Жадность

Глава 1

1

Я — Сион, бывший лудоман. «Бывший» здесь звучит как насмешка. Таким же проклятым ублюдком был мой брат. Моя жена ушла от меня в ту ночь, когда я проиграл нашу последнюю кровать. Она просто собрала свои жалкие тряпки, пока я блевал под стойкой, оставив после себя лишь запах лаванды. А потом таверну покинули последние посетители. Никто больше не спускается ко мне ради эля. Моё имя теперь — синоним грязи. Мой кредит доверия мертвее моего отца.

Всё началось с того дня, когда мы с братом спустили целое состояние. Я тогда ещё цеплялся за остатки своей важности. Отчаяние? Нет. Оно слишком чистое для таких, как я. У меня была надежда на то, что эта каменная коробка — моя таверна — вытянет меня со дна. Выдоит случайных путников досуха и закроет долг перед людьми, которые наказывают даже не за золото, а за сам факт неповиновения. Но у брата не было такого дохода. Он всегда играл грязно, мелко и отчаянно.

Я тогда точно не знал, но по городу ходили слухи: моего брата убили за долги. Звучало до тошноты логично. Известный игрок, известный бездельник. Его тело нашли возле реки, на отмели, где вода черна от ила и городских помоев. Он был необъяснимо истощён. На руке кровью было выведено: «Душа находится в крови». И внизу три аккуратные капли. Убийцу не искали. Городская стража так и не поняла, чем именно его убили. Ни ран, ни следов борьбы.

После его смерти я начал пить ещё больше. Это стало официальной причиной ухода жены. После неё всё пошло коту под хвост. Долги никуда не делись. Таверна опустошалась вместе со мной, а я давно перестал пытаться что-то исправить.

Моя забегаловка раньше гремела. Одна из самых больших дыр в этом городишке, полная чужого смеха, похоти и звонких монет. Одна из самых посещаемых. Никто не обращал внимания на моё лудоманство. Может, потому что крупье чаще плакали обо мне, чем я о них. А может, потому что пару лет назад мои кулаки и язык весили больше, чем сундук цехинов. Сейчас это уже не имеет значения.

Всё перечеркнула та ночь. Стояла духота. Я сидел один в полумраке, допивая бутылку кислого пойла, которое тут называют вином. Стекло холодило руку, но внутри всё горело от спирта и стыда. И ко мне пришёл Бруно, мой кузен. Раньше мы трое — я, мой мёртвый брат и этот шакал — работали в одной связке. Мы обчищали залётных купцов. Но если я нашёл в себе силы завязать, а брат умер, то Бруно так и остался рабом костяных кубиков. Когда он приходит лично, жди беды.

— Бруно, — просипел я, не поднимая глаз. — Что-то случилось?

Он молча взял из-под стойки чистый бокал. Не спросил разрешения. Просто обогнул бар, сел напротив и уставился на меня своими маслянистыми глазками.

— Я слышал, ты так и не закрыл свои долги, — сказал он, наклоняя бутыль.

— Пытаюсь, — соврал я.

— Твоя крысиная дыра больше не даёт прибыли. Чтобы закрыть рот тем парням снизу, нужны деньги. Настоящие деньги.

— К чему ты клонишь, кусок дерьма?

Он сделал долгий глоток и посмотрел на меня поверх края бокала. Как мясник смотрит на корову.

— У меня есть предложение. Я знаю, как быстро набить мошну.

— Ну и как же? — Я сплюнул на опилки.

— Вначале обещание. Никто об этом не узнает.

— Думаешь, мне есть кому рассказывать? — горько рассмеялся я. — Единственная, кто слушала мою пьяную болтовню, спит сейчас в чужой постели.

— И то верно. Но слово есть слово. Ты даёшь его или нет?

— Бруно, — я наклонился вперёд, — это что-то запрещённое? За это вешают?

— Нет. — Он встал, заслонив свет лампы, и смотрел на меня сверху вниз. — Но это не имеет значения. Мы сорвём куш, который тебе и не снился. Никто не должен об этом узнать. Разве ты не хочешь, чтобы только мы двое знали этот секрет?

Эта фраза ударила мне в голову сильнее любого вина. Руки сами сжались в кулаки.

— Обещаю, — прошипел я. — Никому ни слова. Где?

— Возле реки. Есть там башня. Старая, её обходят стороной даже бродяги. А в ней камень. Говорят, древний алтарь. Если пожертвовать ему свою кровь… настоящий ритуал, Сион… он даст золотые монеты. Прямо из своих пор.

Золотые монеты. Из камня. Это заинтриговало меня. Я представил, как тяжелеют карманы, как возвращается блеск в глаза шлюх. Это изменило бы всю мою никчёмную жизнь. И я согласился.

Тогда я не понимал, на что соглашаюсь. Лучше бы всё оставалось так, как было. Пусть в дерьме, пусть побитым, пусть должным всем портовым головорезам. Но целым. Прошлое уже не вернуть. Мне нужно было золото.

Бруно назначил встречу следующей ночью возле реки. Той самой, где нашли моего брата. Но тогда я не обратил на это никакого внимания.

2

К полуночи следующего дня над рекой стоял туман. Я пришёл к назначенному месту. Бруно уже ждал меня у самой кромки чёрной воды. Его силуэт казался вырезанным из картона — плоский и неестественный на фоне камышей. Я взял с собой нож. Тяжёлый мясницкий тесак с щербатым лезвием. Но я не мог представить, что этот жадный глупец додумается до ножа первым.

Мы просто пошли в ту сторону, куда ткнул узловатым пальцем Бруно. Шли молча, хлюпая по грязи. Будь я умнее… будь хоть вполовину так умён, каким себя мнил, плюнул бы ему в лицо и ушёл пить кислятину в свою пустую дыру. Но запах лёгкого золота ударил мне в нос сильнее перегара. Я ни о чём другом не думал.

С дальнего берега ничего не было видно. Но стоило нам сделать ещё сотню шагов сквозь осоку, как башня вылезла из земли прямо перед нами. Огромная игла из чёрного камня, уходящая во тьму неба. Дверь башни сама открылась нам. Мы вошли, и мой желудок свело от запаха гнилья. И холод. Господи, какой там стоял холод! Снаружи было лето, а здесь дыхание вырывалось изо рта белым паром.

Вся нижняя часть башни оказалась одной бесконечной круглой лестницей. Мы шли вверх, вокруг центрального столба, который пронзал этажи насквозь, исчезая где-то в непроглядном мраке. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становился запах и тем глубже мороз пробирал кости. Было тяжело дышать. Но как только мы ступили на верхнюю площадку, всё изменилось в один миг. Запах гниения исчез. Холод тоже. Вместо них я почувствовал запах влажной почвы. Земли после долгой засухи, когда первые капли дождя вбиваются в пыль.

Снаружи казалось, что комната наверху должна быть маленькой. Внутри же она давила сводами, которые не могли поместиться в такой башне. Окон нет, но лунный свет сочился прямо сквозь камень стен. А в самом центре лежал чёрный монолит размером с моё туловище. На его вершине запеклась старая кровь.

Я всё ещё хотел золота, но подходить к камню было страшно.

— Ты мне предложил, ты и начни, — прохрипел я, пытаясь звучать ровно, хотя колени ходили ходуном.

По лицу Бруно катился пот, смешиваясь с грязью. Глаза бегали. Ему было страшно не меньше моего.

— Если бы я тебе не рассказал, Сион, ты бы так и сгнил в своей вонючей таверне, пока тебя не вздёрнули на рыночной площади кредиторы.

— Ну так испробуй сам, ублюдок! Посмотрим, зря ты мне это нашептал или нет. Давай!

— Так уж и быть, чёрт тебя побери, — выдохнул он. — Только если что пойдёт не так, не смей меня бросать. Понял?! Бросишь — клянусь всеми демонами Пустошей, восстану из могилы ради мести. Найду тебя даже в выгребной яме!

Я кивнул. Горло пересохло.

Бруно медленно подошёл к алтарю и опустился перед ним на колени. Он первым совершил ритуал. Прошла лишь пара секунд, но они ощущались вечностью. Кровь на камне не впиталась, а превратилась в две золотые монеты. Настоящие, тяжёлые цехины. Они тускло блеснули в лунном свете. Мы оба были ошарашены. Мир сузился до этих двух жёлтых кружочков. Бруно схватил золото.

Я не стал ждать, пока он отойдёт. Повторил ритуал и получил три монеты. На этот раз ожидание не показалось таким долгим. Я сгрёб их дрожащими пальцами, чувствуя их успокаивающую тяжесть, и затолкал глубоко в карман плаща, прижав к бедру, чтобы никто не увидел.

Моей радости не было предела. Бруно радовался не меньше. Тогда, стоя над этим камнем, я поймал на себе его взгляд. Мне захотелось убить его и забрать весь куш. Но рука не поднялась. Страх перед древней силой, пропитавшей эти стены, оказался сильнее голода.

Мы спустились с башни. Ноги едва слушались после холода. Нам обоим казалось, что вот он, финал. Конец унижению, конец нищете. Мы будем купаться в золоте. Я упустил одну деталь: если кровь на камне превращается в чистое золото без следа, то почему на монолите была та самая засохшая корка? Чья она? Тогда мне не было дела до этого. Мне вообще не было дела ни до чего, кроме тяжести монет в моём кармане.

3

Три жалкие золотые монеты. Я отнёс их к меняле в тот же день. Вышло всего тридцать шесть серебряных. Этих денег с лихвой хватило бы, чтобы закрыть половину долгов самым нетерпеливым шакалам из доков. Заплатить им отступные, выиграть месяц-другой тишины.

Но у меня тогда была идея получше. Мне казалось, что я переродился прямо там, на вершине башни. Что лудоман внутри меня сдох от холода, а на его месте вырос благоразумный трактирщик. Поэтому я совершил самую идиотскую сделку в своей жизни: я вложил ровно половину монет — восемнадцать штук — в эту прогнившую таверну. Нужно было содрать со стен плесень, привезти новый товар, вышвырнуть крыс (как четвероногих, так и двуногих), нанять хоть какую-нибудь прислугу и восстановить репутацию. Начать решил с самого очевидного — ремонта.

Я был знаком с бригадой плотников, которые латали крыши в Нижнем городе. Знал их давно, ещё по тем временам, когда проигрывал состояния за карточным столом. И прекрасно понимал: появись я перед ними с серебром, они начнут скалить зубы. Такая сумма в руках «жалкого лудомана»… Я не смог придумать ничего лучше этой легенды. Наследство. Якобы престарелая прабабка, о которой никто не слышал, откинула копыта где-то на окраинах Империи, оставив мне сундучок с цехинами.

Когда мы встретились в подсобке моей пустой таверны, я в каком-то роде разочаровался в них. Эти ублюдки даже не моргнули. Не стали спрашивать про прабабку, не предложили выпить за упокой её души. Просто осмотрели гнилые балки, цокнули языками и назначили цену. Шестнадцать серебра. За эти деньги они обещали залатать дыры в крыше и перестелить пол в общем зале. Цена была почти честной, но тогда я думал совсем не об этом. Почему они не спросили? Ни слова о том, откуда серебро появилось у нищего игрока, чья репутация стоила дешевле плевка. Они просто взяли деньги. В тот момент я возомнил себя человеком, победившим своих демонов. Но сейчас, царапая эти строки в темноте клетки, мне смешно от собственной гордыни. От того, какой слепой, самодовольный дурак сидел во мне.

На следующий день парни уже были на месте с рассветом. Я впустил их, отдал ключи от всей таверны и велел не стесняться — пусть выкидывают весь хлам. А сам, натянув капюшон пониже, пошёл навестить Бруно. Он оказался дома. Из-за хлипкой двери доносились голоса. Похоже, он травил байки Гамлету — такому же конченому игорному слизню, как и он сам. Я не стал заходить внутрь. Опёрся плечом на косяк соседней лавки жестянщика и прислушался. Старые привычки никуда не делись. Бруно всегда был тем ещё ублюдком, но то, что я услышал, лишило меня последних остатков уважения к нему. Оказывается, этот кусок дерьма вообще не верил в чушь о камне. Он хотел убить меня по пути к реке и бросить тело в ту самую воду, где нашли моего брата. Передумал только у башни, когда понял, что она существует. Подслушав разговор до конца, я узнал ещё кое-что: о башне ему напел Гамлет. И этот висельник уже поднимался туда дважды.

Я медленно отошёл от его дома, чтобы меня не увидели через мутное окно. И встал там, посреди лужи лошадиной мочи, пытаясь заставить мозги работать. Логика нашлась быстро, она была единственной и потому безупречной. Моя таверна. Я ведь официально считаюсь его последней живой роднёй после смерти брата. После моей внезапной гибели это здание перешло бы ему по праву крови или по поддельной грамоте. Наверное, он планировал восстановить её на мои посмертные деньги и снова открыть притон. С того момента Бруно стал для меня врагом. И у меня было преимущество: он блаженно пускал слюни в компании Гамлета, даже не догадываясь, что я знаю правду о его планах. Мне никогда не доводилось убивать человека. Ножом махать — да, пугать должников — случалось. Но убивать… Тогда, стоя в вонючем переулке, мне показалось, что придётся замарать руки. Иначе эта ночь станет для меня последней

Спустя пару часов, когда тени удлинились, я решил действовать. Позвать ублюдка в башню этой же ночью. Я снова подошёл к его дому. Внутри было подозрительно тихо, никаких пьяных выкриков. Я толкнул дверь — она оказалась не заперта. Заглянул внутрь и увидел его. Сидит за столом, сжимает кружку дешёвого эля. Глаза стеклянные. «Он опять бухает, — подумал я с омерзением. — Такие ублюдки не меняются. Никогда».

Бруно поднял взгляд. Увидев меня, он криво улыбнулся, обнажив гнилые зубы, и кивнул на котелок с варевом над очагом. Пригласил разделить трапезу. Я отказался. Меня тошнит от запаха его стряпни. И от него самого.

— Мне вновь нужны деньги, — сказал я ровным голосом, глядя ему прямо в переносицу. — Хочу наведаться в башню этой ночью.

— У меня тоже была такая мысль. — Он ничуть не удивился. Словно ждал этого.

— Тогда в то же время. На том же месте.

Он молча кивнул, делая большой глоток. После этого я развернулся и вышел из дома. Не хотел больше сидеть в компании этого куска говна ни секунды. Снаружи было легче дышать. Теперь игра пойдёт по моим правилам.

4

Работники убирались прочь ближе к полуночи, когда туман стал густым, как дешёвый кисель. Их уход развязал мне руки. Старая таверна погрузилась во мрак, а я вытащил из-за подкладки плаща кинжал. Он был у меня года три — просто чтобы греть эго в тёмных подворотнях. Я никогда никого им не убивал. Но всё бывает в первый раз.

Бруно уже ждал у кромки чёрной воды. От него несло всё тем же кислым перегаром. Мы не обменялись ни словом. Просто пошли сквозь шуршащую осоку. Грязь чавкала под сапогами. Башня опять выросла из тумана бесшумно. Дверь открылась сама, впуская нас внутрь.

Снова пахнуло гнилью и холодом. Ничего не изменилось внутри этой гробницы — изменился лишь я. Точнее, тогда я самонадеянно думал, что контролирую ситуацию.

Подъём по бесконечной винтовой лестнице давался тяжело. Я мёрз, но молча шёл за спиной Бруно. На самой вершине, едва мы ступили на площадку и вонь сменилась запахом мокрой почвы, я напал на него. Он не успел защититься.

Я убил его кинжалом. Убить человека оказалось пугающе просто. В тот миг я сам себя не узнавал.

Пыхтя от тяжести, я подтащил тело Бруно к алтарю. Его кровь попала на монолит. Я замер в ожидании. Прошла секунда, две, три...

Ничего. Кровь просто впиталась в камень, не оставив даже следа. Никакого звона. Никаких монет.

Холодный пот прошиб спину. Чёртов монолит не принимал Бруно. Выходит, ему нужна была моя кровь. Но раз уж я притащился сюда сквозь ночной мрак, возвращаться с пустыми руками я не собирался.

Я оттащил Бруно в сторону и снова склонился над монолитом. На этот раз я решил отдать больше, чем в первый. Ритуал закончился быстро.

На поверхности монолита сформировались шесть цехинов. Шесть монет! Этого хватит не только на долги, но и на возрождение таверны. Я сгрёб золото с камня и запихнул в самый глубокий карман.

Затем я повернулся к Бруно. Нужно было заметать следы.

Я вытащил его тело из башни. Избавиться от него оказалось куда тяжелее, чем я думал. Меня мутило, несколько раз я останавливался. Я никогда не думал, что способен на такое скотство. Бруно был мразью, но всё же... в нём текла та же кровь. Но моя шкура стоила дороже.

Превозмогая омерзение, я доделал работу. Я скрыл следы у реки и в лесной чаще, надеясь, что никто не сможет опознать Бруно.

5

Я чувствовал себя гением, переигравшим конкурента. Ублюдок Бруно хотел забрать мою таверну, но в итоге сам погиб. Мне не было стыдно. В тот момент я искренне верил, что расправился с кузеном ради дела. Ради таверны. Ради её будущего.

На следующий день, когда в зале ещё пахло свежей стружкой и старым элем, в дверях появилась Эллария. Моя бывшая жена. Её фигура на пороге заставила меня застыть. Я не рассчитывал, что даже после моего «перерождения» и первых успехов с ремонтом она осмелится сюда прийти.

— Как только мои дела налаживаются, ты тут как тут, — вырвалось у меня с ядовитой ухмылкой.

Я заметил, как от этих слов сжались её губы. С такими, как она, только так и нужно было держать себя: покажи слабость — и тебя снова втопчут в грязь.

— Я давно отправляла тебе письмо, Сион, — произнесла она, пытаясь держать голос ровным. — Пришла проверить, дошло ли оно вообще. Но, вижу, реакция исчерпывающая. Прощай.

Письмо... Я вспомнил скомканный пергамент, который несколько недель назад брезгливо швырнул в угол, не став даже вскрывать. Тогда мир рушился, долги вышибали дверь, и мне было совершенно не до пьяных соплей или упрёков. Теперь же стало понятно, от кого была эта весточка.

— Я не читал его, Эллария, — перебил я её, сделав шаг наперерез. — Время было... мягко говоря, не для чтива.

— Может, хоть сейчас прочитаешь? — Она остановилась, пристально глядя на меня.

Я жестом пригласил её пройти в зал, указав на единственный чистый стол, а сам спустился по тёмным ступеням в подвал. Среди пыльных пустых бочек и прелой соломы валялся всякий хлам. После пяти минут поисков я нащупал старый конверт.

Я сорвал восковую печать прямо там, у коптящего масляного ночника.

Она не презирала меня. Она любила. Боялась моего падения, но в каждой строчке сквозило желание помочь. Спасти таверну, когда я был полностью разорён. И вот теперь, когда я выкарабкался, когда деньги закрутились, я читал её письмо с восторгом. Даже она, та, что бросила меня в самый тёмный час, теперь жаждет вернуться под моё крыло! Я — победитель.

Спрятав письмо за пазуху, я поднялся в зал. Эллария сидела на том же месте, нервно терзая край своего платка. Я подошёл медленно, с чувством полного превосходства, и опустился на скамью напротив.

— Я прочитал, — тихо сказал я, заглядывая ей в глаза. — И искренне жалею, что не сделал этого раньше.

Она не стала ничего отвечать. Эллария просто поднялась и обняла меня. Строить из себя гордячку она больше не могла. От неё пахло лавандой.

На мгновение мне показалось, что вот оно — счастье, ради которого стоит жить. Я обнял её в ответ и уверовал, что наконец-то обрёл покой.

6

Ближе к полуночи я отправил Элларию к местному краснодеревщику — договориться о новой мебели. Старые столы в зале давно прогнили, пропитались чужим потом и кислым элем, а моему возрождённому заведению требовался лоск. Сам же я, натянув капюшон поглубже на глаза, вышел в ночной туман. Путь лежал к башне. Мне требовалась ещё пара цехинов — просто так, на текущие расходы, для поддержания тонуса бизнеса.

В городских переулках ещё попадались редкие прохожие и запоздалые пьяницы, но на меня никто не обратил внимания.

В башне было всё так же холодно. Я поднялся по винтовым ступеням на вершину и повторил ритуал. Через пару мгновений на обсидиане заблестели три золотые монеты. Я сгрёб их со сдержанной ухмылкой, сунув в карман. «Всё идёт по плану», — подумал я тогда.

Едва я развернулся к выходу, у меня резко заболела голова. В ушах зазвенело, а следом накатил шум. Из него вынырнул голос. Он звучал как треск сухой соломы под сапогом:

— Мало, Сион... Это слишком мало для тебя... Эти жалкие монеты ничего не стоят... Мне нужно что-то ценнее...

— Я принёс тебе Бруно! — Я подался вперёд, цепляясь дрожащими пальцами за край камня.

— Бруно был трухой, — шуршал голос. — Жадным и трусливым. В нём не было ценности...

— У меня больше ничего нет! — выкрикнул я в пустые своды.

— У тебя есть она, — шёпот стал почти ласковым. — Та, что вернулась. Та, чья кожа всё ещё пахнет лавандой. Приведи её сюда. Положи её тепло на этот камень...

Я покрылся холодным потом.

— Какова её цена? — выдохнул я пересохшими губами.

— Двадцать пять золотых.

Двадцать пять цехинов... На эти деньги можно не просто сменить мебель или залатать крышу — на них можно перестроить всю таверну, сделать её лучшей во всём регионе, выкупить соседние лавки и стать настоящим хозяином этого вшивого города!

— Завтра в полночь, — отрезал я.

Когда я вернулся в таверну, Эллария ещё не спала. Она сидела у догорающего очага, поджидая меня с кроткой, уставшей улыбкой. Но я больше не видел в ней женщину, которая любила меня и хотела спасти. На её месте сидела горстка золотых монет.

7

Я рассказал ей о башне на следующий день, пока она разливала по кружкам кипяток. Я красиво упаковал эту ложь, подав её как священное откровение. В её наивной голове башня превратилась в старую, забытую часовню, чьи древние камни вознаграждают искреннюю веру золотыми монетами. Эллария повелась. Она смотрела на меня своими светлыми глазами, веря каждому слову, и без колебаний согласилась пойти со мной.

Я повёл её туда глубокой ночью. Объяснил это тем, что проклятое... то есть «святое» место не терпит чужих глаз при дневном свете.

Когда из речного тумана перед нами выросла башня, Эллария сжала мою руку. Она испугалась — башня выглядела мрачным склепом, а не обителью Господней.

— Сион... здесь темно. Это совсем не похоже на храм... — прошептала она.

— Доверься мне, — мягко ответил я, сжимая её пальцы. — Чудеса не требуют красоты, Эллария. Они требуют веры.

Она была наивной дурой. Но, в отличие от меня, ей повезло — она отделалась легко и быстро.

Дверь открылась, и мы шагнули внутрь. Мы поднимались по бесконечной винтовой лестнице, и с каждым шагом она жаловалась на вонь и холод. Я лишь молча тащил её наверх.

Едва мы ступили на верхнюю площадку, а воздух снова сменился запахом сырой земли, я перестал играть роль. Пока она оглядывалась, пытаясь разглядеть алтарь в лунном свете, я напал на неё с кинжалом.

Я убил Элларию и положил её на монолит. И замер в ожидании.

Камень поглотил её. На обсидиане возникли монеты. Целая россыпь золота.

Я принялся пересчитывать их прямо на камне. Ровно двадцать пять штук.

Я запихивал их во внутренние карманы плаща, ликуя от того, что всё поместилось. Меня не мучила совесть. Я достал свой капитал.

8

На следующий день не произошло ничего. Земля не разверзлась, небеса не обрушились на мою голову. Город жил своей обыденной, грязной жизнью, а я продолжал врать себе. Я твердил, что всё это — убийства, предательство — было сделано исключительно ради бизнеса. Ради таверны, последнего оплота моей жизни.

Я не замечал, как с каждым походом к алтарю из меня уходила жизнь. Я слабел, но не обращал на это внимания. Мой взор был застлан блеском двадцати пяти цехинов.

Сейчас, сидя в этой ржавой клетке и слушая гул раскалённой лавы внизу, я жалею о содеянном. Башня заставила меня пожалеть о каждом грехе.

Но если взглянуть в глаза правде... Зная себя, верни меня судьба назад, на ту промозглую пристань — я сделал бы всё то же самое. Без колебаний.

Другого Сиона никогда не существовало. Есть только этот — жадная, гордая тварь, до последнего вздоха верящая в своё величие.

9

Мебель привезли на следующий день. Плотники заломили тридцать серебряных, но я, не моргнув глазом, отвалил им сверху ещё пятнадцать — за то, чтобы они сами расставили тяжёлые дубовые столы и скамьи по залу. Я хотел, чтобы всё выглядело идеально.

Когда работа подходила к концу, главный краснодеревщик вытер пот со лба и невинно спросил об Элларии. Я не ждал этого вопроса. На секунду замолчал, но тут же нашёлся с ответом.

— Ушла с рассветом, — вздохнул я с озабоченным видом. — Куда-то на рынок или к портнихе, даже не сказала куда. Сам ищу её с полудня, но пока без толку.

Мастер почесал затылок, кивнул и, вроде бы, проглотил эту байку. Вопросов больше не задавали.

Ближе к вечеру, когда зал погрузился в сумерки, в дверях появился хозяин местного борделя — заведения неподалёку, самого пышного и посещаемого во всём этом вшивом городке. Я понятия не имел, какого чёрта он припёрся в мою таверну, но первые же его слова снова разбудили во мне «бизнесмена».

Он предложил продать мне свой бордель. Все права, всё здание, весь доход. За тридцать пять золотых цехинов.

Это же власть над ночной жизнью города! Я согласился без колебаний. Достал из глубокого кармана десять золотых и отсчитал ему как залог, чтобы он придержал сделку. У меня не хватало остатка, но я точно знал, где и как добуду недостающее за пару дней.

Я совершенно не обратил внимания на странности самого гостя. А ведь они были. От его дорогого кафтана пахло не духами, а сухой гарью и старым железом. А огонь в свечах на столах при его приближении разгорался сильнее.

Тогда я думал, что передо мной просто ушлый хозяин публичного дома.

Сейчас, сидя в этой клетке, я понимаю всё. Он был посланником Башни... Чёртовым сатаной, который лично пришёл направить меня на следующий шаг к бездне.

10

Ночью того же дня я сидел в обновлённом, пахнущем свежей древесиной зале и смотрел в мутное окно. В переулке мелькнула сгорбленная фигура, направлявшаяся к реке. Я заподозрил неладное, натянул капюшон и пошёл за незнакомцем.

Проследив за ним до самой кромки чёрной, вонючей воды, я узнал его. Гамлет. Старый, конченый игорный слизень. Но он не остановился у берега — он упорно шагал дальше, туда, где из тумана выпирала игла Башни. Он шёл за лёгкими деньгами. Точно так же, как когда-то шёл я. Я не стал тащиться за ним до самых дверей: в открытой осоке меня легко могли заметить, а привлекать внимание лишних глаз я не планировал.

На следующее утро город загудел от новостей. Тело Гамлета нашли у реки. На том же самом месте, где когда-то лежал мой брат.

Я заставил себя сохранять хладнокровие и смешался с зеваками. Мои догадки подтвердились. Он был так же истощён, как брат. На руке та же надпись: «Душа находится в крови», а под ней — три капли.

И тут в моей голове всё сложилось.

Мой брат ходил к алтарю трижды — и Башня забрала его. Гамлет подходил к монолиту трижды — и тоже погиб. Я сам сдавал свою кровь Башне ровно три раза! И я был жив. Я ходил по этой земле, дышал и сжимал в кармане золото.

В тот миг я возомнил себя Избранным. Человеком, который обхитрил древнее дьявольское отродье. Я возомнил себя богом, стоящим над законами жизни и смерти.

Я даже не стал ждать ночи. Я поплёлся к Башне прямо среди дня, не заботясь о том, заметят ли меня.

В этот раз всё происходило медленно. Я поднялся по ступеням и в очередной раз совершил ритуал. Несколько секунд ожидания растянулись в целую вечность. Кровь превратилась в шесть золотых цехинов!

Даже Башня признала моё величие! Она покорилась мне!

Я спускался с вершины, сжимая монеты. Я шёл в таверну с ухмылкой победителя, уверовав, что переиграл самого Сатану. До покупки борделя оставался всего один, последний шаг.

Тогда я и помыслить не мог, что этот следующий шаг станет моим финалом.

11

На следующий день я немного успокоился и всё же решил не искушать судьбу днём, а дождаться привычной ночной тьмы.

Публичный дом, власть, реки золота — я больше ни о чём не мог думать. Еле дотерпел до полуночи и поспешил к Башне. Быстро поднялся по винтовой лестнице. Я не осознавал, насколько ослаб, и повторил ритуал.

Прошла пара секунд. Затем ещё пара... Ещё. Но камень молчал. Ни звона монет, ни сияния. Ничего. Я закрутил головой, не понимая, где сбой в моей безупречной сделке.

И тут из всех четырёх граней обсидианового камня появились теневые, бесплотные руки. Они схватили меня за плечи и втянули внутрь алтаря.

Меня сдавило со всех сторон. Я зажмурился, готовясь к смерти.

Когда я очнулся, болела голова. Я едва смог поднять веки. Насилу поднявшись на дрожащие ноги, я ухватился за ржавые прутья.

Я был в клетке.

Под моей клеткой плескалось и бурлило море раскалённой лавы. От жара было трудно дышать. Вокруг меня, насколько хватало глаз в этой багровой мгле, висели тысячи таких же ржавых клеток.

И в них были люди.

В одной из соседних клеток я разглядел сгорбленный силуэт. Мой брат. Он метался и кричал. Казалось, он уже не понимал, где находится.

Чуть дальше, в душной тени, висела клетка Гамлета. В нём ещё оставались проблески разума. Дно его клетки было усыпано золотыми монетами. Старик сидел среди них на коленях и не мог оторвать от них взгляда.

12

Только сейчас, скорчившись в клетке над морем пламени, я понял всё.

Та засохшая корка на монолите... Это была кровь тех, кого Башня забрала до меня. Кровь таких же жадных дураков, возомнивших себя хозяевами судьбы.

Башня... Чёртова игла Сатаны. Иллюзия лёгкого богатства и дарового счастья. Она издевалась надо мной с самого первого дня. Подыгрывала моей гордыне, заставив поверить, будто я «Избранный». Будто законы этого проклятого мира написаны для всех, кроме Сиона.

Но я не был избранным. Я был просто мразью. Хуже Гамлета или Бруно.

В нашем мире действительно есть бог. Но в этом заброшенном, промозглом аду мы звали его Сатаной. И он, сука, по-своему справедлив. Я ненавижу его всей своей душой — ненавижу за то, что он даёт нам шансы. Он протягивает нам эти золотые монеты, прекрасно зная, что наша собачья природа не позволит пройти мимо. Он знает, что мы упустим каждый шанс остаться людьми, и наслаждается нашей глупостью.

Я сожалею о содеянном. Особенно об Элларии. Но в глубине души я знаю: я всё равно остаюсь всё тем же ублюдком. Я был им всегда. Башня не сделала меня монстром — она лишь создала обстоятельства, чтобы я наконец сбросил свою человеческую маску.

Я родился Сионом и помру Сионом. Жадным, неизлечимым лудоманом. И моя гордыня, моя алчность никогда не покинут меня. Даже здесь. Даже на цепи над бесконечным Адом...