Жизнь Валидола

Скрипучее начало

Гном Валидол вышел на скрипучее крыльцо с первыми лучами августовского солнца. На улице пахло свежестью и тыквами, которые были заботливо высажены вдоль покосившегося заборчика.

Рыжая голова под помятым красным колпаком страшно болела. Кажется, вчера они перебрали цветочной настойки с Купоросом. Вообще-то Валидол считался приличным гномом, но совершенно не мог противостоять настойчивости своего седого соседа. Купорос был одним из самых старых в поселке и знал, кажется, рецепт любого алкогольного напитка, который когда-либо существовал на земле. Набравшись в хлам, Купорос всегда заводил шарманку про то, что до преклонных девятисот с лишним лет ему помог прожить именно алкоголь. Он обычно вытягивал вперед коренастый большой палец с криками: «На! Нюхай-нюхай! Чуешь? Проспиртованный!». Потом он обычно добавлял уже незнакомое Валидолу «фирма» — с ударением на последнюю гласную — и падал носом в стол.

«Французское, наверное, слово», — подумал гном, и сам чуть не упал с крыльца.

Под скрип половиц он аккуратно присел, стараясь не расплескать мозги, и начал шарить под крыльцом мозолистой рукой. Солнце приятно грело крупный красный нос. Валидол очень гордился, что принадлежал к семье красноносых гномов: ему с детства нравились красные колпаки. Каждая часть гномьего общества носила головной убор соответственно цвету своих носов. Столетняя молодежь сейчас начинала оспаривать традиции с помощью краски и татуировок, но Валидол такие движения не поддерживал. Хотя, он и сам когда-то слыл бунтарем и носил, вместо красного, ярко-малиновый колпак.

Голова трещала адски. «Куда ж я ее спрятал?», — обеспокоено пытался шевелить извилинами Валидол, — «не дай бог Купорос нашел». Чем активнее гномья лапка шарила под крыльцом, тем меньше надежды на хорошее утро оставалась в стойком валидоловом сердечке.⠀

— Тьфу ты! — гном хлопнул себя по лбу. Из головы вылетело, что накануне он перепрятал неприкосновенный запас. Проковыляв к ближайшей вызревающей тыкве, Валидол заговорчески ей подмигнул и извлек из-за нее потертый сапог. Из сапога, в свою очередь, появилась запревшая бутылочка с мутной жидкостью.

Валидол облегченно выдохнул. «Фирма», — почему-то подумал довольный гном.

Гномьи слабости

Птички за окном громко возвещали, что встало солнце, и пора бы проснуться. Валидол был с этим категорически не согласен. Единственное, чего он желал — выключить и солнце, и птичек, и любые звуки за окном. Голова трещала адски. Кажется, вчера они с Купоросом снова перебрали цветочной. Валидол разлепил один глаз, попытался посмотреть на часы и чуть не подпрыгнул на старой скрипучей кровати. Гном зажмурился что было сил. «Нет-нет, показалось», — успокаивал он сам себя, вцепившись в одеяло.

На этот раз пришлось открыть оба глаза. Стрелки часов вместо запада показывали уверенный восток, а, значит, у Валидола оставалось всего-ничего до назначенной встречи. Свесив на пол ноги, гном с трудом удержал тянувшуюся вниз голову, по которой, судя по ощущениям, пошли глубокие трещины. Где-то в подсознательном маячил светлый образ огуречного рассола. «Рассол-рассольчик», — начал шептать Валидол, судорожно пробираясь к погребу. Сырая прохлада немного привела гнома в чувство, а мягкий пряный рассол и вовсе вернул веру в жизнь. Через несколько мгновений хозяин дома стоял перед большим антикварным зеркалом и поправлял красный — в цвет носа — колпак. Взгляд бегал туда-сюда, проверяя, что ничего не забыто. Банки, сачок, темные очки.

Выскочив на улицу и натягивая пыльные сапоги, Валидол потрогал воду в бочке. «Бр, теплая», — подумал гном, зачерпывая ладонью поглубже — там, куда упрямое летнее солнце пока не смогло добраться. Только у калитки он вспомнил, что забыл. Хлопнув себя по лбу и бормоча что-то совсем неразборчивое, Валидол скрылся в доме. На пороге он появился очень скоро — образ теперь дополняла цветочная настойка и машинальная улыбочка.

На песчаной дороге Валидола уже ждал пухлый Максил в защитной сетке на шляпе.

— Чего, опять с похмелья? Поменьше бы ты с Купоросом общался. Он, конечно, мировой мужик, вот только вместо мозгов у него давным-давно плещется спирт.

— Кто тебе рассказал?

— Про похмелье или про спирт? Я тебя удивлю, но неповторимое амбре от цветочной не смыть дождевой водой. А Купорос как-то лоб себе расшиб, так оттуда вместо крови алкоголь потек.

— Правда что ли? — потер голову Валидол.

— Я смотрю, тебе все-таки тяжеловато, — вздохнул Максил, — ладно, пойдем.

По дороге на поле с Валидола успело сойти три пота. Солнце, хотя и не злое, оставалось очень настойчивым. Попирая ногами песчаную дорогу, они с Максилом успели обсудить ужин, строительство бань, внешнюю политику ныне здравствующего короля и другие важные темы. Несмотря на внешний протест Максила, ловля бабочек очень быстро была нарушена откупорившейся бутылкой. Сегодня настойка спасла пару-тройку зазевавшихся насекомых.

— Все-таки, как ни крути, получается одно сплошное пьянство. Если гном, то постоянно лезешь в бутылку.

Судя по лицу Валидола, он как будто был доволен сказаным. Сухое лицо разошлось блаженной улыбкой, впрочем, его могла размягчить и настойка.

— Это не то значит, Валидол… Хотя ты, пусть неосознанно, но прав, — ухмыльнулся Максил, — с нами действительно бывает непросто.

— Всем известно, что общие гномьи слабости — это алкоголь и хорошая потасовка.

— А помнишь, как Купорос всегда говорит?

— «Скуки враги спирт и кулаки».

— Мне кажется это поговорки военных лет, когда народ воспитывали в каком-то безотченом экстазе перед…

— Спиртом, — брякнул Валидол.

Максил только фыркнул — от смеха или возмущения, на чем и закончил мысль. Гномы лежали в колосящемся поле одни. Где-то продолжали петь беспечные птицы. Валидол попытался задуматься. Против этого были теплый летний воздух, цветочная, разморившая тело, ум и совесть, а также уютная ватная голова. «Да», — тихим эхом зашептало где-то глубоко внутри Валидола, — «рассольчик-то действительно помогает».

Лесное дежурство

Валидол протер рукавом пыльное окошко. Видимость, впрочем, от этого не улучшилась — по ту сторону стекла стемнело, и в полумраке можно было угадать только очертания грядок и старого забора. Гном в растерянности топтался в прихожей (под сапогами уютно поскрипывали половицы), то и дело оглядываясь, ведь сам не знал, что хотел найти. Наконец, Валидол вздохнул, размял кисти, подергав пальцами, и натянул на себя суровый потертый плащ. Искусно выделанный из кожи, тот кое-где поскрипывал на коренастой фигуре. С крючка гном снял старую масляную лампу и аккуратно, припрятанными здесь же спичками, зажег свет. Гном был готов. За дверью дома ждал извилистый путь до леса — сегодня очередь Валидола навещать деревенское капище.

Улица оказалось очень сырой, особенно по сравнению с теплым деревянным предбанником. Валидол даже поежился, брякнув что-то вроде «ну, дела» и немедленно пригубив из фляги, которую предусмотрительно поместил во внутренний карман плаща. В одиночку идти не хотелось, поэтому волевым решением гном сперва направил себя на задки — к стойлу, где обычно ночевала Котлетка. Сонная пони пару раз приветственно помахала хвостом при виде Валидола и удивленно фыркнула ему в бороду.

— Пойдем-пойдем, — гном мягко потрепал кобылу за холку, — одному, знаешь, боязно в чаще бывает.

Над головой Валидола, ухая, пролетела сова — добрый знак. Он аккуратно повесил лампу на шею Котлетки, и вместе они покинули участок.

Вообще деревенские немного завидовали Валидолу. Именно его дом устроился ближе всего к лесу, а, значит, и до капища ему дорога выходила короче остальных. Впрочем, традиция и так не была особенно требовательна к гномьему сообществу: каждое четвертое полнолуние один из них в условленном порядке должен посещать наследие предков, чтобы… Тут теории разнились. Кто-то клялся, что однажды священное место предупредит поселение о надвигающейся опасности, кто-то верил, что так проводит время с умершими, чтобы тем было не скучно, кто-то надеялся, что обелиск лечит от хворей и отпускает грехи, и потому так важно регулярно к нему приходить. А Купорос, на правах старейшины деревни, утверждал, что монумент поставил какой-то древний гномий царь в честь пирушки, которую закатил в лесу, а приходить туда надо, чтобы погрустить о том, что побывать на этой пирушке уже не удасться.

Валидол еще раз запрокинул голову, стараясь распробовать содержимое фляги. Сверху ему уже начали подмигивать звезды. Настойка порядочно горчила, значит, выдерживалась либо на лилиях, либо на зверобое. Валидол недовольно хмыкнул — цветочная уже давно не ставила его в тупик.

— А ты как думаешь, Котлетка? На, чуй, — гном выставил фляжку перед пони. В ответ та фыркнула, топнув копытом.

— Вот и мне сдается, что на лилиях. Хотя, горечь такая, вишь, специфическая…

Под эти рассуждения пара вошла в лес. Все его тропки Валидол знал с детства, куда повернуть, чтобы найти лисички, и где остановиться, если захочешь полакомиться самыми сладкими ягодами. И хотя, место назначения затерялось не так глубоко, гном со своей спутницей успели зачерпнуть воды из родника и набрать по дороге хворосту. К капищу Валидол уже вел кобылу за поводья — это была сильно заросшая поляна, посреди которой, чуть наклонившись, стоял высокий, в несколько гномьих ростов, столб. В нем не было какого-то творческого изыска, зато темный материал с прозрачными жилами буквально сверкал от безупречной обработки. В лесной темноте, которую разрывал дрожащий свет лампы, обелиск имел крайне мистический вид.

Вокруг столпа в хаотичном порядке отдыхали бородатые валуны. Они появились тут гораздо позже самого монумента, натасканные поколениями гномов. Валидол снял лампу с Котлетки, присел на один из камней и развел костер. Приятное тепло теперь грело дежурного не только изнутри, но и снаружи. Лес нависал над мшистой поляной, но обелиск, склонивший голову над самым ее центром, как будто спорил с природой, таинственным блеском выбивался из общего настроения. Заглядевшись на прожилки в породе, которые ловили блеск танцующих языков костра, Валидол представлял как в лесной чаще пируют его предки. Как звенит золото, отражающее свет ревущих костров, как проливается вино из кубков-черепов, как лязгают доспехи танцующих в пьяном угаре воинов. И все это в присутствии безмолвного наблюдателя-обелиска.

Из фантазий Валидола выдернуло лошадиное ржание. Котлетка качала головой и била копытом — в чаще кто-то был. Гном инстинктивно схватился за флягу, нужно было срочно собрать мысли в порядок. Приняв внутрь еще немного, он быстро нашел в охапке сук покрепче.

— Ну, тише, девочка, будет тебе, — принялся успокаивать пони Валидол. Из-за треска дров он не мог понять, то ли лес возмущается под натиском ветра, то ли за деревьями, в темноте, действительно кто-то бродит. Не придумав ничего получше, он метнулся к обелиску, окропил каменного идола настойкой и приложил ладонь к гладкой поверхности. От холода руку начало покалывать так, что гном зажмурился. Глаза он открыл, потому что Котлетка мордой толкала его в спину. Лес успокоился, а вокруг отдыхала тишина, только где-то вдали слышались тихие трели.

— Дела, — вслух сказал Валидол. Он потряс флягу — на дне ее оставались еще пару глотков. Удовлетворенный, гном вернулся к своему валуну, крякнув, уселся, пригубил настойки и бросил в костер сук, который все это время сжимал в руке. За спиной уже мирно щипала мох Котлетка, а с неба Валидолу снова подмигивали звезды.

Валежник

Блестящие искорки высоченных сугробов практически морозили глаза. Таким образом, у Валидола коченели не только пальцы, нос и уши, но и все остальные части тела, не спрятанные под слоями ткани и меха. Гном несколько раз моргнул, и веки растащили в разные стороны слезы, навернувшиеся от ветра. Сверху солнце, ненадолго закатившееся в зенит, осыпало голый лес своим золотом, а под кучерявым валенком хрустел колючий снег.

Валидол тянул за поводья Котлетку. Пони была нагружена валежником, но недостаточно (по мнению ее владельца), и явно имела свои планы на выгул — зимние лесные маршруты особенно хороши только тогда, когда нет других задач.

Оставив на снегу еще несколько следов, гном уперся в поцарапанный березовый ствол. Тот невозмутимо лежал в ложбине, которую продавил собственным весом. Валидол кхекнул, мотнул головой и заботливо то ли похлопал, то ли простучал березу. Результат проверки его устроил, посему из-за пояса появился длинный топорик — настоящий предмет гордости с изящным лезвием и дубовой рукоятью, которую украшал простой геометрический узор. Каждая деталь оружия, впрочем, была данью древним гномьим традициям, и Валидол им страшно гордился. Отработанными движениями лесник начал раскраивать белую кору с угольными зарубками. Помогая себе обухом, он методично раздевал березу, складывая бересту в седельные сумки. Котлетка не возражала — только одобрительно пофыркивала.

Валидол остановил себя только когда дошел до середины ствола. Гном задумчиво выдохнул, всадил топор в гладкую древесину, отозвавшуюся упругим звуком, оперся на ствол и, быстро растерев руки, нащупал во внутреннем кармане шубы флягу. Настойка (глубокой зимой Валидол предпочитал пряный корень чихальника) привнесла немного ярких красок в стерильную хрустящую белизну. Еще несколько лет назад гном бы полностью обчистил эту березу, и в несколько заходов разделал ствол, обрубив ветви и по частям перетащив его к своей избушке. Еще несколько лет назад все это было необходимой частью жизни. Выживание зимой — не присказка, и деревня буквально требовала еды и тепла, процесс заготовки которых, по правде сказать, никогда не останавливался. Хотя, конечно, каждый житель деревни знал как валить лес, имел запас дров и уж, тем более, мог набрать себе хворосту, Валидол считался одним из лучших лесников, и нередко — в охотку — добывал будущее тепло для всех своих знакомых. И в накладе не оставался никогда: кто принесет в благодарность пиво, кто хлеб, кто соткет рубаху, а вот приятель-охотник Рында нередко отрезал Валидолу лучший кусок от дичи. Валидол любил хорошее мясо.

Теперь надобности во всем этом не было. Деревня пустела. Кого-то унесла с собой в прошлую зиму седая хворь, кто-то просто состарился и ушел в горы, чтобы, наконец, навсегда окаменеть, а часть поселенцев по зову долга отправилась воевать — даже до местной глуши докатывались страшные слухи о кровопролитных битвах где-то на юге королевства. Максил, например, уехал "на полевые исследования". Провожали пухлого натуралиста всем миром, да так лихо, что на следующее утро голова болела даже у Купороса, чья кровь давно имела крепость более девяноста градусов. Валидол понимал, что товарищ не вернется. Впрочем, тот ничего и не обещал.

Выкатившееся из зенита солнце сменило цвет на облепиховый, отчего снежный настил заблестел янтарем. Гном снова отхлебнул из фляги. Силуэт Котлетки перебивался остовами облетевших деревьев — пони рыла наст копытом в поисках мха. Зима была очень красивой, но очень холодной. Безжизненной, хотя это слово Валидол не любил. Он подумал, что, хвати его удар здесь, нашли бы некрасивое мертвое тело только на будущую осень, когда глубже в лес заходят ради опят и сморчков. Сейчас для глубоких заходов слишком крепкие морозы, весной будет половодье, а летом... летом его, конечно, мог найти Рында. Но отчего-то гном представлял себе именно осень.

Опустошив, по ощущениям, половину фляги, Валидол спрятал ее за пазуху и, ухнув, снова взялся за топор — "откусить" от павшей березы еще несколько веток. Когда он закончил, горизонт уже начал надкусывать солнечный диск. Гном присвистом подозвал Котлетку — пони не торопилась и, подойдя совсем близко, с чувством мотнула гривой, дескать, "я тут тебе не просто грузовоз". Валидол в ответ только потрепал кобылячью холку, он знал, что Котлетка любила поважничать без повода.

Возвращаясь домой, гном все-таки понял, что по привычке снова набрал больше нужного, но от этих мыслей его легко отвлекла показавшаяся из-за холма избушка. Над трубой курилась слабая струйка дыма, значит, в печке еще есть, чем разжечь дрова, значит долго ужина ждать не придется. И Валидол целиком погрузился в уютные грезы о жареной картошке.

На день умирающего змея

На День умирающего змея вся деревня собиралась у старика Купороса. Валидола как обычно, ещё в предбаннике огромного холла, напоминающего перевернутую лодку, встретили густые запахи дичи и тушеных овощей, гномий гомон и редкие музыкальные звуки. Видимо, настраивали гусли, которые благополучно ждали своего часа аж с Ивана Купалы.

Уже внутри, когда шуба болталась на крючке, гнома обдало жаром, особенным, праздничным, суетливым, общинным. Валидол, по обычаю, пришёл не с пустыми руками. В котомке глухо звякали несколько бутылей с настойками разной степени крепости. Профессиональная гордость, более известная как цветочная васильковая, особенно подходящая для зимы — на корне чихальника, традиционная смородиновая и ещё парочка на более избирательный вкус.

— О, Валидол, добро! — по плечу гостя хлопнул широкий и густобородый Акрил. Несмотря на грозный вид и ручищи-грабли, именно он был мастером-песенником и, скорее всего, настраивал гусли.

— Добро. Я крайний или ещё кто припозднится?

— Все здесь, кроме Лома. Ты проходи скорей, не стой.

Валидол кивнул и, пригладив бороду, направился в главный зал, который только начал погружение в застольные воды. Коренастый дубовый стол ломился от еды и меда, а гномы весело стучали руками по гладкому дереву, двигали стулья и ворчали друг на друга.

Старая Медна, толстая обаятельная гномиха, разменявшая осенью трехсотпятидесятилетний юбилей, стояла над раскалённым чугунком, проворачивая ложку в рагу. Делала она это так, словно в мозолистых руках было копье, а под ним — тело поверженного врага. Рында, пуча глаза и корча страшное лицо, пересеченное шрамами, проводил оттопыренным большим пальцем вдоль горла. Наверное, снова рассказывал, как столкнулся с виверной в Рыжих лесах. Деревенские эту историю слышали тьму раз, но все равно с замиранием сердца вздыхали на моменте, когда Рында «подумал, что счас подохнет». В середине общей кутерьмы, где-то между гусем и поросенком, сидела местная парочка, молодые гномы Силит и Злата, годков по семьдесят пять каждый. Силит вообще-то был на бумажках важной фигурой и занимал место выселочного — то есть докладывал о жизни селян напрямую в столицу. Пост достался парню по наследству после трагической гибели отца во время торжественной трапезы. Деревенские, конечно, на все это чихать хотели, но Силит и впрямь проявил себя только с лучшей стороны, поэтому ему хотя бы не мешали. По ироничному совпадению, Злата тоже заняла место родственницы и стала травницей после смерти своей матери, которая утонула в реке, провалившись под лед. В волосах гномихи тихо сверкал зимоцвет — "бриллиант цветов", недвусмысленно намекающий, что у дамы есть ухажер. Валидол хмыкнул про себя и пригладил бороду.

Во главе длинного стола на круглоногом деревянном кресле сидел Купорос. Его стеклянные глаза только-только начинали заниматься спиртовым огнем, а потому пока ничего не выражали. Длинные седые волосы обрамляла строгая диадема с опалом, которую Купорос носил на правах старейшины деревни. Ее выгодно подчеркивали сухие черты лица — Купорос, в отличие от большинства гномов, напоминал скорее балку, чем бочку. Однако это ничуть ему не мешало: все дословно знали обстоятельства каждого боевого похода, в которых Купорос завоевывал добычу и славу. Дополняли образ три золотых кольца, стягивающих бороду, и шестигранный перстень на указательном пальце.

Прежде чем занять свое место, Валидол подошел к Купоросу и, коснувшись правого плеча, опустил вниз открытую ладонь. В ответ, старейшина на мгновение прикрыл глаза рукой и кивнул. Маленькая церемония оставила на лицах обоих улыбки, и Валидол, столь же удовлетворенный сколь и Купорос, наконец отправился за стол. Он прекрасно знал, что из таких традиций и условностей и состоит общество гномов. Более того, трезвый Купорос прекрасно справлялся с церемониальной частью своих обязанностей.

Эхнув, Валидол отправил бутылки по рукам, оставив около себя настойку на чихальнике, которую тут же и открыл. Недолго думая, вместе со своими соседями гном раздавил три рюмки, после чего принялся хрустеть квашеной капустой. Тепло внутри Валидола выровнялось с теплом внутри дома, стало свободнее дышаться и удобнее сидеть. Под малосольные огурцы и вяленое мясо пролетели еще пара стопок. Начали резать гуся, где-то на горизонте появился Акрил с расписными гуслями, напротив уже пьяный Рында давал тактический экскурс, раскинув перед собой сухарей, а количество настойки в бутылке стремительно улетучивалось. Временно перешли на мед, вместе с медом подали поросенка, было сладко, горячо, немного пряно. Валидол от удовольствия даже закряхтел.

Тут Купорос застучал перстнем по столу. В зрачках его пылало спиртовое пламя. Акрил прикрыл глаза и начал медленно перебирать струны. "Видать, полночь близко", — подумал про себя Валидол. Надо было вставать: гномы зашуршали кафтанами и заскрипели лавками. В каждой руке и ноге словно прибавилось по полпуду веса — поднимаясь из-за стола Валидол поймал крен и, чтобы не упасть, схватился за бороду. Первой затянула песню Медна и почти сразу подхватила Злата. Зачинать всегда должны были девушки — они задавали тон, настроение, а, если компания исключительно мужская, первую партию следовало пропустить, можно только напевать и посвистывать. Несмотря на то, что каждый год все добропорядочные гномы исполняли национальный эпос, спеть его можно было совершенно по-разному. Валидол, сильно напрягаясь, постарался поймать взгляд Рынды — тот всегда смотрел куда-то вверх, сквозь массивный сруб, в черное небо, и почти всегда не мог сдержать скупой слезы. Самое начало — бесхитростное вступление о том, как появились на свет гномы и откуда пошли первые их короли, видимо, трогало самые потаенные уголки охотничьей души.

Валидол не заметил, как вместе с остальными грохнулся прямо в следующий запев. Хор гномьих голосов заполнил трапезную, рассказывая об истории, о трудностях и победах своего рода, как выгрызали свои жизни у холодных гор, как ковалась мощь и культура в пламени кузниц. Валидол всегда вспоминал детство в каменных подземных палатах, огромные залы и гулкое эхо, раскатывающееся по гранитным сводам. А еще запах масляных лампад. На этих мыслях пение закончилось — Купорос снова стукнул по столу, погрузив комнату в тишину.

— Вот и умер, гад! — торжественно протянул старейшина, поднимая чарку, — Помянем!

С концов стола раздались разной степени внятности "помянем", и Валидол в едином порыве с товарищами опрокинул в себя еще немного настойки. Не успел гном опустить свой зад обратно на лавку, Акрил уже начал наигрывать похабный мотивчик, встреченный дружным смехом. Валидол даже не задумался, он просто подергивал бороду в блаженном спокойствии. А потом, на припеве, вместе со всеми затянул:

И горы пред задом ее расступались,

И реки обратно в испуге текли!