан растерянно посмотрел в тихо закрывшуюся дверь и расхохотался.

Да, пожалуй, Бастельеро и в самом деле не посмеет назвать его трусом!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Краткая история Эдора. Очень краткая!

История мира Эдор уходит, разумеется, в незапамятные века, поэтому в данном кратком изложении мы будем говорить только о нескольких последних тысячелетиях. Для удобства и очень условно их можно разделить на эпохи, продолжительность и особенности которых зависели от множества факторов, но решающим оказались магия и так называемые боги.

Первая эпоха – Легендарная – связана с несколькими сверхимпериями, которые существовали в Эдоре около десяти тысяч лет назад. Это Арусула, Хамтур, Лендовия и пара-тройка более мелких. Они располагались на разных континентах, используя для развития естественные источники магической энергии. Примерно в 9 тысячелетии до Прихода Семи Благих эти государства развились настолько, что сами себя уничтожили.

Считается, что серия страшных землетрясений и последовавшие экологические катаклизмы были проявлением гнева богов, но Хранитель Раэн, принадлежащий к расе Наблюдателей, утверждает, что меньше надо было увлекаться терраформированием и глубинными бомбами. Ему можно верить, он в курсе, хотя и не участвовал лично.

Лендовия погибла первой, стремительно погрузившись в воды океана. Хамтур и Арусула разрушились в течение нескольких лет, поэтому оттуда спаслось некоторое количество беженцев. Те из них, что выжили в хаосе, наступившем после краха цивилизаций, расселились по миру, смешались с местными примитивными племенами и основали новые очаги цивилизации, став правителями, а зачастую и богами, потому что умели и знали несравнимо больше, чем аборигены, и смогли взять под контроль выплески дикой магической силы. Некоторые, правда, просто затаились среди населения. Например, бессмертный аккару Витольс, уроженец Арусулы… До сих пор сидит где-то, кровосос хитрый!

Наступила вторая эпоха – Древняя!

Основными центрами развития цивилизации стали Поднебесная Чина, Великое Светлое шахство, Северный Перекресток и Западная империя. Все они периодически делились, как и положено, на множество самостоятельных государств, которые воевали, дружили, сливались и снова распадались… Именно в эту эпоху в Эдор вернулись Наблюдатели, которые ужаснулись гибели первых цивилизаций и решили, что стоит немного отступить от принципов невмешательства и в будущем не допускать таких глобальных потрясений. Ну, по возможности…

Одним из таких наблюдателей стал молодой маг Арвейд ар-Каэльгард диль Раэн. В силу неуемного характера, жажды справедливости и излишней эмоциональности он вмешался в очередное цивилизационное преобразование и изменил историю Светлого шахства. В результате его действий закрутилось Колесо душ, и они стали снова и снова возвращаться в мир, обогащаясь опытом и накапливая от воплощения к воплощению багаж пережитого. Развитие цивилизации снова стало непредсказуемым, а Раэн по доброй воле принял на себя ношу Вечного Хранителя этого мира, уйдя в добровольное изгнание из своего. Эдор пошел по новому пути, и какое-то время в нем сравнительно благополучно сосуществовали несколько разумных рас: люди, звероморфы-оборотни, альвы и некоторые другие.

Наступление третьей эпохи – Старой – связано с общим упадком магии в результате того, что естественные магические источники стали иссякать. Заклинания переставали работать, многие знания были утрачены, формирование цивилизации замедлилось и частично пошло по пути технического развития, а частично откатилось назад из-за наступлений племен варваров, с которыми раньше легко справлялись, а вот теперь они стали значительной угрозой. Вдобавок, многие так называемые боги утратили либо силу, либо разум из-за преклонного возраста…

Альвы избрали себе жительством остров Альба и закрыли его границы от внешнего мира. Звероморфы частично выродились, частично смешались с людьми, частично ушли в глухие леса северо-запада или чинские горы. Другие расы тоже претерпели изменения, но люди остались главенствующей линией разумных существ в силу своей многочисленности, плодовитости и способности приспосабливаться к любым условиям. Если не брать остров Альба и Вольфгард, то на Западе они сейчас статистически составляют примерно 99,9 процентов населения. В Вольфгарде много звероморфов, а остров Альба почти целиком заселен альвами. Чина Поднебесная, Вендийская держава и некоторые государства имеют меньший процент людского населения, примерно 95-98 процентов.

Самым значимым событием Старой эпохи стала, собственно, ее смена. В Эдор случился магический прорыв из другого мира, его близнеца. Хранитель Раэн по этому поводу имеет теорию, что во время катаклизмов Легендарной эпохи Эдор раскололся на две версии, каждая из которых пошла по своему пути развития, но не уходя далеко от собственного отражения. Доказать эту теорию невозможно, однако косвенным подтверждением послужил приход Восьми.

В мире-близнеце Эдора это были восемь разумных существ, принадлежащих к расе людей и альвов, которые там зовутся фейри. Они оказались в центре гигантского магического катаклизма, которому сами же послужили косвенной причиной. Эдор-2 покачнулся и устоял, в очередной раз изменив собственный путь развития, но тех, кто стал камешками в колесе мироздания, выбросило в Эдор-1, а побочным эффектом стало приобретение ими божественной силы и принятие на себя роль новых источников магии, уже не экологического естественного происхождения, а социального – взаимообмен энергией с людьми.

Вскоре среди Восьми случился идейный раскол, ставший известен как Падение Баргота. Один из пришельцев отказался работать совместно с остальными и отрекся от них, в силу чего магия, которая от него исходит, приобрела специфические особенности, а сам он стал символом темной стороны человеческой природы и, одновременно, чистого разума, не обремененного моралью.

Какие отношения на самом деле связывают Баргота с Семью Благими, доподлинно неизвестно, однако тот же Раэн в приватных разговорах фыркает и утверждает, что это все было грандиозной пиар-компанией, а еще скандалом по поводу того, кому придется делать грязную работу. В настоящее время и Семь Благих, и Баргот к Раэну строго нейтральны и не слишком часто с ним пересекаются. Или он с ними. Вежливо раскланиваются при встречах, в общем. Потому что боги богами, но Раэн уже немало их пережил и наверняка способен еще пережить, если придется конфликтовать.

Стремительное развитие Семибожия ознаменовало наступление четвертой эпохи – Новой!

В настоящее время западная часть Эдора приняла Семибожие почти полностью, оно постепенно распространяется на восток, к менее цивилизованным странам. Однако Вольфгард еще хранит матриархальные порядки и бережет наследственные линии звероморфов. Чина и Вендия утверждают, что у них собственный путь развития, далекий от западных варваров и включающий политику изоляционизма – Путь Чистоты. Альвы сидят у себя на острове, куда физически не могут без их разрешения доплыть корабли людей, а такое разрешение дается раз в несколько десятилетий – исключительно ради новостей из внешнего мира. Выслушав их, альвы в очередной раз приходят к выводу, что абсолютно правы, ни с кем не общаясь, и выдворяют людей еще лет на 50-70. На северо-востоке традиционные религии, основанные на природных культах Земли и Неба, постепенно уступают место Семибожию. Но некоторые культы, например, поклонение Речному Королю, сдают позиции крайне неохотно…

Странник ходит по Эдору, время от времени заглядывая в любые его углы. Периодически его встречают и в Чине, и в Вендии, и Вольфгарде, и, разумеется, в западных землях. Насчет альвов неизвестно, но есть подозрения, что и там он желанный гость, потому что не принадлежит к роду людей. Одна из легенд о Страннике гласит, что его жизнь так тесно связана с судьбой Эдора, что смерть Странника будет означать либо гибель всего мира, либо непредставимые изменения в нем. Есть, правда, утешительная версия, что Раэн бессмертен… Сам он обычно пожимает плечами и говорит, что ему пока что не надоело, а там видно будет!

И да, время, в которое живут Айлин Ревенгар и Лавиния Ревенгар, это именно Новая эпоха, хоть их жизнь и разделена парой сотен лет. Но по меркам эпохи это пустяки…

Теология Эдора

Государства западной части континента Эдор являются более цивилизованными по сравнению с восточными и северными соседями. Во многом, это результат мощной религиозной системы, подкрепленной наличием большого количества магически одаренных людей. Весь запад Эдора объединен верой в Семь Благих Богов, являющихся покровителями определенных видов человеческой деятельности.

Официальный пантеон религии включает трех богов, трех богинь и одно божество неопределенного пола. Антагонистом благих божеств является Баргот, их мятежный и злобный родич. Кроме того, неофициально многие чтут Странника, который не столько божество, сколько мифологическое существо. Таким образом, говоря о богах Эдора, мы называем девять сущностей, так или иначе являющихся предметом религиозного культа.

Пресветлый Воин. Как следует из имени – покровитель воинов, войн, магов-боевиков, бретеров, наемников, а также всех людей клинка. Ценит отвагу, благородство, преданность, а вот хитрость и лукавство недолюбливает, хотя, разумеется, прекрасно понимает, что без военной хитрости в ряде случаев не обойтись.

Канонический образ – высокий молодой мужчина, с фигурой атлета, светловолосый, светлоглазый и светлокожий.

Символы Пресветлого воина - меч в его правой руке, щит - в левой и нож на поясе. Мечом он карает преступивших законы чести и доблести, щитом укрывает прибегнувших к его покровительству, а нож – символ последнего милосердия, даруемого безнадежно раненым или врагам. День Пресветлого – четверг.

Искра Пресветлого Воина – красная.

Милосердная Сестра – супруга Пресветлого Воина. Покровительница магов-целителей, лекарей, сиделок, и вообще всех, кто посвятил свою жизнь помощи ближним.

Милосердную Сестру изображают в виде молодой и стройной светловолосой женщины, которая в одной руке держит пучок целебных трав, а в другой - нож.

День Милосердной – пятый день недели, пятница.

Ниспосылает зеленую искру.

Творец Превращений – мастер-алхимик, божество, родственное Всеумелому Мастеру. Существует ересь, гласящая, что это два лика единого божества.

Как нетрудно догадаться, Творец покровительствует магам-алхимикам, а также травникам, зельеделам, парфюмерам, изготовителям разнообразной косметики, и даже поварам, потому что хорошая кухня – та еще алхимия.

Творца Превращений изображают в виде темноволосого молодого человека в мантии, на его голове – повязка, удерживающая длинные пряди волос, в руках – алхимическая колба и жезл. В небольших городах Творцу и Мастеру часто ставят один храм на двоих, что, якобы, подтверждает их единство, но это все-таки разные божества. Один из древнейших мифов называет их близнецами, но, когда оба брата состарились в тяжких трудах по созданию мира и обучению людей ремеслам, Творец воспользовался своим умением, превратив старость в юность, а его брат отказался от подобного превращения, побоявшись, что вместе с возрастом утратит опыт и мастерство.

День, посвященный Творцу Превращений - понедельник.

Его искра – голубая.

Супруга Творца Превращений – Всеблагая Мать. Покровительница магов-стихийников, живой природы, пространства, материнства. Вместе с Милосердной Сестрой покровительствует роженицам, ей молятся об обретении любви, удачном браке, плодородии земли, приплоде и здоровье скота, о зачатии потомства и благополучной беременности, и вообще обо всем, что живет, цветет и плодится.

Канонический образ Всеблагой – красивая женщина в расцвете лет, зеленоглазая и рыжеволосая, но также имеет ипостась юной девушки, тоже рыжей и зеленоглазой.

Символы – пчела и цветок боярышника. День Всеблагой – второй день недели, вторник.

Искра – оранжевая.

Всеумелый Мастер – покровитель магов-артефакторов, механиков, ремесел и в целом мастеровых людей.

Канонический образ Всеумелого Мастера - седовласый старец, умудренный опытом, но еще полный сил. Его принято изображать с длинной бородой, ниспадающая на рабочий передник, в руках – молот и сосуд, символы труда и накопления знаний.

День Всеумелого – шестой день недели, суббота.

Искра Всеумелого Мастера – синяя.

Великий Безликий – покровитель магов-иллюзорников, а также актеров, шутов, безумцев, гадалок и провидцев, торговцев и воров. В отличие от прочих Благих, Великий Безликий не имеет постоянного облика. Неизвестно даже, мужчина это или женщина, поэтому каноническое изображение Безликого – человеческая фигура, полностью скрытая плащом, с капюшоном, опущенным на лицо, или – значительно реже - двойная фигура юноши и девушки с общей спиной.

День Безликого – седьмой день недели, воскресенье.

Искра Великого Безликого – желтая.

Претемная Госпожа – покровительница магов-некромантов, убийц, госпожа всего, что относится к смерти и посмертию. Владения Госпожи – Претемные Сады, место, где пребывают человеческие души от смерти до нового рождения.

Канонический облик Всеблагой – женский. Обычно – прекрасной печальной женщины, но, как и у Всеблагой, у Претемной имеется вторая ипостась – страшной старухи. Тем не менее изображать Претемную обычно предпочитают в прекрасном облике.

Ее символ – цветущий вереск. День Претемной – третий день недели, среда.

Искра Всеблагой Госпожи – фиолетовая.

Баргот – Проклятый, Падший, Гневный, Искуситель. Как нетрудно догадаться – божество-антагонист. Покровительствует магам-разумникам (в связи с чем отношение к этим магам достаточно сложное и вообще прохладное, даже со стороны коллег по Ордену), а также всем, кто занимается наукой. Сфера Баргота – чистый разум вне морали. Также он считается покровителем разбойников, предателей, мятежников, словом, всех, от кого отвернулись Семеро Благих.

В отличие от прочих Благих, Барготу не строят храмов, но его изображение обязательно помещают на выходе из храмов Семи Благих.

Каноническое изображение Баргота – красивый мужчина, похожий на Пресветлого Воина, но черноволосый и смуглый.

Его символ – переплетающиеся змеи. День Баргота – первый день зимы.

Искра – Белая.

Странник.

Не входит в официальный пантеон Семибожия, поскольку намного старше Семи Благих. Поскольку Странник – не официальное божество, то и верят в него не все, очень многие считают Странника просто легендой. В отличие от Семи Благих, Странник живет среди людей, путешествует по миру, и согласно преданиям, может подружиться с человеком или попросту помочь из жалости. Считается, что Странник, устав от путешествий, может попроситься на ночлег в любой дом, и непременно вознаградит добрых и гостеприимных хозяев. Поэтому тех, кто просит приюта именем Странника, положено все-таки пускать.

Странник не посылает магию и не совершает божественных чудес, хотя, согласно преданиям, может даровать удачу. У Странника нет собственной паствы, но клятвы его именем считаются нерасторжимыми – в первую очередь потому, что с каждым клятвопреступником очень быстро случается какая-нибудь неприятность, чаще всего смертельная.

Несмотря на то, что верят в Странника не все, ему тем не менее строят храмы. Обычно небольшие, размером с маленький домик. В храме Странника можно заключить брак – даже если он не будет благословлен родителями жениха и невесты. Даже если жених или невеста уже состоят в браке – в этом случае предыдущий брак автоматически аннулируется. Единственное условие брака – добровольное согласие как жениха, так и невесты, в противном случае женитьба не состоится. Брак в храме Странника является абсолютно нерасторжимым, в этом состоит и плюс, и минус такого брака. Развести такую семью невозможно, даже в случае недовольства кого-нибудь очень влиятельного, включая короля. Можно, разумеется, просто убить одного из супругов, но это все равно ничего не даст – после венчания Странника повторный брак закрыт даже для овдовевшего супруга.

В Арлезе Странника почитают наравне с Семи Благими. Там Странник считается изобретателем азартных игр, и в память об этом в Арлезе законодательно закреплен способ необычный способ получения наследного дворянства: выиграть его. Разумеется, это непросто, иначе дворянами ходили бы абсолютно все. Во-первых, подобную партию может предложить только человек, имеющий наследственное дворянство и способный его передать. То есть дворянин-землевладелец, который поставит на кон поместье, дающее право на титул. Если это поместье было у проигравшего единственным, дворянский титул безвозвратно и законно перейдет к победителю. Если подобных земель несколько, то проигравший лишится только одного из титулов, но тоже навсегда. Во-вторых, «Партия Странника» должна быть объявлена во всеуслышание и обязательно иметь свидетелей. В-третьих, с тем, кто попытается во время этой партии сжульничать любым образом, происходит примерно то же, что и с тем, кто нарушает клятву именем Странника.

Семейные законы Эдора.

Они очень схожи в странах Семибожия, поэтому уместно будет написать о них в целом.

Власть над всеми членами рода и, соответственно, ответственность за их жизни, благополучие и проступки, принадлежит главе рода. Наследование титула главы рода обычно происходит по прямой нисходящей линии, от отца к сыну, и в обычных случаях так и происходит, но согласно закону, глава рода имеет право назначить себе преемника из членов рода по собственному усмотрению. Если у главы рода нет сына, то титул главы рода переходит к дочери, в таком случае супруг этой дочери должен войти в род жены, а не принять ее в свой – это касается только Трех Дюжин Дорвенанта, согласно «Закону о сохранении золотой крови». В малом дворянстве возможны разные варианты, супруг может войти в род жены, сохранив его, или принять ее в свой, передав титул жены младшему сыну, к примеру.

В случае, если глава рода злоупотребляет своей властью, на него можно отправить жалобу в королевский суд.

Если случается так, что один из членов рода скончался, оставив несовершеннолетних детей, глава рода обязан взять их на воспитание и вырастить в своем доме.

В случае, если погиб глава рода, оставив несовершеннолетних детей, корона обязана назначить этим детям опекуна по своему усмотрению (обычно предпочтение отдается родственникам, но совершенно не обязательно).

Возраст представления наследников ко двору – пятнадцать лет, после этого юноши и девушки получают право выезжать и посещать взрослые балы, прогулки и прочие увеселения подобного рода. Также с этого возраста допустимы ухаживания и помолвки. Брачный возраст в Эдоре считается с шестнадцати лет, но юноши очень редко заключают браки в таком возрасте – предпочитают жениться несколько позже. Выслужив чин, если это профаны, или закончив Академию, если речь идет о магах.

Что касается собственно браков, то руку девушки просят у ее родителей или, в отсутствие таковых, у опекунов. Девушка может высказать какие-то пожелания в этом вопросе, но родители не обязаны принимать их к сведению. Конечно, это отнюдь не значит, что абсолютно все девушки безропотно идут под венец! Кто-то предпочитает заключить брак в храме Странника, кто-то просто бежит из дома, кто-то пытается договориться с немилым женихом, но в большинстве случаев браки заключаются все-таки по воле родителей.

Иногда случается так, что брак оказывается совершенно неудачным, и в этом случае король может позволить супругам развод, - или, в случае его невозможности, раздельное проживание. Речь, разумеется, опять-таки о дворянстве.

Развод допустим в случае, если:

- брак не осуществлен физически на протяжении нескольких (не менее трех) лет.

- брак осуществлен, но женщина неспособна родить ребенка.

- в случае измены супруги, причем измена должна быть подтверждена свидетелями

- на расторжение брака получено личное разрешение правящего короля. Такое может быть выдано, к примеру, в случае неизлечимого безумия одного из супругов или доказанного жестокого обращения, подтвержденного целителями

- заключен брак в храме Странника. Такой брак аннулирует предыдущий, но на такой способ развода никто не идет, из-за особенностей самого такого брака.

В случае, если в браке есть дети, при разводе или раздельном проживании, они остаются в роду отца (или матери, если глава рода – она). Отец и/или глава его рода имеет право запретить матери встречи с детьми, если у нее нет разрешения короля на эти встречи. Если мать – полная орденская магесса (то есть прошедшая полный курс обучения, сдавшая экзамены и получившая перстень), то разрешение ей не требуется, она имеет право встречаться с детьми по своему усмотрению.