Земля золота и крови

1. Кейптаун

Спой нам, ветер, про чащи лесные,

Про звериный запутанный след,

Про шорохи ночные,

Про мускулы стальные,

Про радость боевых побед!

Василий Лебедев-Кумач

Человеку, который прошел со мной по Африке весь этот путь - Анне Оуэн посвящается.

В начале октября 1899 года Теофраст Багатель сошел с парохода «Замок Хаварден» на землю Капской колонии, доселе ему неведомую, и был безмерно горд тем, что проделал весь этот путь в одиночестве. Шутка ли, без малого три недели вдоль западного побережья Чёрного континента. Он представлял себе бурное море, скалистые берега, агрессивные племена, жаждущие поживиться обломками кораблекрушений, и все прочие бедствия, подстерегающие отважных путешественников на страницах популярных романов. Будь с ним Меркатор, он бы непременно сказал, что за любителями береговой наживы вовсе не надо ходить так далеко, и кивнул бы на Корнуолл или Шетлендские острова.

Багатель, конечно, очень странно ощущал себя: ему не хватало общества Меркатора, но на письмо с приглашением присоединиться к очередному приключению британец не ответил. Багатель уже знал, что тот не всегда может позволить себе потакать своим желаниям, но иногда связан иными обязательствами, о которых не имеет права говорить с гражданином Франции. Одному было неуютно и непривычно, но в конце концов он взрослый человек, мужчина, ученый с мировым именем, и уже числил себя опытным путешественником, в активе которого Балканы и Кипр, и он, конечно, мечтал о Китае. Казалось бы, что может угрожать ему в цивилизованной Южной Африке?

Случилось так, что в этом году Багатель заболел страной Офир. Он грезил прославленной экспедицией царя Соломона, прослеживая в научных и фольклорных источниках ее золотой след, как старатель прослеживает драгоценную жилу, отверг аравийскую и индийскую гипотезы за полной ненужностью «следовать морем», с огромным энтузиазмом поддержал версию покойного Карла Мауха1, прочитал все, что нашёл, и, наконец, созрел, чтобы «понюхать воздух» на месте. В его воображении слово «Африка», написанное чёрным, дрожало в горячем золотом ореоле.

От возбуждения Багатель не мог спать, приставал к экономке с финикийцами, их государством, экспортом и торговыми путями, научился отличать бечуанов от басуто, и их обоих — от готтентотов, прочитал все про англо-зулусскую войну и возлагал особые надежды на помощь и общество Фредерика Бёрнема, рассчитывая заинтересовать его новой экспедицией в Большой Зимбабве. Собственно, надежда на Бёрнема, лучшего разведчика в Южной Африке, помогла ему смириться с отсутствием в этом путешествии Маркуса Меркатора, потому что Багатель привык, что все его приключения совершаются в диалоге.

Он даже думал купить пробковый шлем, но потом решил удовольствоваться панамой. И вот спустя двадцать дней, из которых каждый одарял его восхитительным закатом, сопровождаемым бокалом неизменного красного вина, он сошел по трапу в Кейптауне и с немалым трудом проложил себе дорогу против течения в толпе, жаждущей оказаться на борту «Замка Хаварден». Вокруг него кипела немецкая, голландская, английская и французская речь. И семьи, это все были семьи. Благополучные европейские семьи. Чёрных здесь было не больше, чем в порту в Марселе.

— Да что тут происходит? — сердито воскликнул он. — Выглядит так, будто все они спасаются бегством!

— Так и есть, — ответил ему билетер. — Затевается война, и всяк, кто не бур, а «понаехал», окажется в Оранжевой республике заложником. Здесь еще по-божески, сэр, а в Натале, говорят, трансваальские уитлендеры штурмуют пароходы в Дурбане, северные же прорываются в португальский Мозамбик. Одно дело буры, понимаешь, а что затеют племена, если одни белые начнут стрелять в других? Хочешь ли ты с семьей оказаться на территории, где больше нет закона, и каждая армия реквизирует у тебя фураж? Осада Булавайо всего три года назад была.

Багатель нервно моргнул, последним усилием вырвался из портовой суеты, мимо безликих пакгаузов, накрытых облаком угольной пыли, взял извозчика до вокзала и по железной дороге отправился в Кимберли навстречу своему приключению.

Сперва эта местная узкоколейка нервировала его, навевая худшие воспоминания о поездке на Балканы: особенно страшно ему делалось в поворотах, когда все кренилось и скрипело, однако проводник успокоил его, сказав «она хорошо держит», и еще «сам Родс ею не гнушается, когда надо». За окном длился и длился зеленый пояс Кейптауна, без затей и импорта кормивший свою столицу, Путь предстоял длинный, больше тысячи километров... а Меркатор посчитал бы на мили... но прочь, уныние!

Попутчиков у Багателя не было: может, во втором классе и теснее, но те, кто привык путешествовать первым, ехали нынче не вглубь станы, а наоборот, выбирались оттуда. Поговорить было не с кем, так что он прильнул к окну и во все глаза смотрел на открывавшуюся ему Африку.

Вспучились холмы, по их склонам побежали виноградники, Багатель вспомнил, как ему нахваливали перспективы местного виноделия: мол, климат тут лучше, чем во Франции, а заморозков не бывает, и рабочая сила дешевле европейской. Скоро завоюют рынок.

Виноградники кончились, и начался вельд, тот самый, еще не сдавшийся под напором цивилизации. Кое-где, конечно, виднелись поселки и даже шахтные сооружения, но особой активности там Багатель не приметил: всю мелочь, как акула, пожирал «Де Бирс». И, вероятно, это отсюда в преддверии конфликта сматывалось гражданское население. И то сказать, если тут что-то развернется, одинокого фермера или частного старателя стопчут не свои, так чужие. Тем паче, что на войне нет своих, а нынче еще все — с пушками.

Багатель жаждал увидеть слонов или жирафов, но ему не повезло: промелькнули несколько стай каких-то бурых собак, которых он счел за шакалов, но после, когда дорога легла вдоль длинного тихого озера, он увидел у берега тысячи фламинго, окрашенных закатом. Он смотрел и смотрел на них, пока на небесах сгущалась синяя тьма, и небесные создания, стоявшие на одной ноге, стали пепельными, а после и вовсе растворились в ночи. Тогда и он, как в детстве, вручил свою душу Богу, чего уже почти никогда не делал в размеренной жизни в цивилизованных землях, и лег спать, чтобы утром узреть все тот же бескрайний вельд.

1 Карл Маух — немецкий исследователь и картограф, первым провёл раскопки Большого Зимбабве и выдвинул версию о том, что это и есть библейская страна Офир. Трагически погиб (возможно, имитированное самоубийство) в 37 лет (выпал из окна). На самом деле честь первооткрывателя Большого Зимбабве принадлежит авантюристу Адаму Рендеру.

2. Алмазное сердце

В течение следующего дня Багатель вместе со своим поездом поднялся на плато, почти на полтора километра от уровня Кейптауна, и успел соскучиться, лицезрея пустошь, и уже с нетерпением ждал прибытия. Правда, он должен был отметить, что в первом классе отлично кормили: особенно высоко он оценил мясо.

Кимберли оказался ужасен. На вокзале творилось примерно то же, что в Кейптаунском порту: граждане видом почище штурмовали поезд, а те, что попроще, смотрели на них с ужасом и тоской. Кое-кто, правда, и со смехом. В самом деле, кого они испугались? Неужто буров?!

Извозчик был пожилой гриква1, который, узнав, что Багатель в этих местах впервые, повез его так, чтобы показать главную достопримечательность Кимберли.

Огромная яма радиусом в шестьсот метров составляла центр города и была смыслом его существования, и вокруг неё всё было грязным. Чёрные рабочие спускались вниз по лестницам, связанным бечевой. Вверх на лебёдках поднимались корзины с голубоватой породой: кимберлитом, как назвал её извозчик. Породу дробили в барабанах, и над барабанами висело облако голубой пыли. Вокруг котлована редкой цепью стояла охрана, а город формировался от него концентрическими кругами, как Дантов ад.

В первом кругу стена к стене стояли бараки, окруженные высоким забором, с козырьком над ним, обращенным вовнутрь. Гриква назвал эти строения компаундом, и сказал, что там живут рабочие. Мол, Компания нанимает только тех, кто согласен жить тут три месяца, не выходя за пределы, а когда Багатель ужаснулся, сплюнул табачную жвачку и равнодушно возразил:

— Воруют!

И в самом деле, наряду с официальной добычей алмазов в Кимберли процветает черный рынок. Рабочие укрывают найденное простейшим из доступных им способов — глотают. Так что компаунд построен так, чтобы никто не мог выбросить драгоценный камушек наружу, и еще рабочим постоянно дают слабительное, и те, кто слишком стар для работы, фильтруют то, что выходит наружу. Это противостояние длится и длится с переменным успехом.

— Негру, — с уверенностью заявил возчик, никоим образом не причисляя сюда себя, — нужно ружьё. Если он не купит себе ружьё, никто не отдаст ему дочь в жёны. Компания платит жалованье, негр покупает себе ружьё и уходит. Вместо него Компания нанимает нового негра. Но компании невыгодно всякий раз нанимать нового негра, поэтому Компания даёт негру виски, и негр уже не хочет ничего, кроме виски. Все его деньги уходят на виски, а на ружьё денег нет. И он снова идет на работу в Компанию.

Показав приезжему то, что составляло славу города, он причмокнул унылой лошади и повёз Багателя в лучшие кварталы, где селились инженеры с семьями и все, кто не желал соседства с Дырой.

Сперва Багателю померещилось, что это давешняя голубая пыль сгустилась в плотные синие облака, скрывающие белые дома «в колониальном стиле», как бы пошло ни звучало это определение. Но это были купы цветущих деревьев, отделяющие человеческое жильё от пыльной улицы, от шума экипажей, африканский рай от африканского ада. Цвела жакаранда.

Возница ткнул пальцем в сторону дома с колоннами, окружённого кованой оградкой:

— Там Родс живет. Наверное, поедете ему представиться?

Если честно, Багатель об этом не думал. Точнее, думал, что ему откажут, если он попытается попросить аудиенции. Сесил Родс, бывший премьер-министр Капской колонии, проводник агрессивной британской политики, первый промышленник Африки, до белых глаз ненавидимый родной французской прессой... какой интерес мог представлять для него французский фольклорист?

При этом сердце его сладко щемила мысль, что для фольклориста фигура Родса бесценна! Этот образ в его воображении совмещал великого короля, двигающего легионы в битву, и дракона, свернувшегося на сокровищах. Но вы же не ждете, что дракон снизойдет к вам в ваших нуждах?

— Завтра, может быть, если он захочет уделить мне время, — отважно решил он.

1 Гриква — метисы местных народностей и буров, считались «цветным» населением.

3. Бог

Письмо с просьбой об аудиенции Багатель написал сразу же, как заселился в номер, опасаясь, что утром здравый смысл не позволит ему это сделать.

А утром его ждал ответ с приглашением.

Багатель заметался, попросил отутюжить костюм, выбрал к нему галстук. Признаться, после ночи в поезде он разоспался — портье настоятельно рекомендовал ему опустить полог над кроватью, потому что мало ли что тут летает и жужжит! — и времени до назначенного оставалось очень мало. Родс, очевидно, поднимался рано.

Портье заказал для Багателя экипаж, и тот, со страху потея, отправился наносить визит вежливости первому лицу Южной Африки.

Кабинет, в котором его принимали, выглядел так, будто его целиком перенесли из Оксфорда. Тёмные панели на стенах, плотные зелёные обои, приглушенная бронза, на стене за креслом хозяина соседствуют портреты королевы Виктории и Ротшильда, участие которого в алмазном проекте позволило подняться компании «Де Бирс». Тут же на почётном месте висел оксфордский диплом Сесила Родса.

Хозяин поднялся из кресла, Багатель отметил, что он сделал это тяжело и неловко. Родс в молодости был худ, однако к сорока пяти начал расплываться и сутулиться. Со здоровьем у него было паршиво. Семья отправила его в Африку в семнадцать лет, потому что Англия убивала его: у него была астма, и близкие подозревали чахотку. Отёк на лице говорил о проблемах с сердцем. Тем не менее, рукопожатие его было крепким, и он, очевидно, желал производить впечатление энергичного человека.

— Вы прибыли в Африку в неудачное время, мсье Багатель, — сказал он. — Ожидается война, и люди, которых вы могли бы нанять себе в помощь, будут мобилизованы для защиты государственных интересов. Причем бурские проводники тоже, они весьма хороши.

— Я надеялся, что мистер Бёрнем... я слышал, он заинтересован в Большом Зимбабве! Он там уже копал...

— О, вам опять не повезло. Бёрнема нет не только в Капской колонии, его вообще нет в Африке.

Багатель окаменел.

— Последнее, что я о нем слышал — он на Аляске. Ищет золото.

— Золото? — глупо изумился Багатель. — А здесь ему золота не хватало?

Родс коротко и невесело рассмеялся.

— Я очень ценю Бёрнема, но едва ли в моих силах его удержать. Во время осады Булавайо у него умерла маленькая дочь, и его жена, по-видимому, больше не в силах выносить Африку. Они вернулись в Штаты — он ведь американец! Баден-Пауэлл в Мафекинге, Селус в Матабелелэнде, то есть там, куда вам надо, и едва ли он поедет к вам навстречу. Сказать по правде, мне дорог каждый человек, особенно такие, как они, и никого из них я бы с вами не отпустил. Я вам по-дружески советую: возвращайтесь во Францию, пока тут не началось.

В этот момент в дверь кабинета постучали: на пороге появился негр с подносом, где стояли стакан воды и серебряная кружевная таблетница.

— Масса Сесил, пора пить лекарство.

— Извините, — прервался Родс.

Пару секунд Багатель лицезрел его спину, думая, что пиджак Алмазного короля дурно на нем сидит, и измят.

— Я собрал ваши вещи, масса Сесил, масса полковник Кекевич говорит, чтобы вы поторопились! Завтра здесь будет масса генерал-бур Весселз, и дорогу перекроют.

Родс зарычал и сделал угрожающий жест:

— Я сказал Кекевичу, что никуда не поеду, он что, глухой? Или нет, он тупой. Я приехал десять часов назад, чтобы быть на своем месте, с чего бы мне передумать? Итак, мсье Багатель, на чем мы остановились? Ваша alma mater, разумеется, Сорбонна?

— Ну да, — Багатель глазами показал на оксфордский диплом хозяина кабинета. — Я слышал, вы вправе гордиться вашим достижением куда больше, чем кто-то другой.

Кажется, это была крайне удачная лесть, Родс улыбнулся.

— Да, я сам заработал деньги на учебу, и мне пришлось дважды ездить в Англию, чтобы закончить это дело. Дела ведь надолго не бросишь.

Он как царь Мидас: его прикосновение всё обращает в золото. Рефрижераторы Родса, фрукты Родса... Но не только дела вынуждали его возвращаться в Африку: родина убивала его легкие, потому университетская эпопея так затянулась.

— Когда я огляделся, мсье Багатель, я обнаружил, что на вершине всякого успешного дела — исключая науку! — находится оксфордец.

— Ну, значит, хотя бы науку мы, сорбоннцы и гейдельбергцы, оставим за собой, — неуклюже пошутил Багатель.

— Не слишком рассчитывайте на это, Новый Свет наступает вам на пятки. Немцы и американцы спорят меж собой за право зваться лучшими в инженерном деле, а будущее за инженерами. У меня главный инженер — американец.

Ну что ж, мнение человека, подарившего миру систему охлаждения скоропортящихся продуктов, несомненно, имеет вес, но...

— Политехническая школа тоже очень хороша, — вступился Багатель за честь родины. — Наш артиллерист, как вы помните, вышел в императоры.

— Что вы думаете насчет железной дороги от Каира до Кейптауна, мсье Багатель?

— Это было бы удобно, — честно ответил Багатель. — Я как человек, приверженный комфорту, весьма бы приветствовал подобный трансафриканский проект, но боюсь, что у него найдется немало противников по политическим причинам.

Родс хотел что-то на это сказать. но внезапно вспомнил, что превозносить британское владычество лучше в компании соотечественников. А Багателю пришло в голову, что земли Матабелеленда, куда он стремился в поисках своей волшебной страны Офир, кто-то в шутку называл Родезией.

Он откланялся, собираясь занести в свой дневник подробности этой встречи, а на следующее утро вместе с прочими горожанами Кимберли обнаружил себя в вялотекущей и скучной осаде, где и пребывал вплоть до 7 ноября. В этот день под Кимберли прибыл генерал Оранжевой Республики Пит Кронье и начал артиллерийский обстрел.

4. Осада

— Проклятье! — воскликнул Джордж Лабрам, сойдясь с Багателем за завтраком в Гранд-отеле Кимберли. — Я уволился еще в августе, жена с сыном ждут меня в Йоханнесбурге, а я теперь тут застрял.

— Думаете, это надолго? — робко спросил Багатель. Вообще-то он хотел спросить, серьезно ли это, но посчитал, что будет выглядеть глупо.

— Я не знаю человека упрямее Родса, — ответил Лабрам. — Оборону города, конечно, возглавляет не он, а полковник Кекевич, но едва ли Родса ограничит это обстоятельство. Он обожает вызовы. Что?

— Вам письмо, мистер Лабрам!

Инженер взял письмо и тут же вскрыл, воспользовавшись столовым ножом. Он был высокого роста и носил роскошные черные усы. А еще он был уроженцем Детройта, и Родс приобрел его услуги для своих шахт, как привык покупать все лучшее, если оно увеличивало прибыль.

— Ну вот, я ему нужен. Как можно скорее, кто бы сомневался. Прошу меня извинить, мсье Багатель. Увидимся за ужином.

Багатель вышел на улицу, пребывая в крайнем смятении, и обнаружил там толпы людей в том же самом состоянии. Люди, донельзя возбужденные происходящим, заговаривали с незнакомцами в попытках выяснить ситуацию и охотно делились своими наблюдениями и домыслами.

Промаршировала колонна чёрных шахтных рабочих с лопатами: худых, грязных, изнуренных непрерывным поносом.

— Шахты, видно, встанут, — глубокомысленно заметил прохожий.

— Негров послали строить укрепления, — согласился его сосед. — У буров руки коротки Родса взять. Из Кейпа со дня на день армия подойдет, бородатые развеются как дым.

Тут прибежал мальчишка-газетчик с криком:

— Они взорвали железную дорогу!

Да, не такое приключение планировал для себя Теофраст Багатель. Он почувствовал бы себя бесконечно одиноким, но этого не случилось: странное чувство единения охватило Кимберли. Над городом изо дня в день бухали разрывы и завывали рудничные сирены, не столько принося беду, сколько взращивая у населения дружную ненависть к бурам.

Солдаты возвели гелиограф, чтобы передавать сообщения с помощью системы зеркал, потому что телеграфная линия была перерезана, и сторожевую вышку: с нее было видно, когда над позициями осаждавших поднимался чёрный пороховой дым. Сигнал с вышки — и у людей в городе было шестнадцать-семнадцать секунд, чтобы найти укрытие. Укрытий понарыли прямо на улицах, и счет потерь был пока в пользу осаждённых: один убитый на восемьдесят бурских снарядов.

Приказом военного командования Кимберли в городе был забит весь скот, который с началом осады невозможно было бы вывести на пастбище: все лошади, ослы и мулы, кроме тех, что состояли в Кавалерийской бригаде Кимберли. Для хранения мяса Родс предоставил фабричные рефрижераторы. Он же своей волей установил норму выдачи продовольствия: норма эта возмутила горожан не потому, что была мала, а потому, что была одинакова для чёрных и белых.

Больше всего население — белое и чёрное! — бесила невозможность ответить бурам на равных. Пушки в гарнизоне были устаревшие: в самом деле, никто не предполагал, что наступит день, когда из них придется стрелять! К тому же стрелять далеко: у Кронье было восемь дальнобойных крупповских пушек, размещённых выгодно и защищённых сухой каменной кладкой. Легкие горные пушки британцев до них не добивали.

Построенный на плоской, как блин, поверхности, Кимберли был окружён рудничными отвалами: на них водрузили пулемёты, и гарнизон ждал атаки, которой всё не было.

Лабрам опаздывал к завтраку и к ужину, от него пахло маслом и керосином, он был чрезмерно возбужден и почти счастлив, обеспечивая армию снарядами, а город — пресной водой, и однажды посыльный в мундире доставил «для инженера Лабрама» стопку истрепанных брошюр и просил передать со словами «вот всё, что нашли». Инженер схватил их и уволок в свой номер, выглядя при этом смертельно уставшим и неимоверно довольным.

— Мне наплевать, войдёт ли мое имя в века, — сказал он, — но я сделаю для Родса эту чёртову пушку. Знаете, как её прозвали в мастерских?

Он оглянулся, нет ли рядом дам, и давясь от смеха, как подросток, прошептал:

— Длинный Сесил!

— А Сесил в курсе?

— О, наверняка, и весьма доволен. Вообще-то я специалист по горному оборудованию и никогда не занимался оружием. Пушками!

— Вы бы там поосторожнее, — робко сказал Багатель, потому что это дурное дело — советовать человеку, как ему сделать свою работу. — Я читал, их иногда разрывает.

— Мы стараемся это предусмотреть, — серьезно ответил Лабрам. — Но и тяжелая же получается дура. Приходите на испытания, мсье Багатель. Я найду вам место в сторонке.

* * *

«Длинного Сесила», когда Лабрам объявил его готовым, тянули по городу напоказ силами британского гарнизона, причем сам гарнизон был от этой идеи далеко не в восторге.

— Я к нему не подойду, — сказал командующий гарнизонной артиллерией, когда орудие установили на бруствере и мало-мало навели. — Ни лафета, ни отката, вы рассчитываете обойтись одними башмаками? Оно всех нас убьет.

Подошел Родс, жестом предложил артиллеристу отойти подальше, огляделся и пригласил даму — то была миссис Пикеринг, супруга управляющего рудниками — вложил в её руку шнур, и вместе с нею дернул.

Бабахнуло так, что Багатель, явившийся по приглашению Лабрама, некоторое время соображал, выстрелила пушка или же взорвалась, и жив ли он сам. Когда дым рассеялся, он разглядел ошеломлённую миссис Пикеринг и Родса, пожимающего руку инженеру, скандализированного артиллериста и множество ликующих горожан, которые требовали немедленно пальнуть ещё.

Теперь Багатель ходил по осаждённому городу так, будто был окрылён: да, бурские орудия продолжали вякать, за ними числилось восемь убитых граждан и один солдат, но когда Длинный Сесил рявкал в ответ, нечасто, но басовито, этнограф чувствовал себя под защитой. Он приехал сюда записывать истории, но ему и не снилось самому угодить в одну из них.

История растянулась на три месяца и уже на вторую неделю стала его тяготить, но Багатель нашёл для себя удовольствие в том, что вел хроники осады. Конечно, привычка всё фольклоризировать приводила к тому, что Родс под его пером выглядел богом, Лабрам — героем, Кекевич — шутом, а Пит Кронье — демоном.

Впрочем, в отношении Кронье Багатель был от истины недалёк. Пит Кронье был приверженцем «выжженной земли» и «уничтожения живой силы противника». Что касается Кимберли, то в нем самый тяжёлый удар пришелся по младенцам, которым не хватало молока, при том, что нормы хлеба и мяса были сокращены наполовину, а потом, к февралю 1900 года — еще вдвое. Пушки нанесли меньший ущерб, чем голод.

Та же судьба постигла Мафекинг на севере страны и Ледисмит на юго-востоке. Бурские войска по истечении ультиматума Крюгера, который Британская империя, будучи тем, чем она есть, не могла принять, не потеряв самоуважения, мгновенно атаковали на трех направлениях и обложили эти пограничные города. Причем если Мафекинг и Ледисмит ничего собой не представляли, и были важны лишь возможностью перерезать железку, блокировать гарнизоны и разрезать театр военных действий, как удобно бурам — а потом выманивать на себя противника и бить по частям, то Кимберли был ценен чрезвычайно.

К началу февраля буры привезли под Кимберли их ответ «Длинному Сесилу» — 96-фунтового «Длинного Тома», но Багатель ничего о нём не знал, пока удар чудовищной силы не сотряс Гранд-отель, а сам он обнаружил себя на полу, засыпанным стеклом и разрозненными бумагами, которые он кинулся собирать, пока их не разнесло ветром по всей Африке. Стояла тяжёлая февральская жара. Только через минуту он задался вопросом, что это было.

— Вы целы, масса Багатель?

Это коридорный кафр первым успел проверить постояльца, и с ним вместе Багатель кинулся дальше по коридору, охваченный безотчетной тревогой за «своих», с которыми, кто бы они ни были, он переживал эти дни.

Номер Лабрама выглядел ужасно, а хуже всего выглядел сам Лабрам, которого и быть-то тут не должно было в это время: он заскочил переодеться. Попадание снаряда было прямым, и, к счастью для себя, инженер погиб на месте.

«Какая чудовищная ирония у войны!» — подумал Багатель, прислонившись к косяку. Лабрама в городе обожали все.

Кажется, все и примчались, не успел он глазом моргнуть: приехал Родс с толпой порученцев, приехал ненавидевший Родса Кекевич с эскортом.

— Уличные укрытия больше не защита, — сказал Родс. — Отправляйте женщин и детей в шахты, там есть электричество: пусть сидят.

— И вы, мсье Багатель, — сказал полковник. — Вы тоже посидите. Я навел справки, вы приехали в город накануне осады. Какое несчастливое совпадение. Вы француз, ваши все — на той стороне. Зачем вы здесь? Я арестовываю вас как шпиона и артиллерийского наводчика. Если сможете, докажите обратное, а пока я обвиняю вас в убийстве инженера Лабрама.

— Что? Но я... я здесь совершенно ни при чем. Я застрял в этом городе случайно, и вообще мне надо в Булавайо... Мистер Родс, вы же...

Он оглянулся на Родса и понял, что тот его не помнит. Кекевич сделал знак, и два солдата с характерным лязгом встали у Багателя по бокам.

* * *

Через три дня хоронили Лабрама. Кекевич написал вдове письмо с соболезнованиями, а Родс назначил ей пожизненное содержание, и сыну — до достижения тем восемнадцати лет. Похоронная процессия петляла по городу, а «Длинный Том» прицельно по ней стрелял. Багатель сидел взаперти в своем номере Гранд-отеля, с охраной у дверей, и думал обо всём плохом. Эта ночь была особенно тяжела, готовые записи у него изъяли, приобщив к делу, а новые не писались. Обслуживать его прекратили, потому что сказано — шпион и диверсант, а таких Кимберли дружно ненавидел и готов был линчевать.

Потому, когда дверь отворилась, и свет за ней обрисовал человеческий силуэт, Багатель скорее испугался и попытался заслониться ладонью.

На пороге стоял Маркус Меркатор и держал под мышкой хозяйскую кошку.

5. Снова вместе

— Маркус, как вы?.. Что вы?..

— Теофраст, у вас ровно две минуты, пока ваши стражи отдыхают. Хватайте свои документы, шляпу, чековую книжку — и бегом. Иначе Кекевич вас расстреляет. Позже объясню, умоляю.

Первый из стражей предсказуемо отдыхал возле двери, второй — там, куда отлучался.

— Ребята поплатятся за ваш побег, но другого способа вытащить вас я не придумал.

— У вас есть лошади! — присвистнул Багатель. — Мы не уйдем незамеченными. Нынче в Кимберли лошадь...

— ...принадлежность британской армии, я в курсе. Вам придется сесть верхом, Теофраст, иначе мы не выберемся.

— Мы и так не выберемся, нас подстрелят не те, так эти. Э? Работаете на благо родины?

— Ну да, — сказал Меркатор. — А то вы — нет? У меня есть мандат на выход. А вы прикиньтесь багажом,

С этими словами Меркатор вернул кошку в вестибюль.

Багатель рассматривал товарища, которого не видел со времён их совместного кипрского дела: Меркатор был одет в галифе и френч цвета хаки, в шляпу наподобие бурской, у седла был приторочен «маузер». Все это ему очень подходило.

— А Тревис где?

— Тревис остался в Лондоне, его нянчит квартирная хозяйка. Теофраст, нам следует поторопиться.

— Но почему?

— Осаду снимут через два-три дня. Кекевич собирается расстрелять вас как шпиона и артиллерийского наводчика: вы очень неаккуратно поселились рядом с Лабрамом.

— Маркус, я совершенно неповинен в гибели этого замечательного человека. Я четыре месяца ежедневно им восхищался.

— Попробуйте доказать это полковнику. Он вбил себе в голову, что вы тут не случайно... и, к слову, почему-то мне кажется, что он прав, и вы не отказываете своему правительству, если оно о чём-нибудь просит, и вам по пути. В общем, если Кекевич узнает правду, и если вы будете в его досягаемости... ему нужно сделать адекватный жест на публику в ответ на гибель Лабрама, и вы ему подходите. Благодаря закону военного времени, он ни перед кем не ответит. К тому же вы что-то такое про него написали, и ему не понравилось. Как вы могли быть так неосторожны?

Багатель не ответил, потому что и так ясно — попал впросак, отважившись странствовать в одиночку. И это не повод для гордости у взрослого мужчины.

Итак, они покинули Гранд-отель, бесшумно пройдя по улицам спящего Кимберли, над которым полосовал небо гигантский прожектор Родса, указывая генералу Мэтуэну, что город стоит и ждет освобождения, и где, кроме него, не горел ни один огонь, чтобы буры не могли корректировать обстрелы ночью. Кони их, как обратил внимание Багатель, были обуты в войлочные башмаки.

— Впереди дозор, — предупредил его Меркатор. — Будут спрашивать, так что придётся вам играть роль поклажи. Простите, это ненадолго.

Багатель и согласиться-то не успел, как его обернули в какое-то тряпичное барахло и с легкостью перекинули через седло, где он обвис, честно и очень убедительно исполняя роль тюка. Он был довольно зол, главным образом из-за легкости, с которой британец это проделал.

— Если вы нас раскроете, — прошептал Меркатор, — меня расстреляют вместе с вами. Так что терпите, и нам, может быть, повезёт.

— Стой! Кто идёт?

— Свои, — голос его сделался усталым, как у человека, равно выдерживавшего ужасы войны.

— Пароль!

— Виктория.

Разъезд конной полиции подошел ближе, лейтенант козырнул, не сводя внимательного взгляда с невозмутимого лица Меркатора.

— Вы хотите покинуть город?

— У меня есть предписание Кекевича, — сказал он. — Но я должен отдать его вам, прежде чем выехать на открытую местность. Негоже, если его буры найдут.

— Представляетесь им своим? — смекнул лейтенант, уже с уважением. — У них тоже наверняка есть здесь люди. Что у вас на вьючной лошади?

— Палатка, кошма и два кароса1. Я путешествую налегке, железная дорога взорвана и патрулируется. Ночую в поле.

— Я надеюсь, вы принесли полковнику хорошие новости, — сказал лейтенант, который знал своё место, но, как и все, был измучен четырьмя месяцами осады и вчетверо урезанным пайком, а пуще всего — воем сирен.

— Хорошие, — обронил Меркатор. — Недолго еще продержитесь, Мэтуэн в тридцати километрах. Его сильно потрепали, но он идет к вам.

Мэтуэн торчал в тридцати километрах уже два месяца, в Кимберли устали ждать, когда он двинется, но все слова на эту тему уже давно были сказаны. Лейтенант козырнул, и для Меркатора открыли ворота. Нарочито неторопливо он ушел в ночь. Через несколько сот метров Багатель был освобождён и обрел возможность сесть верхом по-человечески. Это оказалось намного удобнее, чем ему представлялось раньше, до того, как он отбил себе весь живот.

— Еще не всё, — предупредил его Меркатор. — Нам еще предстоит миновать линию окопов. Молчите, говорить буду я.

С людьми в окопах вышло еще проще: им вменялась в обязанности бдительность в отношении тех, кто появился бы с фронта. Человек, вышедший из города, проверен теми, кто его выпустил. И через пару минут Теофраст Багатель оказался в Африке, куда стремился столь страстно, и которую до сих пор видел лишь мельком в окно поезда.

Теперь он был с ней один на один.

* * *

— Ну и что вы планируете теперь? — спросил Багатель раздраженно, потому что намятые бока сильно испортили его настроение. — Мэтуэна ждут когда?.. Дождался бы тихо-мирно снятия осады...

— Ну, во-первых, вы могли бы её не дождаться. Кекевич совершенно официально возвёл вас в ранг шпиона, взятого с поличным, и в осажденном городе, или в свободном, ваша судьба была предрешена. А во-вторых, снятие осады с Кимберли ничем вам не поможет: война только началась. Всё еще впереди.

— И куда вы меня ведёте посередь Африки и войны?

— А куда вы собирались? В Булавайо, форт Викторию, в Большой Зимбабве? Вот туда и пойдем.

— А по дороге вы будете... ну, делать то, что должны?

— Ну это по возможности.

— А я вам зачем?

— Увидите.

* * *

Через километр или около того напоролись на бурский патруль: не то, чтобы они этого не ожидали. Багатель представился, предъявив документы.

— Генерал Жубер, — сказал он, — знает меня. Но если генерал Кронье нуждается в подтверждении моих... эээ... полномочий, и моей миссии, я охотно проследую в его ставку. Полагаю, он поймет, что время дорого, и некоторые новости хороши вовремя, как ложка к обеду.

Буры как нация в немалой своей части состояли из потомков французских гугенотов, в их рядах сражалось множество волонтеров из Франции. Интернациональное единство восставших против британского империализма настолько не вызывало сомнений — полковник Кекевич тоже не усомнился! — что Багатель и сам бы себе поверил.

— А ваш спутник?

Меркатор сидел возле своей лошади, упершись локтями в колени и сдвинув шляпу на затылок, как будто разговор его вовсе не касался. Ружье его висело у седла.

— Это проводник из местных, я нанял его, чтобы не заблудиться.

— Вы за него ручаетесь?

Багатель пожал плечами.

— Всегда найдется ситуация, когда приходится выбирать, кому верить. Я думал, он скорее из наших. Он знает вельд, и мне его рекомендовали.

1 Карос — меховой или кожаный африканский плащ, закрывающий все тело.