Житие святого Шампиньона

Пролог

19 февраля 2010 год

Папская булла о канонизации Байрона ля Шампиня

Согласно решению Святейшего престола и вердикту, вынесенному на заседании консистории по вопросам канонизации ряда деятелей Римско-католической церкви, постановляется, причислить Байрона ля Шампиня, барона седмдольского и предхолмского, к лику святых Римско-католической церкви ввиду его заслуг перед Святейшим престолом, величайшую кротость, святую жизнь и богоугодные дела.

Часть первая. Не убий

Стенограмма отрывков из интервью известного священника-блогера, пожелавшего остаться анонимным:

...В святом Байроне нас верующих людей, в первую очередь, поражает то, с каким усердием он выполнял божьи заповеди. Для него Святое слово - это не просто формальность. Для него Библия - это инструкция. Буквально. Распорядок дня. Понедельник. Вторник. Утро. День. Все расписано. Мы давно получили от Господа нашего, Иисуса Христа, определенный порядок действий, который нам с вами нужно выполнять. Десять пунктов. Вот каждый христиан встает утром, открывает Библию и видит. Так это можно делать. Это нельзя делать. Здесь я согрешил. Здесь по милости божьей поступил правильно. И Байрон выступает для нас образцом поведения. Он не мудрствовал лукаво. Сказано - сделано. Где сказано? В Библии сказано. Знаете, как говорят, что написано пером, не вырубишь топором. Это просто про книгу. А представьте, если речь идет о Книге. О Книге книг...

... Убивать вообще никого нельзя. Но Байрон - это рыцарь. Воин. Это нужно и важно понимать. Нужно понимать, в каком времени и месте он жил. Иногда знаете, пока грешник по голове не получит, я по простому скажу, ничего не поймет. Не всегда нужно подставлять правую щеку. Но убивать, понятное дело, никого нельзя, не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете...

...Байрон - это человек, не побоюсь этого слова, апостольского времени. Это новозаветный человек. Собственно, чтобы убедиться в этом достаточно полистать его житие. Вот вы читали его житие? А зачем вы тогда задаете мне такие странные вопросы?...

Глава 1

Бог или дьявол тому виной, не знаю, но я принял решение сократить путь. Потому мы и держались лесного тракта, так как к заре планировали дойти до какого-нибудь постоялого двора. Знай, я чем это обернется, настоял бы на привале. Обязательно настоял бы.

Явственно помню, что осознал неизбежность кровопролития, когда в тишине раздался гулкий стук ударов топора, вгрызающегося в сухое дерево. Именно с этого момента и начались наши злоключения. Мой святоша сразу решил, что творится что-то нечистое. Встрепенулся в седле, затем замер, перекрестился и натянул поводья. Совсем рядом с путевой развилкой, прямиком у покосившегося деревянного указателя.

После рыцарь, будь он не ладен, спрыгнул в грязную жижу, огляделся и положил ладонь на рукоять меча, что висел в ножнах, крепившихся к седлу у меня на спине. Лезвие извлеченного клинка, что впитал в себя кровь неверных, блеснуло в лунном свете и заиграло серебристым отливом. Ненавижу серебро.

— Друг, - Шампиньон поцеловал золотистое навершие, - ты знаешь я ненадолго, лишь помогу этим грешникам отправиться в ад.

Отговаривать его было бесполезно, потому я лишь кивнул, склонив шею к земле и мотнув гривой.

К чести святоши, растягивать убийства он не любил, потому у меня сохранялась надежда, что все закончится быстро. Я смотрел на широкую спину моего не самого умного спутника, а затем перевел взгляд на деревянный крест, что стоял в небольшом отдалении от тракта и трещал от неумелых ударов топора. Злодеев было трое. Все крестьяне, если судить по гадким лохмотьям из мешковины и желтоватой от частого недоедания коже.

Топором орудовал старик. Про таких говорят, одной ногой в могиле. Его сморщенный лоб покрылся испариной, сам он кряхтел, тяжело дышал чахлой грудью и время от времени почесывал страшного вида кровяные наросты на грязной шее.

В нескольких шагах от него на траве, положив под голову ладони и вперив взгляд в звездное небо, лежал голый по пояс и болезненно худой бородач. Его будто бы не волновал ни ночной холод, ни шумевший вокруг него лес, ни старик, чье сопение напоминало, скрип несмазанных дверных петель.

Рядом с ним копошился мальчишка, с грязными рыжими волосами (кажется, в них я даже смог разглядеть пару блошек,) с веснушками на напоминающем картошку носу, он стоял на коленках рядом с бородачом и игрался с грязной тряпичной куклой.

— Грешники! – закричал Шампиньон, звеня доспехами и мешая шагами грязь. - Все вы достойны смерти! И вы умрете от моей руки!

Он, наверное, верил, что лесная чаща после его пламенных слов замерла. Что смолкло уханье сов, сновавших время от времени с ветки на ветки, что ночной лес, гудевший до этого, затих. Что ветер, носившийся меж суровых крон, в почтении перешел на шепот. А грязь под ногами хлюпала как-то по-особенному. Ага, как же.

— Дух Святый со мной и во мне, - святоша не унимался, в такие моменты он умел говорить только словами псалмов.

Я не видел его глаз, но был уверен, что он не без удовольствия наблюдает за тем, как старик, заметив его, роняет топор и хватается за голову. Бородач меж тем вскочил, как ошпаренный, сжимая в руке длиннющий мясницкий нож. Он дрожал – то ли от ночного холода, то ли от страха. Не могу его осуждать, я бы тоже испугался, надвигайся на меня дуболом в доспехах со здоровенным мечом в руке и с плащом из овечьей шерсти. Мальчишка обронил куклу, на четвереньках дополз до крестьянина, обхватил ручками его голень, после чего уткнулся в сырую штанину и заскулил. Охающий старик высунулся из-за спины бородача и, пересилив себя, потянулся за вымазанным грязью древком топора.

Я осторожно засеменил следом за моим святошей. Благо, тот скоро остановился и гневным взглядом смерил крестьян, затем посмотрел на поруганный крест, после на топор, чье лезвие мгновение назад вгрызалось в его древо, и, опустил забрало. Мальчик, услышав злой металлический звук совсем рядом, несколько раз всхлипнул.

— Я Байрон ля Шампинь, барон седмдольский и предхолмский, воин Христа и защитник истинно верующих, - разнеслось по лесу. – Кайтесь! Каждый имеет право облегчить душу перед смертью. Даже вы!

Умел он сказануть что-нибудь этакое. Вот не отнимешь. Иногда его проникновенная речь выходила лучше любой поповской проповеди.

— Мудрено говоришь, господин хороший, - сквозь зубы процедил бородач, поигрывая тяжелым ножом, - и вроде даже складно. Да, вот только не нужно не в свое дело ноздри совать. Ехай с миром, пока можешь.

— Значит, желаете отправиться в ад без отпущения. Ваше право. Прочь от креста, свинья! – прикрикнул мой святоша и острие меча направил на крестьянина, выставив правую руку, - все отошли от креста! И не смей грубить благородному!

Мальчишка и старик, не отрываясь, смотрели на блестящий в лунном свете клинок. Я, признаться, тоже смотрел на него. Как же я устал от этого блеска за те десять лет, что верой и правдой служил Шампиньону.

Бородач нервно ухмыльнулся, заметно осунувшись. Он был куда ниже моего святоши, худощавый донельзя, с бельмом на правом глазу и хлебными крошками в бороде и усах.

— Ты меня давай Христом не пужай, - он с ненавистью посмотрел не крест, - это он пусть меня боится!

Ну, после таких слов кровь точно должна была пролиться. Я удивлен, что Шампиньон не свалился в обморок. Подобную гадость он слышал редко и всегда вырезал язык ее говорившему.

Старик, до этого хранивший молчание, вдруг сделал пару шагов вперед, так что острие уперлось ему в выступавшие сквозь кожу ребра, и, размахивая топором закричал:

— Отстань от моего сына! Ишь защитник выискался. Пущай твой бог сам себя охраняет.

Самое время для глупой храбрости.

Мой святоша нахмурился, явно сдерживая желание замахнуться и снести мерзкому богохульнику голову с седыми лохмами. Наступило молчание, которое нарушил мальчишка, что на четвереньках ползал у ног отца и размазывал слезы по грязному лицу.

— Не убивайте нас, господин, - он хлюпал забитым носом и хлопал голубыми глазами, - не убивайте, пожалуйста.

— Вы заслужили смерти, - развел руками рыцарь, - вы дерзнули обидеть Бога, вдумайтесь, Бога! Такое прощать нельзя!

Я едва удержался, чтоб его не передразнить. Я очень хотел есть, а происходящее обещало затянуться.

— А ну, тихо, сопляк, - прикрикнул на мальчика бородач, сплюнул в траву и злобно посмотрел на крест. - Послушай, господин хороший, у нас с твоим богом обида друг на друга, ясно тебе? Он меня не любит, я его. Потому и сносим эти кресты, чтобы показать ему, что мы тоже не лыком шиты.

Он явно был на стороне моего желудка и изо всех сил пытался раздраконить рыцаря и лишиться головы, как можно скорее.

— Рече безумец в сердце своем – несть бог, - прошептал Шампиньон, осознавший, видимо, что один, без христовой помощи, столь безумного богохульства не стерпит.

— Мудрено говоришь, - проворчал бородач.

— Это не мои слова.

— Вона как, а чьи?

— Царя Давида. Помазанника божьего, царствовавшего во Израиле и убившего Голиафа.

— Не знаем мы никакого Давида, - вмешался в разговор старик, - а знаем только, что из твоих слов выходит, что он жид, а, значится, ничего хорошего от него ждать не следует. Как и от распятого. Да мы и не ждем. Не любит он нас. Обижает. А мы ему взаимностью платим. Не боимся его. Зачем бояться слабого бога, который даже постоять за себя не может?

Тут-то все и завертелось. Видимо, слова старика стали последней каплей. Не переставая шептать молитву, мой святоша быстрым, как молния, движением рубанул снизу-вверх вдоль туловища крестьянина – от паха до грудины. На траву вместе с ошметками одежды и кусочками внутренностей обильно брызнула бурая кровь. Мальчишка, видя это, отчаянно завопил, совсем как поросенок на скотобойне. Мне и самому стало неловко, когда старик странно икнул, выронил из рук топор и рухнул на колени, как подкошенное дерево. Он глупо смотрел на вываливающийся из живота кишечник, после чего надавил на него ладонью – сквозь пальцы тут же побежали красные ручейки.

— Ты меня убил, - из последних сил возмущенно захрипел он, подняв на Шампиньона помутневший взгляд, а мне оставалось только удивиться его отменной наблюдательности.

— Нет, - мой святоша с достоинством посмотрел на крест, - я лишь оружие возмездия божьего.

Он толкнул старика в плечо, и тот, теряя остатки жизни, повалился на землю, уткнувшись лицом в липкую грязь. Переступив еще дергающегося от предсмертных конвульсий крестьянина, рыцарь смерил оценивающим взглядом оставшихся еретиков. Мальчишка скулил, не отрывая взгляда от расплывающейся алой, вязкой лужицы. Бородач сделал решительный шажочек вперед, заслонив собой мальчика. Его лицо побагровело, на лбу выступила толстая вена.

— Ты моему отцу брюхо вспорол! - он выплевывал из себя пропитанные ненавистью и злобой слова, а я про себя отметил, что выдающаяся наблюдательность – их семейное достоинство.

— Не я, - спокойно возразил Шампиньон, вытирая кровь с меча о траву.

— Да, как же не ты, гадина, когда ты? Кто тогда?

— Эту руку направил бог, - мой святоша довольно улыбнулся и поднял вверх окровавленный меч.

Как же он себе нравился в такие моменты. Это было видно по его просветленной, довольной рожи, выжав которую можно было бы набрать добрую чашу елея.

Богохульник в ответ прорычал, что-то невнятное, после чего неумело размахивая ножом, бросился на рыцаря. Последний, недолго думая, отступил на шаг и встретил отчаянную атаку крестьянина легким выпадом. Бородач замер, грустно посмотрел на вонзившиеся в его шею острие и захрипел, пуская носом кровавые пузыри. После он высунул язык и задышал по-собачьи, часто, обрывисто, отхаркивая кровь.

Мой святоша рывком вырвал из шеи крестьянина вошедший лишь на кончик клинок и в который раз поцеловал гарду. Бородач схватился за шею, из которой обильно струилась кровь, и, обернувшись, испуганно посмотрел на побелевшего от страха мальчишку.

— Врешь – сына не возьмёшь! – сквозь зубы прохрипел крестьянин, давясь кровью, после чего, собравшись с силами, начал надвигаться на рыцаря. Он делал осторожные шажки, едва-едва передвигая ногами, будто ступал по натянутому над пропастью канату. Время от времени он обрывисто взмахивал перед собой правой сжимающей грязными пальцами древко ножа рукой. Левой, уже успевшей запачкаться красным, продолжал держаться за шею.

Мой святоша чуть отпрянул – лезвие ножа очень некстати оцарапало железный нагрудник и явно целилось в прорези доспехов. Как только между ним и богохульником образовалось расстояние, чуть большее вытянутой руки, рыцарь прекратил пятиться, выставил для опоры правую ногу вперед. Вздохнул и нанес удар. По горизонтали, целясь чуть выше голеней. Перерубить кости, однако, не вышло. Острие прорезало плоть и крепко застряло в коленных чашечках, так что сразу и не вытащишь. Представив какая эта боль, я зажмурился.

Крестьянин же прочувствовал ее на собственной шкуре, потому пронзительно завопил, чем спугнул сов, что сидели на ветках близстоящих осин. Он выронил нож, охнул, сжал зубы настолько сильно, что треснул резец, и как только Байрон вырвал из его плоти холодную сталь, упал животом в траву.

— Поставь над ним нечестивого, и Диавол да станет одесную его. Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех! - произнес мой святоша, довольный, будто кот, искупавшийся в крынке сметаны, и, изогнув руку в локте, вонзил клинок пытающемуся ползти бородачу прямо в хребет.

Крестьянин неестественно выгнулся, захрипел, а после затих, и липкие от крови штанины перестали волочиться по земле. Провернув острие внутри его тела, Байрон рывком извлек меч, с которого беспрестанно текли алые капли.

— Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой. Дети его да будут сиротами, и жена его вдовою! - вновь лесную тишь нарушили слова псалма, и вновь сталь вонзилась в спину крестьянина, на этот раз чуть выше лопатки.

Бородач затих, щекой вжавшись в землю. Мой святоша пнул его ногой по ляжке и удостоверившись, что он мертв, выдернул меч, окропив землю неблагородной кровью.

Мальчик, в этот самый момент, потерявший отца, стоял на коленях, не смея даже поднять взгляда на надвигавшегося на него Шампиньона и размазывая слезы по впалым щекам. Почувствовав клинок на плече, он вздрогнул и всхлипнул, а я понял, что мне все-таки придется вмешаться.

— Ты каешься? – строго спросил мой святоша

— Каюсь, господин, - мальчишка заплакал, - Вы моего отца убили. Вы и меня убьете?

— Ты заслужил смерть, отрок, ты еретик, как и твои поганые родичи, закрой глаза, я обещаю убить тебя быстро.

Скованный страхом мальчик послушно прикрыл глаза ладошками, время от времени поглядывая из-под пальцев на замахивающегося Шампиньона. Мой святоша вздохнул, занес меч над головой, однако ударить не успел.

— Его убить не позволю, - я старался делать голос сердитым, стуча по рыхлой глине копытом.

Мальчишка, услышав мой голос, свалился навзничь, обхватил руками голову и сжался в комочек. Я его понимаю, он вряд ли до меня встречал говорящих коней. Шампиньон, обернувшись и не опуская меча, недовольно дернул плечами:

— Никакой пощады безбожникам – это наш святой путь. Ты ведь понимаешь, что он сын еретика? Я ему помогаю. Таких, как его отец, бог наказывает вплоть до седьмого колена. Знаешь, что это значит? Весь их род ждет злоключения и напасти. Зачем отроку такое? Уж лучше смерть, разве нет? Он мне на небесах еще спасибо скажет. Когда мы будем беседовать в раю, куда у отрока еще есть шанс попасть, если он умрет сейчас.

Я едва удержался от остроты, чуть не поинтересовавшись, как он будет расхаживать по воздухам в таких тяжелых доспехах, но решил не накалять ситуацию, потому спокойно сказал:

— А мне кажется, что бог и без тебя разберется наказывать его или нет, - я обошел Шампиньона и заслонил собой мальчишку, - я ведь сказал, ты его не тронешь, я не дам.

— Ой, да, чтоб тебе околеть, глупая кляча, с чего ты взял, что разбираешься в столь сложном теологическом вопросе лучше, чем я, воин Христов? Отойди, я просто снесу мальчонке голову. Быстро. Он даже испугаться не успеет.

Я смерил моего святошу, насколько это возможно для коня, презрительным взглядом и не сдвинулся с места. Не знаю на что мне сдалась жизнь этого мальчишки, но его смерти я не хотел. Мальчик, почувствовав мою защиту, задышал увереннее, пусть и из страха не поднимался с земли.

— Ну, и ладно, - Шампиньон, сняв с головы шлем, швырнул его в траву, обиженно чертыхнулся и со злобой вложил меч ножны, - твоя взяла. Пусть щенок живет, ему же хуже.

Явно раздраженный он опустился на колени перед деревянным поруганным распятием, коснулся губами нижней части креста и начал читать молитву. Мальчик, осознавший, что смерть ему не грозит, поднялся на ноги и стремглав помчался по тракту, шлепая по грязи босыми пятками. Рыцарь посмотрел ему вслед и стукнул кулаком по сырой земле, услышав слова мальчишки, которые тот бросил напоследок.

— Он погрозился меня убить, ты слышал? – пожаловался мне Шампиньон, - Отродье еретика позволило себе такую дерзость. Мою честь уязвили.

— Не совсем. Он сказал, что Старая Марта убьет тебя. Обычные детские глупости. Кроме того, много ли чести в убийстве старика, болезного крестьянина и мальчишки? – поинтересовался я, еще не зная, что с этого момента наша участь была предрешена.

— Сам Бог сделал эту руку пригодной для меча, - мой святоша говорил торжественно, словно стоял в церкви, а не по колено в грязи, - Бог сделал ее умелой, эти пять пальцев он наделил крепостью и силой, дабы они, сжимая рукоять меча резали, рвали, вгрызались в плоть неверных. Христос милостив, а в мире много сыновей и дочерей гиен, которые принимает его великую доброту за слабость, и считают себя в праве злословить Его и пренебрегать Им. Так быть недолжно и так не будет.

— Дочерей? Я думал, ты противишься убийству женщин.

— Воин Христа не убивает дочерей Евы, - серьезно заметил Шампиньон, поднимая с земли шлем, - он уродует их, если они того заслужили, рвет ноздри, обрезает уши, выкалывает глаза. Бог учит нас быть милосердными, и, знаешь, не тебе наставлять меня, мой друг, после Александрии не тебе.

Последнюю фразу он старательно смазал ядом. И ему удалось меня задеть. Он знал куда бить.

Глава 2

Слова мальчишки ранили моего спутника сильнее, чем я думал, потому на развилке мы вместо правой дороги выбрали левую.

— Щенок явно бежал в свою деревню, - заметил рыцарь, придерживая поводья, - мы держим с тобой путь в Святую Землю, мой добрый друг, вот уже много недель, но нам придется немного задержаться в этих краях. Какой смысл в борьбе с сарацинами у Гроба Господня, если здесь совсем рядом люди позволяют себе рубить кресты?

— Как скажешь, Шампиньон, как скажешь, - понуро ответил я, стуча по земле копытами.

Мне очень сильно хотелось его придушить. К несчастью, зависел я от него также сильно, как он от меня. Да и будучи конем сделать это было не очень сподручно. Радовало лишь то, что с каждым шагом почва становилось все тверже и тверже. Идти по тракту – гораздо лучше, чем месить ногами грязь.

— Я же просил не называть меня так, Гедеон, - рыцарь недовольно нахмурился. – Я Шампинь. Шампинь, не Шампиньон. Я не позволю никаких насмешек над моим родом, ясно тебе?

— Твоим родом? Я такой же Шампинь, как и ты, а значит имею право на любую насмешку, - заметил я, и был абсолютно честен с истиной.

— Ты не такой, как я, - он замялся и начал кусать нижнюю губу, с детства так делал, когда не мог подобрать нужных слов, - по крайней мере после нашего паломничества в Александрию.

Я знал, что святоша стесняется меня. Всегда стеснялся. С самого детства. А после того, что случилось в Египте… Что ж здесь я не могу его судить. Хочу, но не могу.

— Не такой как ты, это какой?

— Сам знаешь, - буркнул рыцарь и начал шептать молитву. Он едва шевелил губами, но в его мурлыканье я смог расслышать девяностый псалом, который вспоминался им всякий раз при воспоминании о том, что я говорящий конь.

— Что боишься вечных мук? Потому что я членораздельно говорю? – я не смог удержаться от остроты.

— На аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия, - мой святоша закрыл глаза и время от времени вздрагивал, будто сидел на иголках.

Я в итоге смог уговорить его на привал. Мы целых два дня без продыху были в пути, солнце давно скрылось за деревьями, уступив место месяцу – своему младшему бестолковому брату, который едва-едва освещал наш путь, потому даже исполненный праведного гнева Шампиньон согласился, что отдых мы заслужили. Он спрыгнул с меня, схватился за поводья и потянул в лес, на хорошо проглядывающуюся с тракта лесную поляну.

Костер рыцарь разжег не сразу. Валежник и хворост, которые мой святоша смог найти, отсырели от дождя и холодной росы, однако, спустя какое-то время, он, повозившись с огнивом, все-таки смог добыть вожделенные искорки, пряча тлеющие хворостинки от ветра раскрытыми ладонями и подкладывая к ним самые сухие ветки и солому.

Мы скоро отобедали и без лишних приготовлений приготовились спать.

— Да, хранят ангелы твой сон, друг, - повернувшись набок произнес Шампиньон, положив под голову железную рукавицу и почесав грудь.

— Боюсь, даже они не уберегут от твоего храпа, - грустно заметил я, предвкушая беспокойную ночь.

И мое предчувствие меня не обмануло.

Он просыпался как минимум дважды. Особенно мне запомнился второй раз. Уже светлело, утренняя заря вот-вот была готова дать ночному небу немного алой краски, как вдруг мой святоша вскочил с земли с громким воплем. В святошу словно вселился бес. Он часто дышал, захлебываясь слюной, кусал пальцы до крови и бил кулаками по земле. Я смотрел на него с жалостью и, не буду кривить душой, с плохо скрываемым страхом.

— Иисус проклял меня! Архангел Гавриил говорил со мной, - рыцарь полз в мою сторону на четвереньках и продолжал бить по земле, смотря мне прямо в глаза, - он говорил, что я проклят, что ты дитя тьмы и колдовства... Он сказал, что ты мое проклятье, что ты зло, так говорил мне Гавриил, он шептал мне это в самое ухо, вот в это ухо! – он, чертыхаясь, ткнул себе в ушную раковину, - ты мое проклятье! Моя боль! - он заплакал, размазывая слезы, и свалился навзничь, рухнув лицом в траву.

Я не знал, что мне делать. Страх, липкий и гадкий, похожий на утробную желчь проник во все мои члены и не давал двигаться. Я глядел в глаза святоши, как и он смотрел в мои, и видел в них боль, слабость и желание смерти. Моей смерти. Между тем, он затих, лишь слабо сопя, уткнулся головой в земляной бугорок. Я не посмел сомкнуть глаз той ночью. Это было слишком. Даже для него.

Утром Шампиньон вел себя так, будто бы ничего не случилось, а я не решился уточнять хорошо ли он спал этой ночью, потому мы после скорого завтрака и его утренней молитвы продолжили наш путь по тракту.

Чем дальше мы шли, тем больше я волновался. Гиблое место. На деревьях почти не было листьев, а те, что продолжали цепляться за ветку, гнили, источая ужасную вонь. По обочинам лежали трупики ворон и сорок. Я внутренне, съежился переступив мертвую лисичку, в разлагавшейся мордочке которой хозяйствовали черви. В воздухе пахло плесенью и мертвечиной. Ветер становился злее с каждым новым шагом, а вышедшее, наконец, из-за облаков солнца ужасало своей мертвой бледностью.

— Мы с тобой избранники. Оба. Так решил Господь. Он любит тебя несмотря ни на что, и я люблю. Верь мне, люблю. Я много думаю в последнее время, - сказал вдруг Шампиньон, - очень много. О Христе думаю. Представь, Гедеон, из всех людей, ты только вдумайся в это, из всех, он выбрал именно нас с тобой. Он избрал меня. Еще в колыбели Его Святая Матерь принесла мне лилию и вложила в уста. Я помню, Ее дыхание, Гедеон, - он вцепился обеими руками мне в гриву, - я не могу Его описать. Запах роз и ладана – едкое зловоние и чад в сравнении с ним. Я съел эту лилию… С того момента я твердо знаю, что мне уготован рай. Я ведь праведен. Честное слово, праведен. Я свято чту божьи и заповеди…

Дальше я не слушал из принципа. Я все равно знал, каждое слово этой истории. К тому же мое внимание привлекло совсем другое.

Чуть поодаль от нас, у моста двое мужчин в помятых рубахах и палашами за поясами под руки вели молодую монахиню. Она была красивой, даже в этой нелепой черной мешковине. Аккуратный маленький носик обрамлялся россыпью веснушек, ямочки на щеках пленили получше любого силка, а в ее глазах, глубоких, как мировой океан, утонул бы самый целомудренный аскет.

Когда один из них - чумазый, с грязными рыжими усами - ударил ее в живот, так что девушка согнулась, я понял, что снова будет драка.

Шампиньон на этот раз решил обойтись без речей. Он ненавидел, когда при нем били женщин, обычно объясняя это тем, что не может забыть разбитое лицо матери после кулаков отца. Потому не говоря ни слова, он извлек из ножен меч, знакомо блеснувший в лучах тусклого солнца серебристым отливом и натянул поводья, заставив меня встать на дыбы. Я понял его. И в целом не был против небольшой заварушки.

Мой святоша на полном скаку снес голову одному из мерзавцев, прежде чем те успели сообразить, что к чему. Удар был мастерский. Меч вошел в мясо, словно в масло, раздробив и перерубив позвонки. Голова, неказистая и небрежная (Бог точно над ней не старался), оросив мою холку кровавыми брызгами, упала с тела и покатилась по мосту. Второй тут же отпустил монахиню, схватившись за свои неряшливые лохмы на висках и позеленев от увиденного. Это была глупая ошибка. Дураку явно следовало хвататься за палаш, потому что вторым ударом Шампиньон разрубил его кадык, сделав на шее неровный рваный надрез, который тут же начал сочиться алым. Монахиня испугано вскрикнула, рухнула на колени передо мной и закрыла голову руками, наверняка позабыв все молитвы, пока бедолага рядом с ней держался за горло и давился кровью. Мой святоша спрыгнул с седла и, поймав чумазого усача за волосы, потащил его к реке. Ударом в голень, он подкосил мерзавцу ноги, после чего с силой погрузил лицом в мутную речную жижу.

— Спаси мя, боже мой, яко внидоша воды до души моей, - обычно торжественный в такие моменты голос рыцаря был совершенно бесстрастным.

Усач дергался, вода вокруг его головы медленно окрашивалась в бурый. Он захлебывался кровью и водорослями. И Бог свидетель, это было заслуженно. Спустя какое-то время мерзавец отправился в ад. Я никогда не верил в Преисподнюю, но знал, что тот, кто бьет женщин, особенно таких красивых, как эта, должен вариться в котле. И если дрова под него будут подкладывать черти, кто я такой, чтобы с этим спорить.

Монахиня оказалась той еще прелестью. Вблизи я смог лучше рассмотреть ее лицо. Она была словно последний луч солнца перед закатом, словно глоток воды, который делает умирающий от жажды. Совершенство во плоти.

Это казалось мне насмешкой. Какой же до омерзения невинной она была. Пленительная лепота, западающая в саму душу в этом ветхом совершенно не подходящем ей саване, свидетельствовавшем о том, что для жизни (самой что ни на есть настоящей жизни) она мертва. Разве для этого Бог, если он есть, создавал такую красоту? Чтобы она чахла в монастырских стенах, теряя с беспощадным временем свою прелесть? Шампиньон без раздумий сказал бы, что да, но Шампиньон был круглым дураком.

Мой святоша помог ей забраться в седло, уверяя, что он защитит невесту Христову от любой напасти, а у меня на душе скребли кошки от мыслей, что я заперт в этом гадком и мерзком теле, от которого за эти десять лет, устал, как старик от сварливой жены. Десять лет назад я бы легко вскружил ей голову, а сейчас… Сейчас я глупое животное.

— Они рубят кресты, - ее голосок звучал, подобно кимвалу и гуслям, несмотря на сбивчивость дыхания и нотки страха - по всей округе. Бог проклял это место. Сначала упал скот. Потом помутнели реки. Потом люди отвернулись от Христа, увидев в нем врага. Они убили настоятельницу и старого священника, а дом Божий, окормляемый нами, предали огню

— Не плачь, сестра, - Шампиньон, ведя меня за поводья, говорил, словно мертвец. Он раскраснелся и вспотел, скорее от злости, чем от недавней рубки, - я не пройду мимо твоего горя. Я уже который день держу путь в Иерусалим, чтобы сразиться с неверными и отобрать у них Гроб Господень. Этой ночью я встретил трех крестьян, что осквернили крест неподалеку отсюда. Я напитал свой меч их кровью. Он узнает вкус плоти и твоих обидчиков.

Я слушал их разговор и проклинал злодейку-судьбу, отгоняя все зловредные мысли, что лезли мне в голову. Я хранил молчание. Не хотел пугать ее своим голосом. Говорящий, чтоб его, конь – это не лучшее зрелище для неискушенной и напуганной.

— Кто мог решиться на такое зверство, сестра? Я не понимаю за что Бог оставил это место. Я держу путь в Святую землю уже много недель, и в это же время здесь, в христианской стране рубят кресты, — Шампиньон не решался поднять на монахиню глаз.

Понятное дело, красота — это соблазн. Соблазн ведет к греху. А греха мой святоша боялся пуще самой лютой смерти. Он трепетал перед монахиней. Она явно с опаской относилась к нему. Спиной я чувствовал дрожь ее тела. Страх был понятен.

Природа (ну или Бог, тут как кому больше нравится) обделила Шампиньона приятными чертами лица. Излишне вытянутую голову венчали спутавшиеся длинные волосы, выцветшие и не обладавшие даже малейшей силой. Меж волчьих глазенок, пересекая правую ноздрю носа-картошки и доходя прямиком до лохматых усов, пролегал глубокий рваный свежий шрам. Лицо мясника, не любовника.

— Это люди Доброго Робина, — она говорила тихо, но для услады моего слуха хватало и этого.

Я представил себе идиота, добровольно назвавшегося Добрым Робином, и презрительно фыркнул, Мария в ответ нежно погладила меня по шее, и я вдруг понял, что живу не зря. Мне было мучительно больно слушать их разговор. Если к карканью святоши за десять лет я привык, то трель этого ангела будила во мне то, что давно должно было умереть в моем сердце.

— Робин — хорошее христианское имя, — серьезно заметил Шампиньон, а я фыркнул во второй раз, — а какое имя в постриге носишь ты, сестра?

Она замялась. Ответила не сразу. И я могу ее понять. Лучше откусить себе язык, чем отвечать на вопросы святоши.

— Меня зовут Мария.

Шампиньон вздрогнул, будто его ударила молния. Он, скрипнув зубами, остановился и торжественно перекрестился. Святоша, будь он не ладен, при этом слишком сильно дернул поводья, заставив меня дернутся, отчего монахиня едва не выпала из седла, вцепившись в мою гриву холодными пальчиками.

— Мария. Так звали мать Иисуса. Божью Матерь. Сама Святая Дева дает нам знак, — он вдруг рухнул на одно колено и вцепился обеими руками в ее башмачок, жадно впившись в него губами, — целую святыню, дарованную Богом. Как Гавриил был послан Святой Деве, так и ты, сестра, встретилась на моем пути, чтобы освятить его, — он продолжал целовать грязный башмак, заставляя ее трепетать, как лист на ветру, а меня сгорать от стыда.

Глава 3

Святоша до полудня приставал к монахине с предложениями совместной молитвы, и всякий раз, к моему удовольствию, получал отказ. Деревья между тем заметно поредели. Если раньше лес вокруг тракта казался густым и непроходимым, то сейчас времена чаща расступались, и то тут, то там уступала места небольшим полянам. Солнце, похожее на растекшийся по сковороде яичный желток, выкатилось на небо из-за мутных серых облаков. Но светить оно совсем не старалась. Лучи были тусклые, холодные и едва пробивались сквозь толщу леса. Это было дурное место. Каждый листок, каждая веточка, каждая травинка пропитались скверной, отравляющей воздух. В небе над нами сновали вороны, будто выжидая добычу.

— Там люди, — серьезно заметил Шампиньон, поправив ножны на поясе, — сестра, приглядись, это Робин?

Вороны довольно закаркали, предвкушая скорый пир. Мария помотала головой.

У костра хозяйничали два подозрительных типа. Один из них, бугай в алых рыцарских доспехах, сидел у костра, грел руки, и пил вино. Приглядевшись я заметил мутные капельки в его усах, и две початые стеклянные бутылки у него под ногами. Таких обычно описывают емко и кратко — головорез. Я знал, что его мозолистые грязные руки — это руки убийцы.

Рядом с ним, насадив на нож кролика и обжаривая его над костром, стоял невысокий толстячок в потертой кожаной куртке с надвинутым на голову капюшоном, в штанах и в грубых вымазанных в грязи ботинках.

Заметив нас, усач поднял с колен заряженный арбалет и направил его на Шампиньона. Толстячок подозрительно прищурился и пискнул, шамкая вымазанными маслом губами:

— Кто такие? Зла нам от вас ждать или добра?

Усач решил поддержать товарища и гаркнул, недвусмысленно хлопнув по арбалету:

— Оглохли или немые?

Бог, если он есть, казалось специально засунул по паре мерзавцев в каждый куст, мимо которого мы шли, заботливо вручил каждому по клинку и, веселясь, наблюдал за нашими злоключениями. Шампиньон, однако, был на удивление спокоен. Он помог монахине спустится с меня, подхватив ее на руки, чтобы прелести не пришлось марать свои башмаки о дорожную грязь, после чего шепнул ей на ухо:

— Не бойся, сестра, я, скорее, умру, чем дам тебя в обиду.

А затем уже в полный голос произнес:

— Тихо, братья, я, как и вы, слуга чести и Христа. Я вижу твои доспехи, добрый брат, ты видишь мои. Рыцари не враждуют друг с другом. Вам нечего бояться. И мне вас бояться не следует.

Усач хмыкнул и пожал плечами. Видимо, решил, что святоша блаженный, и в целом был недалек от истины. Мне вообще иногда казалось, что в рыцарский кодекс и в Библию на всем белом свете искренне верит только мой Шампиньон.

— Складно поешь, — он даже не посмотрел на святошу, его взгляд целиком и полностью был прикован к монахине, и, видит Бог, это было дурным знаком, — мне нравится, продолжай!

Толстячок что-то зашептал на ухо рыцарю, давясь плохо пережеванным мясом, поглядывая на нас и стуча по алым доспехам. Я очень хотел проехать мимо, но правом голоса не обладал. В буквальном смысле. Сейчас только говорящих коней не хватало. Вороны, кружившие над нами, разразились злорадным карканьем.

— Я Байрон ля Шампинь, барон седмдольских и предхолмский...

— Да, начхать, — хохотнул усач, — какой ты там барон, хоть Папа Римский, не все ли равно?

Он начинал мне нравится! Люблю, когда осаживают моего дурака, даже если это делает мерзкая свинья навроде нашего нового знакомого.

— Я Берни, добрый господин, — пискнул толстячок, а это Ротcбери.

По-видимому, он трусовал и решил разрядить обстановку, не заметив, что имеет дело с непробиваемым тупицей.

— Твой хозяин? Ты, верно, его оруженосец? — Шампиньон перебил толстячка, чем изрядно повеселил усача.

— Конечно, хозяин, это ты верно сказал, — он хохотнул, не отрываясь от бутылки, брызгая вином на доспехи и на ботинки товарища, — ступай сюда, мил человек, и кралю свою не забудь. Выпьем вино. Поедим чудного кролика. Только на всякий случай вытащи свой меч из ножен и воткни в траву поодаль от нас. А я опущу арбалет.

Возможно, в этот раз крови не суждено было пролиться, потому меч в землю Шампиньон воткнул. И не буду кривить душой это меня радовало. За годы странствий с ним, я устал от ее вида. Меня тошнило от красного. Даже в красках заката я видел перерезанные глотки и выпущенные кишки. Святоша будет гореть в аду только за это.

Они сели у костра полукругом, я встал у осины, к кроне которой прислонилась Мария, обхватив колени руками, и внимательно наблюдал за нашими новыми знакомыми.

Ротсбери пытался казаться славным малым, но его выдавали глаза. В свете костра они пылали яркими лукавыми искорками. Больше всего пугало то, что он то и дело бросал взгляд на монахиню, жадно облизываясь и припадая к бутылке. Берни после вопросов Шампиньона был зол как черт и нервно грыз кроличью лапку, обеспокоенно поглядывая на нас, но не решаясь высказать недовольство.

Эти двое что-то скрывали, я готов был поставить на это душу святоши.

— Куда держите путь? — спросил усач, вытирая пальцами пролитое вино с алого панциря и тщательно их обсасывая, — ты где нашел такую красоту? Из какого-то монастыря стащил?

Шампиньон покраснел, нервно дернув губой, но стерпел, чем изрядно меня позабавил.

— Я ехал к Святой Земле. Держал путь много месяцев, намереваясь помочь отбить Гроб Господень у неверных, но вчера я наткнулся на трех крестьян, что рубили крест неподалеку отсюда. Сейчас их тела — это пища волков. Как и трупы тех, кто обидел ее, — он кивнул в стороны монахиня и поморщился при виде протянутой ему бутылки.

— Что может быть хуже трезвенника? — брезгливо сплюнул Ротбери и сделал жадный глоток.

— Пьяница, — отрезал Шампиньон, встал на колени, сложил ладони и, закрыв глаза, зашептал молитву.

— Ты что делаешь? — усач удивленно икнул.

Да, я тоже поначалу не понимал. Каждое действие, каждый свой шаг мой святоша сопровождал молитвой. Он не мог без нее, казалась, в ней он нуждался сильнее, чем в пище и отдыхе. Марии стало дурно. Бедняжка позеленела, схватившись за живот и задрожав. Вжалась спиной в ствол гнилой осины, нервно стуча зубами. Еще бы. Я и сам боялся Шампиньона пуще огня, и нашим новым знакомым тоже следовало бы это делать.

Закончив молитву, Шампиньон оторвал завидный и самый жирный кусок от кролика и протянул его Марии, та робко кивнула и прижала кусочек к себе, пачкая жиром монашеский саван.

— Не понимаю, как можно было обидеть такую кралю, — он поманил ее пальцем, — иди сюда, к костру, здесь теплее и жрать намного приятнее в компании, чем одной.

Монахиня еще сильнее вжалась спиной в ствол и закрыла лицо руками. Шампиньон нервно наклонил голову в бок, хрустнув шеей.

— А куда держите путь вы? — я узнал этот голос, мой святоша явно был недоволен.

— Может лучше спросишь откуда мы? — буркнул Берни.

— Мне кажется, приятель, милсдарь Байрон, — он придал своему голосу максимально насмешливый тон, явно пародируя манеру говорить Шампиньона, — предпочитает цель наших странствий их причине.

— Тебе верно кажется, — святоша посмотрел на его панцирь, — Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся?

Если мой святоша читает вслух псалмы, дело точно дрянь. Берни поднял брови. Ротсбери икнул и выронил бутылку из рук. Они переглянулись, после чего усач произнес:

— Мы тоже едем в Святую Землю, друг. Вот те крест, — он хлопнул себя ладонью по лбу, животу, левому, а затем правому плечу, после чего захохотал — я слышал, что там можно очень недурно разбогатеть. Что там позволительно грабить грязных сарацин, отнимать у них золото и женщин. А если повезет можно даже выбить себе крохотный, но приятный титул. Сэр Ротсбери, звучит же, а?

Шампиньон закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Да, еще как звучит, — хихикнул Берни, подмигнув монахине, — или сэр Берни, как вам?

— Да, дерьмо какое-то получается, — пожал плечами усач и толстячок осунулся, недовольно хрустнув косточкой.

— Если выстроится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня брань, на Него я уповаю, — Шампиньон был неумолим и продолжать пугать нас всех словами псалма, после чего он вдруг уставился в одну точку, не моргая и шевеля губами.

— Слушай, краля, он у тебя здоров? — Ротсбери обернулся к монахине, а я вгляделся в его пьяный взгляд, не суливший нам ничего хорошего.

— Говори со мной, а не с ней, — Шампиньон продолжал, не отрываясь смотреть в небо.

— А она что немая? — Берни подошел к костру и выставил перед пламенем ладони.

Он трусил. Пасовал как перед Ротсбери, так и перед Шампиньоном. В компании этих двух ему было так же неуютно, как пескарю среди щук. Таких людей, можно читать как раскрытую книгу. Причем обычно ее хочется захлопнуть на первых же страницах. Я сделал несколько шажков, на всякий случай закрывая собой Марию.

— Там ангелы, — заметил вдруг Шампиньон, ткнув указательным пальцем в небо, — там вдали. Их огненные крылья мелькают меж звезд, — он повел ноздрями, — запах ладана и смирны. Ангелы пахнут дарами волхвов, я точно это знаю. А Богородица лилией. Благодать имеет вкус спелого винограда.

Усач и толстячок переглянулись, а я едва не расхохотался, рассматривая на их обеспокоенные и смущенные физиономии. Привыкайте, мерзавцы, я живу так десять лет.

— Слушай, друг, — Ротсбери положил ладонь на плечо моего святоши, — тут такое дело, мы давно в пути с приятелем. Очень давно. В этом вонючем лесу. У нас есть жратва, есть вино, но, честно слово, только жратвой и вином человек обойтись не может. Вы жрете мое мясо, и, выходит, что вы мне должны.

Рано или поздно он должен был это сказать. Доброта в нашем мире редкость. Тем более, бескорыстная. Я примерно понимал, куда эта тварь клонит, потому сделал еще пару шажков, встав перед монахиней крепкой стеной.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, — с торжественной медлительностью произнес Шампиньон и улыбнулся.

— Нет, не оставлю, братец, поешь не в тему, — усач нахмурился, вновь положив руку на арбалет.

Этот жест не остался незамеченным Шампиньоном, и он улыбнулся шире. Я услышал, как Мария испуганно всхлипнула. Мне вдруг стало так жаль ее, что на душе даже появилась радость от осознания того, что с этими ублюдками сделает мой святоша. Вороны, чувствуя скорый пир, перелетели на ветку осины, уставившись на Шампиньона, словно понимая, что именно он заведует их трапезой.

— Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словеси мятежна, — заметил святоша.

Он продолжал смотреть куда-то в небо, не обращая внимания на недовольный тон Ротсбери. Его безумной непрошибаемой тупостью нельзя было не восхищаться.

— Ладно, раз ты не особо здоров, прямо скажу, я в пути давно, и, стало быть, отвык от женской ласки, поэтому будет славно, если ты своей кралей со мной поделишься, а я в свою очередь, буду с ней нежен, даже шкурки не попорчу, гадом буду. Обещаю

— Обещаем, — поправил его Берни.

Мария всхлипнула за спиной у мужчин, а мое сердце облилось кровью. Как же жесток Господь, раз заставляет такую прелесть как она существовать в одном мире с нами. Разве это честно? Разве это правильно, что такая как она дышит тем же воздухом, что и мы. Бог несправедлив.

— Ты ее хочешь? — Шампиньон наконец-то повернул голову в сторону Ротсбери.

— Ее хочу, — тот улыбнулся и хлопнул святошу по плечу, — она ведь ела моего кролика.

— Хотим, — тихо заметил Берни.

Мария всхлипнула громче, закрыв лицо руками.

— Невесту Христову за кролика?

— Выходит, что за кролика, — простодушно развел руками усач.

— Понятное дело, за кролика, — пискнул толстячок.

Упокой, Господи душу усопших рабов твоего Ротсбери и Берни и отправь их в ад, где им и место. Аминь.

Я знал, что случится после этого, что мерзавцы после таких слов точно не будут жить долго, но не думал, что мой святоша сделает то, что сделал. Меч был далеко, противников двое, но численное превосходство врагов никогда не пугало моего святошу. «Я не один! Со мной Бог»! — обычно говорил он и прорезал себе дорогу мечом сквозь толпы неверных. Вот и сейчас он действовал без страха. Первым делом, Шампиньон рывков вырвал из рук Ротсбери бутылку и огрел ей Берни по лицу. Бутылку лопнула и брызнула мерцающими осколками и вином. Толстячок, опешив, повалился на колени, а затем завопил, схватившись за щеку, в которую впилось по меньшей мере десяток острых стеклышек. Он плакал, размазывая по лицу сопли и кровь и выплевывая непрожеванного кролика.

— Да, чтоб ты сдох! — Ротсбери отпрянул, намереваясь спустить курок арбалета, но не успел.

Шампиньон смог схватится за его локоть и потянуть его на себя, заставив усача выронить из рук оружие и повалиться на землю.

— Да будут пред Господем выну и да потребится от земли память их. Занеже не помяну сотворити милость, и погна человека нища и убога, и умилена сердцем умертвити, — каким-то безумным животным голосом произнес мой святоша и его облаченная в железный рыцарский сапог нога врезалась в голову Берни, пытавшегося подняться с земли.

Удар заставил толстячка дернуть челюстью, открыть рот, выронив в траву пару окровавленных зубов, и упасть животом в костер. Моих ноздрей коснулся отвратительный запах горелого мяса, а ушей пронзительный и жалобный визг, наверняка перепугавших всех местных зайцев.

Шампиньон довольно повел головой, после чего освятил ползущего по земле Берни крестным знанием. Ошибка. Он отвлекся, чем воспользовался Ротсбери. Усач повалил святошу на спину и придавил к земле, взгромоздившись сверху. В его руке в свете солнца и костра блеснул нож, острие которого он пытался просунуть в прорезь доспехов — сочленение между панцирем и шлемом оголяло шею. В эту щель и намеревался протиснутся клинок.

— Я ее на твоем остывающем трупе возьму, падаль, — прорычал усач.

Шампиньон держал Ротсбери за руку, не давая убить себя, но тот был настойчив, слишком настойчив, настолько, что кончик клинка все же коснулся шеи моего святоши, отобрав у него несколько капель крови.

Я понял, что должен вмешаться, иначе Шампиньон умрет, а ведь только он сейчас был в силах защитить прелесть, что как безумная вцепилась рукой в крону осины. Я чувствовал, как страх пронизывает ее тело, как кровь внутри этого чуда волнуется и бурлит. Я должен был спасти ее, и я спас. Ротсбери был в доспехах, однако, я вовремя смог углядеть выглядывающий из-за кирасы ворот рубахи, за который я схватился своими крепкими лошадиными зубами и потянул на себя. Усач не ожидал такого, явно не ожидал, потому свалился с моего святоши навзничь, выронив клинок, чем тут же воспользовался Шампиньон.

Теперь он навалился на грудь Ротсбери и его кулак в железной рыцарской перчатке приземлился подонку в лицо. Раздался жуткий хруст треснувшей кости. Усач странно икнул, подавившись кровью, и тут же получил новый удар. Его нос сломался в переносице. Глаза залились красным. Он дернул головой, и, пошевелив разбитыми губами, выронил на панцирь обломки гнилых зубом.

Блажен. Муж. Иже. Не. Идя. На. Совет. Нечистивых, — после каждого слова псалма кулак Шампиньон обрушивался всей своей крепостью на лицо Ротсбери, забивая его нос меж скул, на манер того, как плотник забивает гвоздь в доску.

Как кузнец бьет по наковальне молотом, так и он превращал небрежное и некрасивое лицо усача в вязкую кашицу из костей, мышц и крови. К его перчатке прилип окровавленный клок черных волос и полосочка кожи. Он ломал его зубы, кусочками выпадающие изо рта, крушил лобные доли, разбивал виски.

Ротсбери давно умер. Его ноги перестали дергаться после ударов, но Шампиньон шептал псалом и продолжал бить подонка, до тех пор, пока кулак не стал вязнуть в липком мясе, и лишь после этого, довольно вздохнув, он слез с Ротсбери и поднял взгляд на небо, в котором, видимо, вновь выглядывал ангелов.

Радостные вороны как по команде приземлись на труп усача. За терпение Бог, если он есть, вдоволь их вознаградил.

Берни вывернуло. Кролик, которого он с таким усердием пытался проглотить все это время, вышел из него зловонными пережеванными кусочками, перемешанными с утробной желчью. Сам он держался за окровавленную щеку и обгорелый живот, боясь дышать. Мария позеленела и старалась не смотреть на обезображенный труп. А я ненавидел святошу за то, что тот снова ее напугал. Один из воронов, видимо, самый храбрый, схватился за уцелевший глаз Ротсбери цепким клювом, вытаскивая из глазницы добычу.

— Ты поганый мясник, Шампиньон, — я не выдержал и заговорил.

Я всего лишь человек, запертый в этом треклятом теле, потому имею право на чувства. Мария нервно повела плечами. Видимо, устала бояться настолько, что даже говорящий конь не удивил ее в должной мере. А Берни... Он начал крестить меня. Себя. Шампиньона. Труп Ротсбери. Монахиню. Марию вырвало. Побледнев, прелесть отвернулась от нас, словно впав в забытье.

— Тихо, брат, ты стал свидетелем чуда. Господь Бог, Иисус Христос вновь спас меня по своей великой милости, — Шампиньон довольный собой, вытирал кровь с железного кулака о траву.

— Это я спас тебя, грязный ты ублюдок, — я старался делать голос злым, но получалось плохо, Шампиньон знал, что я боюсь его пуще огня.

Он улыбнулся. Так любезно как смог. Клацнул окровавленными зубами, после чего схватил Берни за шиворот и приставил к его толстой шее острие кинжала. Берни сжался от ужаса, как загнанный кролик.

— Прошу вас, господин! — толстячок зарыдал, размазывая слюни по красному лицу. Его глазки беспокойно блестели в свете костра. Он не хотел умирать. Что может быть более ничтожнее червя, цепляющегося за жизнь как репейник за одежду.

— Доспехи, — мой святоша кивнул головой в сторону мертвого Ротсбери.

Шампиньон был доволен собой. В его глазах мелькали озорные искорки. Он широко улыбался, так широко, что я видел сгнивший правый резец, хотя стоял достаточно далеко. Он хотел, чтобы Берни умер. Что может быть хуже мясника, что работает на скотобойне во имя Христа?

— Они не наши, — Берни глупо икнул, почувствовав, как клинок больно уколол его шею.

Я смотрел на него и думал о том, как же все-таки некрасиво торчит из его щеки кусочек стекла.

— Не ваши? — Шампиньон отпустил ворот рубахи Берни, и тот попытался чуть отползти, за что тут же получил пинок живот, заскулил и затих.

— Не наши, — захныкал он, откашливаясь, — рыцарь. Ехал рыцарь в красных доспехах. Молодой. Дурной. Блаженный. Назвался Парцифалем.

— Персивалем? — не расслышал святоша.

— Парцифалем, — поправил толстячок.

— Парсивалем? — Шампиньон не унимался

— Да будь его имя не ладно, кто ж разберет как этого доходягу на самом деле звали! — в сердцах вскрикнул Берни, — У него была лошадь. Красные доспехи. И небольшой скарб. Он ехал один. Без сопровождения. Был пьян, зуб даю, пьян, потому что нес чушь про исчезнувший замок. Про какую-то чашу. Про отрубленную голову.

Я не слышал прежде такого имени. Зато краем глаза увидел, что монахиня, после того, как Берни его произнес, едва заметно вздрогнула. Бедняжка все это время держалась за живот и плакала, раня мое сердце. Я никогда не понимал в чем был план Бога, когда он решил сотворить наш мир. Чтобы по итогу чудесные цветы вроде этой прелести чахли из-за соседства с такими сорняками как мы?

— Вы убили его, — строго спросил Шампиньон и ударил Берни рукоятью кинжала по лодыжке.

— Да! — взвизгнул он, — то есть Ротсбери. Это сделал Ротсбери. Рыцарь отказался делиться своим добром. И получил арбалетный болт в грудь, — толстячок закрыл лицо руками, ожидая новый удар.

Напрасно. Шампиньон лишь перекрестился. Медленно и размеренно, рассматривая небольшую дырочку на алых доспехах. Марию вырвало мне под копыта.

— Упокой, Господи, душу Раба Парцифаля, моего брата и твоего верного слуги, и даруй ему место вблизи Престола Твоего на страшном суде. Ты каешься? — святоша вновь схватил толстячка за ворот и притянул его к себе.

— Да, каюсь! — Берни заплакал так, как обыкновенно рыдает обреченный, — не убивайте меня, господин, что вам от моей смерти? Ротсбери меня заставил. Это он все. Он его убил. Он доспехи надел. И монашку вашу тоже он захотел. Я ведь только за компанию.

— Отпускаю тебе грехи твои, да примет Христос твою вонючую душу, —продекламировал Шампиньон, и острие клинка распороло горло толстячка, который после этого отчаянно вздохнул, переходя на хриплый свист.

Когда его глаза потухли, а пальцы перестали дрожать, Шампиньон бросил кинжал в котелок, затем осмотрелся и начал рыскать в ближайших кустах. А я смотрел то на Ротсбери, чья морда стараниями моего дражайшего приятеля напоминала кашеобразную кровяную жижу, то на Берни, что остывал чуть поодаль от костра, и почему-то вспомнил вишневый пирог, который наша кухарка готовила мне на святки, когда я был еще мальчишкой. Красные спелые ягодки. Алый сок, что стекает по твоим губам при укусе. Интересно, в аду пекут вишневые пироги?

Глава 4

Свою добычу наши покойные приятели решили не прятать далеко, завалив нехитрый скарб еловыми ветвями и присыпав хворостом чуть поодаль от поляны, где мы сидели. Из мешка Шампиньон извлек изящного вида мраморный кубок, относящийся, если судить по рунам, что виднелись на чаше, к временами ветхой древности, и небольшой сундучок, кованый медью и украшенный серебряными рыбками. Стоило святоше, перевернуть сундучок, как тут же, что-то в нем перекатилось по дну и глухо стукнулось о стенку.

— Там кровь, высохшая, на само дне кубка, — заметил я, больше не пугаясь того, что монахиня знает о моем проклятье.

Прелесть, несмотря на свой постриг, не подала виду, вновь услышав мой голос, и я был ей благодарен. Хотя, о чем это я. О чем речь, если она оказала миру услугу, самим фактом того, что существовала. Ее красота пьянила сильнее любой самой крепкой браги. И, видит Бог, я был мертвецки пьян.

— И правда, кровь — согласился Шампиньон, — а ты посмотри сюда, — он осторожно указал на замок, что запирал сундук, — узнаешь эту печать?

Чтоб я сдох, с каждым мгновением дело становилось все гаже. Крест, воткнутый в череп. Печать из светлого воска. Святая инквизиция, спаси нас Божья Матерь.

Я умолял Шампиньона бросить наши находки в ближайшей канаве и скакать отсюда во всю нашу прыть. Подальше от места, где рыщет Святая Братия. Но, понятное дело, он меня не послушал. Он вообще слушал только своего ангела, что бы это не значило. По словам Марии, до деревни оставалось совсем немного, и уже совсем скоро мы продолжали свой путь, оставив трупы Ротсбери и Берни позади.

Какое-то время мы ехали молча. Монахиня, сидя в седле, боялась лишний раз привлечь к себе внимание. Шампиньон молился, ведя меня за поводья, и то и дело щурясь (видимо, выискивал кого бы еще ему отправить на тот свет). А я просто злился и держал язык за зубами. Когда я злой, всегда хочу уколоть этого дурака, поддеть, выставить глупцом, что в прочем не так сложно. Но я не хотел лишний раз пугать эту прелесть, что держалась своими пальчиками за мою гриву и глупо хмыкала, всякий раз, когда я спотыкался на ухабах. Мое тело — это тюрьма, хуже которой трудно представить.

— Крест, — Шампиньон внезапно замер, как мраморная статуя древнего бога, и мне тоже пришлось остановиться.

В траве совсем рядом с трактом, по которому мы ехали, лежало поруганное распятие, основание которого хранило следы свежих ударов топора. Шампиньон вдруг опустил голову на грудь, закрыл глаза ладонью и заплакал. Он рыдал, всхлипывал и давился глубокими вздохами как маленький мальчик, у которого отобрали любимую игрушку.

— Сестра, — он повернул к нам свое лицо, по котором стекали слезы, после чего рухнул на колени и припал лицом к ее ноге в стремени, — поверь, я отомщу, я убью всех твоих врагов. Потому что твои враги — это враги Христа. Ты носишь Ее имя. Имя Его Матери. А это знак того, что ей нужен мой меч, что карает твоих врагов. Я клянусь тебе, — он поцеловал ее башмак, — служить тебе, — еще один поцелуй, — верой и правдой. Клянусь землей и небом, солнцем и луной, что сделаю все, что ты мне скажешь, любой твой приказ. Вверяю тебе свою душу и тело.

Я почувствовал, как монахиня деревенеет. Как ее тело становится твердым, как она нервно клацает зубками и судорожно сглатывает подступившую к горлу слюну, пока этот придурок лобызает ее грязную обувь. Уже второй раз за день. Бог, если ты есть, неужели так должен выглядеть твой слуга?

— Мы не оставим распятье поруганным, — серьезно заметил Шампиньон, вставая с колен, — символ искупительной жертвы не будет осмеян.

Он подошел к кресту, и после долгих усилий взвалил его себе на шею, согнувшись вдвое и глубоко выдохнув. Святоша сделал первый шаг и выдохнул еще раз. Крест был большим. Тяжелым. Их хорошего крепкого дуба. Новый шажок. Правая нога Шампиньона по лодыжку увязла в грязи, а он согнул ее в колени, переводя тяжесть креста и наполняя грудь воздухом. Его лицо покраснело. Доспехи звенели на манер церковных колоколов. Еще шаг. Уверенный. За него приходится бороться. Пот градом катится со лба и шеи. Вены вздуваются и твердеют. Святоша держит подножье креста над землей, чтобы не волочить его по грязной дороге, от чего распятье всем весом давит на спину, вминая хребет.

— Повторяю путь твой, Господи, да посрамятся бесы и слуги их! — он взревел и пошел так быстро как смог, верно, представляя, что идет на свою личную маленькую Голгоу, — слава Тебе! Слава мне!

А вот за такое можно и на костер угодить. Я тихонько трусил следом за плетущемся с крестом на спине Шампиньоном и размышлял. Апостол Петр, как говорят, попросил своих гонителей, чтобы те распяли его вверх ногами, понимая несоразмерность своего подвига подвигу Христа. Мой же святоша избытком скромности не страдал.

— Мы не знаем сколько нам ехать, — призвал я к его благоразумию, — давай выберем достойное место и прислоним крест к дереву, ты не сможешь тащить его на себе всю дорогу.

— Отойди от меня, Сатана! — сжав зубы, Шампиньон продолжал мешать грязь ногами и двигаться вперед со скоростью черепахи, которой никогда не обогнать Ахиллеса.

Солнце ползло по небо, видимо, желая спрятаться за густыми кронами, лишь бы не видеть того, как мой святоша плетется по тракту, согнувшись в три погибели. Я шел следом. Медленно. Ведь темп нашего путешествия теперь зависел не от меня. Монахиня, прильнув к моей шее, забылась в сладкой дреме, пока ее верный слуга нес ее как величайшую драгоценность.

Шампиньон, болезненно постанывая, держал на спине свое сокровище. Мое тихо сопело, сидя в седле. Хотелось плакать. Но чего стоят слезы коня? За что я заперт в этом треклятом обличье? Если на небе есть божественная канцелярия, пусть задекларирует, что мое наказание несоразмерно моему поступку. Я совершил ошибку. Пусть страшную, но это было десять лет назад. Неужели святоша будет вечно, подобно корабельному якорю, не давать мне хода.

— Да воскреснет Бог! — Шампиньон обернулся на меня, и я увидел, что в глазу у него лопнул сосуд, — мне тяжко брат, очень тяжко, но я не могу бросить этот крест. Христос шел. И я буду!

Рыцарь взревел, как раненый медведь, и сделал несколько уверенных шагов. Застонал. Согнулся сильнее, почти к самой земле. Он ослабел, потому уже не мог держать подножие креста строго над землей, потому оно то и дело опускалось вниз и взрыхляло тракт. Мне вспомнилась притча о сеятеле, но земля в здешнем сочившимся скверной лесу точно не добрая почва.

Вид на деревню открылся ближе к ночи, спустя тысячи шагов, когда высунувший сухой язык Шампиньон уже не мог ступать по рыхлой земле. Завидев огни, он улыбнулся, пробубнил слова псалма и повалился без чувств. Звон доспехов гулким эхом разнесся по лесу.

А между тем, к нам по проселочной дороге бежали люди. Судя по мелькающим огонькам ночной тьме огонькам факелов, их было немало. Все как на подбор в идиотских темных мантиях, с натянутыми на голову капюшонами. Среди них, как волк среди овец, выделялся тип, при виде которого у меня задрожали щиколотки. Трудно сказать сколько лет ему было — что-то среднее между цветущей юностью и увядшей старостью. Высокий, как дерево. Худой, как трость. Осанка дворянина, наверняка держится в седле получше моего святоши, что лежал лицом в луже рядом с моими копытами. Кожа цвета просеянной мухи — болезненная бледнота. Волчий взгляд. Узкое лицо с заостренным подбородком. Камзол по последней моде, накрахмаленный воротничок, приталенные брюки из парчи. На указательном пальце перстень с эмблемой Святого Братства. От него веяло злобой и пахло перцем и смертью. Я сразу понял, что этот тип попьет много нашей крови. И как показали дальнейшие события, не ошибся.

Часть вторая. Верю, Господи, помоги моему неверию

Стенограмма отрывка из документального фильма "Рыцарь-веры" из цикла "Люди святой жизни" (2010 год).

Диктор:

(Кадры, демонстрирующие могилу Байрона ля Шампиня. Верующие целуют нагробие, подносят к могиле цветы)

...Святость Байрона доказывается уже тем, что до сих пор к месту его славной кончины стекаются тысячи паломников. Люди приходят сюда из соседних сел, городов и даже стран. Бог призрел Байрона еще в юности. В народе живо предание, согласно которому, когда юный рыцарь лежал в колыбели, он был удостоен визита самой Божьей Матери, которая, как говорят, явилась ему в свете дня, держа в руках прекрасную благоухающую лилию, которую он вложился в уста мальчика. Тот съел эту лилию, и с тех пор попал под особый покров Святой Царицы Небесной. Эта история передавалась через многие поколение верующих, и сегодня, особенно сегодня, оно живо, как никогда...

(Кадры, демонстрирующие гравюру, на которой изображен молодой светловолосый юноша с красивыми чертами лица, выправкой аристократа и шпагой в руках).

...На протяжении всей своей жизни Байрон молился о погибшем в Александрии брате Гедеоне, чья смерть окончательно поделила жизнь святого рыцаря на до и после... О жизни Гедеона известно очень мало. Хроники не сохранили о нем практически никаких следов. Однако, сохранившиеся записи свидетельствую о том, что юноша верил в Бога ничуть не меньше своего святого брата.

Глава 5

Его звали Клаус. Инквизитор Клаус.

Я думал, что хуже этого леса, кишащего головорезами всех мастей, что ваш пес паразитами, ничего быть не может. Ошибался. Святоша подтверждал это своими сломанными пальцами и содранной с боков кожей. Как говорится, из огня да в полымя. Я не знал, где он сейчас и что с ним. Жив ли он вообще? А если нет, была ли его смерть быстрой или перед этим его вдоволь помучили. Признаюсь, в глубине души я надеялся на второй исход.

В последний раз мы виделись три дня назад. Святоша был обнажен. Подвешен к потолочной балке конюшни. Два его пальца на правой руке гнулись так, как не должна гнуться кость. Из бедра, по которому тонкой струйкой стекала кровь, торчала рукоять ножа. Красным залилось изможденное лицо, большая часть груди. Густые кровинки путались в грязной бороде. И даже в таком состоянии, когда любой другой был бы сломан, он улыбался и смотрел в лицо своему мучителю так, словно тот был жалкой кучкой навоза.

— Страдаю за Господа моего, Иисуса Христа, — он качался, пока сыромятный ремень жег плоть на его запястьях, а я стоял в стойле конюшни, где его мучили.

Здесь пахло плесенью, сгнившей соломой и конской мочой, хотя кроме меня коней здесь не было, а стойла, которых я насчитал около пяти, пустовали. Я так и не понял, почему Шампиньона решили кромсать именно здесь, но кто я такой, чтобы спорить со Святой Братией. Хотя отсутствие канцелярского служащего удивило, я не больно разбираюсь в допросах, но то, что творилось сейчас определенно нарушало всевозможные правила.

— Нет, Христос тут не причем, поверь, я в этом что-то, да понимаю, — инквизитор Клаус сидел на табурете, чуть поодаль от меня и гладил большого серого кота, что лежал у него на коленях.

Он не понравился мне сразу. Повадками и манерами напоминал змею. Казалось, что даже язык у него и тот раздваивается. Возможно все дело в слегка сдавленном и тихом голосе, смахивающем на шипение. В этом мерзавце не было открытой злобы, лишь ядовитая отстраненность.

Рядом со мной стоял мальчик-служка, лет шестнадцати на вид. Славный паренек с глуповатым лицом, в рубахе из грубой ткани до колен, явно ему не по размеру, подпоясанный бечевкой вместо ремня, в смешных штанах с потертыми коленями. Он старался не смотреть на страдания Шампиньона, в левой руке держал деревянную кружечку, а правой гладил меня по холке, приговаривая в пол шепота:

— Тихо, лошадка, тихо, скоро все кончится. Они уйдут, и я тебе сена насыплю. Полакомишься.

Его соломенные грязные волосы путались и напоминали мочалку, которой прислужница скребла мою спину, когда мне было столько же, сколько ему, под правым глазом синевой проступал синяк (видимо, парнишку часто колотили). Лицо было круглым, нос маленьким, а губы такими узкими, что я не сразу их приметил

— Пить, — инквизитор щелкнул пальцами, и мальчишка, спотыкаясь бросился к бадье, наполняя кружку студеной водой, а когда понес ее инквизитору запутался в ногах и рухнул на дощатый пол, разбрызгав по нему всю воду. Кот, что чинно лежал на коленях Клауса, зашипел и ощерился.

Шампиньон заливисто захохотал, нарушая злую тишину.

— Вы видели? Видели? Ангел поставил ему подножку, чтобы развеселить меня. Дивны дела твоя, Господи, — он смеялся каким-то безумным истеричным смехом.

Два инквизиторских солдата, что стояли в мокрых от дождя плащах, у стола с пыточным набором, переглянулись и нервно пожали плечами. Они устали. Им пришлось терзать святошу целый час, а тот своим смехом свел на нет все их усилия.

Между тем мальчишка, побелевший от ужаса закрыл голову руками, предвкушая знатный нагоняй, а то и чего похуже. Его и так мутило, от вида всех тех беззаконий, что творили инквизиторы с телом моего святоши, терзая его клещами, вырывая пальцы и ломая кости.

Клаус скинул с колен кота (тот недовольно фыркнул и юркнул за бочку), встал с табурета под хохот Шампиньона и кивнул солдатам, после чего один из них, вооруженный деревянным молотком, подошел к святоше и саданул его по колену, заставив подавиться смехом и захрипеть об боли. Затем инквизитор приблизился к мальчику, который даже дышать перестал от страха, и ... молча поднял с пола кружку. Обычно таких разинь бьют и бьют сильно. Я сам часто поколачивал не слишком расторопных служек, будучи еще наследным бароном.

— Ступай, позови Герду. Мы скоро закончим, — инквизитор оттряхнул кружку от пыли, после чего сам подошел к бадье, пока радостный, что не получил тумаков, мальчишка улепетывал из конюшни, сверкая босыми пятками.

Клаус смотрел ему вслед, делая жадные глотки из кружки. Это был милосердный жест, но пусть не старается. Меня все равно от него тошнит, учитывая все то, что творили с Шампиньоном.

— Теперь к тебе, — улыбка, которая готовилась появиться на его бесстрастном лице инквизитора, сошла на нет резко, будто ее и не было, стоило ему обернуться к святоше. Сейчас в его глазах было столько холода, что мне стало зябко, — еще раз, как ты узнал про Грааль и голову Короля-рыбака и по чьей воле ты убил беднягу Парцифаля, да спасет Господь его душу.

— На мне нет его крови! Брат не убьет брата. Рыцарь не поднимет меча на рыцаря. Мои руки чисты. Сердце кротко. Рви мое тело, пес, это ничего не изменит, мою душу ты тронуть не сможешь.

Он напоминал мне шарманщика, инструмент которого способен играть только одну мелодию. Десять лет. Один и тот же мотив. То же неизменное расположение нот. Мой святоша — живое воплощение того, что люди не меняются.

— Душу? — шумно вздохнул Клаус, после чего посмотрел в сторону солдат, — дальше я сам, стойте у двери.

Те поклонились в пояс, а затем медленно пошли в сторону выхода. Когда дверь за ними захлопнулась, впустив в конюшню немного осеннего холода, инквизитор снова вздохнул. А мне в этом вздохе почудилась перемешанное с грустью отчаяние артиста, уставшего за годы жизни играть одну и ту же роль.

— Человеческая душа - потемки, — сказал он так тихо и с такой грустью, будто бы боялся пораниться о собственные слова — тебе правда не страшно?

— Я боюсь только Бога, только он может сделать мне зло, только его рука способна сломить меня, только его воля выше моей, только его дух наполнит страхом и робостью, а ты и твои прихвостни... Вы не достойны креста, которому служите. Белоручки! В вас в нет желания служить ему верой и правдой. Вы мучили меня без должной отдачи. Я разочарован.

Инквизитор нервно дернул плечами, а кружка из его рук выскользнула на пол, расплескав по нему воду. Кажется, в привычной пьесе что-то пошло не так, как было заведено.

— Не достойны креста? — Клаус оставался спокойным, а на его лице не было даже тени злобы, — наверное, ты прав. Не достойны креста, - он хмыкнул, сел на табурет и растерянно вперил взгляд в потолок, - ты наверняка прав. Знаешь, сколько таких как ты я видел, скольким я лично отрезал языки и выколол глаза. Вы снитесь мне. Приходите ко мне по ночам. Стоите над кроватью. Ваше зловонное дыхание будит меня. Я спрашиваю вас: «Зачем пришли»? А вы молчите. С каждым годом вас все больше и больше. Слепых и немых. К чему это все?

Трудно было сказать кого он спрашивает – Бога или моего святошу. Шампиньон смог задеть его. Я не видел глаз Клауса, но знал, что те выдают в нем обиду, боль, злобу, пылающую в его душе.

— Я служу Христу, неумеха, столько лет, что страшно сказать, — рыцарь снова захохотал, не обращая внимания на то, что из его раны на ноге фонтанировала бурая кровь, — я отнял столько жизней у божьих врагов, что у твоих сосунков не хватит чернил, чтобы записать их все. И они не приходят ко мне во снах. Потому что я отправил их в ад, а оттуда нет хода обратно.

— Ты просто не понимаешь, — Клаус устало размял виски пальцами, — во что именно ввязался. Ты хоть знаешь, кто такой Парцифаль?

— Славный рыцарь Христос!

Какой же он непроходимый тупица. Кажется, в этом с инквизитором мы были солидарны.

— Парцифаль — рыцарь круглого стола, его миссия — важнейшая из всех, что курировал Ватикан. Его смерть — это трагедия, плата за которую, это вечные муки, а перед ними смерть на костре.

Круглый стол. Звучало премерзко, я не знал, что это значит, но вряд ли что-то хорошее. Больше всего сейчас меня пугала не судьба моего дурака, а участь прелести, с которой нас разлучили еще на входе в деревню. Бог не должен обидеть ее. Иначе я отказываюсь в него верить назло всем ватиканским куриям.

— Его убийц я отправил в ад лично, пошли людей по северному тракту, и там ты найдешь их остывающие тела.

— В ад? Не уверен, что там. Ада не должно существовать, — сказал Клаус вдруг страшные для инквизитора слова, — Ведь, если ад есть, я ведь точно в него попаду, а хорошие и добрые люди попадут в рай, и я никогда их не увижу, понимаешь, приятель, никогда, — он грустно хмыкнул, после чего, будто придя в себя от этого внезапного философского помутнения, добавил, — послал. Нашли, — его лицо по-прежнему не выражало ни единой эмоции, ни злости, ни радости, лишь слабая тень усталости с толикой безразличия, — Грааль в любом случае был у тебя. Голова Короля-рыбака тоже.

Грааль. Так вот как назывался тот кубок. Слово красивое, я повторил его про себя несколько раз, смакуя на языке. Я порядком подустал наблюдать за тем, как терзают моего святошу. Он заслужил каждую потерянную каплю крови, каждый вскрик и каждый терзаемый нерв, но все же.

— Ада нет?! Ада нет?! — мой святоша совсем взбеленился, — вонючая тварь, отрицающая бога! Безбожный подонок! Развяжи мне руки, и я вырву твой поганый язык! Вырву твое сердце и отдам его на съедение псам. Ад есть! Слышишь, тварь! Есть!

- Я не знаю. И ты не знаешь. Никто не знает. Знать и верить – это ведь не одно и тоже. Вера, оно как тоненькое дерево, понимаешь? Вырывается с корнем при малейшем ветерке, - Клаус развел руками и вновь грустно хмыкнул, - а вокруг нас настоящая буря. Хотя может ты и прав, может ад и есть. Если так, предлагаю в будущем там и встретиться.

Это было забавно. Они словно поменялись местами. Привычная трагедия, коей всегда был инквизиторский допрос, стараниями моего святоши превращалась в комедию и фарс. Они оба играли не по правилам, будто перепутав реплики друг друга. Даже Клаус не смог удержаться и слабо улыбнулся, оборачиваясь ко мне. Он верно думал, что с Шампиньоном можно быть откровенным. Кто будет верить безумцу?

— В любом случае, - инквизитор встал с табурета, - это все не имеет значение. Я послал человека в столицу. Тебя вздернут на ближайшем столбе, как собаку, предварительно выпотрошив, это то, что нельзя отменить, — его лицо было бесстрастным, он даже не моргал.

— Мария? — вдруг к моей радости прорычал святоша с такой злобой в голосе, что на его лбу вздулись вены.

— Мария? — Клаус наклонил голову на бок.

— Мария! — в этом слове было столько же ненависти, сколько и крови на полу под подвешенным Шампиньоном. Много.

— Ах, Мария, — губы Клауса дрогнули в слабой улыбке после этого слова, когда он подошел к выходу и остановился у медного светильника с тремя толстыми восковыми свечами, — думаю, она пополнит ту толпу, что приходит ко мне по ночам. Я правда еще не решил сделать ее слепой или немой. Если ад действительно есть, у тебя будет шанс с ней встретиться.

Шампиньон к явному удовольствию инквизитора зарычал и подавился слюной. Пена выступила у него на губах, пачкая бороду и мешаясь с кровью. Он дергался в ремнях, раскачиваясь над полом и изрыгая проклятье за проклятьем. Клаус даже не обернулся, продолжая рассматривать мерцающий язычок пламени.

— Любопытная все-таки штука огонь, да, приятель, любопытная прежде всего тем, что именно на нем нас будут жарить, если ад и в самом деле есть, — закончив речь, он постучал по двери, и в то же мгновение в конюшню зашли двое солдат, что все это время мокли под дождем у порога, — развязать его. Раны закрыть. Кормить и поить. До столицы он должен добраться живым…

Инквизитор не успел договорить. И затворить дверь тоже. В него вместе с промозглым ветром влетело милейшее создание лет семнадцати, если верить моему умению оценивать возраст на глаз.

Белокурая, со вздернутым к верху носиком, ее мордашка была так хороша, что казалось принадлежала руке талантливого скульптора. Ну не могла такая красота и утонченность появится по воле случая. Тонкая. Нежная, словно лесная лань. Живое воплощение слова «грация». Она шагала изящными туфельками по залитому кровью полу, как нимфа ступает по водной глади. Она шла по грязным доскам, но топтала мою душу. Невинность в сочетании с такой красотой — опасная смесь. При виде нее мое сердце забилось чаще. Будь я человеком... грехи наши тяжкие.

Завидев окровавленного святошу, она замерла и испуганно вздрогнула. Казалось, еще немного и девушка рухнет без чувств. Это понимал не только я, но и инквизитор.

— Не смотри, — Клаус закрыл ей глаза ладонью, пока его люди снимали изможденного пытками Шампиньона с ремней, а после волокли его по полу, угощая тычками и пинками в ответ на попытку вырваться, — как ты себя чувствуешь, солнышко? — когда святошу увели, инквизитор приложился ко лбу девушки губами, нежно, словно к мощам.

Его голос стал таким мягким, что его можно было мять как воск. Только сейчас я смог разглядеть, что девушка болезненно бледна. Ее лицо будто вымазали белилами, а ярко-алые губы, цвета дикой вишни, лишний раз подчеркивали неестественную белизну ее кожи.

Примечательным было не только это. Шампиньон, когда его волокли из конюшни, как мешок с картошкой, приметив девушку затих. Ни рывков, ни проклятий. Его внимание целиком и полностью было приковано к ней. Да, она и правда была похожа на ту, кого мой святоша хотел забыть. Отдаленно, но похожа.

— Сегодня крови не было, дядюшка Клаус, когда я кашляла, — девушка грустно хмыкнула, крепко его обняв, — я не боюсь умирать, не думай, я готова, я каждый день читаю молитвы на отпуст, как велел преподобный, я буду ждать тебя на небе, если что-то случится, вместе с мамой.

— Не говори так, — он прижал ее к себе, так крепко как мог, а его голос дрожал, словно тронутая струна лютни, — Бог не посмеет обидеть своего верного слугу твоей смертью, солнышко. Ты еще меня переживешь, - он снова поцеловал ее лоб, а я заметил скатившуюся по щеке слезу. Не знал, что Святая Братия умеет плакать.

Я понимал, из-за чего ему было больно и теперь осознавал, почему он с такой упертостью не желал верить в Ад. Эта нежность в белом шелковом платьице с оборочками, в белых же перчатках на ручках после смерти, которая, судя по ее виду, не заставит себя долго ждать, полетит на небо легким облачком, чтобы приземлиться в райских кущах, а змеюка, что ее обнимала будет гореть в Аду на самом жарком огне. Где-то рядом, к слову, на постном маслице будет томиться мой святоша. Ну, а если быть совсем честным, в сковороде по соседству буду тушиться я. Такова жизнь.

— Какой конь! Боже, — она радостно фыркнула, высвобождаясь из объятий инквизитора и всплеснув ручками, — какая прелесть! — подбежала ко мне и погладила по холке, — он просто прекрасен, будто сошел со страниц книжек, как же он хорош!

Я заметил, что девушка старается изо всех сил не смотреть на лужу крови, что впитывали доски пола, а также на вымазанные алым ладони инквизитора.

— Дарю, — Клаус едва не положил руки девушке на плечи, но тут же отдернул их. Понял, что запачкает платье и смущенно покраснел, услышав ее довольный вскрик, — только условие. Катайся на нем осторожно, — он поцеловал ее затылок, снова нежно, он будто боялся обжечь губы — а твой дядюшка, Герда, будет делать все, чтобы тебе было хорошо. Умрет ради тебя, если потребуется.

Глава 6

С тех пор прошло три дня, и по святоше я не скучал. Моя новая хозяйка была прелестью. Особенно в сравнении с безумным фанатиком, который умел только молиться и убивать, убивать и молиться.

Понятное дело, я не говорил с ней. Сейчас я был не в том обществе, чтобы вываливать свое проклятье на потеху Святой Братии, потому помалкивал. Инквизиция... Я мало о ней знал. Даже когда был человеком. Да и немудрено, о слугах святого престола либо не говорили, либо говорили так, чтобы никто не слышал. По слухам, сеть инквизиторских курий покрывала всю Европу от Средиземного моря до Альбиона. Их задача была проста до невозможности: каленым железом выжигать любую заразу способную нанести вред Церкви. К слову, мой святоша занимался тем же самым безвозмездно.

Она была замечательной. Цветущая Герда. Райский цветок. Семнадцать годков. Я тогда угадал. Всегда угадываю. Она была полной противоположностью Шампиньона, удивительно совмещавшего в себе уродство души с отвратительностью тела. Обходительная со всеми, даже со слугами, о которых обыкновенно людьми ее положения принято вытирать ноги. Так, она имела дружбу с парнишкой-конюхом, и теперь стало понятно, почему тогда этот разиня смог избежать наказания.

Мы шли по пыльной дороге вдоль покосившихся деревенских изб с незатейливыми огородиками и скромными двориками. Герда сидела в моем седле, а Кай (тот самый конюх) вел меня за поводья, готовый подставить девушке руку, как только та захочет спешиться. Я смотрел по сторонам, шагая так осторожно как мог, не хотел ее уронить, и никак не мог понять, что в этом болоте забыла Святая Инквизиция.

Деревня была небольшой. Пятнадцать. Самое большое, двадцать дворов. По середине, как и положено, стояла деревянная церковь. Хотя вернее сказать, то, что от нее осталось. Небольшая церквушка стала жертвой поджога, потому сейчас о ней напоминали лишь обуглившиеся бревна, сваленные друг на друга да почерневший от копоти крест, единственно свидетельствовавший о святости этого места. Дело рук Доброго Робина, если верить словам Кая. Ветер до сих пор носил по округе пепел и сажу. Хотя шагать мимо домиков с узорными ставнями было куда приятнее, чем по вязкой лесной грязи, набитом зверями в людском обличии.

— Почему они жгут церкви? И рубят кресты, как думаешь? — спросил вдруг Кай, когда святое пепелище осталось далеко позади.

— Кто они? — хмыкнула Герда, вцепившись мне в гриву, в седле она сидела из рук вон плохо, — люди Доброго Робина?

— Ну, понятно кто, — Кай ударил себя по прыщавому лбу, — понятно, что люди Доброго Робина, глупая.

Странно, что он не подавился последним словом, учитывая, что говорил с племянницей, как я узнал из их разговоров, святейшего капитана инквизиции Клауса. Змей, что обвился вокруг нас и хорошенько так цапнул, оказался успешным карьеристом. Любимец Святого Престола, фаворит, страшно сказать, самого Папы Римского. От того я и не мог понять, что величина такого уровня забыла в этой дыре, неужели толпа оголтелых фанатиков, что рубят кресты требовала именно его приезда. Я понимал, что дело в этой треклятой чаше, которую мы отобрали у головорезов в лесу, но что в ней такого? Обычный антиквариат. Пусть древний, докинем пару стерлингов в его цену, но все же.

— Опять обзываешься, — девушка обиженно хмыкнула и отвернулся от парня, а тот почесал затылок и глупо на нее уставился.

— Ну, извини, ну не обижайся. Ну ты же знаешь меня, что я всегда теряюсь, что я бестолковый, ну я ведь не хотел тебя обижать. Ты же знаешь. Ну бестолковый я.

Да, он и правда был таким. В общем-то не самый тупой паренек, но невезучий и неуклюжий до ужаса. Только за эту прогулку он умудрился несколько раз свалится в канаву, опрокинуть мне под копыта ведро воды, измарав туфельки Герды, а утром наступить на больную мозоль своего деда, за что тот его немилосердно высек. Зато он был славным. И даже когда ругался делал это беззлобно. За годы моих странствий с Шампиньоном я и забыл о том, что в мире есть и добрые люди.

— Да не обижаюсь я, дурачок — она вдруг ехидно захихикала, сверкнув белоснежными зубками, — но больше не обзывайся. Мне неприятно, когда ты ворчишь и ругаешься.

— Не буду больше, обещаю, — паренек вытер пот со лба. заметно повеселев. и повел меня в сторону от дороги, мимо тесных двориков, что обрамлялись ветхими заборчиками, по узковатой тропинки вдоль которой росли смородиновые кусты, он сорвал с веточки горсточку ягод, бросил их в рот и довольно зажевал, брызгая соком, — я просто и сам не знаю, мой старик говорит, что он на Бога обижен, что служит злобной ведьме. Старой Марфе.

Я знал, что точно слышал это имя. Но никак не мог вспомнить где и при каких обстоятельствах. Память никогда не была моей сильной стороной.

- А почему, когда мы с тобой шагаем, никого нет, вот я давно заметила, деревня словно вымирает, а когда я в окно смотрю, так все гуляют, занимаются разными делами, а стоит мне за порог выйти, так все как будто нарочно прячутся - девушка осмотрелась и как-то грустно насупилась.

- Знамо почему, пол деревни к Доброму Робину ушла, другая половина твоего дядьку боится. Он ведь, чтоб его, инквизитор, а инквизиторов каждый разумный человек избегает, - Кай почесал затылок, будто в подтверждение его слов, стоило нам пройти мимо дома с открытым оконцем, как его ставни тут же захлопнулись, - вот об этом я и говорю, - паренек кивнул головой назад, послюнявил палец и выставил его вверх, - ветра нет.

Герда заметно погрустнела. Ей это не шло. Мне всегда нравились веселые девушки, заводные, как механические игрушки, на таких приятно смотреть и такими одно удовольствие любоваться. Грусть нагоняет на меня тоску. А тоска - верный враг страсти. К счастью, так считал не только я, но и мой недотепа-поводырь, который наконец-то привел нас в нужно место. Им оказался овраг, в низине которого бурлила широкая лазурная река с прозрачной водой, чистой настолько, что даже отсюда, с высоты, я смог рассмотреть пару рыбешек на дне. Огромное, как казалось, отсюда солнце медленно закатывалось вниз, за горизонт, за воду, его блики ложились на гладь, блестя и отсвечивая. Художник (сейчас не так важно есть он или нет) который нарисовал подобный пейзаж обладал определенным вкусом.

- Боже, это... это что-то невероятное, - девушка схватилась за сердце, рассматривая открывающийся с вершины вид, - я и подумать не могла, что здесь будет настолько красиво, - она бросилась Каю на шею и крепко обхватила его спину белоснежными ручками.

Щеки довольного паренька цветом стали походить на спелый помидор. Он улыбался, так широко, как только мог, смотрясь при этом немного глуповато, и просто светился от счастья.

- Это... это не все, - он осторожно и как-то нехотя выпутался из объятий девушки, после чего подбежал к бревну, что лежало у склона, наклонился, спешно спрятал что-то за спиной, после чего вернулся к девушке и после длительной паузы вручил ей перевязанной красной веревочкой букетик простых ромашек.

Нашел, чем удивить. Прямо скажем, не царский подарок.

- Это тебе! - он зачем-то закрыл глаза, видимо, боялся увидеть в глазах Герды возможное разочарование или усмешку, и вытянул руку, в которой держал цветы, перед собой.

Девушка улыбнулась, едва заметно, но я-то знал, что внутри она сгорает от удовольствия, после чего осторожно прикоснулась носиком к ромашкам и вдохнула их аромат. Довольно зажмурилась, приняла цветы из руки паренька и неожиданно для меня чмокнула его в щечку.

Кай охнул и попятился, а Герда озорно захихикала и вновь вдохнула сладкий цветочный запах.

- Мне дядюшка духи дарил, очень дорогие, и знаешь, даже они пахнут не так вкусно как эти цветочки! - она заметно повеселела и от следов прежней грусти не осталось и следа.

Как мало дочерям Евы нужно для счастья.

- Не так вкусно... Дорогие духи… Врешь!

Конечно врет, дуралей, радуйся этому.

- Это же ромашки простые. Их запах-то почти и не чувствуется, - у паренька заплетался язык, кажется, он сам еще не до конца смог осознать свой успех,

- Я тебе никогда не вру, - лицо девушки стало серьезным, что должно было говорить о ее святой искренности, - такими словами просто так не разбрасываются.

Кай глупо кивнул и снова почесал затылок. Кажется, он делал так всякий раз, когда волновался. А сейчас он страсть как нервничал. Неудивительно, паренек вряд ли распланировал все до мелочей и, видимо, не учел настолько благоприятный исход. Потому он робел, краснел и чесал, чесал, чесал свой треклятый затылок.

- Не разбрасываются, - наконец, пролепетал он, так тихо, словно потерял голос, - если честно, если честно я давно хотел тебе сказать...

Девушка сделала шаг вперед и приложила палец к его губам.

- Тихо... - она тоже сошла на шепот, - я же сказала, не разбрасываются.

После этих слов она его поцеловала, как бы доказывая, что поступки куда значимее слов. Он так смешно выпучил глаза от удивления, почувствовав своими губами ее губы, что я едва смог сдержать смех. А приглядевшись увидел, что парень щипает себя за бедро сквозь холстину штанов, видимо, проверяя, не сон ли это часом.

Спустя время они сидели на бревне, смотрели на солнце, которое почти полностью укатилось за реку и держались за руки. Я глядел на них с каким-то странным чувством на душе. Будто объелся сладкой патоки и у меня начало сводить зубы.

- А давай погадаем? - вдруг сказала девушка, выдергивая из связки самую большую ромашку, - проверим, любишь ты меня или нет.

- А я же не говорил, что люблю, - брякнул вдруг паренек и тут же осекся.

- А ты не любишь? - она нахмурилась и выронила ромашку из пальчиков, ту тотчас же подхватил легкий ветерок, и, играясь, понес ее вниз с обрыва.

- Люблю... Люблю конечно, - нашелся Кай и поправил душивший его воротник рубахи, ему было сложно и тяжко, обходиться с конями у него получалось намного лучше.

Герда кивнула и взяла из букетика новый цветочек. А я про себя отметил, что ее белоснежные пальчики при этом дрожат. Она оторвала первый лепесток - любит. Второй - не любит.

Любит. Не любит. Любит. Не любит.

Белые лепесточки, подхватываемые ветром, слетали с вниз и, приземляясь на водную гладь и плыли по ним, словно были частью причудливого миниатюрного флота.

Любит. Не любит. Любит. Не любит.

Любит! - Герда оторвала последний лепесток, радостно взвизгнула и положила голову на плечо Кая. А я отчетливо услышал, что его сердце забилось сильнее и беспокойнее. В унисон ее душевному трепету.

Так они и сидели, рядом друг с другом, провожая заходящее солнце, которое катилось по небу медленно, будто хотело еще хоть немножко понаблюдать за этой счастливой парочкой. Очаровательное, конечно, зрелище, настолько сладкое, что начинало немного мутить.

Следующим утром Герда как и вчера, ровно как и позавчера, переступила порог конюшни спозаранку. Кай к тому времени тщательно обтер мое тело, накормил овсом, налил в поилку свежей воду, вычесал из хвоста и гривы надоедливых блошек, к концу всех этих забот он совсем выдохся, а потому мирно спал на тюке сена, закрыв лицо широкополой соломенной шляпой, у дальней от входа стены. Шли дожди, крыша была совсем худой, потому и не следовало удивляться постоянной сырости и, как ее следствием, гнилым доскам пола.

- Спишь? - Герда на цыпочках приблизилась к Каю и слегка ткнула его в плечо.

Паренек ответил беспокойным храпом и перевернулся со спины на левый бок. Девушка хохотнула и легла рядом с ним, положив ладонь ему на плечо. Кай улыбнулся во сне и блаженно засопел.

- Спи, набирайся сил, вчера ты меня удивил, а сегодня я для тебя кое-что припрятала, - Герда довольна улыбнулась и замурчала, как кошка, которую приятно гладила хозяйская рука. Неожиданно она дернулась - за дверью раздались шаги. Тяжелые. Размеренные. Их за три дня смог выучить даже я, что уж говорить у Герде, которая прожила со своим дядюшкой большую часть жизни, как я смог понять из ее ночных перешептываний с Каем. Потому-то она тут же вскочила с тюка, растолкала сонного паренька и, когда дверь скрипнула, а порог конюшни переступил инквизитор Клаус собственной персоной, парочка уже стояла у меня - девушка поправляла стремена, а заспанный парень, глупо хлопая глазами, деревянным гребешком царапал мне спину.

Инквизитор, глядя на эту сцену ухмыльнулся. Причем в этом смешке не было ни капли злости или гнева. Сейчас он не выглядел опасным. Если и был похож на змею, то на безобидного ужа, у которого выдрали все ядовитые зубы - возможно это потому, что никого из находившихся в конюшне жалить он не хотел.

- Я искал тебя, солнышко, и знал, что найду тебя здесь, - он мягко улыбнулся, - и даже знал в чьей компании.

Меня не обманешь этим приторным видом, каким бы искренним он при этом не был. Я смотрел на руки инквизитора, и этого было достаточно. Слегка иссохшая смуглая кожа, длинные тонкие пальцы, чищенные ногти и, главное, кровавые мутные пятнышки на ткани белой выкрахмаленной рубахи, то тут, то там, въевшиеся так, что не ототрешь. Не было сомнений, что у этой гадюки руки по локоть в крови. Кто знает может быть он возвращался прямиком из пыточной, где вырвал Шампиньону глаз крюком или порвал ему ноздри. Полет инквизиторской фантазии в плане разного рода взаимодействий с человеческим телом иногда поражает своей изобретательностью и изощренностью.

- Рада тебя видеть, дядюшка, - Герда тоже улыбнулась, искренне, в ее улыбке не было и тени фальши, - после чего подошла к Клаусу и нежно его обняла, - мне лучше! Намного! Может быть все обойдется? - она говорила это с такой уверенностью, словно хворь и правда покинула ее тело волей случая и рукой Бога.

Тут же она закашлялась и вжалась лицом в камзол инквизитора, схватившись за живот и судорожно втягивая грудь. Улыбку, что мгновение назад украшала обыкновенно хмурое лицо инквизитора, словно сдул залетевший в конюшню сквозняк. Злая ирония. Дьявол - отец всякой болезни - тот еще гадкий шутник. Кай вздрогнул так, словно получил хлесткую пощечину. Мальчишка, видимо, позабыл, что его зазноба задолжала душу хвори, и жить с девчонкой "долго и счастливо" ему вряд ли светит. Еще бы. Кому в голову придет скрещивать розу и придорожный сорняк? Обычно такие попытки не приводят ни к чему хорошему. Любовь зла. Любовь дворянки и конюха - отвратительное извращение.

Хотя с чего он вообще осмеливался думать о «долго и счастливо»? Кто в здравом уме будет портить породу кровью дворняги. Помнится, мой святоша в светлое время нашей юности влюбился. Это было еще до того, как он посвятил себя Богу и потерял рассудок. Избранницей стала дочка местного мясника из папашиных крестьян. Любовь – зла. Шампиньон глуп. Потому он и решил не скрываться, а представить свою кралю родителям. Это случилось утром, к полудню его уже успели неоднократно высечь, а его зазноба висела на ветке дуба, что рос в нашем фамильном саду. Долго и счастливо, как же.

Глава 7

В этот же день Клаус одолжил меня у Герды. Как мной уже отмечалось, коней в деревне было немного, а из свежих и здоровых только я, а инквизитору кровь из носу нужно было доехать до соседней деревеньки, чтобы разобраться со случившийся там неприятностью в виде одержимой девчонки. Понятное дело, ехал он не один, его сопровождали четыре инквизиторских солдата, среди которых особо выделялся сержант, чей конь шел вровень со мной.

К счастью, до дома нашей цели было рукой подать. Я даже устать не успел. Кроме того, мне посчастливилось послушать разговор Клауса с его поверенным сержантом. Статный, уверенная выправка. В седле держался превосходно, получше моего святоши, прямо скажем. Как и полагается инквизитору его взгляд отдавал холодом, а в глаза бросались по-щегольски завитые тонкие усики и русые волосы, старательно уложенные назад.

- Все пошло даже лучше, чем мы предполагали, господин капитан, он принес Грааль и голову прямо в ваши руки. Их даже не пришлось пачкать о кровь Парцифаля, да упокоит Господь его душу. Кажется, удача и правда на нашей стороне.

Ба! Любопытно, выходит, алого рыцаря все равно бы убили! Но почему? Как я смог понять, он нес ценный груз для передачи его ватиканской курии, о чем свидетельствовала печать на сундуке. Значит, они играли на одной стороне шахматной доски. Смысл его смерти существовал только при условии, что Клаус вел свою игру, отличную от партии Святого Престола.

- Да, дорогой друг, - инквизитор устало потянулся в седле, - и это очень отрадно. Грааль у нас, в значит, все не зря. Меня беспокоит одно. Все вы знаете, как я его применю, мне важно знать, есть ли среди вас те, кто хочет это оспорить?

Сержант ответил не задумываясь, чеканя слово за словом так уверенно, будто давал присягу:

- Нет, господин капитан, вы знаете, что все мы верны вам и в жизни, и в смерти. Сначала вы. Потом Христос.

- Если он есть, верно? – Клаус нервно улыбнулся.

Прозвучало как неформальный инквизиторский девиз. Очень странный для Святого Братства.

- Если его нет, Грааль бесполезен, - заметил сержант, а я почувствовал, как Клаус вздрагивает, будто его стеганули по спине плетью.

- Значит есть, - выдавил из себя он, - И рай есть. И ад есть, - как-то отрешенно проговорил он и умолк.

Сейчас он походил на тень. Признаться, в данном виде он вызывал у меня не прежний страх, а, скорее, брезгливость. Как будто змею раздавила телега, и она, с лопнувшим брюхом, подыхает палимая солнцем.

- В любом случае все не так просто. Чтобы воспользоваться чашей. Нам нужно прочитать оттиск на ее гранях. Но этот язык мне не знаком. Это очень древний язык, - Клаус нервно дернулся в седле, - дьявол мешает нам. Хочет ее смерти. Я ее ему не отдам.

- Кто ж знал, что наш ученый доходяга, так не вовремя откинет душу. Мы найдем нового толмача, - уверенно сказал Альбер.

- Найдем, но на это нет времени. Искать его придется в Риме. А отсюда до Рима месяцы пути. Я очень боюсь, что все будет зря.

Сержант промолчал, видимо, не найдя слов, чтобы поддержать своего капитана. Благо, мы уже были на месте.

Дом, у которого инквизиторы остановились, представлял собой незатейливую крестьянскую избушку с покосившейся соломенной крышей, с двориком, поросшим сорной травой и колодцем, рядом с которым в грязи беззаботно валялся большой откормленный хряк. Прямо у порога на козьей шкуре, постеленной прямо по земле, лежала девочка лет десяти с глазками-васильками, родинкой на лбу и болезненно бледными губками. Ее тельце трясло, глаза жутковато закатывались, руки неестественно гнулись назад. Сама она одеревенела и исходила мутной пеной изо рта и ноздрей. Рядом с ней, как и положено, стояли родичи. И инквизиторским гостям они точно были не рады. Мать, невысокая, полноватая женщина с грубыми чертами лица, стоило Клаусу сойти с седла рухнула на землю без чувств. Отец, усач с грязной кожей, постаревший до срока, бросился к ней, прижав женщину к груди и жалобно причитая.

Инквизиторы спешились у въезда во двор. Клаус оттер грязь с мыска башмаком платком, после чего устало вздохнул:

- Это и есть то дело, которое не требует отлагательств?

Кажется, кого-то не впечатляют одержимые девочки.

- Наше вмешательство будет не лишним. В бедняжке явно засел бес..

- Если он так уютно в ней устроился, стоит ли нам прогонять его из обжитого дома?

- Правила гласят, что тревожить бесов – это наша прямая задача. Девочку после всего придется сжечь, а прах ее тела развеять над церковным кладбищем.

Крестьянин, услышав их разговор, завыл, еще сильнее обхватив плечи жены. Ставни в дом захлопнул налетевший ветер. Надвигалась непогода. Солнце, скорее всего, не захотело внимать тому, что происходит у дома и поспешило скрыться за тучами, что накрыли собой возвышавшуюся над деревней ладную колоколенку местной церквушки. Я сделал пару осторожных шагов по взрыхленным грядкам, чтобы иметь возможность вглядеться в глаза актеров, разыгравшийся у дома драмы. Клаус, устало прищурившись, смотрел куда-то вдаль. Отец семейства что-то шептал на ухо впавшей в забытье жене. Святоше происходящее пришлось бы по вкусу.

- Я-то здесь зачем? Ты предлагаешь мне после костра собирать ее прах в коробок, а потом с этим коробком бегать по чужим могилам? Если здешнему попу нечем заняться, пусть он это и делает.

- Благодаря ему мы здесь. По просьбе местного святого отца, - развел руками сержант, - он говорит, что бес в девочке - это дело рук Старой Марфы. Местные в целом во всем винят ее. Скот упал – виновата Марфа. Молоко скисло – на Марфе грех. Говорят, что и Добрый Робин с ней связан очень даже определенно.

А я ведь вспомнил, где я слышал это имя. Именно его выкрикивал мальчишка, которого я смог спасти от Шампиньона. «Старая Марфа тебя убьет» - так звучала его угроза. Выходит, местные священники верят в детские глупости.

- Не напоминай мне о нем, - Клаус поморщился, - сейчас точно не до этого. Мне нет дела до деревенщин, что рубят кресты, сам понимаешь, чем заняты мои мысли, Альбер. Чем бы еретик не тешился, лишь бы мне не мешал.

Ну теперь я хотя бы знал, как зовут сержанта. В целом же сцена была неприятной. Эти двое обсуждали свои заботы и хлопоты непринужденно, как будто рядом с ними не захлебывался собственной слюной чужой ребенок. Инквизиторские солдаты спешились и остались стоять у входа во двор, пока Клаус и Альбер медленно подходили к дому.

- А зачем ее вынесли во двор? – инквизитор обернулся к крестьянину, но тот не успел ответить, так как за него это сделал Альбер:

- Местный священник заверял меня, что подготовиться к нашему приезду. Видимо, девочка на козьей шкуре – это часть его приготовлений. Внести ее в дом?

- Нет нужды, - Клаус покачал головой, - мы здесь ненадолго. А где поп, раз уж я тут по его милости?

- Он сказал, что постарается присутствовать во время процедуры, но обещания не давал. Либо служит мессу, либо пропадает на требах. Послать за ним?

- Ну уж нет. Мы здесь ненадолго, Альбер.

- Тогда быть может, господин капитан велит не медлить и сразу разжечь костер. Кажется, вон там, за сарайчиком у этих добрых людей имеется запас дров…

- Но при этом мы не настолько спешим, - перебил его инквизитор.

Злая ирония, вряд ли отец бедняжки, когда орудовал топором у поленницы, предполагал, что помогает палачам своего ребенка.

- Пожалуйста, господа хорошие! – взревел вдруг крестьянин, отпуская мать и бросаясь в ноги Клауса, верно, признав в нем главного, - нет в ней беса, ну вот вам крест, что нет, - он начал размашисто креститься, размазывая по красному пропитому лицу слезы, - не обижайте Розочку, кровиночку любимую. Что это с ней за порок мы сами не знаем, но не бес это, жизнью клянусь!

Я не верил в чертей, и сомневался, что в них верит Клаус. Но к несчастью, это сейчас было не важно. Можно не любить свою работу, но выполнять ее нужно. Так устроена жизнь. Солдатня за нашими спинами озябла и хотела согреться. Костер, на котором кого жгут, для этой цели был вполне пригоден.

- Да, тихо ты, голова и так раскалывается, - поморщился Клаус, переступив, через распластавшегося по земле крестьянина.

Он даже не взглянул на мать ребенка, но сразу подошел к девочке, которой стало заметно лучше. Приступ прошел. Бедняжка часто дышала, лежала на земле, положив голову на порожек и смотрела своими чудными голубыми глазками на инквизитора, нервно двигая щекой. Клаус сел на корточки рядом с ней, внимательно осмотрел ее и рукавом камзола протер губы девочки, затем улыбнулся, так доброжелательно, как сумел.

- Ее Розочка зовут, да? – инквизитор спросил, не поворачивая головы.

- Да, ваша милость, - отец отвечал, всхлипывая и давясь рыданиями, - наша, значится, единственная кровинушка.

Клаус повел плечом, Альбер шикнул на крестьянина и тот замолк, подползая обратно к жене.

- Тяжко тебе, крошка? – в голосе инквизитора не было фальши.

Малютка кивнула, тихо вздохнув и стараясь не смотреть Клаусу в глаза.

- Боишься меня?

Снова кивок. Мать девочки трясло в потерявших всякую силу руках крестьянина. Клаус снова улыбнулся и двумя пальцами потрепал малютку за щечку, а я после этого испытал к нему такую ненависть, какую не испытывал даже к Шампиньону.

- Она чем-то на Герду похожа, - заметил вдруг инквизитор, наклонив голову набок, - ее глаза. Васильки.

К слову, о сходствах. Отец семейства почему-то напоминал мне большого толстого индюка, а его жена - напуганную курицу-наседку, в чей курятник, нарушив всякий покой и перепугав всех цыплят, пришел поживиться змей.

- Не могу знать, господин капитан. Но вот, что я знаю. Святой отец говорил, что подобные припадки у нее начались с весны, то есть как раз, когда Добрый Робин себя в первый раз проявил. Они, - Альбер махнул рукой в сторону крестьян, - пытались скрывать, отказавшись от исповеди, что понятное дело не могло не вызвать кривых толков. Ну им и пришлось открыть душу в исповедальне, а святой отец уже донес о случившемся нам.

Тайна исповеди. Тоже мне выдумка. Помню, как однажды Шампиньон без спроса увел со стола пару крендельков, сделал это просто мастерски, про него никто и не подумал, а заслуженный им кнут достался служке. Но не прошло и недели как этот дурак открыл душу на исповеди. Как же знатно отец в тот же день его выпорол. Один из лучших дней моей жизни, к слову.

Между тем собирался дождь. Небо стало черным от туч, и на кровлю соломенной крыши, землю, плащи инквизиторов, мою спину закапали первые капли. Злой ветер свистел над нашими головами, заставляя флюгер в виде резного выкрашенного алой краской петушка кружится из стороны в сторону. Мне всегда беспокойно в такую погоду.

- Я заметил, что здешний поп, много болтает, - Клаус коснулся лба девочки ладонью, мать при этом вздрогнула, словно ужаленная змеей, - нет, ну правда, те же глаза. Я к тому, что вырастет красавицей.

- Если вырастет. Святой отец настаивает, чтобы мы ее сожгли, дабы бесовская зараза не распространилась по деревне. Так будет угодно Богу, передаю его слова.

Хмурое небо разрезало молния, а зачем раздался первый гром. Дело запахло жареным, я бы сказал так. Где инквизиция, там и костер, так всегда было и будет. Мать услышав, что сказал Альбер вновь лишилась чувств, отец отрешенно посмотрел на торчащий из поленницы топор, вероятно, взвешивая шансы, а девочка, еще не до конца пришедшая в себя, жалобно всхлипнула, подавившись вздохом.

- Здешний поп очень много болтает. И совсем не по делу. Если Богу угодно, чтобы невинные девочки умирали раньше срока, - голос инквизитора дрогнул, - зачем нам такой Бог?

Крестьянин громко выдохнул, а на время поборовшее тучи солнце бросило луч на его изможденное лицо. Хряк в луже довольно хрюкнув перевернулся на другой бок. Кажется, никого здесь кроме меня не волновало, что капитан Святого Братства только что, не смущаясь, изрек дерзкое богохульство. Трудно быть зрячим, среди слепых.

- То есть без костра?

- Понятное дело, без костра, Альбер, ради чего ее сжигать?

- По правилам мы должны…

- Мы же не зря просим Бога оставить нам наши долги, верно?

Сержант, оборвавшийся на полуслове, понимающе кивнул. Я тоже все понял.

- Не смею спорить, господин капитан, разве что святой отец в этом случае от нас не отстанет. Войдет в душу как заноза. Он докучал мне недели две с просьбой, очень настойчивой просьбой касательно нашего приезда. Видимо, наш визит ему очень важен. Но, только прикажите. Занозу можно вырвать из кожи, если она слишком саднит. Из души тем более.

Мне очень нравилось, что они вели столь непринужденную беседу о возможном убийстве священника при свидетелях. Но с другой стороны, солдаты, как я понял, излишне верны Клаусу, из немытых крестьян скверные поручители, а говорящему коню не позволят поклясться на Библии, чтобы дать присягу. Снова раздался гром. Злой, недовольный, дождь полил сильнее. В ноздри ударил сильный запах сырой земли.

- Пустое, не хочу тратить время, просто скажем ему, что бес теперь, - взгляд Клауса забегал по двору, - например… например… например, - он посмотрел на лежащего в блаженной тени хряка и показал на него пальцами, - в нем. Христос в свое время изгнал легион бесов в стадо свиней. Почему нам не поступить так же? Мне кажется, в столь маленькой девочке легион вряд ли бы поместился, потому упитанного борова для одного средних размеров беса вполне достаточно.

- Протокол составлять будем, господин капитан?

- Конечно, нет. Не припомню, чтобы Христос после изгнания бесов протокол составлял. Будем равняться на него, как и положено. По правилам.

- Но Христос при этом не был инквизитором.

- Само собой, Альбер, очевидно, что в инквизицию Христа бы не взяли. Да и в рядах преподобий он смотрелся бы серой вороной. Вспомни, наших святейших кардиналов и прелатов. Важные, лощенные, разве что не мироточат, а рядышком скромный назарянин, с какой-то непонятной Благой Вестью. Он бы затерялся на общем фоне.

- На этом все?

- На этом все.

Клаус подошел к крестьянину и велел тому встать. Приказ был исполнен без промедлений, что никак не отразилось на бесстрастном лице инквизитора. Альбер скрестил руки на груди. Если капитан был змеей, то его поверенный напоминал мне пса, верного, из тех, что служат не за кость или место в ногах хозяев, а просто потому, что их служба – это то, ради чего они в целом живут.

- Вам очень повезло. У вашей, как ты сказал, Розочки, очень красивые глаза. Ее никто не посмеет обидеть. Когда к вам придет поп удостовериться, что мы выполнили свою работу, скажешь ему, что бес изгнан и отныне обитает в этой свинье. Сожгите ее или бросьте со скалы, так совсем по-библейски будет. Больше вас никто не потревожит. Разве что, ее припадки вряд ли пройдут сами собой. Не советую болтать о них на исповеди. Особенно на исповеди. Отпускаю тебе этот грех заранее. Лучше лекаря найди.

Крестьянин от избытка чувств вновь рухнул на колени, крепко обхватил ноги Клауса и запричитал:

- Смилуйтесь, господин хороший, разве можно нам хряка терять? Гордость нашу, - он облобызал колени инквизитора, шамкая губами, - все соседи нам завидуют. Даже святой отец лисом смотрит. Такой дородный уродился, добрый, славный. А вы говорите, со скалы? Разве можно нам его со скалы? Зачем в хряка, животиночку нашу, давайте лучше отцу Григору скажем, что в курочку его прогнали, - он поднял заплаканное лицо, - есть у нас одна плохенькая.

Снова прогремел гром. Как раз вовремя. Судя по лицу Клауса, который перестал моргать и глубоко вздохнул, буря в нем вот-вот должна была грянуть. Дождь стоял сплошной стеной, он уже не накрапывал, а по-настоящему лил. Ненавижу непогоду. Инквизитор каким-то обреченным взглядом посмотрел на девочку, а затем наотмашь влепил крестьянину пощечину тыльной стороной ладони. Мать вскрикнула и бросилась было к мужу, повалившемуся на землю, как подкошенный сноп, но путь ей перерезал Альбер, подхвативший ее под локти. Солдаты, что стояли у входа во двор, переглянулись и положили ладони гарды мечей.

- Идиот, твою дочку буквально вырвали из лап смерти! Ты знаешь, кто я? – Клаус схватил мужчину за ворот рубахи и вновь влепил пощечину, - я капитан инквизиции! Моя работа - жечь людей огнем! Моя обязанность – это жечь людей огнем! Ты понимаешь, что я приехал в вашу дыру с одной целью. Сжечь твою Розочку. Потому что моя работа – это жечь людей огнем. Моя обязанность – это жечь людей огнем, - он оттолкнул от себя крестьянина, и сразу же мысок сапога с силой влетел тому в живот.

Отец семейства согнулся, выдохнув из закромов легких весь воздух, резко дернувшись. Мать продолжала вырываться из крепкой хватки Альбера, но тот сводил на нет все ее попытки. Я смотрел на все это с жалостью. Они были так беззащитны перед этим ползучим гадом. Я устал от того, что людям вокруг меня плохо по причине других людей.

- А ты торгуешься?Я пришел сжигать твою дочь. У тебя есть шанс ее спасти. А ты торгуешься? – снова удар в живот, который заставил мужчину перевернуться на спину и простонать, после чего инквизитор завалился на него сверху, пальцами вцепившись в шею крестьянина, лицо которого покраснело, а ноги задергались в агонии.

- Не надо! – закричала Розочка, пытаясь встать на ноги, но не смогла. Девочка были еще слишком слаба после приступа, - не обижайте тятеньку! Не надо! Не надо! Не надо!

Инквизитор после этих слов, к моему удивлению, сразу же разжал пальцы, как раз вовремя, учитывая очень глубокий и судорожный вдох, который после этого сделал крестьянин, ему оставалось недолго. Клаус вздохнул, протер ладонями взмокшее от пота лицо, а затем устало бросил:

- Твой тятенька – кретин, Розочка. Он ничего не понял. Так и знай. Тебе очень повезло, малютка. Не всем девочкам так везет, как тебе. Некоторых у смерти не выкупишь, - когда инквизитор повернулся к нам, в его глазах стояли слезы, а губы дрожали.

Альбер наконец-то отпустил крестьянку, и та бросилась к мужу, покрывая щетинистое лицо того поцелуями, и накрывая его тело своим, видимо, стремясь тем самым защитить от возможных ударов. После этого она вдруг сорвала с себя распятие и выставила вперед, направив крест на Клауса. Инквизитор в ответ грустно усмехнулся. Усмешка справедлива. Наивная женщина. Таких бесов крестом точно не прогонишь, учитывая, что работают они от имени церкви.

- Так что в итоге, господин капитан, костер разжигать, как дождь пройдет? – нарушил зловещую тишину сержант, за что крестьянка, дрожащая от страха, как ковыль от ветра, направила крест на него.

- Ты тоже кретин, Альбер. Ты тоже ничего не понял.

Глава 8

На выезде из деревни нам посчастливилось встретить уже неоднократно упомянутого отца Григора. Тот в блаженном одиночестве семенил по тракту на небольшом сером ослике. Священник был небольшого роста, зато тучный, дородный, с заячьей губой и небольшим шрамиком на правом глазу. Брит он был на манер своей братии – голову венчал причудливый венчик из волос. Телеса святой отец облачал в потертую черную рясу из грубой ткани, туго перевязанной простой бечевкой под массивным животом. Поравнявшись с нами, священник всплеснул руками:

- Милостивый инквизитор, постойте, извините, пожалуйста, старого дурака, припозднился, после того, как церковь в Вилсингеме пожег Добрый Генрих, на мне все приходские тяготы. Три деревни приходится окормлять.

- Не смею мешать вам в этом благом деле, святой отец, здесь мы закончили, - инквизитор потянул поводья и направил меня немного левее, дабы мы смогли миновать угрозу в лице навязчивого попа.

- Да ну разве вы мешаете… - Григор перешел на почтенный шепот, а его ослик не сбавил шагу, - величина вашего уровня не может мешать. Я и думать никогда не смел, что человек навроде вас почтит наши затхлые деревеньки свои визитом А все-таки как прошел обряд? Прогнали беса? Как все это было? Расскажите. Ни разу не видел, как бесов прогоняют из человеческого тела. Очень жаль, что не смог присутствовать. Очень жаль. Служба, сами понимаете.

Ослик священника оказался очень проворным, и я был восхищен тем, как эта полудохлая животинка с нелегкой ношей на спине не только держит задаваемый мной темп ходьбы, но даже слегка, на пару шажочков меня обгоняет.

- Не сказал бы, что вы много потеряли, святой отец.

- А беса-то прогнали?

- Прогнали. Конечно, прогнали, не зря же мы сюда пришли.

- И как? Какой он?

- Самый обычный стандартный бес. Средних размеров. С такими знаете рожками на голове и коровьими копытцами, - Клаус пожал плечами, - ничего особенного. Бес как бес.

Священник надул губы, стараясь, верно, выглядеть более важным, чем он был, находясь в обществе ученого господина. Я смотрел в его бегающие глазки, и те искрились от удовольствия – беседа со столичными гостями – это тебе не подыхающих от чахотки стариков отпевать. Думаю, он мыслил примерно в таком русле.

- А как же вы его прогнали? Без священника-то? Я, понятное дело, не такой образованный и начитанный в Писании как вы, ваша милость, но ведь инквизиторы бесов не прогоняют. Не умеют. Это же наша. Поповская служба. Нам так в университете говорили. Я что-то да в литургики понимаю. Я даже с древними языками немножко знаком. Почитывал древние служебники. Там черным по-белому написано...

- Вы сомневаетесь в компетенции Святого Братства? – Клаус бросил на Григора косой взгляд и тот, почувствовав его на себе, едва не свалился с ослика.

- Да, ну как же можно, ваша милость, - он говорил так заискивающе, что его слова походили на самый сладкий мед.

Не люблю сладкое. Хуже только серебро.

- Тогда о чем ты, ряса? - от прежнего, в целом, доброжелательного тона инквизитора не осталось и следа, он чеканил слова, будто закалял сталь.

- Я всего лишь хочу сказать, что если священника нет поблизости, - осторожно продолжил Григор, - то инквизиторы, удостоверившись в том, что допрашиваемый действительно одержим, должны сразу же его сжечь, дабы беса помучить святым огнем, а после прах сожженного…

- Мы изгнали беса. Получилось само собой, видимо, Бог был на нашей стороне, - Клаус перекрестился, следом за ним Альбер, после поочередно солдаты, а священник, поняв, что очередь перешла к нему, начал осенять себя крестным знамением так старательно, что я дивился, как при таком напоре он еще не вывихнул себе руку.

Он мне не нравился. Отталкивающий тип. Пивной бочонок, на которого натянули рясу и смешно постригли. А еще он фальшивил. Играл мимо всех нот Я слишком долго прожил с Шампиньоном, потому знаю, как звучат настоящие слова веры.

- Как же славно, как хорошо, что у вас все это получилось, - он недовольно скрипнул зубами и нервно задергал губой, - и куда же бес делся? Из девочки вышел и что же? Летает теперь по округе?

- Обижаете, святой отец, - усмехнулся инквизитор, - он в свинье. Помните Евангелие? Нам с братьями удалось повторить чудо Христа. С его святой помощью самой собой. Как только бес вышел из девчонки, мы впятером окружили его, держа распятия перед собой. У поганца не было шансов сбежать. Он хотел. Очень хотел прошмыгнуть мимо нас и вселиться в какого-нибудь достопочтенного фермера, но мы стояли стеной, вооруженные крестным знамением, которым и загнали его в свинью, что лежала в грязи рядом с местом проведения процедуры.

- В хряка? – Григор обреченно и как-то надрывно вздохнул.

- В него. Под руку попался. Было не легко, но милостью Христа мы справились, - Клаус снова перекрестился, за ним Альбер, солдатня и священник.

- И что же теперь с ним делать?

- Сжечь, лучше всего, спалить бедолагу дотла. Правда, вторую часть процедуры с рассеиванием праха лучше опустить. Свинья - нечистая животное. И ее праху на христианских могилах делать нечего.

- Да, знаю я, что нечистое, – Григор огрызнулся, но тут же опомнился и добавил елея в тон, - а с Розочкой что? Сожгли бедную?

- На кой ляд нам ее жечь, если мы из нее и так беса изгнали, святой отец? Девочка жива-здорова, пусть так и будет. Слава Богу за все

Ослик священника резко остановился. Прямо как валаамская ослица в свое время. Лес вокруг гудел. После дождя в воздухе было особенно душно. Земля взмокла и идти по тракту представлялось делом не простым. Но Григор, понятное дело, замер не поэтому.

- Мне кажется, ваша милость, вы нарушили добрую часть ваших же инквизиторских правил, я просто не могу этого так оставить, - у священника был нервный тик, он не переставая дергал губами и нервно двигал правым плечом, - я человек маленький, но у меня много хороших друзей.

- А мне кажется, святой отец, что пугать инквизитора – опасная для здоровья затея. Подумайте об этом на досуге. Между требами и службами. Бывайте, и да хранит вас Бог.

На этом их диалог со священником завершился. Мы продолжился свой путь по тракту, а Григор, скорее всего, еще долго стоял там, где его покинули. Глупый Клаус, тогда он еще не знал, что при желании даже ему можно вставить палки в колеса.

Часть третья. И увидел Бог, что это хорошо.

Стенограмма отрывков из интервью паломницы, пришедшей к могиле святого Байрона ля Шампиня (2011):

... На самом деле здесь своя особая энергия. В этом месте. Я давно почитала Байрона. Он, наверное, мой самый любимый святой. Он спас меня. Да-да (говорит восторженно). Год назад у меня была серьезная болезнь. И я тогда очень сильно молилась. Я молилась Байрону. А разве так нельзя? Он же посредник. Я исцелилась. Вот честное слово! (смеется). И все благодаря ему. Я всегда знала, что он святой. Еще до того, как церковь его официально признала. Да и не только я. Люди на эту могилу ходят очень давно. Я когда маленькой была, помню, что мы пришли сюда с мамой. И здесь все было в цветах. Розы, пионы, лилии. Особенно много лилий...

...У меня шестеро детей. Да. Байрон нас не оставляет (улыбается). Три девочки, три мальчика. Тяжело конечно, но с милостью божьей справляемся. Знаете, когда мне трудно, я ухожу в свою комнату, запираюсь от всех и молюсь ему. Ну как кому? Байрону конечно. Вы разве не знаете, что он помогает с безденежьем. Он ведь бессеребренник. Кстати, угадаете, в чью честь мы назвали младшего сыночка? И старшего тоже, да. И среднего...

Глава 9

Следующим утром Клаус сидел в конюшне в резном деревянном кресле рядом со мной и напротив измученного святоши, крепко-накрепко перевязанного веревками и посаженного на шаткий табурет. Они говорили о всяком. В основном о вере, кресте и Библии. От святоши пахло кровью, от инквизитора кровью и немного перцем. В конюшне было темно. Единственный источник света – причудливый медный подсвечник, стоял на столе, чуть поодаль от большого чугунного креста и кубка с вином, из которого инквизитор то и дело отпивал.

- Ты, верно, читал Библию? – я никак не мог перестать сравнивать про себя голос Клауса с шипением змеи.

Шампиньон кивнул, а я едва удержался от хохота. Читал ли он Библию? Мой святоша знал ее назубок, относясь к каждой строчке, к каждой буковке с высочайшей степенью внимания и благоговения. Происходящее сейчас было настоящей глупой фантасмагорией. Религиозные диспуты с моим святошей обычно кончались смертью. Благо, сейчас руки Шампиньона были надежно связаны.

- Значит, и четвертую книгу Царств, ты, верно, читал?

Снова кивок. Шампиньон сегодня был излишне молчаливым. Возможно сказывалась взбучка, которую ему устроили его тюремщики. Было за что. Как я узнал, один из инквизиторов имел неосторожность подойти к решеткам погреба, где держали святошу слишком близко, чем рыцарь и воспользовался, схватив бедолагу руками за ворот камзола, а зубами за нос. Зубы у святоши были крепкими, а нос бедняги мягким, потому кончилось все, как полагается, истошным воплем и лужей крови. Инквизиторов никто не предупредил, что у Шампиньона, частенько случаются такие припадки. Говорили, что он размазывал чужую кровь по лицу и кричал слова псалма, опьяненный собственной верой, пока лишившийся носа тюремщик захлебывался воплем.

- Значит, и пророк Елисей тебе вполне знаком?

Святоша кивнул в третий раз. Так, словно этот самый Елисей был ему близким и дражайшим приятелем. Он прикусил нижнюю губу так сильно, что по подбородку потекла тонкая кровавая струйка, а затем задергал правой ногой. Быстро-быстро. Словно нарочно выводя меня скрипом прохудившегося табурета. Трудно было сказать, зачем инквизитор вообще решил беседовать с моим Шампиньоном. Скорее всего, терзаемый скукой он решил позабавить себя чем-то необычным. А что может быть удивительнее живой и настоящей веры?

- Просто я вчера перечитывал. Эту книгу. И тот коротенький отрывок. С двумя медведицами. За время нашего с тобой знакомства, я понял, что святое слово для тебя не пустой звук. Растолкуй мне один непонятный момент. Я хочу, чтобы это сделал именно ты.

На лоб святоши уселась большая муха. Даже не знаю, как я смог разглядеть ее в столь тусклом свете. Жирная, как картошка, с маленькими тонкими лапками, которыми она важно и чинно прошагала у рыцаря над правой бровью.

- Тут нечего толковать, - отрезал Шампиньон, двигая головой, явно намереваясь тем самым, согнать со лба мерзавку, но муха прилипла к его коже, так будто та была вымазана медом, - я не в праве толковать слова Бога.

- Почему?

- Архангел Гавриил запрещает. Он стоит у тебя за спиной. Он такой светлый. Такой яркий. От него так приятно пахнет, - его правая нога дергается сильнее, он продолжает прикусывать губу, несмотря на то, что струйка крови от этого постепенно превращается в ручеек, брызгая на обнаженную волосатую грудь, - он говорит мне, что ты скоро сдохнешь. Что я тебя убью, - святоша широко улыбнулся и кровь перемазала его гнилы зубы.

- Гавриил? – Клаус удивленно поднял бровь. – У меня за спиной? Что ж. Пусть стоит. Он мне не мешает. Это он велел тебе откусить нос бедному Томасу?

Без носа тяжело жить, согласитесь, а еще сложнее примириться с мыслью, что ты лишился его по вине безмозглого фанатика. В любом случае ему не так тяжело, как мне. Иногда я, без шуток, считаю себя самым несчастным человеком на всей земле. И видит Бог, я имею на это полное право.

- Он явился ко мне в ночи, - Шампиньон уставился в одну точку, покачиваясь на табурете, - я лежал, смиренный хлопотами дня, который я провел в молитве и посте. Прежде чем я успел сомкнуть глаза, я почувствовал чудный запах, сердце обожгло страхом. Я увидел его. И обрадовался. Он не приходил ко мне очень давно. Он велел откусить мне нос у ублюдка, сказал, что тот им очень гордится. А гордость – это причина, по которой Денница упал с неба прямиком в ад.

- Очень давно не являлся, говоришь? – спросил Клаус, верно, пытаясь выявить какие-то островки адекватности в этом безбрежном потоке бреда.

- С тех пор как ты поймал меня в силки. Я чувствовал себя покинутым. Ты отнял у меня моего ангела, Марию, которой я поклялся жизнью и моего брата. Любимого младшего брата, мою крепость и силу.

Святые небеса, он признал меня. Обычно святошу, пусть он и не признавал это, сильно удручало соседство со нечистой силой, то бишь со мной. В Библии черным по белому написано, как надо поступать с ворожеей. А ведь я плод сильной черной магии, крепкого проклятия. Удивительно, что Шампиньон не снес мне мою лошадиную голову еще тогда. В Александрии. Когда случилось то, что нельзя отменить.

- Я согласен с тем, что отнял у тебя монахиню, - инквизитор достал из кожаной сумки, что висела у него на поясе небольшую книжицу с кожаным переплетом, затем он начал листать ее и бегать по чернильным записям глазами, пока, наконец, пальцем не надавил на искомую страницу, - я не буду спорить, с тем, что отобрал твоего ангела.. Но я не помню, чтобы отнял у тебя брата.

Шампиньон повернул ко мне голову и посмотрел в мои глаза. В его была боль. Много боли. Пойманный в сети зверь. Понятное дело, я не мог знать его мыслей, но все же догадывался, что тот сейчас представляет себя по меньшей мере Христом, которого первосвященники терзают в доме Каиафы. Иронично, что Шампиньона мучила церковь, которой тот служил большую часть своей бестолковой дурацкой жизни.

- В любом случае это не так важно, - Клаус грубо прервал нашу переглядку, после чего без особого почтения в голосе зачитал: «И пошел он оттуда в Вефиль. Когда он шел дорогою, малые дети вышли из города и насмехались над ним и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их и проклял их именем Господним. И вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка». Возвращаясь к нашему с тобой разговору про Елисея, - пояснил он.

Что тут сказать. Пророк определенно умел за себя постоять. В этом ему не откажешь.

- Да, я помню этот отрывок. Но что здесь обсуждать? Что ты от меня хочешь?

- Вообще я хотел спросить тебя, что ты об этом думаешь, - Клаус вперил взгляд в книгу и его палец проскользил по строчке, - просто если вчитаться в текст, пророк проходил мимо города. Его начали дразнить дети, после чего из леса выскочили медведицы и растерзали детей.

- Что здесь обсуждать?

Вопрос повис в воздухе. Слова святоши при этом были тверже стали. Он не моргал. Его разбитые губы слабо шевелились, а руки, что крепко связали за спиной, дергались. Как волк чует запах свежей крови, так и Шампиньон ноздрями обонял богохульство, что вот-вот готово было свершиться.

- Почему выскочили медведицы?

Да, даже я почуял его запах, совсем рядом.

- Потому что так захотел Бог. На этом все. Тут нечего обсуждать.

Сказал, как отрезал. Святоша был гораздо тупее своего меча.

- Бог захотел смерти ребенка? – инквизитор поморщился, - то есть ты предлагаешь понимать этот текст буквально? Я слышал толкование, в котором говорится, что сорок два ребенка – это сорок два малых ученика пророка Илии, которых Елисей победил словом. Не лучше ли понимать случившееся в этом отрывке как метафору, чтобы не представлять разбросанные по Вефилю окровавленные кусочки детей?

Неприятная картина, осмысление которой привело меня к мысли о том, что я притомился. Мертвые дети – не самая вдохновляющая из вещей, что создал Бог. Муха, между тем, наконец-то слетела с лица святоши и приземлилась на стенке, совсем рядом с потолком, явно не подозревая, что к ней подбирается большой и голодный паук, сидевший до этого в тени, раскачиваясь на нити паутине, и явно оживившийся, почуяв добычу совсем рядом с собой.

- Ересь! И вздор! – прорычал Шампиньон. - Здесь все ясно написано. Дети. Злобные маленькие твари назвали пророка плешивым. Опозорили его. Смутили его дух. Тем самым они навлекли на себя его проклятье. Бог поругаем не бывает.

Клаус шумно вздохнул, встал с кресла, после чего заходил по комнате с книгой в руках. По всей видимости, тема, которую они сейчас обсуждали, его крайне волновала. И, скорее всего, я знал почему.

- Это очень важный отрывок…

- В Библии каждый отрывок важен! – перебил его Шампиньон, - развяжи мне руки и я вырву из тебя семя неверия, которым ты смердишь! Ты думаешь, я не знаю к чему ты ведешь разговор? Не знаю, что ты сейчас скажешь? Убивать детей Богу не пристало? Вот к чему ты ведешь! Ба! Сатана – отец греха. Печать беззакония лежит на нас со времен Адама и Евы. Нас нельзя щадить. Мы гниль и дрянь. Скажешь Елисей не милосерден? Скажешь, что Бог не милосерден? Мерзкий гадкий пес! По справедливости нас всех нужно утопить в нашей же крови. Мы все заслужили смерти. Нас надо убивать. Бог хочет этого. Он видит, что это хорошо.

Паук подбирался все ближе и ближе. Перебирал всеми восемью лапками, явно намереваясь хорошо отобедать. Муха не замечала его. Не замечала опасности совсем рядом. Она ползала по стене, циклично огибая небольшой зазорчик, так что ее маршрут напомнил не совсем строгий круг. Святая простота. Знала ли она, что скоро ей предстояло погибнуть? Заслужила ли она быть завтраком паука? Не думаю, что последний особо философствовал на этот счет.

- Ты мне это рассказываешь? – Клаус подошел к святоше и вцепился пальцами в его волосы, он говорил спокойно, без злости, и эта отстраненность пугала хуже любого гнева, змея опасна, когда ее не слышно в траве,- я инквизитор, будь ты проклят. Это моя работа. Ты ведь почувствовал ее на своей шкуре, верно? Дети не могут гибнуть по воле Бога. Это противоестественно отбирать жизнь у тех, кто еще ее не распробовал. Я убивал мужчин, убивал женщин. Я жег их огнем, потому что так мне велит делать закон креста, которому я служу. Но еще ни один ребенок не страдал от моей руки. И не пострадает. Наши дети, - он как-то по-особому выделил первое слово, - не должны гибнуть по прихоти Бога.

Он резко отпустил волосы Шампиньона и отошел от него, переводя дух.

- Я убью тебя! - святоша буквально выплевывал из себя слова, смешав их с едкой ненавистью, - треклятый цепной пес! Все, что происходит в мире, происходит по воле Бога. Смерти сорока двух поганцев, что погибли по слову пророка, были ему угодна. Я знаю это. Потому что архангел Гавриил прошептал мне это в мое ухо. Только что.

- Из тебя вышел бы отменный инквизитор, - Клаус улыбнулся и поправил цепочку литого креста, что путала его шею, - ирония в том, что ты оказался здесь случайно. Но давай посмотрим на это с другой стороны. Так получилось, что ты оказался не в том месте в не то время. Грааль, что ты принес исцелит очень важного мне человека. Нужно лишь немного подождать, когда мы закончим с переводом молитвенных слов на ободке чаши. Но ты этого не увидишь. Ты умрешь от рук палача по приговору церковного суда через пару дней. Умрешь по воле случая. Получается, твоя смерть угодна Богу? Что об этом говорит тебе Гавриил?

Шампиньон затих. Он лишь шумно дышал, часто моргал, как-то неестественно дергался, так что его тень в тусклом свете подсвечника, что стоял на столе, то сужалась, то растягивалась. Клаус ухмыльнулся и убрал Библию обратно в сумку. Религиозный диспут подходил к своему логическому завершению.

Паук без труда ухвативший глупую муху, принялся деловито заворачивать ее в паутину. Бог или случай заведовал его сытным обедом, пусть разбираются богословы.

Когда инквизитор вышел из конюшни, верно, чтобы позвать своих людей, дабы те увели святошу обратно в погреб, где его держали, Шампиньон вдруг рухнул с табурета, зарыдал и пополз ко мне, подобно жирной склизкой гусенице, которую так и тянет раздавить подошвой сапога.

- Я презираю его, брат, - святоша смотрел мне в глаза и плакал, слезы текли по его грязному смуглому лицу, он всхлипывал так громко, будто был ребенком потерявшем мать, - я так разочарован. Я не вижу в нем веры, понимаешь? В нем совсем нет веры. Ни на грош. Никакого горчичного зернышка. Разве может так быть? Он же служитель церкви Христовой? Где как не в церкви должна быть вера?

Я вспомнил недавнюю ночь, когда у него случился припадок и он называл меня исчадьем тьмы и сатаны, не уверен, что он говорил именно это, но точно знаю, что видел в его взгляде жгучее желание моей смерти. Сейчас в его зрачках вновь плясали безумные огоньки. Пламя свечи? Нет, это отражался тот особый дьявольский огонь, что присущ душам наиболее самоотверженных сынов церкви, которые трактуют евангельские истины так, как велит им их безумное искаженное самолюбие. Мне стало страшно. По спине прошел холодок, будто по хребту провели лезвием ножа.

- Инквизиторы! – он брезгливо сплюнул, слюна запуталась в бороде, - я думал, что инквизиторы – это сыны божьи. А на поверку оказалось, что это жалкие слюнтяи. Они совсем не умею пытать. Они не стараются. Они делают это для проформы, без должного дерзновения и любви к своему делу. Святому делу, - он продолжал ползти, скрипя зубами, - будь я инквизитором и попадись я к себе в руки, я бы давно снял с себя кожу, я бы вырвал себе все зубы, я бы прижег себе язык, я бы вытащил себе глазные яблоки, потому что написано в писании, если соблазняет тебя твой глаз, вырви его. Нужно вырвать с корнем!

Он завыл. Это было очень гнетущее зрелище. Я даже на какое-то мгновение задумался кем быть хуже – мной или Шампиньоном. Я стал конем поневоле, святоша сделал себя сам.

- Брат! Не молчи, я люблю тебя, - он поднял на меня заплаканные опухшие от слез глаза, - люблю той любовью, которая не ищет зла, которая долготерпит, о которой писал апостол Павел. Помоги мне. Мы выберемся отсюда. Я смогу прорезать нам путь. Поверь мне, смогу. Перекуси веревки.

Я знал, что шансы у него есть. Святоша был хорошим воином, этого у него было не отнять, а я умею признавать достоинства тех, кого ненавижу. Мы и правда могли бы сбежать отсюда. Другое дело, хотел ли я этого? Неужели возить на себе прекрасную Герду, что вот-вот готова была упасть в сети первой пылкой любви хуже, чем волочиться за сумасбродом-фанатиков, который убивает, убивает, убивает. Менять цветущую розу на полынь, гиацинт на крапиву – зачем и ради чего?

- Ну почему ты молчишь?! – он заерзал по полу и начал биться лбом о деревянный выступ стойла, затем оперся о него головой и начал подниматься с колен, его руки были связаны за спиной, потому он развернулся к моей морде, вставая на цыпочки.

- Давай же, брат, не медли. Кусай. Рви. Грызи. Мы спасемся. Мы должны спастись. Христос не оставит нас, - он рыдал, слезы градом сыпались с его глаз, я еще никогда не видел его настолько жалким, - Возрадуемся о спасении твоем и именем Господа Бога нашего возвеличимся. Да исполнит Господь все прошения твои. Ныне я узнал, что спас Господь помазанника Своего, услышал его с неба святого Своего: сильна спасающая десница Его. Христос спасет нас. Христос хочет, чтобы мы спаслись.

- Откуда ты знаешь? – я не выдержал, я устал от того, что он считает себя в праве говорить за Бога, есть он или нет не так важно, - откуда ты знаешь, что Христос хочет тебя спасать?

Всхлипы резко прекратились, уступив место тишине. Святоша даже не дышал, лишь в какой-то момент неестественно выгнулся, так что его лицо, застывшее, словно каменная безжизненная маска, выглянуло из-под локтя.

- Братец… О чем ты? О чем ты, братец? Я ведь всегда был с тобой. Мы ведь крепость и сила друг для друга. Я ведь люблю тебя. А ты меня?

Я промолчал и поворотил голову, сделав пару шагов назад. Святоша в ответ глупо икнул и рухнул на пол. Когда Клаус вернулся, и инквизиторы повели Шампиньона вон из конюшни, тот не издал не единого звука.

Глава 10

К полудню Клауса, который восседал в моем седле и держал путь в направлении покосившемуся перекрестку, что стоял прямо у перепутья близ деревни, нагнал поп Григор. Священник сидел на козлах небольшой телеги с широкими скрипучими колесами, а сбоку от него дрожала прелестная девочка с васильковыми глазами.

Я сразу понял, что беседа будет напряженной и не ошибся.

- Ваше благородие? – священник поравнялся с нами, - узнали меня? Григор. Вы давеча в нашей деревне беса изгоняли. Прогнали-таки супостата, так и надо ему, - он захохотал и шлепнул себя по брюху, - из прелестницы нашей. Розочки. Помните ее?

Клаус резко натянул поводья, заставив меня встать на дыбы. После чего я почувствовал, как его пальцы в коже перчаток больно тянут мою гриву. Он явно злился, но старался сдерживаться.

- Зачем ты привез ее сюда? Я ведь ясно тебе сказал, чтобы ты про нее забыл, - в словах инквизитора было столько холодно, что я сразу озяб.

Девочка вздрогнула и закрыла глазки руками. Священник, пребывающий дотоле в прекрасном расположении духа, вжал голову в плечи, взгляд опустил в землю и как-то странно прищурился. Он готовил пакость. Я чувствовал, что этот бочонок прикатился сюда не просто так.

- Конечно, я помню. Я ведь и забыл. Я ведь очень забывчивый и отходчивый. Вы что же думаете, я этот кренделек обидеть могу? Да не в жизнь, - он громко чмокнул девочку в лоб, та вздрогнула и задрожала, как лист на ветру.

- Коснешься ее еще раз, я отрежу тебе губы, - прошипел инквизитор так злобно, что меня самого пробила дрожь.

Клаус спрыгнул с меня, подошел к телеге и взял Розочку на руки. Григор не смел противится, он осунулся, вспотел, его крысиные глазки бегали из стороны в сторону, а на лбу вылезла толстенная вена. Мы остановились на небольшом лесном тракте. Деревня была совсем рядом, отсюда было слышно мычание коров да веселое переругивание местных жителей. Однако и слева, и справа нас окружали стены из крон, и ветвей. Чаща казалась непроходимой. Такой, в какой обычно плутают и гибнут люди. Как я и говорил раньше, местность здесь была злее некуда. Будто в подтверждение моих мыслей ворона, что пролетала над нами вдруг рухнула оземь, скрючившись и издохнув.

- Да, ну чего же вы, ваше преподобие, - священник икал, время от времени вытирая покрытый испариной лоб рукавом рясы, - я ведь с наилучшими пожелания. Я ведь от чистого сердца все это делаю. Я ведь не виноват, что в девочке бес. Ну бес ведь в ней. А я священник. Я ведь для того Богом и поставлен, чтобы супостатам нечистым мешать и вредить.

И этот туда же. Я правда не понимаю, почему церковники так любят говорить за Бога. А еще я никак не могу принять то, что это сходит им с рук. Ветер усилился, будто в какой-то момент старик Борей вспомнил о своей работе. Кроны деревьев сперва зашелестели, а затем шумно загудели. Непогода всегда к беде.

- Нет в ней беса, - отрезал Клаус, усаживая Розочку в седло, та тут же прильнула к моей шею и схватилась за ухо.

В целом, учитывая ситуацию, я прощал ей то, что она больно тянула меня за мочку. Почерневшее, словно вымазанное сажей небо разрезала яркая молния. Розочка охнула и прижалась ко мне сильнее. Я чувствовал ее тепло. А еще чувствовал, что она боится. Я видел в ней котенка, которого несут к реке, намереваясь утопить. Жалкий и беспомощный комочек страха.

- Да, как же нет, когда есть. Есть в ней бес! – Григор со злостью ударил по шее ослика.

- Нет, - Клаус бережно придерживал девочку, чтобы та не вывалилась из седла, ступая рядом со мной. Священник нещадно бил ослика тросточкой и не отставал от нас.

- Есть! Здоровенный! Толстый! Вонючий бес! И как только в этой маленькой поганице помещается, - Григор фыркнул, верно вообразив себе по-настоящему мерзкое исчадие ада.

Некоторых людей, к слову, от чертей отличить трудно.

- Что тебе надо от нее и от меня? – устало прошептал Клаус, пальцами обхватив рукоять кинжала, что висел у него на поясе.

- Розочка, прикрой ушки ладошками, не подслушивай - прошамкал священник и, после того как девочка выполнила его просьбу, налил в свои слова столько елея, сколько смог, - ваше преподобие, ваше благородие, ваша милость, я человек маленький. Но у нас, у маленьких людей, тоже есть свои потребности. Маленькие потребности, понятное дело. Мы же маленькие люди, незаметные. Ничтожные. Мы совсем не такие, как вы, - он нервно почесал свое потное, толстое, начисто выбритое лицо, - но все же мы тоже кое-что да заслуживаем. У бабки Розочки, до того как Господь призвал ее душу к себе… Хотя, что уж греха таить, ваша светлость, душа этой старой карги Богу без надобности. Так вот. Был у нее хряк.

- Тот самый хряк? – Клаус спросил это с толикой какой-то грустной отрешенности в голосе.

- Тот самый, - Григор чинно кивнул, - этот хряк был обещан мне. Завещан мне. На словах. Не зря же я охаживал старуху перед смертью, возился с ней, объяснял суть мытарств и возможность их обойти. А по итогу, после ее безвременной гибели, когда я наконец-то смог вздохнуть с облегчением, поняв, что ноши на моих плечах больше нет, ее семейка показала мне размашистую фигу. Наш, говорят, хряк. Не дадим. Пошел прочь. Знаете, что было дальше?

Я довольно фыркнул, представив эту картину. Пивной бочонок был недостоин рясы, которую он носил. До того, как стать конем, я много общался с нашим придворным священником, великим и добрым человеком, святость которого готов признать даже я. В кусочке его ногтя было больше святости, чем во всем естестве Григора.

- Мне плевать, что было дальше – Инквизитор нервно дернул плечом, он, верно, едва сдерживался, чтобы не пустить кинжал в ход.

- А я скажу, что было, раз вам интересно. Приходят, они потом ко мне на исповедь. И говорят: «Отец Григор, родненький, грешны, ой грешны, дитятко умирает, припадочное значится. А я и смекнул, что дело не чисто. Что дело – дрянь. Что в малютке бес.

- Да нет в ней беса, тупой ты осел!

Не поверите, но про себя я сказал то же самое, причем еще раньше Клауса.

- Да почем мы знаем, есть в ней бес или нет?! У меня хряка нет! Это я знаю точно! А то, что в Розочке не поселился сам Сатана. Это еще совсем не доказано. А раз не доказано. Значит, такое может быть. А раз может быть, значит лучше себя поберечь и сжечь мерзавку. Вот и весь сказ!

Клаус помолчал прежде чем ответить. Краем уха я услышал звук осторожно извлекаемой из ножен стали.

- Ты хочешь, чтобы я ее сжег?

- С вас ведь не убудет! – священник стукнул кулаком по колену.

- Сжег маленькую невинную девочку?

- Невинных Сатана не изводит, - лицо Григора расплылось в довольной улыбке.

- А ты теперь знаток сатанинских дел? Откуда ты знаешь, чего хочет Сатана? – Клаус резко повернулся к священнику, верно, его вопрос был вполне серьезным, потому требовал вразумительного и четкого ответа.

Улыбку с лица священника будто срезали острым ножом. Где-то в небе прогремел гром. Непогода была в самом разгаре. Однако дождь даже не накрапывал. Это плохо. Для местной деревенщины. Учитывая, куда все шло, им придется копать могилу в твердой земле. Хотя в этом тоже было свое благо, мне не придется мешать копытами мокрую грязь.

- Я не знаю, я догадываюсь, - Григор отвернулся, верно, не желая смотреть в глаза инквизитора.

- Догадываешься? – Клаус не сбавлял напор.

- Догадываюсь!

Григор сейчас выглядел очень жалко. И мне это очень нравилось. Если Клаус оттяпает мерзкому старикашке голову, день вообще засияет яркими красками. Иногда чья-то смерть сродни манны небесной, не верю, что говорю это, но зато я честен с собой.

- На чем строятся твои догадки?

- На опыте строятся. Жизненном. Я ведь много живу. У меня седая голова. Я старый больной человек, - запричитал священник и пару раз лупанул ослика по спине.

Животинка обиженно взревела.

- Опыте? Опыте общения с нечистой силой? Ты про этот опыт? – Клаус зло ухмыльнулся.

Занятное зрелище. Змея опутывала бочонок, который вот-вот готовился брызнуть утробной желчью.

- Нет у меня никакого опыта!

- Значит, ты обманул меня. Обманул инквизитора.

- Да, когда же я успел… - Григор схватился за сердце.

Он вымок в поту, которые струился с его лба, щек, грязной шеи. Бедолага не рассчитал свои силы, и сейчас расплачивался за дерзость. Клаусом не зря пугали местных детей.

- Ты только, что говорил об этом. Выходит, ты либо врал мне, и тебе следует отрезать язык, либо ты был со мной честен, и тогда выходит, что ты очень даже неплохо разбираешься в намерениях злых сил. А это подозрительно. Это требует внимания и разбирательства. Моего внимания и моего разбирательство.

Священник схватился за сердце и как-то странно замычал. Видимо, он не ожидал, что по итогу их диалог придет к подобному исходу. Инквизиторское внимание всегда к костру. По крайней мере, так говорят. Клаус шагал рядом со мной, вела за поводья, время от времени осторожно придерживая Розочку. Кинжал в его руке блестел в тусклом свете солнца, что то и дело осторожно выглядывало из-за туч.

- Ваше благородие, я же с лучшими намерениями, ну, пожалуйста, ну разве вам сложно. Ну честно ведь это. Честно. Даже в Библии написано. Око за око. Зуб за зуб. Неприятно это, когда тебя пользуют, - священник всхлипнул, да, кажется, происходящее довело его до слез, - ну неприятно ведь. Я ходил к ее бабке. Каждый день ходил. Окормлял. Терпел. А что по итогу. По итогу меня со двора вышвыривают. Никто в грош не ставит! А я священник! Священник! Я между прочим рукоположен. Это вам не игрушка. И никто не уважает. Никто не ценит. Слова доброго не скажет. Я три деревни обхожу. Туда-сюда. И так каждый день. Эту похорони, этих повенчай, а вот тех покрести. Хоть бы раз, кто спасибо сказал. Так нет же. Какой там. Один раз только по-доброму отнеслись. Хряка пообещали. Ничего мне никогда не дарили. Никогда! И тут, когда очень приятно было, когда отнеслись хорошо, когда целого хряка в наследство оставили, меня берут и со двора. Честно это разве?

- Мне плевать, - Клаус чуть ускорил шаг, убирая кинжал обратно в ножны.

В целом лучшая эпитафия для рассказанной только что плаксивой истории.

- Да знаю я! Всем плевать. Я и говорю про это, - священник размазывал слезы по лицу и шмыгал носом, - никто не любит! Никто! А я хочу! А я заслужил! – он хлестанул ослика по спине, и тот протяжно проревел.

Клаус не удостоил Григора взглядом. Попытка разжалобить инквизитора – пустое занятие. А капитана инквизиции тем паче.

Обиженный ослик замер на месте, будто его ноги вросли в землю, и как священник не хлестал его, он не двигался. Клаус между тем не сбавлял шаг, и Григор, понимая, что рискует отстать, спрыгнул с телеги и побежал за инквизитором, на бегу борясь с отдышкой и хрипа.

- Ну трудно вам что ли? – он засеменил за Клаусом, часто моргая и глотая соленые капли пота, что стекали с его лба.

Видимо, вопрос, который священник хотел решить прямо сейчас, имел для него значение жизни и смерти. Его грязные башмаки хлюпали в дорожной жиже. Розочка игралась с моей гривой и тихо сопела. Я никогда не любил детей. Но, наверное, десять лет заточения в теле коня делают тебя сентиментальным.

- Ты либо очень храбрый, либо донельзя тупой. Какой ты? – инквизитор шел прямо, по проселочной дороге, явно надеясь, что священник, учитывая его почтенный возраст и состояние тела, сдастся и останется позади нас.

- Я знаю зачем вы здесь…

Слова прозвучали с такой оглушительной силой, что, мне показалось, словно лес вокруг затих, с интересом глядя за тем, что случится дальше. Клаус остановился резко. Отпустил поводья. Осторожно и деловито извлек из ножен кинжал, а затем, наклонив голову набок посмотрел на священника, чье лицо приобрело цвет просеянной муки.

- Я здесь по заданию Святого Братства, лично по требованию Святого Престола. Остальное ты не можешь знать, ряса, я прав?

- Но я знаю! – Григор выпалил это так отчаянно, что даже инквизитор, судя по изменившемуся выражению лица, немного смутился.

- И что же ты знаешь? - Клаус хищно посмотрел на блеснувшее лезвие кинжала.

Священник опустил взгляд туда же, икнул, протер рукавом рясы пот ото лба, после чего слабым голосом пролепетал:

- Я знаю, что вы ищете чашу. Знаю, что она у вас. Я человек маленький. Но у меня есть много хороших друзей. В столице. Я знаю, зачем вы здесь. Знаю, что чаша была у того рыцаря, что притащился в деревню с крестом на спине пару дней назад. Я много чего знаю. Я хожу по требам туда-сюда. С людьми говорю. Я здесь давно живу. Глаз у меня зоркий. А еще мой лучший друг, между прочим, не последний человек в Ватикане. Не такая рыба, как вы конечно, но и не занюханный служка. Чашу вы здесь ищете. Не для Папы. Для себя. Это я тоже знаю…

Григор хотел еще много сказать, но Клаус резко перебил его, сжав плечо старика и приставив лезвие кинжала к его шее. Священник икнул, подавившись словами, попятился, пока спиной не уткнулся в мокрый ствол осины. По его лбу, стремясь к переносице, потекла крупная капелька пота. Над нашими головами закружили вороны. Меня всегда удивляло как эти пернатые падальщики безошибочно чуют скорую смерть.

- Ты и правда много знаешь, ряса, - прошипел Клаус в самое ухо Григора, - и кажется, у меня нет причин оставлять тебя в живых. Так и мне, и ей, - он кивнул головой на закрывшую ладошками глаза Розочку, - будет спокойнее. Может, назовешь мне причину, по которой сейчас я не должен вспороть тебе глотку?

Вороны, что кружили над нами довольно прокаркали. Кажется, совсем скоро у них будет возможность полакомиться пропахшим ладаном мясом. Лес зловеще гудел. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, потому я надеялся, что Клаус сделает, что задумал, без лишних приготовлений и споров. Хотя играться с добычей – одно из любимых развлечений змей.

- Я знаю арамейский, - выпалил священник и дернулся, почувствовав холодное острие у кадыка.

- Что ты знаешь? – голос инквизитора, кажется, дрогнул.

- Арамейский. Я же говорил. Говорил, что учился. В университете, - священник дергался, старался не смотреть на нож, на Клауса, отводил взгляд в сторону, он хотел жить, - я… я между прочим не глупый. Я… хорошо учился. Я старался. Я многое знаю, про чашу. Про Грааль. Знаю, что он может. Кровь Христа. Иосиф Аримафейский набрал. Подставил под ребра Христа и набрал. В чаше остались капельки святой крови… Они способны на многое. Но нужна особая древняя молитва, которая выгравирована на ободке чаши. А она на арамейском. И я его знаю. Я нужен вам. Я вам помогу. Но не за так.

Клаус резко отпустил плечо священника, и тот повалился коленями на землю, разразившись кашлем. Кинжал упал в траву, а сам инквизитор схватился за голову. Кажется, змея только что поперхнулась крысой, которую пыталась проглотить целиком.

- Значит, знаешь, арамейский. И можешь мне помочь, - инквизитор часто и оперся о мой бок, ему было трудно стоять на ногах, - я знаю, что ты хочешь взамен. Может быть, мне лучше отдать тебя своим людям. Они и мертвого петь заставят.

Священник пополз в сторону от дерева, не вставая с колен и пачкая волочившиеся по земле руками грязной жижей.

- Я подготовился, - он замотал головой, - я очень хорошо подготовился. Если я пропаду, вот стоит мне только пропасть, как мой человек сразу поедет в ближайший город. Все как на духу тамошним властям расскажет. Те прибудут сюда. И отберут вашу чашу. Отомстят за маленького Григора, которого нельзя обижать даже таким важным и сильным людям как вы. Я знаю, что вы можете потерять. От вас не убудет, если вы Розочку, поганку маленькую, сожжете, а я взамен сразу же за перевод возьмусь. Прямо сразу. Умру, но сделаю.

Мне не понравилось, что Клаус замолчал, стоило священнику закончить свой пропитанный едкой гарью монолог. Он думал. Размышлял. Взвешивал шансы. Я не хотел, чтобы Розочка умирала. Я не желал, чтобы ее сжигали только потому, что двум взрослым ублюдкам бог не дал того, чего они хотят. Я боялся, что инквизитор обменяет жизнь на жизнь.

- Я не хочу тебя больше видеть, - Клаус схватился за мои поводья и быстрым шагом пошел по обочине, не оборачиваясь на священника, - если еще раз заговоришь со мной о девчонке, я вспорю тебе брюхо.

Розочка шептала мне на ухо разные детские благоглупости. Клаус часто и беспокойно дышал, сжимая рукоять кинжала так сильно, что его пальцы побелели. Священник, замерший, будто он жена Лота, обиженно скулил где-то позади нас. Все шло так, как и должно было идти. Правильно и прекрасно. Как сказал бы святоша: «Да святится имя Твое».