Жена рыбака

Глава 1

Сгущались сумерки.

Воздух наполнился запахами, приятными и не очень - тут была и рыба, и соль, и гарь. Ко всему этому примешивался слабый, еле ощутимый аромат фиолетовых цветов, стоявших в хрупкой вазе на покосившемся подоконнике.

В треснувшей лампаде догорало последнее масло. Блёклый свет едва-едва озарял лицо женщины, склонившей голову над столом. Звали её Хильда. Морщины, глубоко испещрившие лоб, щёки и подбородок, походили на шрамы. Сухие губы, поджатые и истрескавшиеся, превратились в тонкую бледную полоску под носом. Даже глаза не выделялись на этом лице, старом не по годам – прищуренные и сонные, они скучающе наблюдали за танцующими на стенах тенями.

Когда свет лампады, наконец, погас, женщина тяжело поднялась из-за стола и, шаркая ногами, вышла наружу.

За багряный горизонт медленно опускалось кроваво-красное солнце. «Кого-то забрало море» - подумала Хильда с содроганием и плотнее закуталась в старую дырявую шаль. Подул ветер, колыхнув водную гладь. С уходом солнца улетучились и светлые мысли, погасли последние искорки надежды в глазах женщины.

Она прикрыла за собой дверцу, жутко скрипящую петлями, добралась до скамейки на берегу. Помнится, сколотили эту скамейку из трухлявых досок уже больше двадцати лет тому назад, а она всё стояла, пусть ножки её и разбухли из-за омывающих их волн.

Запахи и видения отошли на второй план. Теперь Хильда прислушивалась. Звуки были ей знакомы – от прощальных криков улетающих в скальные гнёзда чаек до тихого плеска белёсых волн, мерно омывающих вязкий песчаный берег. Некоторые волны, особенно мощные, добегали до хижины и касались сгнившего порога. Сам домик, сооружённый из деревянных обломков, выброшенных на берег после многочисленных кораблекрушений, прятался меж двух высоких серых скал, испещрённых уступами. Громадные монолиты, грозные и неприступные, чьи пики, казалось, царапали небеса, укрывали хрупкую хибару от суровых прибрежных ветров.

Женщина сухо потянула ноздрями опостылевший солёный воздух. В полумраке похлопывала отходящая дверь хижины. На воде, у самого берега, шуршали ловушки для крабов и рыбацкие сети, закреплённые на вбитых в дно вешках. Хорошего улова Хильда не видала уже давно. По привычке она проверяла сети каждое утро, как учил её Ганс, но находила в них лишь одну-две рыбёшки и водоросли, впрочем, иногда, если сильно везло, в невод заплывал потерявшийся детёныш морской черепахи.

Сегодня Хильда голодала – море не благоволило ей и не послало ни единого малька, чтобы она пообедала. Запасы солонины и морепродуктов, хранившиеся в хижине, закончились. Пресная вода в бочке была на исходе, а на путь до далёкого горного родника не находилось ни сил, ни желания.

В чернильной мгле женщина тщетно пыталась разглядеть знакомые очертания маленькой рыбацкой шхуны, отчалившей от берега три месяца назад, показавшихся Хильде вечностью. В тот роковой день она ничего тревожного не почувствовала, снаряжая Ганса на промысел, позволяя ему отправиться на просторы жестокого и беспощадного моря. Штормов, помнится, не предвиделось, воды казались тихими и спокойными… Или только казались? Ганс не раз называл море «старым обманщиком», но за долгие годы рыбного промысла изучил его вдоль и поперёк. Уклонялся от расставленных бездной ловушек, избегал любых, даже самых житейских неприятностей, неизменно возвращаясь домой, не всегда целым и невредимым, но живым. Не могло море его сломить.

А если Ганс заплыл глубже, подумала Хильда, не отрывая взгляда от чёрной полосы горизонта. Что, если судьба направила шхуну в запретные воды?

Она отогнала эту мысль, но та вернулась, как назойливая муха. Ганс вроде бы прекрасно знал, куда стоит, а куда не стоит плыть. И если бы нос шхуны устремился в тёмные воды, которых рыбак доселе избегал, на то была бы веская причина, от которой, по меньшей мере, зависела бы его жизнь.

- Вернись, - тихо произнесла женщина, неотрывно наблюдая за водой.

Бывало, ей приходилось ждать мужа неделями, а однажды он провёл в пути целый месяц, столкнувшись с пиратским караваном. Но никогда ещё Ганс не подводил жену. В очередной раз причаливая, он с улыбкой, усталой, но счастливой, спускался на берег и бежал к Хильде, чтобы заключить её в крепкие медвежьи объятия.

Где-то он теперь? Женщина боялась, что короб с едой, который муж взял в дорогу, давно опустел. Что до воды, то опытный рыбак прекрасно знал маленькие островки, где можно было бы заправить пресной водой бурдюки.

Но что, если лютый шторм застал хрупкое судёнышко далеко в море? Что, если гигант Левиафан, плавая по своим владениям, задел шхуну змеиным плавником? Помнится, раньше Ганс брал с собой на борт барашка или козлёнка, коих они с Хильдой когда-то разводили. Животное он бросал в воду, принося в жертву Левиафану – рыбак верил, что так он умилостивит владыку морской бездны. А что, если змей, не получив новую жертву, разгневался и…

Хильда вытрясла из головы эту мысль, слабо улыбнувшись. Она перестала верить в подобные сказки давным-давно, ни к чему было снова возвращаться к ним. Самая важная сказка, сказка, ради которой она и очутилась тут, в забытом богами домике на берегу холодного моря, уже оказалась миражом. Когда-то Хильда, будучи ещё молодой и красивой, сбежала из семьи крестьян ради того, чтобы разделить с Гансом всю рыбацкую романтику. И поначалу так оно и было – сон на соломенных тюфяках, пропахших рыбой, утренний сбор улова, выход в море вместе с мужем. Женщина помнила, как в первый раз услышала и увидела шторм, как с восхищением и ужасом наблюдала за танцующими над водой ветрами, вонзающимися в морскую гладь взвинченными ураганами. Потом Ганс перестал брать с собой жену. Он объяснил ей, что море меняется. Из спокойного и тихого оно стаёт иным, местами бурным и злым. И Хильда верила – не могла не верить.

Со временем крики чаек стали до отвращения надоедливыми, из-за сна на жёсткой постели и рыбного рациона Хильда ссохлась, подурнела, а с громадными крабами, выбиравшимися на берег в поисках пропитания, она научилась справляться и сама, без помощи Ганса. Ушла романтика. Пришли болезни, тоска и тяжёлые думы. Осталась только любовь к Гансу – и только она держала Хильду сейчас в плену покосившейся лачуги.

Несколько месяцев назад Ганс издалека привёз жене цветы – фиолетовые, приятно пахнущие, и сказал, что этот букет – символ их вечной любви, а завянет он лишь тогда, когда любовь эта иссякнет. Фиолетовый был любимым цветом Хильды. Подарок до сих пор стоял в вазе на подоконнике, и, что самое удивительное, цветы действительно не вяли очень долгое время. Однако, месяц назад головки фиолетовых красавцев стали склоняться всё сильнее, а от сладкого запаха практически ничего не осталось.

Погружённая в приятные и неприятные воспоминания, Хильда не сразу обратила внимание на кособокий силуэт, возникший на горизонте. Он появился на нём маленькой, едва заметной точкой, растущей с каждой минутой. Ганс редко приплывал ночью – обычно он рассчитывал маршрут свой так, чтобы прибыть домой утром или к обеду. Но сейчас, в темноте, его шхуна разрезала носом гладь воды, приближаясь к знакомому берегу, и это не мог быть кто-то другой.

Женщина, покачиваясь взад-вперёд, вспоминала, как впервые латала рваную рану на груди мужа, нанесённую ему марлином в смертельной морской схватке. Как рассказывал тогда Ганс, раненая гарпуном рыба острым носом проткнула и шхуну, и его самого. Хильда охала и ахала, ужасаясь, как при таком ранении и пролитой крови муж умудрился достичь берега, да ещё и привезти с собой тушу марлина, чья сушёная голова ныне украшала стену над кроватью.

Очнулась она, только когда скрипнули рваные паруса, и, вонзившись носом в рыхлый песок, шхуна причалила, завалившись на один бок.

- Ох, Ганс, - всплеснула руками Хильда, вскакивая со скамейки. – Ганс!

На шхуне послышалась возня, тёмный силуэт, перебросив через борт ногу, спустился на сушу.

- Ганс, милый! – Хильда не побежала к мужу, зная, что должно быть наоборот. Она верила, что всё хорошо, вот сейчас он побежит, вот сию же секунду…

Он шёл не спеша, его шатало из стороны в сторону, и можно было бы подумать, что Ганс мертвецки пьян – но он не пил. «Море пьяниц не прощает» - говаривал он раньше, и алкоголем от него никогда и не пахло. В темноте Хильда не могла различить его лица, да и видела она лишь неясный силуэт, но что-то её насторожило.

- Дорогой… - прошептала она, когда Ганс подошёл вплотную, и обняла его со всей нежностью и любовью. Ганс навалился на неё, женщина пошатнулась и чуть не упала, но подвернувшаяся под ноги скамейка удержала её падение. Ганс открыл рот – она даже услышала, как разомкнулись его ссохшиеся губы, и попытался что-то сказать. Не смог – по-видимому, долгое плавание вконец его измотало. Хильда взвалила на плечо руку мужа, сжатую в кулак, потащила его к хижине. Ногой распахнув дверь, она заволокла его внутрь и толчком уложила на кровать. Ганс лёг на бок, поджал ноги и задрожал. Его зубы в темноте стучали, отбивая дикую дробь.

- Кончились лучины, - в отчаянии вскрикнула женщина, всплёскивая руками. – И масло тоже. Надо развести огонь в камине… Тебе холодно?

Ганс что-то ответил, но в беспрерывном стуке его зубов и собственной суете Хильда не разобрала слов.

- Конечно, замёрз, голоден… Где твоя одежда, Ганс? – спросила она. Муж отправлялся в плавание в тёплой одежде, чтоб его не заморозили холодные воды и ветра. Теперь на нём надеты были одна лишь льняная рубашка и штаны, ноги босы, голова непокрыта. Где он растерял все свои меха?

В холодный камин женщина бросила сухие дрова, которые хранила под кроватью, взяла кремень и огниво. Руки подрагивали, огонь получился только с третьей попытки. Молясь всем богам, каких только помнила, Хильда просила, чтобы пламя поскорее разгорелось. Прошло несколько долгих минут, прежде чем языки пламени заплясали в камине, освещая рыбацкую хижину, прогоняя сумрачные тени.

Хильда встала на колени подле мужа. Обросшее лицо, с густой бородой и усами, с глазами-жуками, обрамлёнными густой сетью морщин, смотрело прямо на неё, на Хильду. И от этого взгляда ей впервые стало жутко.

- Что случилось? Ты мне расскажешь? – она взяла его ледяную ступню в ладони, начала растирать, смачивая тёплым маслом. – Где ты был столько времени?

Ганс странным, пустым взглядом бороздил её лицо.

- Всё будет хорошо, - женщина обняла голову мужа, прижав к своей груди, а он что-то мычал, собираясь с мыслями. – Сейчас я заварю тебе твой любимый чай, и у нас ещё осталось несколько пучков трав, сделаю компресс…

Пока она суетилась, бегая от стола к кровати, Ганс сел. Отсутствующим взглядом он обвёл хижину, с приоткрытым ртом наблюдал, как хлопочет над приготовлениями жена. Когда она отвернулась, Ганс наконец разжал правый кулак и всмотрелся в что-то, лежащее на ладони.

- Вот чай, - Хильда поднесла к его губам ароматный отвар в глиняной чашке с отколотым краешком.

- Благодарю, - наконец хрипло выдавил из себя Ганс. Но чашку он от себя отодвинул, вновь сжав кулак.

- Что случилось? – в очередной раз спросила жена, присаживаясь рядом с ним. – Ты сам на себя не похож.

Ганс повернул к ней голову.

- Всё меняется, - сказал он, глядя на жену с сожалением и виной. – Море меняется, я меняюсь, ты меняешься…

Хильда покачала головой.

- Я слышала это раньше…

- Я плыл к обычному месту, - начал рассказывать Ганс, сцепив кисти рук. Говорил он медленно, выталкивая слова из гортани с силой. – У Змеиного острова сети были наполовину полны, я вытряхнул из них рыбу и поплыл к Левиафановым пещерам. Там было ещё больше улова. Шхуна потяжелела, но я поплыл дальше.

- Насколько дальше? – спросила Хильда с замершим сердцем.

- Меня что-то манило… Кажется, это было любопытство, но я не уверен до конца. Я вошёл в запретные воды, - признался Ганс, глядя ей в глаза. – И они вовсе не такие холодные, как о них говорят. Я почувствовал жар, исходящий от воды.

- Зачем ты туда поплыл? – в глазах накапливались слёзы. Хильда сморгнула их.

- Я думал, что в тёплой воде может быть хорошая рыба. Хотел набить лодку до отказа и вернуться с богатым уловом, - муж прокашлялся. – И там, среди тёплых и тёмных вод, я кое-что нашёл.

За окном что-то громко щёлкнуло. Хильда бросила взгляд наружу. Гигантский краб, двигаясь на задних лапах, быстро-быстро пробежал возле домика и нырнул в воду. Хильда вернулась глазами к мужу и заметила, что тот чересчур пристально смотрит на собственный сжатый кулак.

- Мне было страшно, - прошептал Ганс. – И небо было чистым, и вода спокойной, но я догадывался – быть беде. Слишком уж тихими были эти воды. Не бывает такого. Тогда я хотел повернуть назад, но перед этим забросил сети, всего разок, не больше – испытать удачу.

Хильда ощутила исходящий от Ганса холод. Казалось, только что она согрела его, да и растопленный камин давал достаточно тепла, но кожа мужа была холодна, а глаза по-прежнему пусты.

- Я взял самый прочный невод, - продолжал Ганс. – И забросил его в воду. То была вязкая вода, будто я плыл не по морю, а по болоту. Сеть ушла в глубину медленно, я устал ждать, пока она скроется под толщей волн. Но я ждал – о, как же долго я ждал! Наверное, целый день я просидел на шхуне, ел твой хлеб и вспоминал твоё лицо, Хильда. Вечером я вынул сеть из воды, рассчитывая, что она пуста – но ошибся. Там, среди спутанных верёвок, в переплетении бечёвы сидела сирена. - Сирена… - прошептала Хильда, не сводя с мужа глаз. - Да, с рыбьим хвостом и милым бледным личиком. Я подумал, что она спит или умерла, потому что она не шевелилась, - Ганс облизнул губы. – Я вытряхнул её из сетей на палубу, не веря глазам. До сих пор я никогда сирен не видел и даже не предполагал, что они реальны. Но, кажется, сказки – это явь, понимаешь, Хильда? Женщина медленно кивнула. Она не была уверена, что ей хочется дослушивать историю Ганса, но выбора не было. - Она очнулась, когда я почти вышел из запретных вод. И тогда она обратилась ко мне, и голос этот был похож на твой, Хильда. Не на теперешний, нет – ныне твой голос испорчен солью и старостью. Её голосок был похож на тот, каким ты говорила на нашей скромной свадьбе, что беззаветно любишь меня. - Что она сказала? – Хильда коснулась щеки мужа, и он прикрыл глаза. - Что принадлежит мне, - ответил шёпотом Ганс. – Она сказала, что жизнь её в моих руках, и я волен делать всё, что пожелаю. Тогда я захотел отпустить её обратно в воду. Сирена поглядела на меня так насмешливо, как на барана… И спросила – это всё? Не хочу ли я пойти с ней в морское царство, не хочу ли вновь обрести молодость. - О, Ганс… - только и произнесла Хильда. - Я слишком сильно любил тебя, Хильда, - слово «любил» он произнёс обыденным тоном, а Хильда, взволнованная рассказом мужа, не обратила на него особого внимания. – И ответил, что должен возвращаться домой, к своей любимой жене. Сирена плакала, я помню её слёзы – наверное, только сирены плачут так искренне. Её слёзы были похожи на блестящие жемчужины, они тяжелыми каплями падали на палубу. Я спросил, зачем я ей. Я стар и болен, я безграмотен и некрасив, а она была поистине прекрасна, молода и совершенна. И я не поддался уговорам. Ганс задрожал. - Тогда она запела. Я вспомнил, как в сказках моряки затыкали себе уши воском, чтобы не слышать пения сирен – но воска у меня не было, да и не позволила она мне отвлечься от этих чудесных звуков. Сирена держала мою руку и пела, глядя прямо в глаза… Таких волшебных песен я никогда не слышал, даже от тебя, Хильда. Она пела о любви и о молодости, так подбирала слова, что они западали в самое серд… Тут Ганс немного осёкся и поглядел на собственную грудь, на лохмотья рубашки. - Она пела о том, что ты стара и некрасива, Хильда. Пела, что былого счастья у нас с тобой уже не будет – и что тебе надоела жизнь жены рыбака. Я услышал, что ты меня уже не ждёшь, что ушла прочь, оставив нашу лачугу на растерзание ветрам, времени и пустоте. - Это не так, родной мой, - Хильда прижалась к его груди, обхватила его могучий прежде торс, а ныне исхудавший и обмякший, обеими руками. – Я здесь, я ждала, я молилась… - И чем дольше пела сирена, тем больше я верил ей. Шхуна встала на самой границе вод. Одно дуновение ветра - и я бы покинул запретное море. Но, знаешь – ветер там дует только в одну сторону. До вёсел я не дотянулся, да и не о том думал. Ах, эти её сладкие посулы, предложения вечной жизни и любви, лёгкие поцелуи в губы и прикосновения, от которых сводило внутренности… Ганса трясло всё сильнее. - Я позволил сирене указывать мне курс. И мы ушли глубоко – так глубоко в тёмные воды, что, не будь я очарован её красотой и лаской, непременно испугался бы этой неизвестности. Сирена привела меня к острову, где я увидел её подруг… Вечно молодые, вечно прекрасные, они резвились в тёплых бухтах, плели замечательные бусы из драгоценных камушков. На острове я нашёл множество фруктов и родник со свежей водой, чистой, как кристалл. Там я провёл два месяца, Хильда. За это время я ни разу не вспомнил о тебе. А когда твой образ прокрадывался в мою голову и я порывался плыть обратно, сирены снова пели. - Так что же это было? – свистящим шёпотом спросил Хильда. По щекам бежали слёзы, лавируя среди морщин. - Это было наваждение, - ответил Ганс. – Не песни то были, а заунывные рёвы и шипение. И не милы вовсе были лица сирен – на деле страшны они, зубасты и похожи на рыбьи морды. Они со мной играли, им было весело. А когда навеселились вдоволь, то отпустили. Я взялся за вёсла и покинул запретные воды так быстро, как мог. - О, Ганс, - наконец Хильда позволила себе зарыдать вслух. – Как хорошо, что ты дома! Я так счастлива, что ты вернулся… - Ненадолго, - выдохнул Ганс, отстраняясь от жены. Шумно выдохнул и показал ей предмет, который до этого зажимал в руке. На широкой, изборождённой царапинами и ссадинами ладони лежал небольшой амулет – приличных размеров жемчужина в форме сердца на тонкой верёвочке. - Что это? – Хильда погладила жемчужину. – Откуда? - Сирены подарили мне этот амулет, - грустно ответил Ганс. – И сказали, чтобы я отдал его своей жене. Это плата, Хильда. Плата за утерянное навек. - Я ничего не теряла, - испуганными округлившимися глазами Хильда посмотрела на мужа. – Ганс, милый… Что это всё значит? - Я возвращаюсь к сиренам, - Ганс поднялся с кровати, пошатнувшись. Обомлевшая Хильда смотрела на него снизу вверх. – Я хочу снова войти в запретные воды. Найти остров и ту сирену, что подарила мне амулет. Буду забрасывать свою сеть снова и снова, вечно, если понадобится… Но найду. В глазах жены Ганс прочитал безмолвный вопрос. - Это не я поймал ту сирену, Хильда. Это она поймала меня. И принадлежу я только ей. - Ганс… - только и произнесла Хильда. Теперь она поняла, почему завяли чудесные фиолетовые цветы, подарок Ганса. И ещё женщина поняла одно, то, на что не обратила внимания поначалу. Когда она обнимала Ганса, прижимая голову к его широкой груди, то не слышала биения его сердца. Ганс раздвинул лохмотья своей рубашки. На левой его груди красной окровавленной полосой виднелась свежая рана. - Когда я уплывал, сирена забрала у меня самое ценное, что у меня было... Моё сердце, - сказал он и вышел из хижины.