Жизнь Ассанды Дельрини

Александра Европейцева

Жизнь Ассанды Дельрини

Эпизод один. Жизнь прекрасна

Холодный, колючий снег летел в лицо, и это было восхитительно.

Аса сидела на загривке матери, вцепившись маленькими пальцами в густую, белую шерсть, и хохотала. Заливистый смех разносился над заснеженным лесом, пугая птиц и заставляя белок прятаться в дупла.

— Быстрее, мама! Быстрее!

Имана только сильнее толкнулась лапами, взметая за собой вихрь искрящихся снежинок. Сосны мелькали по бокам серыми призраками, ветки хлестали по спине, но Аса только крепче вцепилась в шерсть и пригнулась ниже.

— Держись, волчонок! — голос матери прозвучал в её голове. — Сейчас будет овраг!

Аса зажмурилась, когда земля под ними ухнула вниз. Тело на мгновение оторвалось от волчьей спины, а потом мягко приземлилось обратно. Имана приземлилась на другом краю, ни разу не сбив дыхания.

— Ещё! Ещё!

Волчица резко затормозила, взметнув снег веером, и остановилась на поляне, что выходила к замёрзшему озеру. Лёд блестел в лучах зимнего солнца, как зеркало.

Имана тяжело дышала, пар валил из её пасти, но в жёлтых глазах плясали озорные огоньки.

— Слезай, — сказала она.

Аса кубарем скатилась с материнской спины и тут же плюхнулась лицом в сугроб. Поднялась, отфыркиваясь, вся в снегу, с торчащими в разные стороны тёмными косичками.

— Ты меня специально скинула!

Имана усмехнулась. Волчица умела усмехаться, и это выглядело одновременно смешно и жутковато.

— Нет, волчонок. Ты сама не удержалась. — вновь раздался голос матери в голове.

Аса насупилась. Она вообще не любила, когда кто-либо, даже мать, говорили ей, что она не права. Впрочем, Тайми вела себя так же.

При мысли о сестре, Аса с удовлетворением подумала о том, как ревела сестра час назад. Таймила стояла на руках у няни, заливалась слезами и тянула пухлые ручонки к матери, которая уходила в дверь. «Мама! Мама, я тоде хочу!» — кричала она, и её круглое, перепачканное слезами лицо было таким жалким и смешным одновременно.

Аса любила сестру. Очень. Но сегодня, когда Тайми пролила чай на её любимое платье, Аса была почти рада, что мама оставила сестру дома.

Платье было испорчено. Пятно не отстирывалось, и горничная только вздыхала и разводила руками.

«Поделом тебе», — подумала Аса, вспомнив, как Таймила, смеясь, опрокинула чашку, а потом смотрела на неё большими, невинными глазами, в которых читалось: «Я нечаянно».

Но сейчас, стоя в сугробе с мамой-волчицей и глядя на замерзшее озеро, Аса решила, что Таймила уже достаточно наказана.

— А когда Тайми подрастёт, мы будем брать её с собой? — спросила Аса.

— Когда подрастёт, — уклончиво ответила Имана.

Аса кивнула, вполне удовлетворённая. Она знала, что «когда подрастёт» — это не скоро. Может быть, через год. А может, через два. А пока Тайми будет сидеть дома с няней, а она, Аса, будет мчаться на волчьей спине сквозь заснеженный лес, ловить ртом колючий ветер и смеяться так громко, что эхо разносится до самых гор. И в это время мама будет принадлежать только Асе. И не придется его делить с вечно хныкающей малявкой.

И это было правильно.

— Мам, а давай на лёд сходим? Посмотрим, что там, подо льдом.

Имана прищурилась. Жёлтые волчьи глаза блеснули хитро.

— А ты не боишься?

— Я ничего не боюсь! — гордо заявила Аса, хотя в груди уже зашевелился холодный, липкий комок.

Имана мягко ткнула её носом в плечо.

— Правильно, волчонок. Волки не боятся.

Озеро было красивым. Лёд сверкал на солнце, и под ним, в глубине, иногда проплывали тёмные, ленивые тени рыб. Аса сидела на берегу, закутавшись в плащ.

— Холодно? — рыкнула волчица, садясь рядом с дочерью, но Аса ее прекрасно поняла.

— Немного, — призналась Аса, но от матери не отодвинулась. Внутри было тепло и спокойно, как всегда, когда они были все вместе.

Они сидели так долго. Смотрели на мелькание рыб подо льдом, на то, как солнце медленно ползёт к горизонту, окрашивая снега в розовый. Аса замерзла и начала еще сильнее жаться к матери. Холод пробирался даже сквозь тёплый плащ, и она сильнее прижалась к матери, пряча лицо у неё шерсти.

— Давай, волчонок, — позвала мать без слов. — Пора бы нам домой.

Волчица мягко опустилась на землю. Аса протянула руки и с третьего раза, цепляясь за густую шерсть, забралась ей на спину. Обычно её туда сажал отец. Сильные руки подхватывали, поднимали, усаживали поудобнее. А сейчас она справилась сама.

Волчица двинулась к замку. Имана бежала легко, несмотря на глубокий снег. Они вылетели на опушку, и отсюда показался замок. Серые каменные стены, башни с дозорными, и над всем этим синее, морозное небо. Аса любила это место. Любила, когда замок казался маленьким, игрушечным, а она — великаншей, которая может накрыть его ладонью.

Волчица сбавила шаг, переходя на лёгкую рысь, и они вошли во двор через боковую калитку. Здесь пахло дымом, лошадьми и хлебом. Родной запах, от которого у Асы внутри разливалось тепло.

Во дворе, у старого колодца, возилась Тайми. На ней была тёплая шубка, а в руках она держала… куклу. С настоящими волосами и в синем платье, которую принадлежала Асе и которую девочка обожала, берегла, как зеницу ока, и которую даже трогать без спроса не разрешала.

Аса спрыгнула со спины матери, едва не утонув в сугробе, и, отряхиваясь, подбежала к сестре.

— Тайми! — голос её был строгим, почти как у матери, когда та выговаривала прислуге. — Это моя кукла. Я не разрешала её брать.

Тайми подняла голову. Черные глаза смотрели на сестру с притворным удивлением.

— Но она мне нравится, — сказала Тайми и крепче прижала куклу к груди. — Она красивая.

— Мне она тоже нравится, — Аса шагнула ближе, протягивая руку. — Отдай.

Тайми сделала шаг назад. Потом ещё один. Её нижняя губа предательски дрогнула, и она перевела взгляд на отца, который как раз выходил из конюшни.

Светловолосый, высокий, с вечно взлохмаченными волосами и добрыми, смеющимися глазами. Он смотрел на дочерей, и на его лице блуждала счастливая улыбка, которая появлялась у него всегда, когда он видел их вместе.

— Берис, — подала голос Имана, выглядывая из небольшой каменной пристройки, которая использовалась для того, чтобы герцогиня могла обернуться обратно в человека и накинуть платье. — Не вмешивайся.

Отец развёл руками, изображая полную беспомощность, но в глазах его плясали чертики. Аса знала этот взгляд. Он значил: «Я тут ни при чём, решайте сами, девчонки».

И тогда Тайми, почувствовав слабину, сделала свой коронный ход.

— Па-а-па! — завывала она, как любила делать, когда хотела разжалобить отца. — Аса на меня ругается! Я просто поиграть!

Отец, который души не чаял в дочерях — обеих, без разбора, — тут же растаял. Он шагнул к девочкам, присел на корточки и, утерев слёзы Тайми, мягко сказал:

— Ну что ты, маленькая. Аса не ругается. Она просто переживает за свою вещь.

— Но я хочу поиграть! — всхлипнула Тайми, и её голос дрогнул так жалобно, что даже Аса, привыкшая к этим сценам, почувствовала укол совести.

— Я куплю тебе в городе на следующей неделе точно такую же.

— Но я хочу сейчас! А-а-а!!!

— Ладно, — сдалась Аса, тяжело вздохнув. — Играй. Но аккуратно. И потом сразу отдашь.

Тайми, мгновенно перестав плакать, расплылась в счастливой улыбке и чмокнула сестру в щёку.

— У меня самая лучшая в мире сестра!

— Вредина маленькая! — ворчливо произнесла Аса.

Отец рассмеялся, встал и, подхватив обеих дочерей на руки, закружил их так, что у Асы засвистело в ушах.

— Правильно, волчонок, — сказал он, опуская их на снег и потрепав Асу по тёмной макушке. — Волки не ссорятся и живут стаей. Мы с вашей мамой никогда не ссоримся.

Девочки переглянулись и хмыкнули. Не ссорятся? Ну-ну.

Из пристройки вышла Имана, уже в платье, поправляя волосы. Она посмотрела на мужа, на дочерей, на куклу в руках Тайми, и, покачав головой, улыбнулась.

— Берис, ты опять им потакаешь.

— Ничего подобного, — притворно обиделся отец. — Они сами разобрались между собой

Она не знала, что это одно из последних воспоминаний, которое останется с ней на всю жизнь. Тёплое, светлое, на фоне белого-белого снега.

Но сейчас, прижимаясь щекой к матери, Аса просто улыбалась. И засыпала. Под мерный стук волчьего сердца.

Эпизод два. Роковая ночь

Карета мерно покачивалась на рессорах, увозя их прочь от душного блеска королевского дворца. Аса сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мерно проплывают за ним тёмные силуэты придорожных сосен, выхваченные из мрака масляными фонарями.

Было скучно.

Она должна была бы чувствовать восторг, упоение, благоговение. В конце концов, она впервые в жизни присутствовала на королевском балу. Мать потратила целый месяц, чтобы сшить им с Тайми восхитительные платья из дорогого шелка, потому что герцогиня Дельрини не могла допустить, чтобы ее дочери выглядели дурнушками. Отец, обычно такой суровый, весь вечер смотрел на неё с непривычной, почти растерянной гордостью. А она…

Она перебирала в памяти лица, мелькавшие в бальном зале. Герцоги, графы, министры. Все они, наряженные в парчу и бархат, сияющие драгоценностями, говорящие высокопарными, пустыми фразами, казались ей… картонными. Игрушечными. Как солдатики в оловянном войске, которые не умеют ни драться, ни выть на луну.

«Скучные», — подумала Аса.

Король тоже разочаровал. Вместо могучего воина, чей голос гремит над полем боя, она увидела сутулого, усталого мужчину с мешками под глазами и кислой улыбкой. Он обменивался любезностями с её отцом, рассеянно поглаживая свою тощую бородку. И в нём не было ни капли той древней, суровой силы, о которой слагали легенды.

«И это — король?»— мысль была почти кощунственной, и Аса, покосившись на мать, сидевшую напротив и задремавшую от укачивания, спрятала её подальше, в самую глубину.

Отец, Берис Кувел, сидел рядом с матерью. Он не спал. Смотрел в окно, на чёрную стену леса, и его рука лежала на эфесе старой сабли, которую он всегда брал с собой в дорогу. Простой офицер, получивший в жёны герцогиню, он до сих пор не привык ни к роскоши, ни к церемониям. Как и его старшая дочь.

«Ску-у-учно», —снова протянула мысль Аса, и ей вдруг отчаянно захотелось обернуться. Уже сейчас, прямо в этой душной карете. Распугать лошадей, заставить кучера, этого важного, напыщенного индюка, завизжать от ужаса, и умчаться в лес. В прохладный, пахнущий хвоей и сырой землёй лес. Там, где её место. Она знала, что пока не может. Но хотелось.

Мать зашевелилась, не открывая глаз.

— Не ерзай, Аса, — устало сказала она. — Платье изомнёшь.

— Хорошо, мама, — ответила Аса, и замолчала, прикусив язык.

Аса перевела взгляд на младшую сестру, Таймилу. Та спала, свернувшись калачиком на коленях у матери, прижимая к груди тряпичную куклу. Её светлые волосы разметались, рот приоткрылся, и она сопела тихо, безмятежно, видела, наверное, какие-то свои, детские, яркие сны.

«Хорошо тебе», — подумала Аса с лёгкой завистью. — «Скучно тебе никогда не бывает».

Карета свернула с главной дороги. Аса узнала этот поворот, за которым начинался крутой подъем, где колёса всегда начинали скрипеть, а лошади тяжело дышать, одолевая подъём. Внизу, в долине, уже должны были замаячить огни родового поместья.

Карета внезапно дёрнулась, накренилась, и Асу бросило вперёд, к спинке переднего сиденья. Она успела упереться рукой, чувствуя, как под ладонью скользит гладкая, холодная кожа обивки. Отец выпрямился, его рука сжала эфес сабли. Мать открыла глаза, и в них мелькнула тревога.

— Что случилось? — голос Иманы был спокойным, но Аса, знавшая мать, услышала в нём некоторую настороженность.

Карета остановилась.

В тишине, наступившей после того, как затих стук колёс, было слышно только тяжелое дыхание лошадей да где-то вдалеке ухал филин. Отец откинул шторку, выглянул в окно. Снаружи было темно, только фонари, прикреплённые к карете, отбрасывали тусклые, маслянистые пятна света на усыпанный щебнем край дороги.

— Кучер слез, — сказал Берис, и в его голосе зазвенел металл. — Осматривает колесо.

Мать переглянулась с отцом. Тот чуть заметно покачал головой, и Аса поняла этот жест. «Не выходи. Жди».

Кучер постучал в дверцу.

— Ваша светлость, — голос его, низкий, хриплый, звучал виновато. — Беда. Колесо треснуло, прямо по ступице. В гору с таким не подняться. Я уж и не знаю, как так вышло, никогда такого не было. Может, камень попал.

Он говорил складно, сокрушённо, и в его запахе, который Аса чуяла даже сквозь щели в дверце, не было лжи. Только досада, огорчение и сожаление.

— Позвольте, я погляжу, может, починить удастся. А коли нет, так господину до замка недалеко осталось. Верхом, по хорошей дороге, меньше часа. Лошадь отстегнуть, она смирная. А госпожа с девицами подождут тут, в карете. В ней тепло, не дует. А я уж присмотрю.

Отец молчал. Смотрел на мать. Та чуть заметно кивнула, и Берис открыл дверь.

— Хорошо, — сказал он. — Сейчас выйдем, ты глянешь колесо.

Аса вдруг почувствовала, как внутри неё, где-то

«Глупости», — подумала она. —«Всё хорошо. Папа нас в обиду не даст».

Мать оперлась на руку кучера и ступила на первую подножку. Тяжёлый шёлк платья зацепился за ступеньку, и она, на секунду замешкавшись, поправила юбку, усмехнувшись собственной неловкости.

А потом кучер резко, одним движением, выхватил кинжал.

Лезвие, узкое, длинное, блеснуло в свете фонаря. Мать вскинула руку, будто хотела защититься, заслониться, но он был быстрее. Удар — короткий, точный, профессиональный — перерезал её горло от уха до уха.

Аса не закричала. Застыла, глядя, как мать замерла на мгновение, прижав ладонь к шее, как кровь, тёмная, почти чёрная, хлынула сквозь пальцы, заливая светлый воротник платья.

Имана упала в снег.

Красное и белое. Кровь на снегу. Аса запомнила это на всю жизнь. Кровь, которая была такой яркой, такой жуткой, и снег, белый, чистый, падающий крупными, пушистыми хлопьями, которые тут же таяли, соприкасаясь с тёплым, умирающим телом.

Отец выхватил саблю.

Он не кричал. Только зубы его скрипнули, и он бросился на кучера, рубя наотмашь, с той яростной, отчаянной силой, которая бывает у зверей, когда у них отнимают детёнышей. Сабля ударила мекеша в плечо, и тот, охнув, отшатнулся, но не упал.

— Аса, Тайми! — заорал отец, не оборачиваясь. — Бегите!

Аса дёрнула дверцу с другой стороны. Ручка выскользнула из мокрых, дрожащих пальцев, но она справилась, нажала и толкнула. Дверь распахнулась, и холодный, обжигающий воздух ударил в лицо.

Таймила, разбуженная криком, заорала. Пронзительно, тонко, захлёбываясь слезами, вцепилась в материн плащ, который остался на сиденье.

— Тайми! Ко мне!

Аса схватила сестру за руку, рывком выдернула из кареты, и они побежали.

Снег был глубоким, рыхлым. Ноги проваливались, путались в длинных подолах, мешали двигаться. Аса споткнулась, упала, больно ударившись коленом о замёрзшую кочку, но не отпустила руку сестры. Таймила, всё ещё орущая, цеплялась за неё, мешая подняться.

— Молчи! — прошипела Аса, вставая. — Молчи, слышишь⁈ Бежим!

Они побежали снова. В лес, в чёрную, зияющую пасть леса, туда, где деревья росли так часто, что луна почти не пробивалась сквозь их кроны. Аса бежала, не разбирая дороги. Только вперёд, только от этого крика, от этого запаха крови, который преследовал её, как живой, липкий, тошнотворный.

За спиной раздался влажный, хрустящий звук. Аса еще не знала, что так хрустят кости, когда сабля входит глубоко, пробивая рёбра, дробя позвоночник. Она бежала быстрее, таща за собой сестру, которая спотыкалась, падала, снова поднималась и снова падала.

Она верила, что отец сейчас убьет этого кучера, а потом догонит их. Но пока надо убежать и спрятаться. Пока он их не найдет.

Таймила перестала кричать. Она просто часто и судорожно дышала.

Аса бежала. Сучья хлестали по лицу, раздирая кожу. Ветки цеплялись за волосы, за платье, разрывая дорогой шёлк. Она не чувствовала ни холода, ни боли. Только одно: бежать. Только одно: не дать схватить. Не дать убить.

Лес кончился внезапно.

Они вылетели на поляну, залитую лунным светом, и Аса, остановившись, оглянулась. Карета осталась далеко позади, и огоньки её фонарей казались крошечными, дрожащими, как умирающие светлячки. Там, у кареты, был слышен звон металла, хриплые, сдавленные ругательства, и чей-то смех — низкий, гортанный, утробный.

А потом стало тихо.

Тишина давила на уши, на голову, на сердце, и в этой тишине Аса вдруг с предельной ясностью поняла, что отца больше нет. Он бы закричал, позвал дочерей. Она не чувствовала его запаха, который знала с рождения. В лесу пахло только кровью и страхом.

— Аса, — Таймила дёрнула её за руку. — Аса, я боюсь.

Аса обернулась. Сестра стояла, вцепившись в её платье, и её лицо, залитое слезами и соплями, было белым, как снег. Она дрожала так сильно, что зубы стучали, и в её глазах, в этих больших, испуганных глазах, плескался такой ужас, что у Асы самой сжалось сердце.

— Не бойся, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кричало. — Я с тобой. Я тебя не брошу. Нам просто нужно добраться до замка.

Она взяла сестру за руку, крепко, до хруста в пальцах, и они побрели дальше. В лес. В темноту. В неизвестность.

А потом в спину ударили сильные, жёсткие руки.

Аса не успела вскрикнуть. Не успела даже упасть, потому что её схватили, приподняли и прижали к чьей-то широкой, тёплой груди так сильно, что затрещали рёбра. Запах ударил в ноздри — пот, железо, и тот самый, приторно-сладкий, который она учуяла у кучера.

Таймила заорала снова, и её пронзительный, отчаянный крик, оборвался так же внезапно, как начался. Аса, извернувшись, увидела, как второй, появившийся из темноты, схватил сестру за волосы, и та, захлебнувшись воплем, затихла, повиснув у него на руках.

Она рванулась. Ударила. Зубами вцепилась в руку, которая держала её, и почувствовала, как под языком расползается медный, солёный вкус крови. Мекеш охнул, но не разжал пальцев. Только рыкнул — глухо, злобно — и встряхнул её, как тряпичную куклу, заставляя замереть.

— Смирно, щенок, — прохрипел он, и в его голосе не было злости. Только усталость человека, который делает свою работу. — Живы будете. Приказано живыми взять.

Аса обмякла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла, что сопротивляться бесполезно. Они сильнее. И их двое.

Таймила всхлипывала где-то рядом, и этот всхлип, тихий, беспомощный, пугал ее.

Мекеш, державший Асу, развернулся и потащил её обратно, к дороге. Шёл широко, размашисто, не обращая внимания на то, что её ноги волочатся по снегу, цепляясь за корни и камни. Второй, с Таймилой на руках, двигался следом, молча, сосредоточенно.

Они вышли на дорогу.

Фонари кареты всё ещё горели, отбрасывая на снег дрожащие, маслянистые пятна света. Лошади, чуя запах крови, беспокойно перебирали ногами, всхрапывали, косили испуганными глазами. Одна из них, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, тихо заржала, будто звала кого-то.

Мекеш, державший Асу, отпустил её. Она упала на колени, больно ударившись о замёрзшую землю, и замерла, не в силах подняться. Тело не слушалось. Ноги дрожали, руки тряслись, и в ушах всё ещё звенел тот самый, страшный, хрустящий звук.

— Лошадь отвяжи, — сказал один из них, тот, который нёс Таймилу. Голос был глухим, без тембра, будто человек говорил через тряпку. — Верхом быстрее будет. Пока погоню не организовали.

Второй кивнул и направился к лошадям.

Аса подняла голову.

И увидела отца.

Он лежал на снегу, лицом

— Папа, — прошептала она.

Отец не ответил.

Снег падал на его спину, на его растрёпанные, светлые волосы, и таял, превращаясь в маленькие, прозрачные капли. Они стекали по его плащу, смешиваясь с кровью, и Аса смотрела на это, не в силах отвести взгляд.

Второй мекеш, тот, что отвязывал лошадь, возился с упряжью, ругаясь сквозь зубы. Пальцы его, в чёрных, промокших перчатках, никак не могли справиться с узлом.

— Крег тебя дери, — прошипел он. — Сюда иди, помоги. Замёрзло всё.

Первый, державший Таймилу, сплюнул и пошёл к нему, перекинув сестру через плечо, как мешок с мукой. Таймила уже не плакала. Она просто висела, бессильная, и её светлые волосы, растрёпанные, спутанные, свисали вниз, касаясь снега.

Аса осталась одна.

Стояла на коленях посреди дороги, в разорванном, перепачканном кровью платье, и смотрела на тело отца.

Аса закрыла глаза.

Мекеши возились у лошадей. Один из них, тот, который нёс Таймилу, усадил сестру в седло, привязал её к луке широким, кожаным ремнём. Таймила не сопротивлялась. Сидела, ссутулившись, опустив голову, и её плечи вздрагивали, выдавая беззвучные, отчаянные рыдания.

— Эту тоже привязывай, — бросил первый, кивая в сторону Асы. — Шустрая. Убежать может.

Второй подошёл к ней. Схватил за плечо, рывком поставил на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, в этих чёрных, детских глазах, не было страха. Была только ненависть. Холодная, лютая, вымораживающая.

— Смотри, — усмехнулся он. — Волчонок. Злой.

Он связал ей руки за спиной, намотал верёвку на запястья несколько раз, затянул туго, до хруста. Аса не вскрикнула. Только стиснула зубы, чувствуя, как верёвка впивается в кожу, как начинают неметь пальцы.

Её посадили на вторую лошадь, привязали к седлу. Мекеш вскочил позади, обхватил рукой за талию, и Аса почувствовала его дыхание у своего уха — горячее, прерывистое, пахнущее табаком и чем-то кислым.

— Тронулись, — сказал первый, и они поехали.

Аса не оглядывалась. Сидела, сжавшись в комок, и смотрела прямо перед собой, в чёрную стену леса. Снег падал на её лицо, на руки, на разорванное платье, и она не чувствовала холода. Только пустоту. Только бесконечную, выматывающую пустоту, которая заполняла её изнутри.

«Ты не будешь плакать»,— сказала она себе.

Фернух научит её этому позже. Что слёзы — это слабость. Что крик — это признак поражения. Что просить пощады — значит отдать себя во власть того, кто сильнее, и никогда не получить её обратно.

Но сейчас, в эту минуту, она ещё не знала этого. Она просто замерла, приказав себе не чувствовать. И это приказание, страшное, противоестественное для шестилетнего ребёнка, далось ей легче, чем она ожидала.

«Папа мёртв. Мама мёртва. Тайми плачет. А я… я должна выжить».

Лошади шли шагом, проваливаясь в глубокий снег. Фонари кареты остались позади, и тьма сомкнулась вокруг них, плотная, почти осязаемая. Где-то вдалеке, на краю леса, завыл волк — протяжно, тоскливо, будто оплакивал кого-то.

Или что-то.

Аса не знала тогда, что этот вой она будет помнить всю жизнь. Что он станет для неё символом той ночи, когда её детство кончилось. Когда мир, ещё утром такой понятный и безопасный, рухнул, рассыпался в прах, оставив после себя только боль, только страх и только эту бесконечную, ледяную пустоту.

Она не плакала.

Слёзы застыли где-то внутри, превратившись в лёд, который будет таять годами, по капле, по крупице.

Снег падал ей на лицо, на ресницы, таял, но она его не замечала. В ушах всё ещё звенел крик отца: «Аса, Тайми! Бегите!».

Она побежала. Но недостаточно быстро. Недостаточно далеко.

Лес кончился. Впереди, на холме, замаячили огни и свет от портала. Лошади шагнули внутрь, и Аса затравлено огляделась. Она не узнала это место. Чужие стены, чужие запахи, чужая, непонятная жизнь, в которую её вталкивали, не спрашивая согласия.

Она не сопротивлялась.

Лошади остановились.

Мекеши спрыгнули на землю, отвязали их, поставили на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела прямо перед собой, на тяжёлые, окованные железом ворота, которые медленно, со скрипом, открывались, впуская их внутрь.

— Идём, — сказал первый, толкая её в спину.

Аса шагнула в темноту.

Ворота закрылись.

Она не оглядывалась.

«Ты не будешь плакать».

«Ты будешь жить».

«Ты отомстишь».

Три обещания, которые она дала себе той ночью, замерзая в чужом, холодном дворе, под вой ветра и тяжёлым взглядом мекешей. Она сдержала их все. Спустя годы, кровью, болью, бессонными ночами и потерями. Она сдержала.

Но это будет потом.

А сейчас, в эту минуту, Аса Дельрини, которой ещё предстояло стать Тенью, просто шла в темноту, сжимая в кулаке ледяную пустоту, и училась не чувствовать.

Эпизод три. Школа Фернуха

Школа Фернуха, неизвестная горная крепость.

Руки затекли. Аса сидела смирно, положив ладони на шершавую поверхность стола, и смотрела на доску. Невидящими глазами. Уже третий час. Третий, крег его дери, час они сидят здесь, слушая лекцию о кредитных письмах и вексельных ставках, в то время как за толстыми каменными стенами — настоящая жизнь. Там, снаружи, солнце заливало плац, где старшие мекеши гоняли новичков, а где-то внизу, в долине, ревел горный поток.

Обычно занятия по финансам, этикету, истории, математике, литературе и поэзии длились не больше часа в день на каждую науку. На магические науки, военное дело и тренировки времени уходило в разы больше. Но поскольку господин Чапет на этой недели проболел, им пришлось заниматься на несколько часов дольше. Фернух терпеть не мог, если его ученики проседали даже в способности музицировать.

Учитель, сухой, аскетичный старик с лицом, напоминающим пергамент, который вот-вот рассыплется, монотонно бубнил о дебетах и кредитах. Его голос был лишен всякой интонации, как заклинание, прочитанное тысячу раз. Веки Асы тяжелели.

Сон подкрадывался мягко, вкрадчиво, как опытный убийца. Он начинался с легкого затуманивания взгляда, когда буквы на доске начинали расплываться, превращаясь в серые пятна. Затем приходило тепло, разливающееся по телу, и непреодолимое желание просто на миг опустить голову на руки.

«Пинь».

Мысленный оклик был резким, как удар хлыста. Аса вздрогнула, села ровнее и незаметно, под столом, вонзила ноготь в ладонь. Острая боль отрезвила, прогнала сладкий туман. Она снова увидела доску, учителя и мерный, усыпляющий ритм его лекции.

Она не могла заснуть. Не имела права.

Если бы

Это было главное наказание для девочек. Фернух был непоследователен в своей жестокости. Мальчиков пороли. Снимали штаны и лупили розгами. Девочек — нет. Старый лис считал, что их тело очень важный инструмент в вопросах шпионажа. Поэтому вместо розог была бочка. Её ставили в углу сырого, тёмного подвала, наполняли ледяной водой из горного ручья, и заставляли стоять там несколько часов. Голыми. Вода доходила до подбородка, и магия, которая была у каждого ученика, блокировалась специальным амулетом на шее.

Аса помнила это чувство. Как ледяная вода сжимает лёгкие, мешая дышать. Как зубы начинают выбивать дробь, и ты не можешь это контролировать. Как коченеют пальцы, и ты перестаёшь чувствовать собственное тело. А потом, когда холод становится невыносимым, приходит странное, обманчивое тепло, которое хуже любой боли. Потому что это тепло означает, что ты близка к концу. Что твоё тело сдаётся, а сознание медленно уплывает куда-то, где нет ни Фернуха, ни бочек, ни мекешей.

Её однажды вытаскивали оттуда. Она не помнила, как. Только очнулась в лазарете, дрожа, завёрнутая в несколько одеял, и рядом сидела Таймила. Сестра плакала, гладила её по голове и шептала:«Ты зачем? Ты зачем дразнишь его?»

О! Она дразнила не раз. Пыталась быть почти идеальной. Но дерзкий, непокорный характер проявлялся уже не раз. Среди девочек она была единственная, у кого шрамы все таки были. На горле, когда она пыталась перерезать Фернуху горло и на спине. От розог. Впрочем, лекарь не поскупился на зелья, и шрамы больше напоминали белесые полосы.

— Ассанда.

Голос учителя прозвучал неожиданно громко в тишине класса. Аса подняла голову, её лицо было спокойным, почти сонным, но глаза смотрели внимательно.

— Повторите, что я сейчас сказал о дисконтировании векселей.

Она молчала. Секунду. Две. Мальчишки за столом замерли. Кто-то, кажется, даже затаил дыхание. Аса видела их краем глаза. Иттар, их ровесник, сидел с краю и смотрел на неё с любопытством. Он не был мекешем, просто его отец был учителем, и здесь, в отличие от них, он был на особом положении. Ему тоже предстояло потом работать на Фернуха, но рабом, в отличие от них, он не был.

Она вздохнула и подняла руки. За это ее здесь тоже не любили. После той истории с Фернухом, учителям пришлось вместе с ней учить язык жестов. А вслед за учителями — и остальным мекешам и ученикам. И если бы не страх перед наказанием, вполне возможно, ее за это уже бы избили.

«Дисконтирование — это учёт векселя до наступления срока платежа по цене ниже номинала. Разница составляет доход банка, или… дисконт. Вы сказали, что формула расчёта дисконта зависит от времени, оставшегося до погашения, и от учётной ставки. Если вексель бескупонный, его размещают по цене ниже номинала, а погашают по номиналу, и разница также является дисконтом.»

Пальцы остановились. Глаза учителя, маленькие, блеклые, скользнули по её лицу, изучая. Он искал признаки усталости, невнимательности, издёвки. Не нашёл.

— Хорошо, — сказал он наконец и отвернулся к доске.

Аса украдкой выдохнула. Её ладонь, скрытая под столом, пылала, куда сильнее, чем место укола ногтем.

Когда дверь класса наконец распахнулась, воздух в коридоре показался Асе самым сладким, что она когда-либо вдыхала. Затхлая, пропахшая потом атмосфера учебной комнаты осталась позади. Вместе с другими пятью учениками она выскользнула в прохладный полумрак коридора, выложенного грубым камнем.

Мальчишки загалдели сразу же, едва за спиной учителя закрылась дверь.

— Ну и скукотища, — протянул один из них, Арлен, высокий для своих двенадцати лет, с вечно взлохмаченными светлыми волосами. — Кому в бою эти векселя сдадутся?

— Тому, кто хочет дожить до старости, — резонно заметил Дешмер. Его голос был ровным, спокойным, без тени той мальчишеской бравады, что отличала остальных. — Или тому, кто не хочет, чтобы его обобрали до нитки собственные же люди.

Арлен фыркнул, но спорить не стал. Дешмера в их группе побаивались. Не за силу — хотя и за неё тоже, — а за этот всё подмечающий взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь.

Они свернули в боковой коридор, и прохлада сменилась запахом сена, лошадиного пота и старой кожи. Конюшни. Аса узнала этот запах из тысячи. Здесь, в отличие от класса, пахло грубой, настоящей жизнью.

У ворот, прислонившись плечом к столбу, стоял старший мекеш. Ему было лет восемнадцать, на левой щеке красовался шрам, подаренный каким-то особо ретивым противником в первом же задании. Он лениво перекидывал в руке короткий хлыст.

— Живее, мелюзга, — бросил он, даже не глядя в их сторону. — Лошади заждались. Сегодня без магии. Только руки, ноги и ваше умение не сломать себе шею.

У коновязи уже стояли лошади. Низкорослые, крепкие, с налитыми мышцами. Специально подобранная порода для тренировок. Никаких горячих жеребцов для новичков. Только спокойные, вышколенные кобылы, которые не брыкались без причины и не сбрасывали седока при первой ошибке.

Аса выбрала свою. Гнедую, с тёмными, умными глазами, которая стояла смирно и только косила ухом, прислушиваясь к звукам. Она уже сидела в седле, когда краем глаза заметила движение у дальней стены конюшни.

Фернух стоял у открытой двери денника, заложив руки за спину, и о чём-то негромко говорил со старым, кривым на один глаз конюхом. Он был мужиком, который служил здесь дольше, чем большинство учеников жили на свете. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было… почти задумчивым. Он кивнул на слова конюха, потом поднял взгляд и медленно обвёл глазами площадку.

Взгляд его остановился на группе учеников.

Аса почувствовала, как внутри всё сжалось, потому что он смотрел на неё.

Фернух поднял руку. Жест был едва заметным, почти ленивым, но Аса повиновалась мгновенно. Соскользнула с лошади, не глядя, бросила поводья подбежавшему конюху и направилась к нему. Шаг. Второй. Третий.

Она остановилась в двух шагах, как учили. Не слишком близко, чтобы не нарушать дистанцию. Не слишком далеко, чтобы не выглядеть трусихой. Руки по швам, подбородок поднят, взгляд направлен в его левое плечо. Никогда в глаза.

Фернух молчал несколько долгих секунд, разглядывая её. Аса чувствовала этот взгляд и училием воли заставила себя не дрожать.

— Я слышал о твоих успехах, — сказал он наконец. — Математика, языки, боевая подготовка. Даже от этого… — он кивнул в сторону конюшни, — Конюх жалуется, что ты слишком много времени проводишь с лошадьми. Спрашивает, не готовишь ли ты

Аса молчала. Она знала, что это не вопрос, требующий ответа.

— Хорошие результаты, — продолжил Фернух, и в его голосе, кажется, мелькнуло что-то, отдалённо похожее на удовлетворение. — Очень хорошие. Я доволен.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Потом перевёл взгляд на площадку, где остальные ученики уже садились на лошадей, проверяли подпруги, перебрасывались короткими, нервными фразами.

— Вот всегда бы ты так, — сказал он. — Без наказаний. Без этой дурацкой… — он поморщился, подбирая слово, — непосредственности.

Он снова посмотрел на неё. В упор.

— Продолжай в том же духе, Аса. У тебя есть потенциал. Жаль, ты этого до конца не осознаешь.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Конюх, стоявший всё это время навытяжку, выдохнул и засеменил к денникам, делая вид, что занят делом.

Аса развернулась и пошла к своей лошади. Шаг. Второй. Третий. Спина была прямой, плечи — расправлены. Никто не должен был видеть, чего ей стоил этот разговор.

Она вскочила в седло, не глядя. Поправила поводья, чувствуя, как гнедая кобыла нетерпеливо перебирает ногами. И только тогда, когда площадка с Фернухом осталась позади, а впереди открылась тропа, ведущая в горы, она позволила себе выдохнуть.

Длинно, шумно, почти судорожно.

«Потенциал», — пронеслось в голове.

Она не знала, радоваться этому или бояться. Потому что в школе Фернуха потенциал означал одно: когда-нибудь тебя пошлют на задание, с которого можно не вернуться. Или с которого лучше бы не возвращаться.

А не пошел бы Фернух со своим потенциалом? Да, стоило, пожалуй притормозить. Слишком уж ретиво она взялась за учебу, надеясь, что вскоре ее пошлют на первое задание. Нужно было сэкономить себе время, чтобы успеть в городские библиотеки. Сейчас ей не сбежать. Младшие ученики едва ли не искрили всеми поисковыми и отслеживающими заклятиями. А в 14 на нее наложат рабское. Поводок. Но и сейчас бежать смысла не было. Тайми еще мала, да и найдут их быстро. А вот рабское уже можно попытаться снять.

Аса бросила взгляд на небольшой холм.

Очень быстро, как показывает опыт.

Аса сжала поводья. Кобыла, почувствовав её настроение, рванула с места, обгоняя остальных. Ветер ударил в лицо, холодный, почти ледяной, и в этом ветре, в этой скорости, в этом беге было что-то… свободное. То, чего у неё не было. И, возможно, никогда не будет.

Дешмер, пустил коня вскачь, поравнялся с ней и бросил короткий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на любопытство.

— Что он сказал? — спросил он тихо, так, чтобы не слышали остальные.

Аса покачала головой. Один раз. Коротко.

Дешмер не стал настаивать. Только кивнул и снова отстал, оставив её наедине с ветром, горами и мыслями, которые она не решалась произнести даже про себя.

* * *

Ужин был единственным временем суток, когда ученики школы Фернуха собирались все вместе.

Длинные, грубо сколоченные столы тянулись через весь трапезный зал. Это было тёмное, прокуренное помещение с низким потолком и узкими окнами-бойницами, которые даже в самый ясный день пропускали так мало света, что внутри приходилось зажигать магические светильники. Запах варёного мяса, каши и хлеба смешивался с запахом сырости, пота и той особенной, въевшейся в камни за десятилетия тошнотворной сладости страха.

Аса сидела с левой стороны, ближе к концу стола. Место было выбрано не случайно: отсюда она видела всех. И тех, кто сидел напротив, и тех, кто занимал почётные места ближе к центральному проходу, где иногда, в особых случаях, появлялся сам Фернух. Сегодня был не особый случай. Их хозяин ужинал в своих покоях, как и большинство учителей. За учениками надзирали двое младших инструкторов — парни лет двадцати, с короткими хлыстами на поясах, которые они не стеснялись пускать в ход при малейшем нарушении тишины.

Всего за столами сидело двадцать шесть человек. Аса знала каждого. Знала их имена, слабые места, успехи в учёбе и то, сколько раз каждый из них был наказан за последний месяц. Эта информация была не данью любопытству, а оружием. Таким же важным, как кинжал или умение читать следы.

Семеро действующих мекешей держались особняком. Они занимали два стола в самом конце зала, ближе к выходу на кухню. Оттуда было удобно наблюдать за всеми остальными, и оттуда же был самый короткий путь к двери, если случится что-то, что потребует их вмешательства.

Аса бросила короткий взгляд в их сторону. Они ели молча, быстро, без единого лишнего движения. Даже приборы в их руках не звенели, не стучали о тарелки. Только тихое, механическое скольжение металла по дереву.

Самому старшему из них было лет двадцать пять. Самому младшему всего восемнадцать. Но выглядели они одинаково: уставшие, потрёпанные жизнью люди, которые видели слишком много того, от чего у обычных людей едет крыша.

Аса не завидовала им. Не завидовала и не боялась. Потому что знала: через несколько лет она будет на их месте. Если, конечно, доживёт.

Девятнадцать учеников распределились по двум длинным столам, занимавшим центр зала. Места не были закреплены строго, но порядок соблюдался железный. Младшие от семи до одиннадцати лет, сидели ближе к инструкторам. Старшие, вроде Асы и Дешмера, ближе к мекешам. Это было не привилегией, а необходимостью. Старшие должны были видеть, как ведут себя действующие бойцы, перенимать их манеры, учиться у них даже молчанию.

Аса отщипнула кусок хлеба, положила в рот и принялась жевать медленно, без аппетита. Еда хоть и была отменного качества, но слишком пресной, почти безвкусной. Инструкторы объясняли: мекеш не должен привыкать к хорошей еде. Хорошая еда расслабляет. Расслабленный мекеш — мёртвый мекеш.

Она не спорила. Она вообще редко спорила. Только кивала и делала выводы.

Её взгляд скользнул вдоль стола, ища сестру. Таймила сидела напротив, в трёх местах от неё, ближе к центру. Маленькая, светловолосая, с огромными темными глазами, которые так не вязались с серыми каменными стенами этого места. Сестре уже было одиннадцать. Она так и не смогла привыкнуть к жестокости, но в отличие от Асы смогла забыть ту ночь. Слишком маленькой она тогда была, чтобы помнить.

Таймила не смотрела на Асу. Сидела, опустив голову, и ковыряла ложкой кашу, не поднося её ко рту. Её плечи были напряжены, пальцы дрожали. Кто-то из младших мальчишек, сидевших рядом, что-то шепнул ей на ухо, и она вздрогнула, но не подняла головы.

Аса сжала ложку так, что побелели костяшки.

«Ешь», — мысленно приказала она. —«Ешь, что дают. Силы нужны. И не привлекай внимания».

Она не могла подойти к сестре. Не здесь. Не при инструкторах, не при мекешах, которые смотрели

Поэтому Аса смотрела. И ждала.

Через десять минут, когда ужин подошёл к концу, инструкторы подали сигнал — короткий, резкий свист. Ученики замерли на секунду, потом начали подниматься. Бесшумно, без звона посуды, без шарканья ног. Методично убрали за собой, поставили тарелки в отведённые места и построились у выхода.

Аса оказалась рядом с Таймилой в коридоре, когда колонна потянулась к спальным корпусам. Темнота была густой, факелы горели редко, и их света хватало только на то, чтобы не споткнуться о неровности каменного пола.

Она взяла сестру за руку. Крепко, коротко, в темноте, где никто не видел. Пальцы Таймилы были холодными и тонкими, как спички, и они судорожно сжали её ладонь в ответ.

«Ты ела?»— отстучала Аса по ее руке вопрос.

Сестра кивнула. Её глаза в полумраке блестели — то ли от слёз, то ли от бликов факелов.

— Я слышала, — прошептала Таймила так тихо, что даже Аса едва различала слова, — тебя сегодня вызывал Фернух. Он сказал, что ты… он сказал…

«Он просто хвалил за учебу».

Таймила замолчала. Её рука дрожала в ладони Асы.

— Я испугалась, — выдохнула она наконец. — Я подумала… может, он хочет отправить тебя на задание. Раньше срока.

«Нет,»— твёрдо сказала Аса.

Колонна остановилась у разветвления коридоров. Две лестницы уходили в разные стороны. Одна к спальням девочек, другая к спальням мальчиков. Инструктор, дежуривший в конце прохода, нетерпеливо щёлкнул хлыстом.

— По местам, — бросил он. — Через пять минут чтобы в комнатах была тишина.

Аса выпустила руку сестры. Дрожащие пальцы Таймилы скользнули по её ладони в последний раз, цепляясь за тепло, за связь, за хоть какую-то надежду.

«Спи,»— одними губами сказала Аса.

Таймила кивнула. Её губы дрогнули в подобии улыбки

— Ты тоже, — прошептала она. — Спокойной ночи.

Аса не ответила. Она поднялась по лестнице, не оглядываясь. Шаги её были бесшумными, как всегда. Она легла на жёсткую койку в холодной, пропахшей сыростью спальне, и закрыла глаза, перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Таймилы. Её светлые волосы, её огромные глаза, её тонкая, дрожащая рука, которая так отчаянно цеплялась за тепло, за жизнь, за неё.

«Я найду способ», — подумала Аса. —«Я вытащу нас отсюда. Обязательно вытащу. Скоро».

Но даже она, с её умом, с её волей, с её ненавистью, не знала, что этому «скоро» суждено наступить только через пять долгих лет. И что цена этой свободы окажется выше, чем она могла себе представить.

Эпизод четыре. Тайми и Валенмин

Аса втянула Таймилу за угол казармы. Здесь, в узком проходе между стеной и штабелями рассохшихся досок, даже дневной свет казался чужим, краденым. Только пыльные полосы пробивались сквозь щели, высвечивая танцующие пылинки и перекошенное лицо сестры.

Таймила вырываться не пыталась. Стояла, прислонившись спиной к шершавым бревнам, и смотрела куда-то в сторону. Губы её, ещё припухшие после поцелуя, дрожали.

Аса сжала кулаки. Она была в ярости.

«Ты совсем сдурела⁈»— пальцы Асы сложились в резкий, рубленый жест, едва не задев сестру по щеке. —«Учитель? Серьезно? Я видела, как вы целовались. Он прижимал тебя так, что твои пятки отрывались от земли. Если бы кто-то из старших увидел… если бы Фернух…»

Она не договорила. Не нужно было. Таймила и сама знала, что бывает с теми, кого ловят на запретном. И все же подняла глаза на сестру. Взгляд её был странным, мутным, будто она всё ещё была не здесь, а там, у холодной стены, под чужими губами. В зрачках плясал запретный, опасный огонь, который Аса видела у кошек во время течки. И от этого зрелища внутри похолодело окончательно.

— Ты не понимаешь, — голос Таймилы был тихим, с хрипотцой. — Он… он другой.

«Он учитель. Ему тридцать лет. И у него есть право нас наказывать. А ты ученица и собственность Фернуха. Если узнают…»

— Не узнают, — перебила Таймила, и в голосе её прорезалась знакомая упрямая нотка, которая всегда доводила Асу до бешенства. — Он обещал, что защитит меня и тебя.

Аса смотрела на сестру и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Защитит? Валенмин? Ну конечно! Именно он в прошлом году на экзамене ударил мальчишку так, что у того хлынула кровь из уха, а потом заставил ползать по плацу и собирать рассыпанные заряды, пока тот не упал лицом в грязь.

«Он не защитит,— вывели пальцы Асы, и жест этот получился резче, чем она хотела. —Он тебя использует. А когда надоест — бросит. Неужели твоя жизнь стоит того?».

Таймила побледнела. Губы её сжались в тонкую, почти невидимую нить, а в глазах, только что таких мутных, полных опасного тумана, вспыхнуло что-то острое, колючее.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, и голос её, тихий, дрожащий, ударил больнее любой пощёчины. — Откуда ты вообще что-то знаешь о чувствах, Аса? Ты даже не знаешь, как это приятно, когда тебя любят. Когда мужчина тебя хочет. Как приятно быть желанной. Чувствовать.

Она замолчала, переводя дыхание. Потом провела рукой по животу. Жест был почти незаметным, но Аса, привыкшая читать людей по микроскопическим движениям, увидела. И замерла.

«Ты…»— начала она, но пальцы не слушались. Дрожали, не могли сложиться в жест, потому что мысль, только что возникшая где-то на краю сознания, вдруг стала реальностью, тяжелой, неотвратимой, как приговор.

— Да, я беременна, — сказала Таймила, и слова эти упали в тишину узкого прохода тяжелыми, неотменимыми камнями. — От него.

Аса смотрела на сестру. На её бледное лицо, на руки, сложенные на животе, на глаза, в которых не было страха. Только та же странная, выморочная решимость.

— Я боюсь, — сказала Таймила, и голос её дрогнул. — Не за себя. За ребёнка. Что Фернух узнает и заставит меня избавиться от него. Или… — она запнулась, не договорив.

Аса знала, что «или». Или оставит. И будет растить, как растили их, с розгами, с уроками боли и послушания. И когда-нибудь её ребёнок, её кровь, её маленький, ещё не родившийся станет таким же, как они. Безжалостным убийцей. Сломанным. Мертвым внутри.

«Нет», — мысль была ледяной, вымораживающей всё остальное. —«Этому не бывать».

Таймила вдруг шагнула к ней, взяла за руки. Пальцы её были холодными, дрожали, но в этом прикосновении была такая отчаянная, безнадежная сила, что Аса не смогла вырваться.

— Поэтому я рассказала Валенмину про заклятие, — сказала Таймила, и голос её

Аса дернулась, но сестра держала крепко. Смотрела в глаза, и в её взгляде, мутном, затуманенном слезами, плескалось то, что Аса видела в зеркале, когда думала о побеге. Надежда.

— Он согласен на то, что мы перекинем заклинание на него, — выдохнула Таймила. — А потом мы сбежим. Вместе. Ты, я, он. И мой… — она запнулась, провела рукой по животу, и в этом жесте было столько нежности, что у Асы перехватило дыхание. — И мой ребёнок.

Тишина. Только где-то далеко, за стенами казармы, слышались крики старших учеников, лязг оружия, топот ног. Жизнь, которая шла своим чередом, равнодушная к тому, что здесь, в узком проходе между стеной и штабелями рассохшихся досок, решалась судьба.

«Дура!»— взорвалась Аса. Жест вырвался сам собой, резкий, рубленый, едва не задев сестру по лицу. —«Дура, каких свет не видывал! Он просто сказал тебе то, что ты хотела услышать, потому что ему нужен твой… потому что ему…»

Она не договорила. Не могла. Слова застревали в горле, в пальцах, в каждой клетке тела, которая кричала, что это ловушка, что так не бывает, что нельзя доверять.

Но Таймила смотрела на неё. И в её глазах не было сомнения.

— Я чувствую его запах, Аса, — сказала она тихо. — Он не врет.

Она помолчала, и голос её, дрожащий, срывающийся, стал ещё тише.

— Он пахнет любовью, сестричка. И желанием защитить. Ты же знаешь, запах не обманешь.

Эти слова, которые она сама говорила сотни раз, которые были её оружием, её правдой, её единственной верой в этом мире лжи, вдруг ударили под дых, вышибая воздух.

«Ты уверена?» — спросили её пальцы, медленно, почти обреченно. — «Абсолютно?»

Таймила кивнула. Один раз. Коротко.

«Хорошо», — сказала Аса. —«Если он не врет… если он действительно готов… Тогда побег планируем на завтра. Ждать нельзя»

Таймила шагнула к ней, обняла, прижалась щекой к её плечу, и Аса, которая не умела обнимать, которая разучилась это делать много лет назад, вдруг почувствовала, как её руки сами собой поднимаются, ложатся на спину сестры, сжимаются в ткани её рубашки.

— Спасибо, — прошептала Таймила. — Спасибо, Аса.

Она не ответила. Просто стояла, прижимая к себе сестру, и чувствовала, как внутри, там, где была пустота, разгорается что-то горячее, липкое, от чего трудно дышать.

— Если он врет, — прошептали её губы беззвучно, — если он нас предаст, я убью его. Своими руками.

Она не знала, услышала ли её Таймила. Да и какая разница.

«Дура,— подумала она снова, но в этот раз в мысли не было злости. Только усталая, почти нежная безнадежность. —Какая же ты дура, Тайми».

Но внутри что-то добавило тихо, почти неслышно: «А если нет? Если он и вправду её любит?».

Аса закрыла глаза, прижимаясь щекой к светлым, пахнущим мылом и солнцем волосам сестры, и позволила себе поверить. Хотя бы на эту минуту. Хотя бы в этом проклятом, вонючем углу, где никто их не видел.

Потому что если надежды нет, то зачем вообще жить?

Эпизод пять. Деревня Экнер

Дорога до Экнера заняла почти три дня. Два из них Аса почти не помнила — только тряску телеги, запах мокрой соломы и тошноту, которая подкатывала к горлу при каждом толчке. Налла сидела у неё на коленях, тихая, напуганная долгой дорогой, и только изредка тянула тётю за воротник, показывая пальцем на пролетающих мимо птиц.

Аса кивала, сжимала челюсть, стараясь сделать всё, чтобы не вырвало.

Организм бунтовал. Маленький волчонок (она искренне хотела, чтобы он был волком) рос внутри неё, и тело не хотело принимать этот новый порядок вещей.

— Месяц срока, — определила знахарка в деревне, где они останавливались на ночлег. — Рановато ещё, а уже так мутит. Крепкий будет.

Аса тогда кивнула, заплатила и вышла, чувствуя, как земля плывёт под ногами. Крепкий. Она надеялась, что крепкий — это не значит такой же упрямый, как его отец.

На третий день телега въехала в Экнер.

Деревня оказалась маленькой, затерянной между холмами, с десятком покосившихся домов и одной улицей, которая к зиме наверняка превращалась в грязное месиво. Йэфа предлагала остаться в городе, но Аса упрямо покачала головой. Она не сказала ей о беременности, но понимала: с заданиями будет сложно. А значит, и с деньгами. А в деревне… Йэфа сама признавалась, что в деревне можно выжить. Засадить огород, завести скотину.

Она попросила возницу остановиться у околицы, расплатилась и, подхватив Наллу на руки, пошла дальше пешком. Ноги затекли, спина ныла, а живот, ещё почти плоский, напоминал о себе тянущей, ноющей болью. Она не хотела думать о Калаэне. Не винила его за ту ночь. Но злилась, что он не воспринял её предупреждение всерьёз. А ещё душила обида — он клялся, что позаботится о ней. А как получил записку…

Впрочем, она сама не помнила, как подписала её. С Асой Рейни его действительно ничего не связывало. В отличие от Тени.

Ничего. Они и без него справятся. Она всегда справлялась.

Налла завозилась на руках, закряхтела, и Аса, вздохнув, поудобнее перехватила её, прижимая к себе. Девочка была тяжёлой, но отпускать её на землю не хотелось — здесь было грязно, и Налла могла испачкать единственное приличное платье, которое у них осталось.

«Спросим, где дом Эды», — решила она.

Имя жены Деда она помнила. В то время как имя Деда не знала, только прозвище. Она не знала, согласятся ли они помочь ей. Но выбора не было.

Аса подошла к первому встречному молодому парню в засаленном тулупе, который тащил на плече вязанку хвороста. Он, увидев её, остановился, смущённо кивнул. Городская, в тёмном дорожном платье, с ребёнком на руках. Здесь такие появлялись редко.

Аса опустила Наллу на землю, придержала за руку и, достав из кармана заранее заготовленную бумажку, протянула ему. На сложенном листке было выведено аккуратным, каллиграфическим почерком:

«Извините, не подскажете, где найти дом Эды? Жены ветерана, который потерял ногу на войне»

Парень прочёл, поднял удивлённые глаза. Немая, что ли? Покосился на её рот, но переспрашивать не стал. Грамоте, видно, был обучен.

— А, это вы к деду Родеру, — сказал он, кивая в сторону центра. — Идите прямо, за колодцем повернёте налево, там дом с зелёными ставнями. Не ошибётесь. Эда на завалинке сидит, коли погода тёплая.

Аса кивнула, сунула в его руку медяк, подхватила Наллу и пошла.

Дом с зелёными ставнями нашёлся быстро. Маленький, но ухоженный, с чистыми окнами и поленницей дров, аккуратно сложенной у

На завалинке сидел Дед.

Он был без шапки, седые волосы растрепаны, лицо изрезано морщинами. На нём была грубая домотканая рубаха, поверх он накинул теплый овечий жилет, застегнутый на все пуговицы. А под штаниной, там, где должна была быть правая нога, тускло поблёскивал деревянный протез.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на улицу пустым, отстранённым взглядом.

Аса подошла ближе. Сапоги хрустнули по снегу, и Дед поднял голову.

На секунду в его выцветших глазах мелькнуло недоумение. Незнакомая молодая женщина с ребёнком, что ей нужно в его доме?

— Вы, никак, к моей жене? — спросил он, и голос его, прокуренный, хриплый, прозвучал буднично, без особого любопытства.

Аса покачала головой. Осторожно опустила Наллу на землю, придержала за руку. Потом, не торопясь, достала из кармана вторую записку, которую заранее написала ещё в городе, перед отъездом.

Он взял листок, поднёс к глазам, щурясь. Прочёл. И замер.

«Здравствуй, Дед. Ты говорил, что если прижмёт — я могу приехать»

Дед поднял голову. Посмотрел на неё долго, очень долго. На лицо без маски, с тонкими чертами и высокими скулами. На чёрные, бездонные глаза, которые он узнал бы из тысячи.

— Крег тебя дери, — выдохнул он. — Тень?

Она кивнула. Один раз. Коротко.

Дед присвистнул. Так громко, что куры во дворе всполошились и разбежались в стороны. Потом отставил записку, провёл рукой по лицу, будто прогоняя наваждение, и усмехнулся. Криво, одними уголками губ, но в этой усмешке было столько всего. Облегчение, удивление и тёплая, отеческая радость.

— А я уж думал, померла ты, — сказал он.

Он помолчал, глядя на неё. Потом перевёл взгляд на Наллу, которая, устав ждать, плюхнулась на землю и принялась сосредоточенно выковыривать из снега камешки.

— А это, стало быть, твоя? Племянница?

Аса кивнула.

Дед хмыкнул, покачал головой. Потом, кряхтя и опираясь на костыль, который стоял рядом, поднялся. Деревянный протез глухо стукнул о ступеньку. Он шагнул к ней, протянул грубую мозолистую руку с узловатыми пальцами, которые когда-то сжимали меч, а теперь с трудом удерживали костыль.

— Проходи, дитятко, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. — Эда! Эда, иди сюда! Гости к нам!

Голос его разнёсся по двору, и из дома выскочила женщина. Невысокая, полноватая, с седыми волосами, собранными в пучок, и лицом, изрезанным морщинами, но с такими же цепкими, выцветшими глазами, как у мужа. Она вытирала руки о передник и, увидев Асу, замерла на крыльце.

— Дед, кто это? — спросила она, глядя на мужа.

— Это Тень, — сказал Дед. — Та, про которую я рассказывал.

Эда смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Наллу, которая уже забыла про камушки в снегу и теперь тянула к ней ручонки, требуя внимания. И улыбнулась.

— Проходите, девоньки, — сказала она просто. — Чайник у меня горячий. И пироги с капустой. Родер их, вон, не доел, а выкинуть жалко. Заодно поможете.

Аса кивнула. Один раз. Коротко.

И, подхватив Наллу на руки, шагнула через порог.

Дома пахло хлебом, травами и старым деревом. Эда уже хлопотала у печи, доставая миски, ставя чайник. Дед, опустившись на лавку, смотрел на неё, и в его глазах, выцветших, усталых, плескалась тихая, молчаливая радость.

— Садись, — сказал он, указывая на стул. — И рассказывай. Как ты? Жива? Здорова?

Аса села, прижимая к себе Наллу. Девочка, утомлённая дорогой, уже клевала носом, прижимаясь к её груди. Она погладила её по голове, по светлым, выбившимся из-под платка волосам.

«Жива», — сказала она одними губами. —«А ты?»

Дед, поняв этот беззвучный вопрос, усмехнулся.

— Жив, — ответил он. — На что жаловаться? Нога, правда, не выросла. Но Эда говорит, так даже лучше. Меньше буду по кабакам шастать.

Он помолчал, глядя на огонь в печи, и добавил тише:

Эда поставила на стол чашку с чаем, тарелку с пирогами. Седла напротив, положила руки на стол.

— Ты надолго к нам? — спросила она.

Аса подняла голову. Посмотрела на неё. Потом на Деда, который сидел, опершись на костыль, и смотрел на неё с той же тёплой, неторопливой улыбкой.

«Надолго», — сказала она одними губами.

За окном смеркалось. Где-то вдалеке залаяла собака, закричал петух, возвещая о конце дня. Дед, кряхтя, поднялся, подбросил полено в печь. Эда, убрав со стола, зажгла керосиновую лампу.

Аса сидела, глядя на пляшущий огонь, и чувствовала, как Налла, спящая у неё на руках, вздыхает во сне. И как внутри, там, где ещё недавно была пустота, медленно, очень медленно, наступает покой.

Дом. Наконец-то.

Она закрыла глаза и позволила себе уснуть, прямо за столом, прижимая к груди девочку, которая была её жизнью. И знала, что утром будет новый день. И она встретит его без страха. Без маски. Без вечной готовности к бегству.

Просто Аса.

Эпизод шесть. Пробуждение

Крик разбудил её среди ночи.

Аса села на кровати, хватая ртом воздух, не понимая, где находится. Вокруг была темнота, только луна светила в маленькое, затянутое пузырчатой плёнкой окно, выхватывая из мрака очертания старой, покосившейся мебели.

Она выдохнула, проводя дрожащей рукой по лицу. Лоб был горячим, влажным от пота, и кожа горела, будто её ошпарили кипятком. Рядом, в большой плетёной корзине, укрытые старыми одеялами, спали близнецы. Их дыхание было ровным, спокойным. Аса прислушалась. Налла спала в соседней комнате, на своей кровати.

«Приснилось», — подумала она, откидываясь на подушку. —«Просто приснилось».

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что именно её разбудило. Какой-то звук… Или не звук. Ощущение. Словно кто-то позвал её. Изнутри.

Сон не возвращался.

Аса лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как тело наполняется странной, незнакомой тяжестью. Кости ныли, мышцы тянуло, будто она провела несколько часов на тренировке. Она попыталась пошевелить рукой. Движение далось с трудом, словно конечности налились свинцом.

«Простуда», — решила она, кутаясь в одеяло.

Она вспомнила, как отправилась вчера в прилесок, набрать грибов, а после заскочила к Лансу, дровосеку, чтобы разжится дровами. Промокла, замёрзла, но это было единственные два часа, когда дети спали все вместе.

Аса попыталась согреться, свернувшись клубком, но жар не проходил. Он поднимался изнутри, горячий, пульсирующий, и она чувствовала, как он растекается по венам, заполняет каждую клетку, каждую косточку.

Аса прикинула, сколько у нее осталось от денег, присланных Орларом. При экономном использовании, хватит еще месяца на два. А потом придется снова брать от Калаэна задания, если она хотела вернутся в город,

«Ничего», — сказала она себе. —«Перетерплю. А утром к лекарю за зельем».

Она умела терпеть.

* * *

Утром она не смогла встать.

Ноги не слушались, руки дрожали, и когда она попыталась приподняться на локтях, мир перед глазами поплыл, закружился, и её вырвало прямо на пол.

Налла, спавшая в соседней комнате, прибежала на звук. Её светлые волосы, спутанные после сна, торчали в разные стороны, а глаза были широко раскрыты от страха.

— Ама! — она подбежала к кровати, попыталась убрать пряди с лица Асы. — Ама, то с тосой?

Аса хотела ответить, сказать, что всё в порядке, что это просто простуда, но губы не слушались. Только чёрная, липкая темнота поднялась откуда-то из глубины и накрыла её с головой.

* * *

Старая Эда, вошедшая в комнату с миской горячей воды и чистыми тряпками, остановилась на пороге и нахмурилась.

Аса лежала на кровати, раскинув руки, и её лицо было белым, как та льняная простыня, которой она укрывалась. Глаза запали, губы потрескались, и она дышала тяжело, прерывисто, будто каждое движение лёгких давалось с трудом.

— Дед, — Эда повернулась к мужу, который маячил за её спиной. — Беги к лекарю. Срочно. Скажи, что у Асы жар и она без сознания. И захвати зелье от простуды, у травницы в деревне есть. Самое сильное.

Дед кивнул и, кряхтя, зашаркал к выходу.

Эда подошла к кровати, нащупала руку Асы, прижалась пальцами к запястью. Пульс был частым, слабым.

— Налла, — позвала она, не оборачиваясь. — Одевайся. Вы все пока переезжаете к нам. Ненадолго.

— Нет, я не ую.

— Не спорь, девочка. — Эда повернулась, и её лицо, обычно такое доброе, сейчас было серьезным. — Тётя заболела. Может, простуда, а может, и что похуже. Вам нельзя здесь оставаться. Особенно близнецам. Они и так слабые. Если заболеют, мы не вытащим.

Налла прикусила губу, сдерживая слёзы. Посмотрела на тётю, на её бледное, безжизненное лицо, на руки, которые мелко дрожали поверх одеяла. Кивнула и, молча, начала начала одеваться.

* * *

Лекарь пришёл к вечеру.

Старый, сутулый мужчина с мясистым носом и вечно слезящимися глазами, он долго щупал пульс Асы, заглядывал под веки, слушал дыхание. Потом покачал головой и выпрямился, массируя поясницу.

— Жар сильный, — сказал он, собирая свои инструменты в потрёпанный саквояж. — Похоже на воспаление лёгких. Или на что-то ещё. Я дам зелье, будете поить каждый час. Если завтра не полегчает… — он развёл руками, не договорив.

Эда молча взяла пузырёк с мутной жидкостью и кивнула. Проводила лекаря до двери, сунула ему в руку несколько монет и вернулась к кровати.

Аса металась в бреду. Её лицо раскраснелось, на лбу выступили капельки пота, и губы беззвучно шевелились. Иногда её пальцы дёргались, складываясь в жесты, которые Эда не понимала.

— Держись, милая, — прошептала старуха, вытирая лоб Асы влажной тряпкой. — Держись.

* * *

Ночь выдалась тяжёлой.

Аса металась, рот открывался в беззвучном крике. Эда, сидевшая у кровати в старом, продавленном кресле, подскакивала каждый раз, когда дыхание больной становилось слишком хриплым. Жар не спадал, и зелье, которое старуха вливала в пересохшие губы, вытекало обратно, окрашивая подушку мутными, бледно-зелёными пятнами.

Она уже давно поняла, что это не простуда. Нечто иное.

— Не умирай, — шептала Эда, сжимая горячую, сухую руку Асы. — Ты не имеешь права умирать. У тебя дети. Четверо детей, Аса. Ты слышишь? Им нужна мать.

Аса не слышала. Или слышала, но не могла ответить.

Внутри неё, где-то глубоко, в самом основании позвоночника, разгорался огонь.

Он не был похож на жар, который поднимался к голове, мутил сознание, заставлял видеть то, чего не было. Это был другой огонь. Холодный. Древний. Он просыпался, и Аса, даже в бреду, чувствовала его.

Волчица.

Та, что спала в ней так долго. Замерла, затаилась, придавленная заклятием Фернуха. И теперь, когда последние звенья рабской магии разлетелись в прах, она поднималась.

И это было больно.

Аса чувствовала, как кости перестраиваются, как мышцы рвутся и срастаются заново, как кожа горит, покрываясь невидимой шерстью, которая проступала и исчезала, не в силах закрепиться. Тело не понимало, что с ним происходит. Организм, привыкший к подавлению, к контролю, к тому, что его истинную природу нужно скрывать, бунтовал.

Сначала жар — огонь, пожирающий изнутри.

Потом холод — ледяной, пробирающий до костей, заставляющий зубы стучать.

Потом снова жар.

Аса металась, и ей казалось, что она умирает. Что родовая боль была пустяком, по сравнению с тем, что происходило сейчас. Что тело, которое пережило пытки, рабство, роды, предательства, наконец, сдаётся. Что волчица, проснувшись, сожрёт её изнутри, оставив только пустую оболочку.

«Нет»,— прошептал кто-то внутри.

Голос был тихим, чужим, но в то же время таким родным, будто она слышала его всегда, просто не прислушивалась.

«Я не причиню тебе вреда. Мы нужны друг другу. Мы нужны щенкам. Еще немного. Потерпи еще немного».

Аса всхлипнула, сжала простыню в кулаки, и сквозь пелену бреда, сквозь боль и страх, пробилась одна-единственная мысль:

«Налла. Эд. Роуди. Нефа».

Она не может умереть. Не сейчас. Не когда они так малы. Не когда они нуждаются в ней.

* * *

Утром жар спал.

Эда, дремавшая в кресле, открыла глаза, когда почувствовала, что рука Асы, которую она сжимала всю ночь, стала холоднее. Она встрепенулась, приложила ладонь к её лбу. Кожа была влажной, но уже не горела.

— Аса? — позвала она тихо. — Ты слышишь меня?

Веки Асы дрогнули. Она медленно открыла глаза.

Взгляд был мутным, отсутствующим, но в нём уже не было того животного, предсмертного ужаса, который пугал Эду всю ночь. Просто усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.

«Пить», — одними губами прошептала Аса.

Эда поднесла к её губам кружку с водой, поддерживая голову. Аса пила жадно, захлёбываясь, и старуха, шепча успокаивающие слова, гладила её по плечу.

— Всё, — сказала она, когда Аса напилась. — Всё, милая. Теперь всё будет хорошо.

Аса закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри неё, на самом дне, где только что бушевал огонь, теперь было тихо. Волчица затихла, свернулась клубком и положила морду на лапы.

«Ну вот и все. Я здесь», — прошептал голос внутри.

Аса выдохнула и провалилась в глубокий, целительный сон.

* * *

Через три дня она встала с постели.

Ноги дрожали, руки не слушались, и перед глазами всё плыло, но она стояла. Сама. Эда, зашедшая в комнату с миской горячего бульона, замерла на пороге, увидев её.

— Ты чего, сумасшедшая⁈ — воскликнула старуха, бросаясь к ней. —

«Надо», — одними губами сказала Аса.

Она сделала шаг. Второй. Третий.

Ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, если бы Эда не подхватила её, не усадила обратно на кровать.

«Дети», — прошептала Аса в панике. —«Где дети?»

— У нас, — ответила старуха, поправляя одеяло. — Живы, здоровы. Налла с ними. Не волнуйся.

Аса смотрела на неё долго. Потом её рука, всё ещё дрожащая, поднялась и сложилась в жест, который Эда не поняла.

— Что? — спросила старуха.

Аса повторила. Медленнее. Терпеливее.

«Спасибо».

Эда прочитала жест, и её лицо, изрезанное сетью мелких морщин, расплылось в улыбке.

— Не за что, милая. Не за что.

Она подала Асе кружку с травяным чаем, и та, приняв её дрожащими пальцами, сделала маленький глоток.

Внутри, там, где волчица заворочалась, перекладывая лапы, было тепло. Почти уютно.

Аса посмотрела в окно. За стеклом опадали осенние листья, и в его медленном, безмолвном танце было что-то успокаивающее.

«Ты справилась», — прошептал голос внутри.

«Мы справились», — поправила она мысленно.

И уголки её губ дрогнули в улыбке.

Эпизод семь. Оленья туша

Дом встретил её тишиной.

Аса замерла на пороге, чувствуя, как волчица внутри поднимает голову и прижимает уши. Что-то было не так.

Слишком тихо. А это дурной знак.

Она ушла всего на сутки. Всего лишь забрать бумаги в столице и передать их человеку Калаэна. Лёгкое, почти прогулочное задание, которое он доверил ей, потому что «бумаги очень важные». Аса тогда усмехнулась краем губ. Хоть они больше и не встречались лично, в Тени он всегда был уверен, и сейчас не изменился.

Но сейчас ей хотелось его придушить! Ей всегда хотелось придушить его в такие моменты! Просто потому, что он был их отцом!

Она шагнула в прихожую. Запах ударил в ноздри первым.

Гарь. Пахло палёной шерстью. И жареным мясом. Много жареного мяса.

Аса сбросила плащ на пол, даже не замечая, что он упал в лужу, натекшую с её сапог. В гостиной царил разгром.

Диван был сдвинут со своего места, подушки валялись на полу, и на одной из них темнели клочья чёрного меха. Роуди. Снова линяет. Волк, который менял шерсть дважды в год, устроил линьку прямо на диване, не дойдя до двора. Аса представила, как он ёрзал, оставляя за собой клочья, и мысленно застонала.

На столе покоилась туша оленя.

Целая, хорошо прожаренная, с румяной, аппетитной корочкой. Мясо было прожарено идеально равномерно, глубоко, до самой кости. Эд постарался на славу. Слишком на славу. Туша была готова к употреблению, но никто не удосужился её разделать. Она лежала на столе, как трофей. Огромная, тяжёлая, занимавшая половину обеденной поверхности.

Ясно. Нефа и Налла сходили на охоту!

В кладовом ящике, который Аса проверила первым делом, стояли нетронутые кастрюли. Суп, который она сварила вчера утром, остыл и покрылся тонкой плёнкой жира. Каша засохла. Гуляш, которым она так гордилась, стоял в печи, превратившись в неаппетитную массу.

Она вспомнила горстку пепла, что видела во дворе, когда только подходила к дому. Ясно. Это была шкура. Эд видимо готовил готовил оленя прямо там, во дворе, не заморачиваясь с выделкой шкуры. Просто сжег до пепла. Обедали (или ужинали?) дети очевидно там же, во дворе. Кострище было раскидано, вокруг валялись обугленные кости и несколько подгоревших и недоеденных кусков.

Аса прошла на кухню и замерла.

В мойке высилась гора посуды. Тарелки, миски, кружки, кастрюли, сковородки. Всё, что нашлось в доме, было использовано, испачкано и брошено отмокать.

На плите стоял огромный, покрытый сажей чугунный котелок. В нем Аса обычно варила суп на всю ораву. Внутри темнели остатки того, что когда-то было подливкой. Кто-то (она готова была поспорить на свой кинжал, что это Нефа) решил, что раз уж олень есть, то нужно сделать к нему соус. И, судя по пригоревшим стенкам, эксперимент провалился.

Аса стояла посреди кухни, и волчица внутри неё медленно, очень медленно, поднималась на лапы. Шерсть встала дыбом. Когти царапали пол в её воображении, требуя выхода, действия, наказания.

Рубашка Роуди, которую он, видимо, снял, когда стало жарко, была брошена прямо на диване. В шерсти. На воротнике алело пятно. Ягоды. Они собирали ягоды. Хотя в доме полная кладовая еды.

Аса прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Стоило ей уйти из дома всего на сутки, как волчьи и драконьи инстинкты детей взяли верх. Они не просто не справились без неё. Они устроили настоящий шабаш.

Она вспомнила тот день, когда близнецы обернулись впервые. Им было всего по шесть. Аса тогда чуть не сошла с ума. Слишком рано для перевертышей, но вполне объяснимо, когда мать волчица, а отец дракон. Хотя, с ними сложно было ставить привычные рамки. Они — единственное потомство за всю историю магии, у которых оба родители перевертыши.

Налла, которой уже исполнилось восемь, смотрела на братьев и сестру с завистью и обидой, потому что сама обернутся еще не могла. Аса помнила, как успокаивала племянницу, как объясняла, что у каждого своё время, что она обязательно обернется, что не нужно никого торопить.

И все бы хорошо, если бы эта троица не поддевала старшую сестру. Аса тогда устроила им выволочку, специально даже обернувшись. Эд, который летать не мог, смешно удирал от матери, волоча за собой крылья и пытаясь отстреливаться огнем. Огнем не вышло, но дыханием шкуру он ей подпалил.

Налла, в итоге, обернулась через три года. И Аса, глядя на неё, тогда чувствовала гордость и облегчение. Дочь (она называла её дочерью, потому что Налла была ей дочерью, несмотря ни на что) наконец-то догнала братьев и сестру.

Детей дома не было. Впрочем, Аса прекрасно представляла, где они сейчас. После столь сытой трапезы, наверняка сбежали на реку. На обрыв. Любимое место, откуда открывался вид на долину. Туда, куда Аса запретила им ходить без неё, потому что обрыв был высоким, а ветер — сильным и порывистым.

Но раз матери нет, то запретов можно и не слушать! Железная логика!

«Вернутся», — подумала она, чувствуя, как внутри закипает глухая, привычная злость. —«И я им устрою».

Она зашла в дом, прошла в гостиную, села в кресло. Руки её, всё ещё в перчатках, лежали на подлокотниках. Грудь глубоко вздымалась. От бешенства.

Дети ввалились через час.

Первой влетела Нефа. Её волосы сейчас торчали в разные стороны, на щеке алела свежая царапина, а в руках она держала огромный букет полевых цветов. Увидев мать, замерла на пороге.

Роуди, влетевший следом, не успел затормозить

Налла появилась из-за их спин. Мокрая, в платье, которое когда-то было белым, а теперь превратилось в серо-коричневую тряпку. В руках она сжимала маленький, зажжённый магический фонарик, который Аса купила на ярмарке и который дети считали своим талисманом.

Аса медленно поднялась.

Нефа попятилась. Роуди, поняв, что сейчас начнётся, попытался спрятаться за брата, но Эд шагнул в сторону, оставляя его открытым.

— Мам, — начала Нефа, и голос её дрогнула, — мы можем объяснить…

Аса подняла руку. Один жест, и Нефа замолчала на полуслове.

Аса перевела взгляд на Эдвина. На его бледное лицо, на испачканную сажей рубашку, на руки, которые он поспешно спрятал за спину.

«Где вы были?»— спросили её пальцы. Жесты были резкими, рубящими, не терпящими возражений.

— На реке, — ответил Эд, и голос его был ровным, спокойным, но Аса видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых за спиной.

«Я запретила вам ходить туда без меня».

— Мы знаем, — Налла шагнула вперёд, заслоняя брата. Она не боялась. Из всех четверых она была единственной, кто никогда не боялся материнского гнева. — Но там так красиво, мам. И весело. А еще там другие ребята собираются. И Сарат.

«Какой еще Сарат?»

— Мальчишка с соседней улицы. У нас Налла в него влюбилась. А Сарат постоянно там с компанией отдыхает. — Роуди кинул на сестру лукавый взгляд. — А мы следим, чтобы все было в рамках приличия.

Следят они! Как же!

«А олень? Вы его тоже для приличий загнали?»

Налла опустила глаза.

— Нефа… — начала она, но Нефа перебила, шагнув вперёд и вздёрнув подбородок.

— Мы хотели… мы хотели сделать тебе сюрприз. Чтобы ты не готовила, когда вернёшься.

Аса смотрела на неё и на то, как она сжимает букет полевых цветов, явно собранный в качестве примирительного дара.

«Туша на столе. Неразделанная. Посуда в мойке. Соус пригорел. Клочки шерсти на диване. Костёр во дворе». — Аса перечисляла, и с каждым её жестом дети опускали головы один за другим. —«И вы думаете, я поверю, что это сюрприз?»

— Мы всё уберём! — воскликнул Роуди. Его чёрные глаза, такие похожие на её собственные, смотрели с мольбой. — Честно, мам! Мы сейчас всё помоем, приберём, оленя разделаем…

«Конечно, вы все уберете. И в наказание до завтра должны будете выучить четыре главы из учебника господина Ределя о правлении королевского рода Баризе в Ахнастане. И подробно изучить и проанализировать, как принимаемые ими решения повлияли на политическую обстановку во взаимоотношениях между Ахнастаном, Дастрии и Ростерии. А что касается оленя, — сказала Аса. —Его надо было разделать до того, как Эд его прожарил. Вы жарили мясо во дворе? Я права?»

Дети молчали. Секунду. Другую. Третью.

— Мы хотели как лучше, — сказал Эд, и в его голосе, обычно ровном и спокойном, вдруг прорезалась та особенная, детская нотка, которая появлялась, когда он был уверен в своей правоте. — Я боялся, что дом сожгу. А во дворе не так страшно.

Аса смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства. Гнев на то, что они не справились. И страх за то, что они пытаются справиться сами. Без неё.

«Налла,— она повернулась к племяннице, —ты самая старшая. Ты должна была присмотреть за ними. Почему ты не остановила Нефу? Почему не сказала, что охота опасна? Почему не проследила, чтобы Эд не жёг всё подряд?»

Налла подняла на неё глаза.

— Потому что я хотела, чтобы они меня слушались, мам — сказала она, и голос её был ровным. — А чтобы меня слушались, я должна была доказать, что я не слабее. И когда мы с Нефой загнали оленя… я обрадовалась. Мы все обрадовались. Мы думали, ты придёшь и похвалишь нас.

Аса замерла.

Они ждали похвалы. Вместо этого получили выговор.

Она медленно опустилась в кресло. Усталость, которую она не замечала, пока была в бешенстве, навалилась на плечи тяжёлым, давящим грузом.

«Садитесь», — показала она жестом, и голос её в жестах был усталым, почти безжизненным.

Дети сели. Нефа на диван, положив букет на колени. Роуди рядом с ней, ссутулившись. Эд устроился на подлокотник, выпрямив спину, но глядя в пол. Налла опустилась на ковёр у ног Асы, положив голову ей на колени.

«Вы должны понять, что я не просто так что-то запрещаю. Я прекрасно осознаю, чем все может закончится. И я очень хочу, вернувшись домой, застать вас живыми, и при очень большой удаче, здоровыми»,— наконец показала она, и её пальцы двигались медленно, будто каждое слово давалось с трудом. —«И лучше я уставшая приготовлю ужин, чем буду искать вас по госпиталям».

Нефа вздохнула, глядя на мать.

— Мам, мы правда хотели как лучше, — прошептала она.

Аса кивнула. Один раз. Коротко.

«Я знаю. Но в следующий раз, когда я уйду по делам, вы будете делать то, что я наказала. И если я сказала „нет“, значит, нет. Иначе в следующий раз вы не встанете из-за стола, пока не выучите весь сборник стихов Хида Хантарма. А еще я увеличу время вашей пробежки. Поняли?»

Дети закивали.

— Поняли, мам, — хором отозвались дети

Аса поднялась.

«А теперь марш мыть посуду. Убирать в гостиной. И готовить ужин. Всё вместе. Налла командует».

Нефа вздохнула, но спорить не стала. Роуди виновато потёр затылок. Эд молча поднялся и направился на кухню, зная, что спорить бесполезно. Налла, поднявшись с ковра, чмокнула Асу в щёку и пошла за братом.

Аса осталась одна в гостиной.

Она смотрела на разгром, и внутри, там, где только что клокотала ярость, медленно разгоралось что-то тёплое.

Они хотели, чтобы она гордилась ими.

И она гордилась. Даже сейчас. Даже после всего этого бардака.

Аса усмехнулась своим мыслям.

«Щенки», — подумала она, и волчица внутри довольно вильнула хвостом. — «Растут. И драконёнок вместе с ними».

Она подошла к столу, взяла вазу, стоявшую на подоконнике, налила в неё воды и поставила букет. Цветы были криво срезаны, некоторые уже поникли. Но они были красивыми.

Аса провела пальцами по лепесткам и, вздохнув, пошла на кухню. Помогать детям отскребать пригоревший соус со стенок чугунного котелка.

Эпизод восемь. Воспоминания

Она держала газету в руках, но не видела ни строчки.

Бумага, пахнущая типографской краской, дрожала в её пальцах. Новость разместили на третьей странице, и занимала она всего несколько строк, обведенных жирной рамкой.

«Генерал Бенмор Орлар скончался сегодня ночью

Аса перечитала это короткое, сухое сообщение трижды. И лишь на четвертый раз поняла, что нет больше генерала Бенмора Орлара. Старого вояки, который ворчал, что не место девке на войне. А потом всю ночь сидел у карт и подставлял ей стул поближе к огню. Не будет больше его тяжёлых шагов по коридору и привычки крякать, когда он садился в кресло.

Она опустила газету на колени. В маленькой гостиной, где она пила утренний чай, было тихо. Только Налла, которой уже пошёл семнадцатый год, возилась с кухаркой на кухне с тестом, да внизу в ювелирной лавке перекликались продавщицы.

Орлар.

Аса прикрыла глаза и вдруг увидела его лицо. Обветренное, изрезанное шрамами, с седыми усами и вечно нахмуренными бровями. Как он сидел в кресле у камина в губернаторском доме, вытянув ноги к огню, и ворчал: «Молодая ещё, спать надо». Как он усмехался, когда она возвращалась под утро, и никогда не задавал лишних вопросов.

Память услужливо отбросила ее назад на пятнадцать лет, в губернаторский дом в Прельоре.

* * *

Орлар оказался неплохим соседом. Он ничего не спрашивал у неё ни о прошлом, ни о том, куда она исчезает по ночам, возвращаясь лишь под утро. Только косился иногда, когда она, не зажигая света, ложилась на свой узкий диван.

— Опять шастала, — ворчал он в темноту. — Молодая ещё, спать надо, пока спится.

А днём он любил посидеть с ней в гостиной. Усаживался в кресло у камина, вытягивал застуженные ноги к огню, и начинал говорить. О том, что было задолго до неё и до этой войны.

Он говорил, а она слушала, и эти простые, солдатские рассказы, укладывались в ней, там, где она прятала всё, что нельзя было показать. И однажды, закончив очередную историю, Орлар замолчал. За окнами сгустились сумерки, а в камине прогорели дрова. Генерал покопавшись в своём вещевом мешке, извлёк оттуда плоскую, потёртую коробку, с выжженным на крышке узором. Тень узнала ее сразу.

— А сыграем? — спросил он, открывая коробку.

Внутри, на чёрном бархате, лежали дымчатые кристаллы, с едва уловимым свечением. Оно появлялось, когда на них падал свет. И доска, испещрённая рунами, которые она помнила так хорошо, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами.

Тень смотрела на коробку, и внутри неё привычно кольнуло холодом.

Эхо.

Фернух часто заставлял их играть в эту игру. Говорил, что она развивает память, стратегическое мышление и умение просчитывать последствия. Садился напротив, раскладывал кристаллы, делал первый ход и ждал. Она ненавидела эту игру, потому, что Фернух всегда выигрывал.

Она вспомнила, как в детстве её пальцы дрожали над доской, когда она пыталась понять, какой стоит сделать ход. Фернух, усмехаясь, подсказывал. Но стоило бездумно его послушать и сделать неверный ход, наказывал. Не её. Тех, кто стоял рядом и ждал своей очереди.

— Я не мастак, — говорил Орлар, выкладывая кристаллы на доску. — Но игра занятная. Заставляет думать и не дает мозгам черстветь. И хотя она и магическая, но люди тоже могут поиграть.

Он сделал первый ход простым кристаллом, без рун, и Тень, глядя на доску, чувствовала, как память, которую она так старательно глушила, начинает оживать. Кристаллы, поглощая энергию от рун на каждой клетке, меняли цвет и начинали светиться, если энергии набиралось слишком много. И если игрок, забыв, какие руны собрал его кристалл, делает неверный ход, кристаллы взрывались.

Она выбрала кристалл полегче, без рун, и поставила его на край доски, подальше от чужих. Орлар хмыкнул.

— Осторожничаете?

Она не ответила. Фернух учил их, когда нужна осторожность, а когда стоит и рискнуть. Главное — достигнуть цели и выиграть. А уж какими путями… Это был другой вопрос.

Следующий ход она сделала быстро. Кристалл с тремя рунами она поставила в центре, рядом с кристаллом Орлара. Тот присвистнул.

— Ай да госпожа Тень! А вы мастак!

Она не была мастаком. Она просто помнила каждую ошибку, каждое наказание, которое следовало за ними. И эту память, выжженную в ней, как клеймо, она могла использовать.

Игра затянулась. Орлар играл хорошо. Не как Фернух, который просчитывал всё на десятки ходов вперёд, но умело, со старческой хитростью. ставя ловушки там, где их не ждали.

Тень отвечала. Быстро, потому что память, натренированная годами, подсказывала ей, какой кристалл куда поставить.

— Вы меня, госпожа Тень, обыгрываете, — сказал он, когда его кристалл, собравший уже шесть рун, угрожающе засветился, готовый вот-вот взорваться. — И не стесняетесь даже.

Тень лишь на это пожала плечами. И когда Орлар поморщился, глядя, как его перегруженный рунами кристалл вспыхивает и рассыпается в прах, она почувствовала что-то, очень похожее на удовлетворение.

— Ваша взяла, — он развёл руками. — В другой раз.

Генерал аккуратно уложил кристаллы обратно в коробку, и, прежде чем закрыть, задержал взгляд на одном из них.

— Фернух, — сказал он. — Говорят, он любит эту игру.

Она не ответила. Смотрела, как его узловатые пальцы с распухшими суставами гладят край коробки, и ждала.

— Я про него слышал, — продолжал Орлар. — Ещё до этой войны. Страшный человек. Но говорят, что честный.

Он помолчал, и у Тени внутри все привычно сжалось.

— Вот и вы, госпожа Тень, играете жестко, но честно. — сказал он охрипшим от сигарет голосом, в котором не было ни тени осуждения.

Орлар закрыл коробку и отодвинул её на край стола.

— Это хорошо, — сказал он. — Честность в нашей работе дорогого стоит.

Он поднялся, кряхтя, и, пожелав ей спокойной ночи, вышел, оставив одну в гостиной.

Тень сидела у камина, глядя на догорающие угли, и думала о том, что Орлар, кажется, просто принял её. Как есть.

Она сидела долго. Настолько, что угли в камине прогорели совсем, и в комнате стало холодно. Только тогда она поднялась, прошла к дивану и легла, поджав колени.

А утром, когда Орлар, собираясь на совещание, нашёл её уже одетой и сидящей у окна, он усмехнулся и сказал:

— Сегодня, госпожа Тень, я возьму реванш. Обязательно возьму.

И она, глядя на него из-под маски, чуть склонила голову. Жест, который означал: «Посмотрим».

* * *

Орлар ушёл последним.

Микаэля не стало три года назад. Не выдержало сердце. Старый полковник тихо угас в своей холостяцкой квартире в столице, пока его сын, что пошел по стопам отца, охранял приграничные территории Дастрии. Говорили, что его нашли сослуживцы лишь

Аса пришла на его ритуал. Не смогла не прийти. Стояла в отдалении, накинув на лицо вуаль, и смотрела на рогедку с его именем.

Хагерт ушёл в прошлом году. В свете говорили, что он уже давно болел, но все старался держаться. Одна офицерская жена, активно помогающая в ее Доме Помощи, рассказывала, что Хагерт до последнего интересовался новостями, читал газеты и ворчал на правительство Ахнастана. Аса пришла и на его ритуал тоже. И снова стояла в тени, невидимая, чужая среди своих.

А теперь Орлар.

«Последний»,— подумала Аса. —«Остались только мы с Калаэном»

Тридцать пять лет. Детский возраст для перевертыша. Она почти не изменились. Перевертыши старели медленно, а она к тому же была сильным магом. В свои годы она выглядела едва ли не на двадцать пять. Волосы темнели густой волной. Черные, бездонные глаза смотрели из-под ресниц все с той же настороженностью, но теперь в них чаще мелькали смешинки, чем ледяная пустота.

Она будет жить еще долго. Калаэн еще дольше.

«Кто бы мог подумать, что я переживу всех вас, старые вояки. Всех, кроме одного».

На двадцать восьмое число следующего месяца на утро была назначена казнь Жамера. Ее ждали в Каладене как действующую ныне герцогиню Дельрини (титул вернули три месяца назад) и как жертву его алчности. Король Васпер лично прислал письмо.

«Ваша Светлость, будет честью для королевства видеть вас среди почётных гостей…»

Аса тогда усмехнулась. Какое лицемерие! Но дала согласие приехать, потому что хотела посмотреть, как он будет умирать. Как будет дергаться, когда палач возьмётся за топор. Как его кровь, такая же красная, как кровь ее семьи, зальёт эшафот.

И теперь, когда победа была так близка, когда оставалось всего ничего, судьба подкидывала новое испытание.

Ритуал Аримэ назначен в тот же день. Но она успеет, если казнь не затянется. Если резерва хватит на два перехода за день.

А если не хватит… Нужно позаботиться о том, чтобы нанять в Каладене хорошего мага для перехода. Орлар был замечательным человеком. И Аса была ему должна.

* * *

Казнь Жамера Саладью состоялась в десять утра.

Это был конец пути. Она доказала всем, что она Дельрини. Доказала, что её мать, Имана, и отец были убиты по его приказу. Она как выиграла суд, который длился три года, семь месяцев и двенадцать дней.

И помнила каждую минуту.

Адвокаты Жамера лгали, перевёртывали факты, пытались представить её лгуньей и авантюристкой, укравшей чужое имя. Но против публичного оборота в зале суда крыть было нечем.

Жамер орал, что его подставили, что это заговор. Его увели. А она выдохнула.

А сейчас его тело уносили с эшафота. Впрочем, до эшафота ей больше не было дела. Аса закусила губу и посмотрела на небо. Солнце стояло высоко, обещая жаркий день. До вечера оставалось ещё несколько часов.

«Успею»,— сказала она себе.«Должна успеть».

В голове уже выстраивался маршрут. В небольшом закуточке во дворце можно незаметно открыть портал (это считалось дурным тоном, но ей было плевать) на улицу Цирюльников. А там она наймет извозчика и домчит за четверть часа. На ритуале она простоит сколько нужно, а потом…

«А потом вернусь домой. И буду жить дальше».

Аса усмехнулась. Горько, одними уголками губ.

Она шагнула за колонну, откуда её никто не мог увидеть. Закрыла глаза. Пальцы сложились в сложный, многоходовой жест, губы беззвучно зашевелились, выплёвывая слова заклинания.

Воздух перед ней дрогнул, загустел, пошёл рябью. Края портала засветились серебром.

Она шагнула внутрь. И мир вокруг неё исчез.

Эпизод девять. Сабля Дельрини

Форт Вайсфель

В офицерской столовой было шумно. После дневных учений старые служаки, и молодые лейтенанты коротали время за кружками чая и неспешными разговорами.

Нарушение субординации не поощрял ни генерал, ни старшие офицеры. Но сегодня повод был особенным! Подумать только! Позавчера лейтенанты Дельрини спасли самого генерала и участвовали в ликвидации знаменитого Фернуха!

Роуди, как всегда, был в центре внимания. Он сидел на краю стола, свесив ноги и активно жестикулировал. Эдвин расположился рядом и с невозмутимым видом пил чай, изредка вставляя короткие, точные замечания.

— … и тут этот боров выпускает ледяное прямо в генерала! — Роуди ткнул кружкой в воздух, изображая заклинание. — А Эд, не глядя, сбивает его щитом! Я сам видел! Заклятие в волоске от генеральского виска прошло!

— Было дело, — спокойно подтвердил Эдвин, не поднимая глаз.

Собравшиеся офицеры слушали раскрыв рты. Капитан Торвальд, забыв о своей кружке, подался вперёд. На его щеке багровел недавно полученный шрам. Ему в сражении поучаствовать не довелось. Эта странная баба, что спасла остатки генеральского эскорта, сразу открыла портал до форта, велев им убираться. Почти все выжившие были ранены, но дело было даже не в этом. Что-то в ее взгляде было такого, что спорить с ней никто не решился.

— А как вы его накрыли? — спросил молодой лейтенант из артиллерийского дивизиона. — Говорят, у Фернуха была целая армия мекешей!

— Армия — громко сказано, — усмехнулся Роуди, делая глоток чая. — Но человек сорок точно было. А армия была как раз у нас.

— А говорят, что вас троих баба спасла! Правда?

— Правда. — протянул он лениво. — Дамочка, скажу я вам, товарищи офицеры, была та ещё… боевая единица.

— Ууу… А еще лейтенанты! Если Фернуха баба победить смогла, то байки это все, что он такой сильный! А вы к нему в плен угодили!

— Эта дамочка… — тихо проговорил Торвальд. — Шестерых одна уложила. Четверых мекешей, да двух магов. Кабы не она, померли бы мы там, на лесной дорожке. А лейтенанты вон, похоже, неплохо с ней знакомы.

В столовой стало тише. Взгляды обратились к Роуди. Тот на мгновение замер, переглянулся с братом, и по его губам скользнула гордая, чуть озорная усмешка.

Эдвин поставил кружку на стол.

— Это была наша мать, — сказал он ровно.

В офицерской столовой повисла тишина. Капитан Торвальд, открывший рот, чтобы сделать глоток, замер с кружкой на полпути. Ветераны переглядывались, не зная, что сказать.

— Это вообще долгая история. Но у нее с Фернухом свои счеты имелись. И да, травить байки о собственной матери мы не станем.

Роуди довольно ухмыльнулся. А потом, потянувшись за сахарницей, небрежным, будто случайным движением сдвинул на край стола свою саблю. Та легла поперёк столешницы, и тусклый свет масляных ламп упал на ножны и рукоять.

Один из офицеров, сидевших напротив, бросил взгляд на оружие и усмехнулся.

— А это что за экспонат? — лейтенант Вальтер, щеголь и ценитель дорогого оружия, кивнул

Несколько офицеров засмеялись, но Роуди не обиделся. Напротив, довольно усмехнулся и в глазах появился… озорной, почти торжествующий блеск.

— А вот и нет, Вальтер! — Роуди хлопнул ладонью по столу. — Именно что любит.

Он одним движением выхватил клинок из ножен и, небрежно крутанув, протянул его Харрису рукоятью вперёд.

— На, попробуй. Только аккуратно. Она острая, зараза.

Харрис саблю взял. Сначала хмыкнул, оценивая, как она лежит в руке. Потом сделал пробный выпад, другой, третий. Его лицо из скептического стало задумчивым, а затем и вовсе довольным.

— Боги, вот это баланс! — он поднёс клинок к глазам, всматриваясь в ровные, без единой зазубрины линии. — И сталь отменная! Не то, что наше казённое корыто. — Он с сожалением вернул саблю Роуди. — Дорого, наверное, за такую просят?

— Десять руделов. — ответил Роуди. — Мать сама делает. Это обычная цена в её лавках. Ну, может ещё пару монет накинуть за ручную работу, но не больше.

— Десять⁈ — Вальтер присвистнул.

Цена была хорошей. Офицеры зашептались, что за такие деньги и себе прикупить можно. Не дешево, но если поужаться, то можно было купить и с первого жалования. А у «официальных» поставщиков за такие деньги можно было купить разве что украшенную побрякушку для парада.

— Как лавка называется? Я и себе купить хочу, а то с нашими ходить в бой — себя не уважать.

— Сеть оружейных лавок, «Стальной Коготь». Там и ружья артефактные, и клинки. Всё высшего качества.

Капитан Торвальд, сидевший до этого молча и лишь покручивавший ус, отставил кружку. Потом потянулся к сабле Роуди. Взял в руки, взвесил. Сделал короткий, резкий, по-армейски рубящий выпад. Клинок свистнул в воздухе, и старый служака почувствовал, как оружие само ложится в ладонь.

— Хороша, — сказал он, и в голосе прозвучало уважение. — И впрямь в разы лучше нашего казённого барахла.

Он ещё раз провёл пальцем по лезвию, проверяя заточку, и хмыкнул.

— И цены разумные. Не то, что у этих кровопийц.

Капитан положил саблю обратно на стол, не сводя с нее глаз. Брови сошлись на переносице. Потом он одним глотком допил чай и решительным шагом зашагал к выходу.

Роуди и Эдвин переглянулись.

Все знали, что Торвальд в армии давно. Субординацию уважал, но несправедливости не терпел. А дерьмовое оружие в его понимании будет именно несправедливостью, если ему есть альтернатива в качестве и по тем же ценам. А значит, он вцепится в майора Вирла и не отстанет от того до тех пор, пока Вирл не уговорит генерала поменять поставщика.

С горного синдиката на их мать.

Близнецы улыбнулись. Первая часть по сведению матери и отца прошла успешно.

Эпизод десять. Папина дочка

В гостиной было тепло и тихо. За окнами сгущались сумерки, и мягкий свет от парящих под потолком магических шаров золотил полированные фигуры на доске Эхо.

Налла сидела, грациозно выпрямив спину, и с легкой, победной улыбкой смотрела на сестру. Нефа, напротив, устроилась в кресле с ногами. Девушка грызла кончик собственного локона, впиваясь взглядом в доску, будто надеялась испепелить её одним усилием воли.

— Атриловая комбинация, — с неподдельным удовольствием констатировала Налла, пододвигая кристалл на последнюю клетку.

Нефа издала низкий, горловой рык, который она обычно приберегала для особо досадных обстоятельств. В нём не было злости на сестру, лишь бурлящее разочарование и нежелание сдаваться.

— Повезло, сестренка, — усмехнулась она, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди. — В следующий раз я не буду с тобой церемониться.

— Ты и сейчас не церемонилась, — тихо рассмеялась Налла, принимаясь собирать кристаллы.

— Кто ведёт? — раздался от двери знакомый низкий голос.

Обе девушки обернулись. На пороге стоял Калаэн, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них с особым, теплым выражением, которое всегда появлялось на его лице, стоило ему увидеть их всех вместе. В руке он рассеянно вертел плотный, запечатанный сургучом конверт.

— На этот раз я, — с гордостью ответила Налла. — Я набрала Атриловую комбинацию

Нефа закатила глаза, все ещё недовольно сопя,

— Восхитительно. Просто день сплошных триумфов.

Калаэн усмехнулся, перевёл взгляд на дочь. Она уже потянулась переставлять фигуры для новой партии, и он поймал себя на мысли, что ему нравится ее «не буду церемониться». За этими словами скрывалась и гордость, и упрямство, так присущие Глортейнам.

То, что лишний раз говорило ему: «Она твоя!»

— Может, это тебя немного утешит? — спросил он, подходя ближе и протягивая ей конверт.

Нефа вскинула голову, и ее черные глаза подозрительно блеснули.

— Я слышал, как долго и мучительно чиновники подходят к вопросу регистрации изобретений на фестиваль «Лардо». Решил, что так дело пойдет быстрее.

Он был весьма собой доволен и горд за собственную дипломатическую ловкость, но постарался тут же подавить нахлынувшие эмоции. Не для собственного самоутверждения он это делал.

Нефа, нахмурившись, взяла конверт, сломала сургучную печать и развернула плотный лист. Её глаза пробежали по строкам. Налла, затаив дыхание, наблюдала за её лицом.

Раздражение на нем сменилось на неверие, а потом на удивление.

Калаэн затаил дыхание. Он был готов к чему угодно. И к ехидному «неплохо, господин генерал», и к язвительному замечанию о том, что он просто не вынес их стонов про бюрократию. Даже к грандиозной ссоре, если она вдруг решит, что он вмешался не в свое дело. На такой случай у него была припасена целая речь о честности результатов.

Но к тому, что его огненная, дерзкая, несгибаемая дочь вдруг замолчит, а по ее щекам покатятся слезы, он не был готов. Совершенно.

Нефа перечитала документ ещё раз. Потом ещё, словно не веря собственным глазам. Её губы дрогнули.

— Наш стабилизатор для артефактных ядер… — голос её сел. — Его официаьно включили в программу фестиваля!

— Да, ваше с Тео изобретение как всегда гениально, — мягко заметил Калаэн, подходя ближе. — Но, должен заметить, я всего лишь попросил ускорить рассмотрение. Причём не только вашей заявки. Акориан распорядился чтобы все присланные заявки успели рассмотреть до начала фестиваля. Так что результат, — он слегка пожал плечами, — более чем честный.

Нефа смотрела на него. В её глазах не было и следа обычной дерзости и подколов, которые она так любила отпускать в его адрес, величая «господином генералом» с таким видом, будто это было забавное прозвище.

— Ты… — начала она и запнулась.

Калаэн уже привык к её манере общения. К ехидным вопросам, к тому, как она проверяла его на прочность, как часто меняла обращения

Но сейчас броня дала трещину. Глаза наполнились слезами, и эмоции вдруг прорвались наружу.

— Пап… — вырвалось у неё сквозь слезы, и она, отбросив конверт, сорвалась с кресла.

Слово ударило под дых. Не ехидное «папочка», а просто… пап.

Она подлетела к нему, обхватив руками за шею, прижавшись щекой к его груди. Калаэн на секунду оцепенел от этого порыва. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя. Он сначала осторожно сомкнул руки на её плечах, а потом крепче прижал к себе.

В своих мечтах он представлял, как придет домой, и к нему кинется маленькая дочь с криком «папа!». Но эта дочь была забавной крохой с огромными глазами, которую можно подхватить на руки, закружить, уткнуться носом в пушистую макушку.

Он никогда не мечтал о том, что его взрослая, своенравная, колючая дочь, которая строила из себя неприступную крепость бросится ему на шею и заплачет от того, что он просто попросил короля поторопить чиновников.

И это было в тысячу раз лучше, чем любая мечта.

Он молчал, чувствуя, как её плечи мелко вздрагивают, и смотрел поверх её головы на Наллу. Та сидела, прижав ладони к губам, и по её щекам тоже текли слёзы.

— Ну, всё, — прошептал он, наконец, поглаживая дочь по волосам. — Всё хорошо.

— Я не… я не поэтому, — всхлипнула Нефа, пытаясь взять себя в руки. — Это просто… я думала, мы снова не успеем… мы в прошлом году подавали… и в позапрошлом… а тут…

— Я знаю, — тихо сказал он, и в его голосе была нежность, которую он обычно прятал за генеральской выправкой. — Я всё знаю.

Она ещё немного постояла так. Потом отстранилась, сердито вытирая кулаками мокрые щёки. Попытки изобразить на лице прежнюю маску независимости успехом не увенчались. Ее глаза блестели, а на губах расплывалась счастливая, совсем не ехидная улыбка.

— Спасибо, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

И в этом «спасибо» было всё: и благодарность за фестиваль, и признание его заботы, и принятие его в их стаю.

Калаэн молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Мама будет в восторге, — тихо сказала Налла.

— Мама, — усмехнулся Калаэн, наконец обретая голос, — наверняка сделает вид, что так и должно было быть.

Нефа фыркнула, вытирая нос рукавом. Совсем как маленькая девочка!

— Так и должно было быть, — повторила она, поднимая с пола конверт и бережно прижимая его к груди. — Теперь точно должно.

Калаэн коснулся пальцами уголка глаза, смахивая то, чего там быть не должно.

— Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — может покажешь самоуверенному генералу, как надо играть в Эхо?

Нефа подняла на него заплаканное лицо, и в ее глазах снова зажглись озорные чертики.

— Господин генерал, — сказала она с вызовом. — Вы только что подписали себе смертный приговор.

Она уселась за доску с видом победительницы, и Калаэн сел напротив, чувствуя, как Налла тихо смеется где-то рядом.

Он был счастлив, наблюдая за тем, как его взрослая дочь, которая еще минуту назад плакала у него на плече, теперь собирается разнести его в Эхо.

И он с удовольствием предоставит ей эту возможность.

Эпизод одиннадцать. Валенмин

Тетя Флам на свадьбу прийти не смогла, но подарок передала.

Налла стояла перед портретом и не могла отвести взгляд.

Массивная золочёная рама обрамляла холст, на котором масляными красками была запечатлена молодая женщина. Светлые волосы, мягко вьющиеся у висков, такие же, как у самой Наллы. Такие же большие, чуть испуганно-вопрошающие глаза. Тонкая линия губ, готовая вот-вот тронуться в улыбке.

Таймила.

Её мать.

Госпожа Флам рисовала его с того дня, как они с мужем прибыли в их поместье, чтобы получить у дяди Калаэна согласие на работу на заводе тети. И, поздравляя Наллу и Себариана по магическому зеркалу со свадьбой, была очень рада, что успела. Картину дядя Калаэн поставил пока в малой гостиной, а после торжества они планировали забрать портрет в их поместье. Впрочем, можно оставить его и здесь. В гостинной всегда было светло и тихо, и Налла могла приходить, когда бы ей не захотелось.

Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по нарисованному лицу. Таймила выглядела здесь не старше двадцати. Совсем молодой. Совсем живой.

«Интересно, какой ты была?» — подумала Налла. — «О чём мечтала?»

Вопросов было больше, чем ответов. И некому было на них ответить.

— Тётя Ася переживает, что тебе будет грустно, — тихо сказал Калаэн, стоявший за её спиной.

— Нет, — ответила она, и голос её был спокоен и тёпел. — Мне не грустно. Я люблю… свою маму Тайми. Она была храбрая. Она подарила мне жизнь. Я очень благодарна ей за это. Но… — Налла наконец перевела взгляд на него.

— Но я по ней не скучаю.

Налла снова провела пальцами по холсту. Тайми смотрела на неё чуть насмешливо, с лёгким изгибом брови, который Налла узнавала в собственном отражении каждое утро. Такие же светлые волосы, те же глаза. Но что-то в ней было другое. Мягче, что ли. Уязвимее.

— Я бы, конечно, хотела познакомиться с ней. — она улыбнулась портрету, и в этой улыбке была только тихая, светлая грусть. — Но я не страдаю от того, что её нет. Понимаете, дядя Калаэн?

Калаэн молчал, глядя на бледный профиль племянницы.

— У меня есть целых три мамы, — просто сказала Налла. — Таймила, Йэфа и Аса. Одна подарила мне жизнь, а две другие не спали со мной ночами, когда я была слишком маленькой. А потом, когда мы снова вернулись из деревни, они обе терпели мои выходки и переживали за каждый мой шаг. И ни разу не дали мне усомнится в том, что я любима.

Она говорила это спокойно, без надрыва

— Мне жаль, — сказал он тихо, — что мы не смогли нарисовать портрет Валенмина. Флам сказала, что за столько лет забыла, как он выглядел. С Таймилой было проще, потому что… Цитирую Флам: у вас по дому живая копия ходит!

Налла расмеялась и покачала головой.

Она помолчала, глядя на еще голые ветки деревьев, которые ветер клонил к земле. Потом повернулась к Калаэну, и в её глазах была тихая мудрость, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном.

— Я не знаю, каким он был. Этот человек, который стал моим отцом по крови. И, честно говоря,

Она замолчала, и её взгляд упал на большие и сильные руки Калаэна. И она знала, что они будут держать его собственных внуков, не боясь испачкаться или помять мундир.

— А теперь у меня есть такой человек. — Налла подошла к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала в щёку. — Спасибо, дядя Калаэн. Я рада, что у вас с тетей все получилось.

Калаэн смотрел на неё, на эту удивительную, тихую девушку, которая выросла, но не ожесточилась. Которая научилась любить, несмотря на то, что не знала, что такое отцовская любовь.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Налла, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты моя дочь. Не по крови. Но по духу. И я горжусь тобой.

Налла улыбнулась. Широко, открыто, счастливо.

Аса стояла в дверях, смотрела на них, и её пальцы, лежавшие на косяке, чуть заметно дрожали. Внутри, там, где волчица свернулась клубком и довольно урчала, было тепло. Так тепло, как бывает только дома.

* * *

Ночь была тихой. Валенмин сидел у костра, наблюдая, как медленно угасают угли, и думал о задании. Фернух был в своей манере. Кратко и без эмоций: «Сделай так, чтобы младшая из Дельрини в тебя влюбилась».

Валенмин усмехнулся про себя. Девчонка. Сколько ей? Пятнадцать? Тощая, как щепка. Груди почти нет, попы тоже. Вечно спутанные светлые волосы. А еще этот взгляд испуганной лани, который она так старательно прятала. Но личико было симпатичное. Такие лица нравятся мужчинам, которые любят ломать. Он не любил. Ему нравилось, когда женщины в его объятиях наслаждались. На службе у Фернуха с этим былосложно. Лагерь находился вдалеке от города, выбираться часто не получалось. А у него были потребности. Обычно он довольствовался старшими ученицами, которые умели держать язык за зубами. За такое, даже его Фернух бы не пощадил, не смотря на его ценность, как учителя. Правила школы гласили: никакой близости между учителями и учениками.

Но здесь Фернух сам разрешил.

Валенмин удивился. Но не спрашивал зачем. С Фернухом не задавали лишних вопросов.

Таймила сопротивлялась недолго. Валенмин с женщинами был опытен. Знал, как подойти, от каких слов они млели. Знал, как коснуться, чтобы девушка затаила дыхание. Небольшой букет полевых цветов, что сам нарвал на опушке. Сидеть, слушать её рассказы о Каладене и о родовом замке. О мечтах, что она когда-нибудь вернется домой. О матери, чьё лицо она помнила всё хуже. Он жалел её. Или делал вид, что жалеет. Со временем он и сам перестал понимать, где заканчивается игра и начинается правда.

В его жизни было мало тепла. Он попал к легионерам почти мальчишкой. Родители умерли, ему было семнадцать и нужно было выживать. С тех пор он не знал другой жизни, кроме этой — тренировки, задания, кровь, грязные таверны и женщины, которые смотрели сквозь него, даже когда он был внутри них. Таймила смотрела иначе.

Он привязался к ней. Сначала не хотел себе в этом признаваться. Игра есть игра. Но по ночам, когда она засыпала у него на плече, он всё чаще думал о том, чтобы забрать её и уйти. Подальше от Фернуха, от школы, от этого проклятого места, где даже воздух пропитан ложью.

А потом он услышал обрывок разговора, подслушанный у дверей кабинета Фернуха. Дельрини имели права на трон Каладена. Если волчицы проснутся, Фернух сможет доказать их родство. Свергнуть Васпера и посадить на трон своих марионеток. А если нет… у него был и запасной план. Волчицы пробуждаться упрямо не хотели, и Валенмин догадывался, что дело в рабском заклятии. Но если родится дитя… Фернух воспитает его, как своего. И уже не нужно рабское заклятие. Дитя будет считать его своим дедом и слушаться во всем. Валенмин тогда замер, прижавшись спиной к холодной стене. Фернух играл в долгую, и он, Валенмин, был всего лишь инструментом в этой партии. Жеребцом, которого пустили к кобыле.

Его скрутило от ярости. Но виду он не подал.

Когда Таймила сказала, что беременна, он смотрел на её испуганное, сияющее лицо и чувствовал, как зубы скрипят от бешенства. Это был его ребёнок. Ребёнок, который, возможно, унаследует права на трон Каладена. А он? Он останется здесь. Или, если повезёт, получит мешок золота и благословение Фернуха на новое задание.

Сделал дело и свободен?

Нет.

Валенмин решил, что поторгуется.

Он знал, что старшая нашла способ снять рабское заклятие. Через бывших товарищей он смог бы выйти на герцога ван Дорена. О! Он отлично знал, что герцог искал девочек. Не по доброте душевной, нет. По слухам, он был готов на всё, чтобы уничтожить Фернуха. Валенмин собирал информацию, осторожно, по крупицам. Старый герцог был могущественным союзником. И он мог помочь ему посадить Тайми на трон. А Аса… А что Аса? От нее можно и избавится. Ну поплачет Таймила день или два. И успокоится. У нее уже будет своя семья.

План созревал постепенно. Они сбегут из лагеря втроем. Старшенькая из сестер пока была нужна. Аса за Тайми кому угодно глотку перережет, и это стоило использовать. Потом Таймила родит. И они подадутся к ван Дорену, в Ростерию. А там он сможет убедить Асу, что единственный способ защитить Таймилу и ребенка от Фернуха — сесть на трон Каладена. Она уберет короля. А потом Валенмин уберет ее.

Он не думал о том, как Фернух отреагирует на предательство. Не думал о том, что мекеши могут пойти по следу. Он думал только о том, что больше не хочет быть пешкой.

Таймила верила ему. Любила. Это было её проклятием и её силой. Она верила, что они сбегут, что начнут новую жизнь, что их ребёнок вырастет свободным. И он поддерживал эту веру, подкармливал её, лелеял, потому что она была ему нужна. Таймила, с её доверчивостью и преданностью, была ключом к его свободе.

Но Фернух был Фернухом.

Их выследили. Таймила стояла, сжимая его руку, и ше" Ты с нами?"

Он кивнул. «Отведу погоню и приду. Сделаю крюк. А вы спрячьтесь. Аса, сделай все, чтобы они не пострадали»

Аса кивнула.

Даура и Черад нагнали его за час. Засвистели стрелы, закричали люди. Он стоял на коленях, надеясь купить себе жизнь. Челюсть болела, пальцы жгло огнем, когда Черад загонял под ногти иглы.

Он предал ее. В надежде

Но предателей Фернух не прощал. Он закрыл глаза и увидел её лицо. Таймилы. Её голос: «Ты с нами?»

Уже не с ними.

Он не жалел. Жалость — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Но сейчас думал о том, что, может быть, всё могло сложиться иначе.

Может быть.

Но он никогда не узнает. Но в последние минуты мечтал, чтобы его ребенок выжил и прожил куда лучшую жизнь, чем они.

Последнее, что он ощутил — как кинжал полоснул по горлу. А потом все провалилось во тьму.

Эпизод последний

Дверь кабинета открылась без стука. Такую вольность, на правах друга, мог позволить себе только Дешмер. Он вошел и замер на пороге, скрестив руки на груди.

— Ну что, герцогиня, — сказал он, — вообще-то все уже разошлись. Последний рабочий ушел час назад. Где твоя карета?

Аса отложила перо и откинулась на спинку кресла. Ее пальцы взлетели в воздух

«Калаэн с Эдом и Роуди полетели на внеплановую инспекцию дальнего гарнизона. Вернутся через два дня. Мне дома скучно. Так что я еще поработаю».

Дешмер не сдвинулся с места. Только бровь его медленно поползла вверх, и в этом движении было столько скептицизма, что Аса почувствовала себя нашкодившим щенком.

— А по правде? — спросил он.

«Это и есть по правде», — ответила она коротким, отсекающим жестом.

Дешмер усмехнулся.

— Серил доложил мне, что вчера герцогиня завод не покидала. Переночевала, значит, в кабинете. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я, конечно, понимаю, что тебе скучно, но ночевать на работе — это уже перебор. Даже для такой трудоголички, как ты.

Аса сжала челюсть. Ее пальцы взлетели в резком, почти агрессивном жесте.

«Серила я уволю. Раз хозяйку проглядел вчера на выходе. Дома я ночевала. Дома».

Дешмер фыркнул.

— Ну-ну, — сказал он.

В этом «ну-ну» было столько всего, что Аса почувствовала, как внутри закипает глухое бешенство. Он вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и Аса осталась одна. Она устало прикрыла глаза.

«Нужно что-то делать», — подумала она. — «Я серьезно собираюсь ночевать вторую ночь на заводе?»

Перед внутренним взором предстало лицо Феррана, когда она предупреждала его по магическому зеркалу, что задержится. Дворецкий был, как всегда, безупречно вежлив, но в выцветших глазах мелькнуло что-то очень похожее на беспокойство.

«Ладно, Феррана я предупредила. Меня видят живой и здоровой. Никто не бросится срочно вызывать герцога».

Аса вздохнула и решительно поднялась. Колени чуть заметно дрожали, но она проигнорировала эту слабость. Вздохнула, поправляя платье, и направилась к двери.

В коридоре было темно и тихо. Встроенные в стены магические лампы горели вполнакала, отбрасывая на пол тусклые, желтоватые круги. Шаги Асы гулко отдавались в тишине.

Дойдя до лестницы, она остановилась. На первом этаже было темно. Только дежурный светильник у входа разгонял тьму, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Аса посмотрела вниз. Ступени тянулись одна за другой, и перед глазами все снова поплыло. Знакомая, ненавистная слабость, которая накатывала в последние дни.

«Будь проклят тот день, когда я организовала себе кабинет на третьем этаже», — подумала она, вцепившись в перила.

Но кто ж знал тогда, восемь лет назад, что она выйдет замуж? И что снова будет ждать ребенка?

Аса прикрыла глаза, пережидая новый прилив тошноты. Рука сама собой легла на живот. Шесть месяцев, как она бросила пить зелье, каждое утро прислушивалась к себе. Ждала. И дождалась именно в тот момент, когда Калаэна унесло к крегу!

«Дура», — подумала она. — «Сорок три года, а мозгов так и не прибавилось!»

Она знала, что поступает глупо. Ей нужно было связаться с дочерьми или хотя бы с Ферраном, чтобы они помогли ей спуститься и отвезли домой.

Но она не хотела.

Потому что все это было ради него. Чтобы, когда он вернется, она могла посмотреть ему в глаза, и сообщить первому.

Они говорили об этом. Калаэн честно признался, что он совсем не против, но настаивать не станет. Он понимал, что почти всю жизнь его жена только и делала, что выживала. И что лишь в последние три года научилась жить для себя. Получать удовольствие от этой жизни. Он обнимал ее, целовал и говорил, что она уже подарила ему трех замечательных детей. И он счастлив.

А потом родился Брин, сын Наллы. И Аса видела, как Калаэн смотрит на внука. Как его глаза загораются почти болезненным светом. Как он играет с ним на ковре, ползает на четвереньках, изображая дракона. Как Брин визжит от восторга и хватает его за волосы.

Восемьдесят три года. Для дракона это самый расцвет сил. Самое время быть отцом. Не дедом, который нянчится с внуками, когда те приезжают на выходные. А отцом, который водит ребенка в парк, учит его летать и читает на ночь сказки.

Поэтому она и прекратила пить зелье.

Ничего! Завтра он вернется, и она попросит его приехать к ней на завод. А пока переночует на диванчике. На ужин у нее чудесный запеченный кролик в соусе и под овощами.

Третья порция за вечер.

Волчица внутри довольно облизнулась.

А вниз она одна не пойдет! Вот еще, рисковать собой и ребенком!

Аса развернулась и пошла по коридору в кабинет, на хочу думая, что хорошо бы это был дракон. Тогда не придется снова чистить диваны и кресла во время линьки. Да и его воспитанием Калаэн сможет заняться сам, а она будет избавлена от всех этих драконьих заморочек.

Хотя… если подумать… она же дракона одного уже воспитала. Может интереснее будет посмотреть, как Калаэн справится с волком?

Довольно, мстительно улыбаясь, Аса толкнула дверь в кабинет.

* * *

Дверь в кабинет Калаэна распахнулась, и первым на порог вошел Эдвин, уже скинувший мундир и оставшийся в одной рубашке. Пока никто не видел, он вполне мог позволить себе некоторые вольности в отношении не только отца, но и его имущества. К этому можно было отнести и вхождение в кабинет без спроса или доклада.

Серо-голубые глаза равнодушно скользнули по кабинету и остановились на фигуре, свернувшейся в гостевом кресле.

— А это ещё кто? — спросил он, не оборачиваясь.

Роуди, ввалившийся следом и всё ещё потиравший затекшую поясницу (три чса верхом на драконе даром не прошли) присвистнул.

— О! Дешмер! Не иначе как жену караулит!

Дешмер пошевелился во сне. Его рука, до того безжизненно свисавшая с подлокотника, вдруг метнулась к поясу, где обычно висел кинжал. Еще до того, как он успел открыть глаза.

— А, это вы… — буркнул он, снова откидываясь на спинку. — Прилетели наконец. Ну и шум от вас… Разбудили.

— Ты вообще-то в отцовском кабинете спишь. — заметил Роуди, с наслаждением потягиваясь и хрустя позвонками. — Что ты здесь вообще делаешь?

— Отец ваш где?

— Здесь. — раздался голос за спиной молодых людей. — Повторю вопрос Роуди, Дешмер. Что ты забыл в моем кабинете? Флам, вроде, сегодня не дежурит.

— Да так. Сообщить, что твоя благоверная мне нагло врет. А быстро вы! Думал, до утра дожидаться придется. Как слетали?

— Хорошо. — осторожно протянул Калаэн, проходя к своему креслу и указывая сыновьям, чтобы расположились на диване.

Поездка и правда прошла хорошо. Даже лучше, чем он ожидал. Полковник Райнер, старый ворчун, в этот раз только кряхтел и кивал, осматривая укрепления дальнего гарнизона. Новые ружья «Стального когтя» показали себя блестяще в условиях северной зимы. Инженер на заводе его жены, Марет, своего все же добился, и артефактные ядра держали теперь заряд вдвое больше положенного.

А обратная дорога вышла ещё лучше. Оставив остальной эскорт добираться самостоятельно, они втроём решили лететь. Точнее, летели он и Эдвин, а Роуди устроился на загривке брата, умудряясь даже в полёте сохранять свою вечную, чуть нахальную ухмылку.

За три года Эд в полетах преуспел настолько, что порой даже выигрывал у отца в соревнованиях на скорость. Калаэн, глядя на белоснежного дракона, который с каждым годом становился всё крупнее, мощнее и увереннее, чувствовал, как внутри разливается отцовская гордость.

Лететь, собственно, как раз предложил Эдвин. Правда, уверял, что причиной предложения послужило нытье отца и брата о том, как они соскучились по женам. Впрочем, Калаэн с Роуди подозревали, что дело было совсем не в их нытье. Эд, распробовав полёты, последние три года терпеть не мог трястись в седле. «Лошади для тех, кто не умеет летать», — коротко бросил он однажды, и Калаэн, помнивший его первые неуклюжие прыжки, только усмехнулся.

Но сейчас его куда больше волновал вопрос о том, что Дешмер забыл в его кабинете. Начальник охраны был предельно расслаблен, слегка заспан, и, что самое главное, не просил Калаэна оставаться спокойным. Из чего генерал сделал вывод, что ничего критического с Асой за время его отсутствия не случилось. И все же….

— С Асой все хорошо?

— Да, за исключением того, что она вторые сутки с третьего этажа не спускается. Вчера в кабинете ночевала. Да и сейчас там. И, похоже, что домой сегодня не собирается. Гастон, по моей просьбе, утром звал ее в цеха, проверить работу. Не пошла, сославшись на занятость с бумагами. Так что со вчерашнего утра она кабинет не покидала. Завтрак, обед и ужин ей секретарь прямо туда привозил из ресторана.

Калаэн нахмурился. Внутри заворочалось беспокойство.

— Она сказала что-нибудь? — спросил он, и в голосе зазвенела командирская нотка.

— Сказала, что скучно. — Дешмер хмыкнул. — Мол, генерал улетел, дети разъехались, делать нечего. Вот и работает. И что вчера ночевала дома. Но Ферран клянется, что герцогиня домой не возвращалась. Я к вам специально заехал, узнал.

— Скучно? — переспросил Роуди, и в его голосе прозвучало недоверие. — Маме? Она, когда скучает, конкурентов разоряет. А не в кабинете сидит.

— Вот и я о том же, — кивнул Дешмер. — Ты бы, генерал, съездил за женой. А то у меня, знаешь ли, Флам на стрёме стоит, пока я тут сплю.

Калаэн не ответил. Дешмер прав. Что-то было не так. Аса никогда не ночевала на заводе. Даже в самые кризисные моменты, когда горели сроки, когда поставщики подводили, она всегда возвращалась домой.

— Я съезжу, — сказал он, поднимаясь. — Эд, Роуди, отдыхайте. Завтра жду с докладами.

— Так точно, господин генерал, — ответили братья почти хором.

Калаэн взял со спинки кресла плащ, накинул его на плечи и, не глядя на Дешмера, направился к двери.

— Генерал, — окликнул его начальник службы безопасности.

Калаэн обернулся.

— Скажите ей, чтобы не дурила, — сказал Дешмер, и в его голосе сейчас звучало беспокойство. — А то мы с Флам раньше времени поседеем.

Калаэн кивнул и вышел.

Коридор был длинным, и шаги его гулко отдавались в тишине. Он спустился по лестнице, прошёл через вестибюль, где дежурный офицер вскочил, отдавая честь, и, не глядя, махнул рукой: «Вольно».

Погода на улице была прекрасная. Еще недели две, и лето окончательно вступит в свои права. Яркие звезды усыпали чёрное небо. Калаэн подошёл к конюшне, взял под уздцы своего коня, но…

«Лошади для тех, кто не умеет летать».

Он усмехнулся словам сына, отпустил поводья и отошёл на открытое пространство. Трансформация заняла несколько секунд. Кости хрустнули, перестраиваясь, тело вытянулось, покрываясь крупной, переливчатой чешуёй. Крылья расправились, и тень от них легла на землю. Глаза загорелись жёлтым, и из ноздрей вырвались две тонкие струйки дыма

Дракон взмыл в небо.

Завод виднелся издалека. Огни горели только в кабинете Асы и в сторожке у ворот. Калаэн приземлился во внутреннем дворе, обернулся и, не глядя на выбежавшего из сторожки охранника, шагнул к чёрному входу.

— Ваша светлость! — охранник, молодой парень с веснушчатым лицом, вытянулся в струнку. — Господин генерал! Мы не ждали…

— Герцогиня на месте? — перебил Калаэн, на ходу застёгивая мундир.

— Так точно, ваша светлость! В кабинете. Прикажете доложить?

— Не надо.

Он прошёл мимо, и его сапоги застучали по лестнице, ведущей на второй этаж. Он не мог понять, почему так волнуется. Ну задержалась она на работе. Бывает. Он тоже, порой, ночевал в гарнизоне. В особенности, когда она уезжала на прииски. Тогда быть дома одному было почти нестерпимо.

Может и Аса сейчас чувствует тоже самое?

Калаэн остановился возле двери ее кабинета, и прислушался. Тишина. Ни шороха бумаг, ни скрипа пера. Только мерное, спокойное дыхание.

Он постучал. Ответа не было. Он постучал снова.

— Аса? Это я.

Он услышал шорох ткани. Через мгновение дверь открылась, и Калаэн увидел бледное лицо жены с темными кругами пол глазами. Волосы рассыпались по плечам, и одна прядь упала на лицо. Платье было измято, на вороте виднелось пятно от чая.

Сердце вдруг пропустило удар, другой. А потом забилось ровно и спокойно. Она жива. Здорова. С ней ничего не случилось.

Вот только в ее глазах плескалось удивление. А еще, почему-то, легкая паника.

— Милая, ты почему не дома?

Она молчала. Только стояла, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Её грудь вздымалась от учащённого дыхания. Калаэн шагнул ближе, положив руку ей на плечо. Она не отстранилась, но и не прижалась, как всегда делала. Просто замерла, как статуя.

«Я вниз спуститься не могу».

— С тобой всё в порядке? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, почти неслышно. — Ты не ранена?

Она покачала головой. Один раз. Коротко.

Калаэн перевёл дыхание. Облегчение разлилось по телу тёплой волной, расслабляя мышцы, которые были напряжены всю дорогу. Он провёл ладонью по её волосам, убирая прядь с лица, и только потом до него дошёл смысл сказанного.

— Что значит «не могу спуститься»? — переспросил он. — Ты заболела? Тебя кто-то запер? Или заколдовали?

Он уже потянулся к магическому артефакту на поясе, чтобы проверить, нет ли в кабинете чужой магии, но Аса его остановила. Её пальцы дрожали, когда она складывала их в жест.

«Я беременна».

Калаэн смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Внутри него, там, где дракон дремал в тёплой, ленивой полудрёме, вдруг стало тихо. Слишком тихо. Словно зверь тоже слушал, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Что? — выдохнул он, и его голос сел до шёпота.

«Я беременна», — повторила она —«Я ждала, когда ты вернёшься, чтобы сказать».

Дракон внутри взревел. Радостно, как рычат только в самые счастливые мгновения. Калаэн шагнул к ней, прижался лбом к её лбу. Её ресницы щекотали его щёки, и она не отстранялась. Просто стояла, позволяя ему быть рядом.

— Ты поэтому ночевала здесь? — спросил он тихо.

Она кивнула. Её пальцы, всё ещё дрожащие, сложились в новый жест.

«Голова кружится. И тошнит. Я боялась, что упаду на лестнице».

Калаэн выпрямился, отошёл на шаг и посмотрел на неё. В его глазах плескалось столько всего, что она не могла разобрать. Ярость? Нет. Беспокойство? Да. Но больше всего — облегчение и благодарность.

— Ты идиотка, — сказал он. — Почему ты не попросила кого-нибудь помочь тебе спуститься? Или вызвать меня по магическому зеркалу. Я бы вернулся. Я всегда вернусь, если ты позовёшь.

Она опустила глаза. Её пальцы сжали край платья.

«Я хотела сказать тебе первой».

— И поэтому доставляла себе и ребенку неудобства?

Она молчала. Потом чуть заметно пожала плечами. Жест был почти детским, совсем не похожим на ту железную леди, которую знал весь город. Он принадлежал той Асе, которую знал лишь он.

Калаэн вздохнул. Длинно, шумно, выпуская напряжение.

— Садись, — сказал он, настойчиво подталкивая её обратно в кабинет. — Отдохни пока, а я всё решу.

Она послушно опустилась в кресло и устало прикрыла глаза. Рядом с ним она больше не боялась быть уязвимой. Рядом с ним за три года она научилась принимать заботу. Зачем отказываться от того, что так приятно?

Калаэн подошёл к столу, где в серебряной подставке мерцало магическое зеркало. Провёл пальцем по гладкой поверхности, вливая немного силы. Края артефакта засветились и через секунду в глубине зеркала проступило лицо Феррана.

— Ваша светлость, — дворецкий чуть склонил голову, пытаясь понять, срочное ли дело или обычное. — Вы вернулись раньше ожидаемого. Что-то случилось?

— Нет, все хорошо. Ферран, будь добр, отправь кучера на завод. Немедленно.

— Слушаюсь, ваша светлость. — Ферран даже бровью не повёл. — Карета будет у ворот через полчаса.

— Хорошо. И, Ферран… пусть на кухне приготовят что-нибудь лёгкое. И травяной чай. С мятой и с тем, что хорошо помогает при головокружениях.

Дворецкий выдержал паузу, и по его лицу стало ясно, что он всё понял.

— Сию минуту, ваша светлость. Может быть, лекаря тоже пригласить?

— Нет, пока не нужно. Ждите.

Калаэн прервал связь. Изображение в зеркале погасло, оставив после себя только тусклое, серебристое марево, медленно тающее таяло в полумраке кабинета.

Он повернулся к Асе.

«Спасибо», — одними губами прошептала она.

Калаэн подошёл к ней, опустился на корточки перед креслом и взял её руки в свои. Пальцы были холодными, и он слегка подул на них, согревая.

— Не за что, — сказал он тихо.

Он помолчал секунду, глядя на их переплетённые пальцы, потом поднял на неё глаза.

— Теперь слушай меня внимательно. Ты завтра отдыхаешь. И может послезавтра. В общем столько, сколько понадобиться. Станет скучно, я распоряжусь, чтобы бумаги привезли в поместье. Но, думаю, Гастон прекрасно справится сам.

«Но…»

— Аса, это не обсуждается! Или я приставлю Роуди с Кизой тебя караулить, когда не смогу караулить сам.

Аса слегка побледнела. Роуди не Калаэн, церемонится с матерью не будет. Ее просто уложат в кровать и запретят подниматься до самых родов.

«Поняла», — её пальцы чуть заметно дрогнули —«И хватит со мной разговаривать, будто я маленькая девочка»

— Ты не маленькая, а любимая, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке. — И раз уж спуститься ты не можешь…

И прежде чем она успела понять, что происходит, Калаэн подхватил её на руки. Легко, будто она весила не больше пушинки.

Аса охнула. В чёрных глазах мелькнул знакомый, колючий огонь.

«Поставь меня на место!»

— Нет, — ответил он спокойно.

«Калаэн!»

— Я сказал нет.

«Я сама могу идти!»

— Только что ты сказала, что не можешь спуститься.

Она замерла, понимая, что попалась.

«Я передумала».

— Поздно.

Она сжала губы. Она могла спорить, возражать, доказывать, что она — герцогиня Дельрини, Тень, владелица заводов, мать четверых детей. И что прекрасно может справится со всем сама. Но в такие моменты это было бессмысленно. Когда дело касалось жизни и здоровья членов его семьи, он поступал, как считал нужным.

И ей это нравилось.

Калаэн вышел из кабинета, и его шаги гулко отдавались в тишине коридора. Аса вцепилась ему в плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

«Я на тебя пожалуюсь».

— Мне даже любопытно, кому. Все будут на моей стороне. Даже твоя волчица.

Она замолчала, понимая, что проиграла.

— Как ты думаешь, — спросил он, — кто это будет? Дракон или волк?

Аса усмехнулась. Её пальцы взлетели в коротком, почти ленивом жесте.

«Главное, чтобы он или она был в единственном числе. Я не готова по второму разу проходить то, что было. Ну, и чтобы был здоров.»

— Но ты теперь не одна! Я рядом. Мы справимся.

Аса кивнула. Один раз. Коротко.

И этого было достаточно.

КОНЕЦ