Живое. История Уинтера и Кэрол

Глава 1

У зимы взгляд злой, тёмный, страшный.

Кэрол знала это наверняка.

В ночь перед Рождеством город утопал в огнях. Обитатели Кэр-Ивейна любили праздники, наверное, потому что здесь отчаянно не хватало развлечений: был старинный замок на отшибе, собор в центре, неработающая текстильная фабрика, превращённая в музей, и торговый молл… Но молл на Рождество не работал.

Зато работал полицейский участок; отец Кэрол сидел сейчас где-то там, на дежурстве, и оттого дом казался особенно пустым и одиноким, несмотря на развешанные повсюду гирлянды и огромную ель внизу, в гостиной. Можно бы позвонить маме… но трубку она бы не взяла. Или, что ещё хуже, ответила бы горничная и виноватым голосом сказала бы, что, к сожалению, хозяйка только-только ушла.

Конечно, соврала бы.

Кэрол находила такое сочувствие унизительным.

Родители развелись два года назад; тогда же Кэрол с отцом переехали на триста километров севернее, где ему предложили должность комиссара полиции. Сам он с комичной важностью называет себя шерифом и носит ковбойскую шляпу; шутку со временем подхватили и другие офицеры, которые поначалу отнеслись к нему настороженно. У него много приятелей; его ценят и уважают.

А вот у Кэрол друзья за два года так и не завелись.

Может, оттого что в школе она держится нелюдимо – но как довериться ублюдкам, которые в первый же день в новом классе записали её в школьный хор? Может, потому что она не болеет за местную волейбольную команду… Или из-за того, что Кэрол всё время молчит.

Собственно, заново научилась говорить она совсем недавно, а всё потому что дома – в том, прежнем доме, в старом городе, ещё до развода и переезда – случилось нечто плохое.

Кэрол встретила злого духа и, кажется, ему приглянулась.

…всё помнилось так ярко, словно это случилось вчера. Кэрол было двенадцать; родители тогда снова разругались, и мать отправила её погулять на заднем дворе, пока они разберутся между собой. Стояла зима, странная, дурная – в один день снег таял, и в саду за домом начинала пробиваться трава, а потом снова налетала снежная буря, страшная, неудержимая… Вот и в тот вечер – в среду, восьмого февраля, в памяти это отпечаталось намертво – поначалу было тепло и ясно. Кэрол сидела на пороге, пила колу и старалась не слушать, как наверху, в гостиной, звонко бьётся посуда, и кто-то то орёт, то рыдает. Чтобы заглушить звук, она стала петь вслух… А потом увидела на улице, за чугунной оградой, монстра.

Монстр выглядел как её ровесник, бледный темноволосый мальчик; мама обычно звала таких «очаровательными», а потом кривилась, глянув на нескладную, белобрысую простушку Кэрол.

Вот только у этого мальчика были чёрные-чёрные глаза – и одет он был не по погоде, в растоптанные сандалии, драные джинсовые шорты и футболку с дурацкой лисой, кусающей собственный хвост. На руках у него красовались пушистые варежки, взрослые, не по размеру; из кармана шорт торчала шапка.

Мальчик – монстр – глядел на Кэрол из-за прутьев.

Ей стало страшно.

– Хо… хочешь? – спросила она тогда и протянула ему банку колы.

Чтобы не молчать; чтоб бояться капельку меньше.

А он кивнул, шагнул прямо сквозь ограду – и поцеловал Кэрол, невесомо, почти неощутимо, будто клюнул в щёку. Половина лица тут же онемела, а язык точно примёрз к нёбу.

– Ты хорошая, – сказал монстр; вблизи чёрные глаза были совсем жуткими; там, в глубине, не то вспыхивали и гасли звёзды, не то бушевала вьюга. – Я вернусь.

И исчез.

Только тогда Кэрол заметила, как мучительно холодно стало на улице. Кола в банке замёрзла; яблони той весной так и не зацвели.

А Кэрол потеряла голос.

Всё думали, что от стресса, когда родители разошлись.

Но она-то знала правду.

Подспудно Кэрол надеялась, что монстр останется там, в Форесте, но он последовал за ними. И холодными ночами – не обязательно зимними, но всегда одинокими – показывался издали: неясным силуэтом за окном, отражением в витрине кондитерской, тенью за поворотом.

Как сейчас вот.

– Никого нет, – прошептала она, отчаянно стараясь не коситься в окно, по контуру подсвеченное голубоватой гирляндой. Когда это не помогло, то зажмурилась крепко-крепко, повторяя: – Уходи, уходи, уходи, ненавижу…

Когда Кэрол снова открыла глаза, то за окном и правда никого было; она осталась по-настоящему одна – теперь уже до самого рождественского утра, когда отец должен был вернуться с дежурства.

На стекле, от нижнего угла, медленно вырастал узор из инея – ландыши, до того похожие на живые, что даже чудится душноватый аромат.

Кэрол села за парту – и тут же вскочила, как ошпаренная.

«Опять», – пронеслось в голове.

И стул, и столешница, и учебники, и тетради – всё покрылось коростой льда.

Как будто день не мог стать ещё хуже.

Утро и так не задалось. Джемма – королева класса с роскошными чёрными кудрями, дочка мэра, капитанша волейбольной команды – притащила в класс полуторамесячного котёнка. Слабого, облезлого, на кривых дрожащих лапах; он бессмысленно таращил голубые глаза, а редкая рыжая шёрстка стояла дыбом. Джемма сюсюкалась с ним, пыталась накормить сладким бисквитом, а потом курицей-чили из своего ланчбокса. Котёнку завязали на шее ленточку, укутали шарфом, как одеяльцем, и, сюсюкая, передавали из рук в руки, пока его не стошнило.

Тогда Кэрол не выдержала, вспылила. Вскочила из-за стола, рявкнула:

– Он живой! Живое надо беречь! Это не ваша долбанная игрушка!

Джемма настолько этого не ожидала, что даже позволила отобрать у себя котёнка. Кэрол бережно спрятала его в ладонях – и опрометью кинулась к директору.

Директор был устрашающе стар. В том году ему исполнилось восемьдесят шесть; его вытянутое лицо, глаза навыкате и длинные узловатые пальцы пугали вот уже тридцатое поколение школьников, и на пенсию он пока не собирался. Его звали Филлип Л. Ховард, и Кэрол не знала человека добрее его.

Он выслушал её, забрал котёнка, позволил опустошить свой буфет, включить кофемашину и пнуть диван, а затем произнёс тихим голосом:

– Ступайте на занятия, мисс Саммерс. А эту юную леди я пристрою в хорошие руки.

Котёнок свернулся клубком у него на ладонях и всем своим видом показывал, что покидать их не собирается.

Возвращаясь в класс после пропущенного урока, Кэрол ожидала, что найдёт свою сумку в мусорном ведре, а учебники на газоне под окном, но вместо этого обнаружила на парте тонкий слой льда. А Джемма вела себя тише воды, ниже травы и даже не смотрела в её сторону, только ёжилась и дышала на собственные ладони, словно пытаясь их отогреть.

Вечером Кэрол рассказала об произошедшем отцу. Он не то слушал, не то дремал прямо над тарелкой с карри, вымотанный после работы, и лишь в конце моргнул и спросил:

– А ты не хотела бы забрать его домой?

Кэрол сначала не поняла и испугалась: отец узнал о монстре, как, откуда? А потом до неё дошло, и она разозлилась, рявкнула:

– Нам никто не нужен!

Отец не стал спорить, только опустил голову ниже – так, словно был страшно виноват.

Пожалуй, это раздражало даже больше всего остального.

Чем ближе февраль, тем сильнее становилось чувство безысходности – так, словно вокруг сжимались невидимые стены. Было душно; временами Кэрол чудилось, что немеет гортань. И чем дальше, тем мучительней становилось это ощущение, хотя разум и твердил, что повода для беспокойства нет: отец не задерживался на дежурствах, Джемма и её прихвостни вели себя тише воды ниже травы, да и вообще в школе царило подозрительное согласие и благодать. Учителя вещали о том, как важны промежуточные тесты, и буквально заваливали заданиями, благо хоть не групповыми. Солнечных дней выпадало больше, чем пасмурных; лотерейный билет в супермаркете оказался выигрышным и принёс набор купонов на скидку.

…Когда газеты в графстве запестрели сообщениями о маньяке-убийце, Кэрол, честно говоря, вздохнула с облегчением.

Первые жертвы появились в Нью-Кейдже: девочки-подростки отправились вдвоём в заповедник Уотер-Хилл, чтобы исследовать древний курган, где, по легенде, открывался проход под холмы фейри. К сожалению, до холмов беглянки не добрались. В последний раз их видели на заправке, когда они выбрались из фургона и направились в сторону заповедника. Там их и нашли, у начала туристической тропы, уходящей в болота… Полиция подозревала заправщика, ранее судимого за жестокое обращение с животными, но когда его в очередной раз допрашивали в участке, обнаружили ещё одну жертву – на этот раз в Ламме, примерно в пятидесяти километрах к юго-западу от заповедника.

Потом ещё одну – в Кэтстоуне.

И в Гринклиффе – сразу двоих.

– Мы следующие, да? – шептались после этого в школе. Кто-то с ужасом; кто-то с восхищением – ещё бы, попасть в новости, хоть так. – Он направляется на юг?

– Пусть тогда проезжает сразу в Уинфелл, – буркнула тогда Кэрол и сразу пожалела об этом.

Джемма, затаившая обиду после инцидента с котёнком, не удержалась от шпильки:

– А то что? – с вызовом спросила она, скрестив руки на груди. – Боишься, что твоего никчёмного папашу нагрузят работой?

Кровь у Кэрол вскипела.

– Заткнись.

– Ну да, конечно, – Джемма задрала брови домиком. – Ты очень за него беспокоишься. Ведь если он облажается и потеряет работу, то тебя отправят к мамочке, а ей ты совсем не…

– Завали пасть!

Она сначала рявкнула – и только потом осознала, как холодно стало в кабинете.

Окна заволокло белой мутью; снаружи бушевала вьюга, и стёкла немного подрагивали… А Джемма, которая секунду назад ханжески улыбалась, вдруг перестала дышать – и осела на пол, как большая тряпичная кукла. Её тёмная кожа посерела, точно подёрнулась инеем, а глаза жутковато закатились, оставляя синеватую полоску белка под линией века.

Кэрол испугалась.

С бешено колотящимся сердцем она кинулась к Джемме и принялась беспорядочно ощупывать её – холодную, ледяную, пытаясь сообразить, как остановить это, как повернуть назад… А потом выпалила, как по наитию:

– Я, я… я тебя прощаю! Ты… пожалуйста!

Она сама толком не знала, о чём просила – и кого. Но спустя мучительно долгую секунду Джемма пошевелилась и прерывисто вдохнула; руки у неё потеплели, но прежде чем она пришла в себя, Кэрол оттолкнула её, вскочила – и опрометью кинулась прочь из класса, по коридору, по лестнице, к чёрному ходу. Выскочила на порог – и заорала в липкую белую муть, в ледяную бурю:

– Никогда больше не смей, ты! Она живая! Понял, ты, идиот!

Она орала, пока не простыла – и не свалилась с лихорадкой на несколько дней, а когда снова вышла в школу, то о происшествии с Джеммой никто не болтал, потому что его затмило другое.

До Кэр-Ивэйна действительно добрался маньяк-с-трассы.

Очередной его жертве удалось выжить. Это была девчонка из секции кэндо; она возвращалась с занятий вдоль реки и в какой-то момент заметила преследователя. Когда тот попытался затащить её в фургон, она вырвалась, оставив куртку у него в руках, и рубанула наугад бамбуковым мечом.

Попала прямо по лбу; меч переломился.

– У него не было крови, совсем не было, – повторяла девчонка как заведённая, когда в больнице до неё добрался ушлый репортёр. – Такой большой и тёмный, большой и тёмный…

Больше ничего она рассказать не смогла – и, чуть что, начинала реветь, до икоты, до обморока. Врачи запретили её беспокоить. А полиция, конечно, утроила усилия, чтоб найти маньяка: Кэрол знала, что отец приказал проверить камеры наблюдения, которые могли зафиксировать убийцу, и лично объехал все ближайшие больницы, чтобы убедиться, не обращался ли тот за медицинской помощью.

– Не понимаю, куда он делся, как сквозь землю провалился, – пробормотал отец, засыпая над тарелкой со спагетти – нетронутой, хотя вряд ли на дежурстве ему удалось перехватить что-то больше, чем чашку кофе без сахара. – Ходит у нас под носом… Я допросил сегодня одного подозреваемого, но его пришлось отпустить. Пострадавшая ведь сказала «большой и тёмный», значит, он чернокожий или латинос, а этот вообще альбинос… Будь осторожна, хорошо? – попросил он вдруг.

Кэрол пообещала – и всё же через три дня едва не попалась.

Это случилось по дороге из школы. Было ещё светло, и в супермаркетах у касс стояли длинные очереди, а у светофоров выстроились пробки, зато парк у реки – у другой, не той, где произошло первое нападение – выглядел пустоватым, даже голуби куда-то подевались… Она написала отцу, что идёт домой, и почти сразу услышала оклик:

– Кэрол! Кэрол Саммерс!

Голос доносился от лавочки. Там сидел светловолосый худощавый мужчина средних лет, с чуть одутловатым лицом, одетый в комбинезон с нашивкой «Перевозок Брайта». Мужчина выглядел откровенно нездоровым и держался за сердце.

– Вы меня знаете? – спросила она, остановившись за несколько шагов от лавочки.

Мужчина подслеповато сощурился и улыбнулся, обнажая безупречно ровные зубы:

– Ты ведь дочка шерифа, да? – выдохнул он хрипловато. – Он держит твоё фото на столе, вот я и узнал сразу… Помоги мне дойти, я позвоню напарнику. Он меня заберёт… пожалуйста.

Кэрол не тронулась с места.

– Может, лучше вызвать скорую?

Улыбка у мужчины стала болезненной.

– Надо, да… Но сначала позвонить Джеку. Если машину эвакуируют, то нас обоих уволят. А у меня… у меня двое детей, да. Две дочки.

Сердце в груди ёкнуло; представился почему-то отец, замученный работой.

Мужчина путано объяснил, что, когда ему стало плохо, он припарковал автомобиль как попало и выбрался посидеть на воздухе. Глядя на бледное, как тесто, лицо, Кэрол испугалась, что бедняга скончается у неё на глазах, и быстро согласилась довести его до парковки, рассудив, что на выходе из парка полно людей. Мужчина тяжело опирался на её плечо, сипло дышал, но пытался шутить – по большей части беспомощно, неудачно… Пока они шли к воротам, никто так и не встретился. Зато вдруг стемнело, как-то резко, неожиданно. Когда же впереди замаячил перекрёсток, а у перекрёстка – фургон, на Кэрол накатило отрезвляющее осознание.

«Мы одни в парке. А ту девчонку тоже пытались затащить именно в фургон».

– Почему ты остановилась? – спросил мужчина, искоса заглядывая ей в лицо; шея у него странно извернулась. – Догадалась, что ли?

«Догадалась о чём?» – хотела спросить Кэрол, но язык у неё примёрз к нёбу.

Кожа у мужчины шевелилась, словно под ней ползали змеи… а ещё глаза у него сделались чёрными-чёрными.

– Какого?.. – выдохнула она, отступая на шаг.

И, развернувшись, со всех ног драпанула прочь.

Так получилось, что обратно в парк.

…сперва она слышала у себя за спиной шаги – размеренные, редкие, но неумолимо приближающиеся, точно её преследователь за раз шагал метра на два, не меньше. А парк не кончался и не кончался; впереди давно должен был показаться выход, здоровенная арка с кованными воротами, но её всё не было и не было… Когда лёгкие стали гореть, а в глазах заплясали звёздочки, Кэрол оступилась – и растянулась на мёрзлой дорожке, на утоптанном песке.

«Сейчас догонит», – пронеслось в голове.

Стало жутко.

Несмело она обернулась через плечо – и увидела, что долговязый белобрысый мужчина застыл в тридцати метрах от неё… а за руку его держит чудовище в образе четырнадцатилетнего мальчишки. Оно ничуть не изменилось, может, стало только немного старше; футболка осталась та же самая, а вот шорты уступили место джинсам с цепочками крест-накрест.

– Живое нельзя, – с упрёком произнёс монстр, чуть сильнее потянув мужчину на себя; тот качнулся, как шарик на верёвочке. – Я тебя накажу.

И сделал нечто невероятное.

Он сожрал маньяка.

Верней даже сказать, втянул его в себя – прямо через руку, за которую цепко хватался. Тот юлил, шипел, свистел, извивался, пытаясь выбраться, но неумолимо ввинчивался куда-то в суховатую, по-детски узкую ещё ладонь… Когда всё закончилось, и комбинезон с нашивками «Перевозок Брайта» осел на землю, пустой, рядом с ботинками, монстр в обличье мальчишки обернулся к Кэрол и счастливо улыбнулся.

Так, словно сделал что-то хорошее.

Так, словно просил похвалы.

Кэрол медленно развернулась – и сделала один, два, три… пятнадцать шагов до кованых ворот, которые оказались тут, совсем рядом, буквально под носом. Было ещё светло; сигналили на перекрёстке машины, и пёс вдали заливался визгливым лаем.

Она глубоко выдохнула – и упала в обморок.

Врачи объяснили это недолеченной простудой и переутомлением.

Но она-то сама знала правду.

Больше недели Кэрол не выходила из дома – да что там, даже из-под одеяла не вылезала. За окном закручивалась белая муть: снегопады не прекращались ни на день, а ветер дул, кажется, то с севера, то с юга, точно запутался сам. Метель робко, виновато скреблась в стекло, на котором прорастали даже не букеты – дивные сады из инея… Было не хорошо и не плохо – просто никак. Отец, изрядно встревоженный, старался возвращаться с работы пораньше, а утром, перед тем как уйти, умудрялся напечь оладий на завтрак или сделать взбитый омлет. Днём в гостиной непрерывно бормотал телевизор, создавая иллюзию, что дома кто-то есть; так Кэрол узнала, что за парком нашли брошенный фургон, а в нём – следы ДНК одной из жертв маньяка.

Сам маньяк бесследно исчез.

На тумбочке у кровати росла гора непрочитанных книг – отец упорно приносил каждый вечер что-то интересное, по его мнению… А однажды вечером он заглянул в спальню, кашлянул, прочищая горло, и странным голосом сказал:

– К тебе тут гости. Примешь?

Кэрол так удивилась, что даже кивнула. Но ещё больше она удивилась, когда дверь распахнулась – и на пороге появился директор школы, мистер Ховард, собственной персоной, долговязый, пугающий и нескладный. Макушкой он задевал дверной косяк, потому что весь не помещался в проём; в одной руке у него была розовая коробка, а в другой – переноска, тоже розовая.

– Мы с мисс Локи пришли вас навестить, – произнёс он, приподнимая переноску. Изнутри послышался сварливый мяв, по тональности больше подходящий матёрому коту. – И принесли угощение.

– Локи? – спросила Кэрол, усаживаясь на кровати и кутаясь в одеяло, как в плащ. – Не Лаки?

– О, – ответил директор многозначительно. – Это всё характер. Поверьте, мисс Саммерс, мне в моём возрасте нужно примерно три секунды, чтобы отличить Локи от Лаки.

Котёнок, выпущенный из переноски, сперва на реактивной тяге исследовал все уголки спальни, а потом забрался на кровать, запуская когти в свисающее с края одеяло, и устроился у Кэрол на коленях, оглушительно урча. Директор сидел на стуле напротив и молчал, глядя в пол; две чашки с какао, которые принёс отец, медленно остывали на тумбочке.

– Иногда важно давать второй шанс, – сказал директор вдруг. – Людям, местам… себе самой тоже. Вам, наверное, сложно поверить в это, но в классе у вас есть друзья. Они по вам скучают. Эти кексы, – он осторожно открыл розовую коробку, – они испекли специально для вас, с пожеланием скорейшего выздоровления. Особенно постаралась мисс Уоррен.

– Джемма? – Кэрол зябко подтянула под себя ноги, кутаясь в одеяло; котёнок у неё на коленях заурчал вдвое громче. – Значит, там внутри битое стекло. Или иголки.

– В моём возрасте, мисс Саммерс, мне нужно примерно три секунды, чтобы отличить добрые намерения от злых, – мягко ответил директор. – Возвращайтесь к нам.

…в кексах оказалось столько имбиря, что они жгли язык.

Кэрол съела все до одного.

Метели прекратились так же неожиданно, как и начались. Город утопал в сугробах, снег был на крышах, на деревьях, на проводах, но теперь солнце светило по-весеннему. Когда началась оттепель, с окрестных клумб стали исчезать пластиковые Санта-Клаусы и рождественские эльфы; гирлянды ещё держали позицию, но постепенно и они переселялись в коробки – до следующего года. Кэрол вернулась к занятиям. С Джеммой, конечно, не подружилась, нет, тут директор навоображал себе лишнего, но ссор стало поменьше… Домой из школы Кэрол по-прежнему ходила одна – всё тем же парком, вдоль берега.

– Нарвёшься на какую-нибудь хрень, – буркнула Джемма в сторону, когда узнала об этом. Так, словно ей было не всё равно; так, словно она действительно волновалась, как могла бы волноваться о подруге…

И, разумеется, сглазила.

Был самый обычный вечер. Занятия закончились позднее обычного из-за открытой лекции по литературе, которую вёл важный приглашённый гость, настоящий писатель по фамилии Айленд. Кэрол он, впрочем, понравился, и она не жалела, что задержалась – по крайней мере, поначалу, пока не прошла под ржавой аркой ворот и не ступила на хрусткий гравий дорожки вдоль набережной.

Людей в парке не было; ветер, трепавший флюгеры утром, стих; шорох от каждого шага разносился далеко-далеко – и жутковато отдавался эхом от льда на реке, множился, искажался. Высокое зеленовато-синее небо казалось стеклянным.

Каждый выдох превращался в облачко серебристого пара.

«Это нормально. Просто похолодало, февраль ведь, ничего такого, да…»

Когда половина дороги осталась позади, Кэрол почти поверила, что обошлось – и в ту же минуту услышала странный, поскуливающий плач.

Звук исходил от реки.

Первой мыслью было развернуться – и драпануть назад, к ржавым воротам, к машинам, несущимся по шоссе, мигающим светофорам, к школе, сейчас, наверное, уже закрытой и пустой. Тут же вспомнились разом все страшные истории, которые обычно рассказывают в темноте, передавая друг другу фонарик по кругу: о ненасытных келпи – чудовищных водяных лошадях, подкарауливающих путников; о брегди, ящере с плавниками, похожими на когтистые крылья, преследующем рыбацкие лодки; о русалках-мерроу, обитающих в морях; о злобном духе по прозвищу Худое Пальтишко, который особенно любил топить детей, белокурых мальчиков… А ещё о мёртвой плакальщице, Ла Льоране. О ней рассказывала Джемма и уверяла, что её, полощущую мёртвый камень с берега лунной ночью, видела прабабка Талита – своими глазами, близко-близко.

– Брехня, – пробормотала Кэрол и сглотнула.

А потом достала из рюкзака шокер – и медленно двинулась к берегу.

Плач то затихал, то становился громче, пронзительней, а иногда слышался вдобавок жутковатый скребущий звук. Как назло, фонари здесь, у набережной, светили более тускло, а некоторые и вовсе погасли… Передвигаясь мелкими шажочками по скользкой наледи, Кэрол кое-как добралась до низкой, по колено, оградки, и на мгновение замерла, прежде чем глянуть вниз.

…там был пёс.

Он сидел, верней, стоял задними лапами на узкой полоске каменистой почвы, у самой кромки чёрной воды, обманчиво спокойной – течение на глубине здесь было таким бойким, что река замерзала только в самые лютые зимы. Крутой берег обернулся ловушкой: пёс соскользнул вниз, а подняться уже не смог. Не трогательный лопоухий щенок и не чей-то породистый питомец, сбежавший от хозяина, нет – кудлатый, тощий заморыш с перекошенной мордой и кривыми лапами, с клокастой пегой шерстью. Такой уродливый, что его, пожалуй, даже волонтёры не взялись бы пристраивать. Одно ухо стояло торчком, другое повисло; драный хвост был поджат.

Пёс посмотрел на Кэрол и царапнул обледенелый склон лапой.

Кэрол посмотрела на пса.

– Ну нет, – выдохнула она, отступая от ограждения на полшажка. – Я на это не куплюсь.

Она убрала шокер, достала телефон, задумчиво пролистала список контактов. Пиццерия, семейный врач, директор школы, личный и рабочий номера отца… Отчего-то представить, как она звонит в полицейский участок и просит прислать наряд, чтоб спасти бродячую собаку, никак не получалось. Отцу нелегко было заработать уважение других офицеров и доказать, что он чего-то стоит, а разрушить репутацию – проще простого: прежний начальник не стеснялся использовать служебное положение, а то и просто запускать лапу в бюджет, и к новому, назначенному приказом сверху, в участке сперва отнеслись недоверчиво.

«Я просто не могу всё испортить».

На секунду палец завис над номером Джеммы – Кэрол правда не помнила, откуда он у неё взялся – и опустился на кнопку блокировки.

«Справлюсь сама».

Аккуратно выложив на дорожку телефон и рюкзак, чтоб не утопить их ненароком в реке, Кэрол для подстраховки повязала на ограду шарф – и перегнулась, свесилась вниз, упираясь животом в толстый металлический прут.

– Ну же, – прохрипела она, вытягивая руку как можно дальше. – Давай, дружок! Подпрыгни немного, чтоб я могла тебя поймать. Кис-кис-кис… Тьфу, не то. А как вообще подзывают собак? Гав-гав?

У неё вырвался нервный смешок.

Псина попятилась, едва не сверзившись в реку – а потом, точно почуяв, принялась визжать и подпрыгивать, царапая берег лапами. Так, словно и правда понимала, что её не бросят, что её собираются спасти… Не хватало какой-то сущей малости – тридцать сантиметров, двадцать, и Кэрол постепенно свешивалась через ограду всё сильнее. Пальцы хватали воздух вхолостую, постепенно коченея.

«Ну… ещё немного!»

Извернувшись, пёс прыгнул как-то наискосок – и Кэрол наконец ухватила его за шкирку, крепко-крепко.

Чего она не ожидала, так это того, что он окажется таким тяжёлым.

И пугливым.

– Ай!

Пёс выгнулся и цапнул её за руку, прямо сквозь куртку, неожиданно больно – и обидно. Кэрол дёрнулась, потеряла равновесие – и перевалилась через ограду.

Сердце ухнуло в пятки.

Она почти наугад вытянула свободную руку, пытаясь зацепиться за берег, за шарф – и не смогла. Подтянула к себе визжащую псину, мысленно готовясь окунуться в воду, чёрную, ледяную, смертоносную…

«Я так умру, да?» – успела подумать она.

…и плюхнулась на лёд.

Прозрачный, чистый, но прочный; река была скована им, точно бронебойным стеклом. А виновник всего этого стоял рядом – бледный, черноглазый, в потёртых джинсах с золотыми цепочками на поясе и в великоватой тёмной футболке с пронзительно-жёлтой канарейкой. На встрёпанных чёрных вихрах лежал иней – как седина.

– Живое, – произнёс монстр в обличье мальчика страшным, гулким голосом, словно в металлическое ведро говорил. – Живое надо беречь. Я помню. Спасибо.

Произнёс – и улыбнулся.

Пёс на руках у Кэрол притих так, словно в роду у него были опоссумы, передавшие ему крайне полезное умение в стрессовых ситуациях притворяться дохлым.

Горло словно бы онемело… но именно словно бы.

– Спа… спасибо, – тихо сказала Кэрол. – Ты… будешь колу? У меня есть там. В рюкзаке, – и она дёрнула подбородком куда-то вверх.

Монстр серьёзно кивнул – и протянул ей ладонь, конечно, до ужаса холодную и жёсткую, а затем помог подняться назад, на берег, по ледяным ступеням, которые исчезали тотчас же, как Кэрол убирала с них ногу.

Фонари мигнули все разом – и погасли.

Было очень странно сидеть рядом на лавочке, как всамделишним друзьям, и передавать друг другу одну банку колы на двоих. Спасённая псина лежала под лавочкой и никуда не пыталась сбежать. Падал снег – крупными серебристыми хлопьями, прямо с чистого неба, ясного и тёмного одновременно. Лёд на реке, ровный, стеклянно-прозрачный, временами издавал тонкий звук, похожий на звон камертона, и тогда из чернильно-чёрной глубины разбегались трещины.

Когда кола закончилась, Кэрол спросила:

– Я пойду? – и добавила ещё раз, точно извиняясь: – Спасибо.

Монстр кивнул молча, не отводя взгляда от пустой жестянки в своей руке – так, словно это было редкое, драгоценное сокровище. Кэрол спрыгнула с лавочки, неловко потянулась, взвалила рюкзак на спину и медленно побрела к выходу из парка.

Пёс потрусил следом.

…А дома горел свет. Отец сидел в холле на корточках и шнуровал ботинки, совершенно по-дурацки, один посреди пространства, слишком большого для него. Ужасно похожий на Кэрол – такой же нелепый, белобрысый, тощий и голубоглазый.

Увидев её, на миг он замер.

– Твой телефон не отвечает, – произнёс он растерянно – а затем подскочил пружиной, обнял Кэрол крепко-крепко, горячий, усталый, пропахший табаком. – Я думал… – он осёкся.

– Наверное, телефон замёрз, – ответила она тихо, вовсе не уверенная, что не оставила мобильник в парке. – Пап… знакомься, это Джок. Он будет жить с нами.

Кудлатый Джок, настороженно замерший на пороге, вильнул драным хвостом.

«Сегодня восьмое февраля, – подумала вдруг Кэрол. – Я пережила зиму. Я живая».

Почему-то сейчас это казалось самым главным – единственно важным.

А всё прочее, что сложилось неправильно, можно было исправить.

Например, весной.