Земли Скорби

Глава 1. Земли Скорби

Сладкие объятия сна, предвкушение завтрашнего дня и лёгкое разочарование от мысли, что утром снова придётся идти на учёбу, смешались во мне в привычное вечернее состояние. С этими мыслями я и засыпал.

Обычно после этого всё просто обрывалось: в один миг наступало завтра, а иногда вместо пустоты приходил странный сон, маленькая история, порождённая моим подсознанием.

Но в этот раз всё пошло иначе.

— Дауд. Таково твоё имя.

Меня словно окатили холодной водой.

Вернее, не словно. Меня действительно окатили холодной водой.

Я распахнул глаза, но всё вокруг плыло, и я ничего не мог толком разглядеть. Зато сразу понял главное: я был не у себя дома.

Неужели перерождение?

Да ну. Нет. Невозможно.

Мысли снова оборвались. Меня опять облили водой, а потом ещё раз.

Крещение? Значит, я осознал себя не при рождении? Но почему? Я ведь не умирал. С чего бы мне вообще перерождаться?

Да и сам факт того, что подобное возможно, переворачивал все представления о мире.

Меня завернули в одеяло. Я всё ещё не мог нормально осмотреться, поэтому оставалось только слушать и думать, пытаясь как можно быстрее понять, что происходит.

Пока у меня было две версии.

Первая: реинкарнация души. Что-то вроде буддийского перерождения. Тогда выходило, что я снова родился где-то в привычном мне мире, пусть и при странных обстоятельствах. Но имя, которым меня назвали... Дауд? Либо мои родители были очень необычными людьми, либо я оказался как минимум в другом времени, а это уже ломало всю теорию.

Вторая: перерождение в другом мире.

Да, звучало как жалкая надежда, но это был бы лучший вариант: фэнтезийный мир, магия, путь меча и всё такое. Правда, эта версия тоже шаталась, потому что язык вокруг звучал явно по-славянски, пусть и не совсем так, как я привык.

Я снова открыл глаза.

На этот раз зрение стало чётким. Я мог различать предметы, стены, свет и тени.

Новость вроде бы хорошая.

Только я испытал ужас.

Потому что я не закрывал глаза.

У детей зрение нормально формируется примерно к шести месяцам, и если меня крестили на сороковой день, то для моего сознания всё это было похоже на кому длиной в полгода.

Нельзя было сказать, что у этого тела было два сознания. Смутные воспоминания за прошедшее время у меня сохранились, просто они казались спутанными и переплетались с памятью прошлой жизни.

Я лежал в полумраке среди скомканных тряпок, которые должны были хоть как-то сохранять тепло, и пытался медитировать с нелепой, но яркой надеждой почувствовать хоть что-то похожее на магию.

В этот момент тонкий луч света пробился через щель в двери. Следом раздался скрип, и в комнату вошла женщина, скорее всего, моя мать.

— Дауд, пора кушать.

В руках она держала деревянную миску. Внутри была мерзкая на вид, чуть заветренная каша.

На вкус она оказалась лучше, чем выглядела: плотная, совсем не сладкая, зато с насыщенным зерновым привкусом. Сгустки каши стекали с ложки и падали прямо на простыни, но женщине было всё равно.

Ткань испачкается? Неважно. Это была проблема третьего порядка.

Главное — выжить.

К трём годам я понял две вещи.

Во-первых, магического дара у меня точно нет.

Во-вторых, это, наверное, самое паршивое перерождение из всех возможных.

Небо здесь постоянно закрывал пепел. Солнце почти не показывалось, поэтому вырастить хоть что-то на этой убогой земле было почти невозможно, а живности вокруг оставалось совсем мало.

Деревня, в которой я родился, медленно вымирала от зимы к зиме. Рабочих рук не хватало настолько, что, едва я научился ходить и перетаскивать мелкие вещи, меня уже отправили помогать в поле.

Даже при хорошем питании дожить до тридцати пяти лет считалось достижением. Воздух был загрязнён пылью и пеплом, всё это оседало в лёгких, накапливалось и со временем превращало дыхание в пытку.

Первые два года деревенские заботы почти меня не касались: я постоянно сидел в избе и редко сталкивался с внешним миром. Но на третий год меня начали привлекать к подготовке снаряжения для охоты.

Примитивные луки. Пращи. Копья.

Однажды я нёс несколько копий на заточку, когда в кузню вошёл высокий мужчина с пышной каштановой бородой и длинными волосами. Он посмотрел на нашего главного ремесленника, Колоса, и сказал:

— Пора выходить.

Колос нахмурился.

— Но, Олег, я ещё не заточил копья.

— Времени нет. Ихоровые бестии появляются всё чаще. Если не выйдем при свете, они загрызут нас раньше, чем мы достанем хоть одного прыгуна.

Колос тяжело вздохнул, забрал у меня копья и вместе с Олегом вышел из кузни.

Я пошёл следом.

На улице бушевала метель. Холод пробирал насквозь, будто пытался добраться до костей, а посреди деревни стояли пятнадцать мужчин, от чьей удачи зависела жизнь сотни человек. Во главе стоял Олег.

Провожать их вышла вся деревня. Люди молились единому Богу-Творцу, просили для охотников удачи и жизни.

Я не разделял их трепета.

Охота была не подвигом, а правилом. Без неё было не выжить, и молитвы тут не помогали.

В моём прошлом мире тоже говорили, что Бог оставил людей. Тогда что можно было сказать про этот мир?

Будто он сюда даже не заглядывал.

Я развернулся и побрёл обратно в избу. За день я вымотался и хотел спать, поэтому, зарывшись в груду тряпок и мучаясь от режущего голода, быстро провалился в сон.

Утром я сидел у окна и дрожащим дыханием пытался отогреть онемевшие руки.

Зимой работы было меньше: ничего не росло, дрова запасли ещё осенью, а потому наступало время затишья, страха и надежды. Все ждали одного: принесут охотники хоть немного мяса или вернутся с очередным закоченевшим телом.

За ночь метель стихла. За окном вдруг послышались радостные возгласы, но уже через несколько минут они сменились молчанием.

Охотники вернулись.

Колос был ранен.

Огромная рваная рана пересекала его грудь. Она вроде бы не была глубокой, но сам Колос едва держался на ногах, и Олегу приходилось помогать ему идти.

Что за существо могло оставить такой след?

Я натянул валенки, укрылся чем попало и выбрался наружу. Снег местами доходил почти до пояса, так что каждый шаг давался с трудом.

Несколько человек подбежали к Колосу, подхватили его и понесли в тепло. Жители охали, качали головами, а многие падали на колени и начинали молиться.

Жалкие фанатики.

Они просто теряли время.

Хотя я понимал их. Что им оставалось? Только верить и молиться.

Я перевёл взгляд на Олега. Среди всех он единственный сохранял самообладание, и от него исходила сила — не физическая, а какая-то внутренняя. Может, мне просто казалось, но он внушал доверие.

Наверное, поэтому он и руководил охотой.

Я осмотрел его с головы до ног. Рост около ста восьмидесяти пяти сантиметров. В голодное время такой человек казался великаном. Худые, но сильные предплечья. Крупные кисти.

И тут мой взгляд зацепился за одну деталь.

На левой кисти Олега был знак, будто татуировка в форме глаза. Я не мог быть уверен, но раньше её вроде бы не было.

Я смотрел на его руку всего несколько секунд. Потом Олег перехватил мой взгляд и сразу натянул рукав, скрыв отметину.

Следующие недели проходили одинаково: заточка и ремонт снаряжения, проводы охотников, возвращение без добычи. Люди голодали, но никто ничего не мог сделать.

Я слышал, как переживала мать. Утешить её было некому: отец умер от удушья во сне ещё до моего рождения, и в избе мы жили вдвоём.

Если бы не община, я бы не дожил и до года. Все помогали чем могли.

Ещё полтора года назад мать была кормилицей и помогала семьям, где женщины умерли при родах или не могли кормить детей. Нам же взамен помогали с тяжёлой работой.

Однажды ранним утром я проснулся и вышел за избу.

К счастью, снег не шёл уже несколько дней. Мороз был терпимый, ветра не было.

Закончив свои дела, я зевнул и случайно заметил фигуру, направлявшуюся к дому старосты.

Это был Олег.

С того случая с отметиной я относился к нему настороженно. Он явно хотел её скрыть.

Перебирая маленькими ногами, я пошёл следом, остановился под окном и прислушался.

— Ярос, я пришёл вернуться к прошлому разговору.

Голос старосты прозвучал глухо:

— Я уже сказал: нет. С прошлого раза ничего не изменилось.

— Как раз изменилось. Сейчас всё намного хуже. Дичи нет. Запасы зерна почти закончились. Мы не переживём эту зиму, если не начнём охотиться на бестий.

После этих слов староста тихо пробормотал, словно обращаясь не к Олегу, а к самому себе:

— Прости его, наш пророк, несущий свет Зааръ. Прости за ересь. Он не ведает, что говорит, и слова его рождены лишь благими побуждениями.

— Ярос, Господь не желал бы нам такой участи. Он даёт нам возможности. Мясо не портится от ихора. Его можно есть. Это не яд.

— Ты уже ел его?!

Тяжёлый вздох Олега будто сотряс воздух.

— Я бы не стал предлагать то, что не проверил на себе.

— Мы не можем знать. Может, яд действует постепенно. Может, он накапливается в теле. Прошу, давай закончим. Бог не позволит нам умереть. Он даёт нам только те испытания, с которыми мы способны справиться.

— А дети? Они тоже проходят испытание?

— Да. Мы все. Это наш путь.

— Ясно.

Дверь резко распахнулась, ударилась о стену и отскочила обратно.

Спрятаться я бы уже не успел. Да и смысла не было: никто не подумает, что трёхлетний ребёнок что-то замышляет.

Олег, конечно, заметил меня. Он присел на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

— Чего ты, малец, в такую рань по закоулкам бродишь?

Я нарочно ответил детским голосом:

— М-мне просто плохо спалось.

— Ну и правильно. Кто рано встаёт, тому Бог подаёт.

С этими словами он достал из-за пазухи маленький свёрток и развернул его на своей большой мозолистой ладони. Внутри лежали тонкие полоски вяленого мяса.

— Держи гостинец.

Я осторожно взял один кусочек, и желудок сразу болезненно сжался.

Я понимал, что, скорее всего, это мясо монстра.

Но мне было всё равно.

Я с жадностью начал жевать. Мясо оказалось жёстким, почти как резина, и всё же в тот момент мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовал.

Наверное, никто бы не отличил его от обычного мяса. Разница была только в лёгком приторном привкусе, несвойственном ни одному знакомому зверю.

Когда я доел, Олег ещё несколько секунд смотрел на меня: не совсем на меня, скорее сквозь. Потом он взял мою маленькую руку и вложил в неё весь свёрток.

Я поспешно спрятал его в рукав.

— Как тебя зовут, малец?

— Дауд.

— Хорошее имя. Добротное. Ты, случаем, не из того дома на окраине?

Я кивнул.

— Помню, мы твоей матушке, Любе, крышу помогали чинить.

Он легонько подтолкнул меня в сторону дома. Осторожно, но даже так я чуть не упал лицом в снег.

— Ладно. Топай-ка домой. И больше не шастай где попало, договорились?

— Договорились.

Глава 2. Маска

С тех пор я стал чаще видеться с Олегом и помогать ему. Почти с каждой охоты он приносил мне мясо. То самое мясо монстров.

В другой ситуации я бы вёл себя осторожнее и ни за что не стал бы его есть, но деревня голодала. Отказаться от риска означало умереть.

Однажды я снова проснулся необычно рано и встретил Олега на улице. Он бродил по деревне, тяжело ступая по снегу, будто не замечал ни холода, ни серого рассвета.

Его явно терзало то, что деревня медленно вымирала от голода, но против старосты он всё равно не шёл. Даже охота становилась всё тяжелее. По мужчинам было видно, как сильно они недоедают: мышцы таяли без пищи, лица заострялись, и с каждым днём они всё больше походили на скелеты, обтянутые кожей.

Я подошёл к Олегу маленькими детскими шагами. Он, видимо, слишком глубоко ушёл в свои мысли и заметил меня только тогда, когда я оказался у него почти под ногами.

— Дауд, малыш, тебе снова не спится?

Его басистый голос звучал так тепло, что на миг казалось, будто он способен растопить снег вокруг, разогнать пепельные облака и сделать редкие, дорогие лучи солнца ярче.

— Да... Дядь Олег, а вы, поди, тоже ни в одном глазу?

Большие руки великана в одно мгновение подняли меня и усадили на широкие плечи.

— Зришь в корень, малец. Только не нужно тебе пока голову взрослыми печалями забивать.

Олег снова задумался о своём, потом легонько хлопнул меня по голове и направился в сторону леса.

— Давай-ка лучше мелкой охоте тебя подучу. Никогда не знаешь, какая напасть может случиться с нами, а жизнь — вещь дорогущая. Беречь её надо всеми правдами и неправдами.

В лесу мы первым делом собрали сучья разной длины. Олег хотел показать, как мастерятся простые ловушки на мелкую дичь, а заодно рассказывал мне деревенские поверья и старые мифы.

— Знаешь ли ты, Дауд, кому мы молимся?

Я, уже наученный молитвами матери и других взрослых, ответил почти без запинки:

— Единому Создателю, Богу, преисполненному любви к нам, детям его.

— Оно-то так, — протянул Олег. — Но есть вещи, о которых тебе в нашей деревне мало кто скажет. Не так уж люди преисполнены любопытством, чтобы знать такие мелочи.

— Какие ещё мелочи?

Олег закончил собирать ловушку, выпрямился и парой хлопков сбил с ладоней стружку от коры.

— То, что вся деревня, сама того не зная, молится давно мёртвому богу.

Я впал в ступор.

И это он называл мелочами?

Что значит — мёртвому богу? Как бог вообще может умереть? И почему Олег знает об этом?

Вопросы посыпались сами собой:

— Мёртвому? Но почему об этом никто не знает? Как он умер? Почему бог вообще может умереть?

Местное богословие очень напоминало христианство из моей прошлой жизни. Никто даже помыслить не мог бы, что всемогущее существо, ближе к духу, чем к чему-то материальному, способно умереть.

Олег не спешил отвечать. Он медленно осмотрелся, сбросил на землю оставшиеся сучья, поднял меня и снова посадил к себе на плечо.

— Думаю, на сегодня закончим. Мало ли, может, парочка зайцев и попадётся.

— Мы говорили про бога!

— Мне нравится твоё любопытство, малец. Но продолжим в другой раз.

Мы вышли из леса. Олег поставил меня в снег, развернулся и двинулся обратно.

— Иди-ка домой, Дауд. Я попробую ещё что-нибудь поймать.

Я уже собирался послушаться, но вдруг понял настоящую причину его поведения. Всё сразу встало на свои места: и оборванный рассказ, и резкий выход из леса.

Там, вдалеке, за деревьями, стоял человек.

Одет он был безумно странно. Старая заштопанная одежда, похожая на корсет с пышными рукавами. Мешковатые брюки, будто у ярмарочного шута, стянутые нитками и суженные у колен. Острые туфли. Дурацкий колпак, съехавший набок.

И самое страшное — маска.

Жуткая маска, искривлённая в безумной улыбке.

Одного взгляда на этого человека хватало, чтобы понять: он опасен. Не просто опасен, а настолько чужд всему живому, что тело само требовало бежать.

Деревня голодала и не могла найти еды. Людям приходилось безуспешно охотиться в лесах, прячась от метелей и чудовищ, которые, по рассказам, могли малой стаей перебить весь охотничий отряд. И вот теперь из этого же леса вышел некто в шутовском колпаке, одетый так легко, будто мороз его вовсе не касался.

Человек в маске повернул голову и посмотрел прямо на меня.

В тот же миг на грудь навалилось давление. Животный страх, ужас и тоска сдавили меня так сильно, что я закашлялся.

Я переборол себя, отвернулся и, не оглядываясь, побежал домой. Там забился под гору тряпок, заменявших мне одеяла.

За окном послышался грохот.

Когда жители проснулись, а случилось это далеко не сразу, спустя час или даже больше, Олег уже вернулся. При остальных он делал вид, что всё в порядке, и сказал людям, будто в лесу просто рухнуло старое дерево.

Но о настоящей причине он явно солгал.

— Старое оно было, вот и всё. А я как раз мимо проходил, ловушки на зайца расставлял. Поди, вся добыча теперь разбежалась.

Внешне казалось, что Олег совершенно здоров, но я видел его глаза. В них полопались капилляры, и белки стали жутко красными, словно он побывал в открытом космосе без скафандра.

Деревня поверила ему.

Когда люди снова разбрелись по домам, я сказал матери, что хочу погулять, а сам пошёл к Олегу. Постучал, но ответа не дождался, поэтому осторожно вошёл внутрь.

В дальней комнате, куда не попадало ни капли света, скорчившись стоял великан. Его сотрясал тяжёлый кашель. Он выхаркивал кровь, смешанную с жёлтой слизью.

— Олег, что с тобой?!

Мой тонкий детский голос дрожал в гнетущей темноте дома. Вокруг Олега эта тьма будто сгущалась ещё сильнее.

— Всё в порядке. Просто немного прихворал, скоро пройдёт. Не обращай внимания, малец.

Очевидная ложь.

И сейчас было самое подходящее время задать вопрос, который давно не давал мне покоя.

— Это связано со знаком на твоей руке?

Олег отхаркнул остатки жёлтой слизи и медленно разогнулся. Он выглядел жутко и пугающе, хотя я почему-то был уверен: ему и в голову не пришло бы причинить вред ребёнку перед собой.

— Пророчу тебе великое будущее, дитятко. Умён ты не то что не по годам, а будто и вовсе не по нормам. Сядь за стол. Я приду и всё тебе объясню.

Я послушался и прошёл на кухню.

Внутри всё было обычным и ничем не примечательным: старые самодельные стулья, потрескавшийся стол, щели в стенах, грубые половицы. Ничего общего с ровными комнатами моего прошлого мира.

Олег вошёл довольно быстро и начал рыться в корзинах, расставленных вдоль стены. Через минуту на столе лежали буханка чёрствого хлеба и ломти вяленого мяса. Всё той же приторной, жёсткой монстрятины.

Увидев хлеб, я едва не забыл обо всём. Вгрызся в буханку так жадно, что сухая корка расцарапала мне губы.

Олег заговорил:

— Много тебе не скажу, потому как сам не всё знаю. Но главное объясню, чтобы ты в будущем таких ситуаций избегал. Началось всё во время охоты, с прошлый тридцатник. Тогда мы сразились с чудищем. Мы и раньше встречали этих тварей копьями да ножами, но тот раз отличался. Из вспоротого брюха сочилась порча.

Он помолчал, будто подбирал слова.

— Знай, Дауд: есть церковный запрет охотиться на ихорных чудовищ и есть их мясо. Церковь о сути запрета простому люду не рассказывает, но запрет этот не пустословие, а правило выживания. Не дай Бог тебе оказаться там, где придётся его нарушить. И говорю я сейчас не о мясе, а о причине.

Олег сел напротив меня. В полумраке его лицо казалось ещё более измождённым.

— Само мясо как звериное. Да только душа у этих тварей дьявольская. Если коснёшься сердец, опороченных ихором, сам можешь порчу подхватить. Даст она силу демоническую, но грош цена такой силе, если наказание за неё столь жестокое.

— Ты кашлял из-за этой силы? А тот в маске? Что с ним? Откуда он?

— Пойми же, дитя, не на всё взрослым ответ известен. Но скажу так: тот, что в маске, всем зверям зверь и всем чудищам чудище. Если уж он на тебя глаз положит, можно даже не бежать.

Впервые за всю жизнь в этом ужасном мире я получил столько ответов. Пусть поданы они были странно и неясно, всё равно это походило на откровение.

Монстры, которые дают силу.

Это же почти магия.

Но состояние Олега ясно показывало: в таком виде толку от неё мало. Куда сильнее пугало другое — сущность в маске. Странный шутовской наряд, слова Олега, само её появление. Всё это не складывалось в понятную картину, но заставляло внутренности холодеть.

Я переваривал услышанное, и мне казалось, что этого всё равно мало. Хотелось спрашивать дальше, вытащить из Олега каждую крупицу правды, но он был слишком ослаблен и явно не собирался продолжать разговор с трёхлетним ребёнком.

Возможно, не сегодня.

Но когда-нибудь я получу больше ответов.

А пока я доел, поблагодарил Олега и пошёл домой.

В это же время далеко на востоке, в серой комнате из каменного кирпича, лежал ребёнок лет четырёх. Он дрожал от холода, завернувшись в одеяло, и занимал одну из десятка одинаковых кроватей.

Остальные дети спали.

А он смотрел на свою ладонь и трясущимися красными пальцами снова и снова издавал короткие щелчки.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Он продолжал до тех пор, пока с его руки не посыпались крохотные золотые искры.

Тогда губы ребёнка, потрескавшиеся и посиневшие от мороза, расплылись в улыбке.

— Так вот какая ты, магия.

Глава 3. Данко

Луч света пробился через щель в ставнях и упал прямо мне на лицо. Я только глубже закопался в одеяла.

Ещё и холод. Ну его.

Комната постепенно оживала. Дети — от самых маленьких до тех, кому уже перевалило за восемь, — нехотя поднимались с кроватей и молча натягивали на себя слой за слоем. Никто не разговаривал. Утро в приюте не располагало к беседам.

Миха уже был на ногах. Он перебежал через всю комнату и принялся трясти меня за плечо.

— Вставай. Батюшка сегодня будет.

— Отстань.

— Данко, он лично смотреть придёт. Вставай уже.

Миха собрал в кулак все свои детские силы и одним рывком стащил одеяла на пол — вместе со мной. Я грохнулся, прозвучал металлический звук, и через мгновение вся комната, включая самого Миху, уже тянулась к выходу.

Почти вся.

Ну что поделать. Никак не привыкну.

Четыре года в этом мире — и каждое утро одно и то же. Не тот мир, который снится. Не тот, где легко и светло. Жёсткий, тёмный, пахнущий сырым деревом и чужим потом. Я поднялся, потянулся и пошёл на сбор.

За окном висело маленькое искусственное солнце. На рассвете оно было оранжевым, почти живым. Я каждый раз смотрел на него чуть дольше, чем нужно.

На сборе дьякон встретил опоздавшего взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Данко. Сто поднятий тела.

Я побрёл в угол двора и лёг на промёрзшую землю. Уже на третьем подъёме заметил батюшку — тот стоял в тени колонн и молча наблюдал.

Значит, что-то важное.

Батюшка появлялся редко. Он управлял церковью, защищал округу от тварей, что бродили за стенами. Дьяконы лишь ступали на путь богослужения, тогда как батюшки уже прикоснулись к свету. Дети в приюте мечтали, чтобы он взял кого-нибудь в личные ученики, — это почти гарантировало будущее.

Меня это сейчас мало интересовало.

Я щурился от утреннего света и смотрел на искусственное солнце под сводом двора. Оно повторяло цикл настоящего дня: к вечеру темнело и желтело, ночью будто каменело. Кто-то очень давно и очень умело вложил в него огромное количество силы.

Магия здесь — не талант. Дар. Ресурс.

А прямо над двором, метрах в десяти, висел концентрат этого ресурса.

Тренировка шла своим чередом. Дети лупили друг друга палками — кто чтобы показать силу, кто просто потому что иначе не умел. Чем лучше дрался, тем сытнее ел. Система простая и по-своему честная.

На меня бежал мальчонка лет семи, размахивая палкой так, будто хотел разогнать всех ворон в округе разом.

Не стараться даже не нужно.

Я уклонился, пропустил нелепый замах мимо и ударил концом палки точно под рёбра. Соперник скрутился и закашлялся — продолжать бой он был не в состоянии.

Я повернулся к Михе.

Тот дрался с Даяном — щуплым мальчишкой, но изворотливым. Я едва успел начать следить, как исход боя уже был понятен: Даян сидел на коленях, рука с палкой дрожала. Он сдался.

Миха уже собирался протянуть ему руку, но тут подул сильный ветер. Я даже не успел моргнуть, как батюшка оказался рядом — быстро, почти неуловимо. Он что-то сказал Даяну тихо, без гнева, и через мгновение тот поднялся сам.

Я запомнил не слова. Я запомнил другое.

Колебания воздуха вокруг старика. Тонкое, почти неощутимое смещение. Именно так проявлялась сила.

Свободное время. Кто-то гонял мяч, кто-то читал. Я поднялся на крышу.

Старая дверь скрипнула и отвалилась в сторону. У края, заблаговременно привязанный к кровле, лежал самодельный канат из одеял.

План простой и безумно дебильный.

Я сглотнул. Сделал глубокий вдох. Обмотал второй конец вокруг себя, разбежался маленькими ножками и прыгнул в сторону искусственного солнца.

Время замедлилось.

Я падал, чувствовал удары ветра о кожу и тянулся маленькой рукой к сияющему шару. В то же мгновение руку обдало жаром — боль прошла до костей, такая сильная, что я едва не потерял сознание. Потом канат натянулся, и меня с силой швырнуло на стену приюта.

Кашель. Выбитый воздух. Стена была твёрдой.

Но я был жив.

Я стиснул зубы, подтянулся по канату и перевалился обратно на крышу. Полежал немного, глядя в серое небо, потом поднялся и, прихрамывая, спустился вниз.

В коридоре стоял дьякон.

— Что с тобой, Данко?

Взгляд без жалости. Привычное дело.

— Серьёзно упал.

Не ложь. Просто неполная правда.

— Эхх. Иди в лазарет. Там сейчас батюшка, он поможет тебе.

В лазарете было тихо. Или я хотел в это верить.

За дальней ширмой что-то происходило. Я не мог ни слышать, ни видеть подробностей, но, зная, куда я попал, ничего хорошего это не предвещало.

Мысленно вновь обругав это прогнившее место, я тихонько вернулся к кровати, на которую изначально лёг. Не хватало ещё, чтобы меня заметил этот псих, — а это значило бы моментальную мучительную смерть.

Спустя ещё около пятнадцати минут священник и Роан вышли из-за ширмы и побрели вдоль лазарета. Завидев меня, батюшка чуть нахмурился, но, подумав, что его явно не могли заметить, расслабился.

— Что с тобой случилось, дитя?

— Упал.

Мне было мерзко даже отвечать на вопросы этого выблядка. Тут Роан воскликнул:

— Не беспокойся, тебе сейчас помогут. Я тоже сильно пострадал во время работы, и меня вылечили магией.

Пожалуйста, только не это! Я даже не хочу знать, что происходило между ними.

— Отец, не беспокойтесь, пожалуйста, не нужно тратить силы. Это была моя ошибка, и я сам должен перетерпеть её последствия.

Несмотря на мои просьбы и доводы, старик подошёл, осмотрел мою руку и влил силу. В этот раз я даже увидел золотое свечение — тусклое, но очень насыщенное.

Моя рука сразу же восстановилась, а я почувствовал резонанс сил. Искусственное солнце было тем же самым источником — той же энергией, которой пользовались все причастники богославской церкви.

Вечером мы с Михой поели и разошлись по спальням. Сон мог подождать.

Ночной холод пробирал до костей. Я сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и сосредотачивался. Пытался нащупать внутри хоть что-то похожее на то, что видел сегодня дважды.

Щёлк.

Ничего.

Щёлк.

Тишина.

Попытка за попыткой. Пальцы уже немели от холода.

И тогда — тонкий поток. Едва заметный. Золотистая аура потекла вдоль предплечья, собралась у большого и среднего пальца, и на следующем щелчке с руки сорвались три крохотные искры.

Я смотрел на них, пока они не погасли.

— Так вот какая ты, магия.

Глава 4. Шут

Шесть лет минуло с моего перерождения — с того дня, как я стал Даудом. Могу сказать честно: я полностью адаптировался к происходящему. Многое ещё оставалось неясным, да и в целом можно сказать, что я угодил туда, где информацию найти не так-то просто. Единственным источником знаний был для меня Олег — не только рассказывал легенды и поверья этого мира, но и обучал навыкам, без которых здесь не выжить. Охота, собирательство, ремесло — я мог помочь в любом деле в деревне.

Развивался я быстрее сверстников. И не только сверстников — даже по меркам моего прежнего мира тело моё соответствовало восьми-девятилетнему ребёнку. Одной из причин, бесспорно, было то, что я тайно продолжал есть мясо монстров.

Нет, никакого магического эффекта оно не давало. Просто было богато всем, чем нужно, — в первую очередь белком. Образ жизни и дополнительные тренировки явно шли моему телу на пользу.

Но легче не становилось. Зимы не щадили — каждый год кто-то умирал от холода и голода. Урожай в сезон выходил скудным. Люди худели, тощали, а староста Ярос оставался непреклонен. Лишь мы с Олегом, вопреки его запрету, ели досыта, и сколько бы Олег ни пытался говорить с Яросом, всё было без толку.

Я точил наконечники копий в кузне у Колосса, когда тот вдруг заговорил.

— Знаешь, Дауд, какие слухи о тебе по деревне ходят?

— И что же, дядь Колос? — я не отвлёкся от дела, бросив вопрос в ответ. Колосс любил поговорить за работой, но поддерживать его настроение хотелось не всегда.

— Да ты уж послушай. Время нынче голодное, тяжёлое, а ты вон растёшь, будто на дрожжах, — раза в два крупнее прочих ребятишек.

— Ну да. Одобрил меня, видно, бог наш. Спасибо ему за то большое.

— Вот и я так думаю — хороший ты малец, всегда помогаешь, к делу с душой. Но люди другое поговаривают.

— Хм. И что же?

— Да то, что мать твоя душу продала. Или что ты силы из жителей тянешь, чтобы самому насытиться.

— Что за чушь. — Я поднял копьё к свету, разглядывая наконечник. — Люди во что угодно поверят, особенно когда несчастны.

Удовлетворённый осмотром, я собрал вещи и направился к выходу из кузни.

— Смышлён ты, Дауд, — бросил вслед Колосс, — но поосторожнее будь. Сам же сказал: мало ли что людям в голову взбредёт.

— Спасибо, Колосс. Запомню.

Подозрения и неприязнь жителей были мне понятны, но прятать свои сильные стороны казалось глупее, чем обратить их себе на пользу. С этой мыслью я и отправился после кузни прямиком в лес — ещё днём раньше расставил там с десяток ловушек, и настало время собрать урожай.

Следуя меткам на деревьях, чтобы не сбиться с привычной тропы, я забирался всё дальше в чащу, проверяя кусты и норы в надежде на добычу. Но удача явно была не на моей стороне.

Я разочарованно смотрел на последнюю пустую ловушку, когда до меня донёсся запах дыма.

Люди? Здесь? Путники? Солдаты?

Я двинулся на запах. Метров через двести меня будто окатило ледяной водой — тот самый инстинктивный ужас, что я уже чувствовал прежде. Ноги подкосились, я упал в холодную рыхлую землю и затаил дыхание.

Все чувства обострились. Сквозь ритмичный стук собственного сердца я различал обрывки разговора — с каждой секундой он звучал всё ближе.

— Как же я устал шататься по этим пустошам. Когда мы наконец повернём обратно, к центральным регионам?

— Понимаю тебя. Задолбало просто — изо дня в день идти, питаясь редкой зверушкой. Ни пиров, ни игрищ.

Я осторожно выглянул из своего земляного укрытия, чтобы увидеть говорящих, — и опасения подтвердились. Те же маски, те же шутовские наряды. Я чуть приподнялся, надеясь разглядеть за ними источник дыма, как вдруг один из шутов резко развернулся в мою сторону.

Мир будто остановился. В голове крутились только пустые, безнадёжные молитвы, которым меня учили с детства. Но что толку в молитвах, если бог давно мёртв?

— Ты чего, Гер?

— Да так... показалось кое-что.

Шут мгновенным движением метнул нож в подозрительный, как ему показалось, ком земли. Ничего не произошло.

— Упустили. Дурной осерчает.

— Я думаю, что нет. Всё к лучшему.

— Как обычно несёшь чушь с умным видом, Гер.

Маленький Дауд бежал со всех ног. Сердце бешено колотилось, перед глазами будто сомкнулся тоннель — он не видел ничего вокруг, только дорогу домой.

Нужно срочно рассказать Олегу. Они рядом. Они снова вернулись.

Я влетел в деревню. Ноги наверняка сбились в кровь, но я этого не чувствовал — адреналин хлестал через край. Со всей силы я колотил в дверь Олега, пока великан не проснулся и сонный не вышел на порог.

— Чего ты спозаранку, Дауд? Что случилось?

— Люди в костюмах. Как тот, что три года назад. Они здесь, в лесу — дым от их лагеря.

Лицо Олега стало сердитым и задумчивым. Большая рука легла мне на голову, а сам он тут же направился к Яросу. Я не пошёл следом — дальше они разберутся сами. Нужно было действовать быстрее.

Колос, как обычно, сидел на своей кухне и что-то ковал, когда я ворвался, едва не сорвав дверь с петель. Он метался от угла к углу, торопливо собирая снаряжение для охоты.

— Что за спешка, Дауд?

Страх давно перестал давить на меня. Я ответил холодно и чётко:

— Враги.

Олег как раз закончил говорить с Яросом. Вместе они вышли на середину деревни, криком возвещая опасность. Остатки жизни в деревне забурлили: окна заколачивали, двери подпирали, еду и ценности прятали. Весь день все ждали, что вот-вот прольётся кровь. Никто не знал, какая именно опасность их ждёт — понимали лишь, что придётся биться. И были готовы. Вернее, думали, что готовы.

Я не питал надежд. Память откликалась в теле — инстинктивный страх, грохот и необъяснимая сила врага. Разве могли обычные жители справиться с колдунами? Никакой бог не поможет.

Сидя дома, я выпиливал доски из пола и выкапывал в утрамбованной земле укрытие — яму, в которой можно спрятаться и переждать.

К ночи все были готовы. Из леса замерцали жуткие фиолетовые искры, перемешанные со светом факелов. А напротив, в один ряд, стояли все, кто мог держать копьё.

Монстры в шутовских нарядах вышли на край леса, прямо перед линией деревьев. По их виду было ясно: холодный приём их не удивил. Стоя за спинами охотников, я пытался сосчитать врагов, но сбивался всякий раз после пяти — будто что-то мешало мне это делать.

Один из чудищ, в белой рельефной маске с узором из листьев, поднял левую руку. А потом просто разжал пальцы, отпуская её в свободное падение — и где-то на середине пути вдруг исчез из виду.

С левого края ряда донёсся захлёбывающийся крик.

Человек в белой маске стоял за спиной Колоса, левой рукой держа его за плечо, а правой — с кинжалом — пробивал ему грудь.

Тогда началась кровавая баня. Жителей резали без разбора, кровь брызгала во все стороны, оставляя тёмные крапины на стенах и земле. Через минуту половина домов была в огне.

Я опешил от этого ужаса — пока лёгкий толчок Олега не вывел меня из транса.

— Это конец... Беги, дитя. Хотя даже так я не могу обещать, что ты выживешь.

По его щеке скатилась едва заметная слеза. Это был его дом — вся его жизнь. И вот он умирал вместе со всеми, кто был ему дорог, вместе с будущим, которое могло бы быть. Всё рассыпалось в прах.

Я побежал к своему укрытию, избегая шутов, стараясь не слышать криков и воплей. Вбежал в дом и забрался в яму — в тоннель, который вырыл сам.

Несколько часов длилась резня. Иначе это не назвать. В какой-то момент весь дом содрогнулся так, что я испугался — не выдержит. К счастью, его не подожгли. А на такой случай у меня было готово отверстие наружу, чтобы не задохнуться от гари.

Когда бой закончился, эти твари пошли по домам — убивали младенцев, насиловали женщин, забирали всё, что могли найти. Я слышал, как переворачивали шкафы и кровати в моём доме, срывали ковры со стен, крушили столы.

А потом устроили пир. Пир на костях и трупах — в честь их главаря, Дурного. Я слышал и это.

Два голодных, страшных дня я терпел. Ждал — с уверенностью, что вот-вот они насытятся и уйдут, а я останусь жив. Буду жить дальше, чтобы отомстить, перебить этот сброд, содрать с них кожу заживо.

Но и этому не суждено было сбыться.

Пир закончился, но перед их уходом я услышал голос. Уже знакомый мне голос — один из тех двоих, кого я встретил в лесу. Гер.

Он разговаривал со своим приятелем как ни в чём не бывало, но голос приближался к моему укрытию. Даже интриги никакой не вышло — одним ударом ноги он проломил пол и опустил свою маску прямо ко мне.

— Смешно, что ты и правда надеялся спрятаться. Думал, я о тебе забыл?

Я был настолько обессилен, что даже злиться уже не мог.

— Тогда почему только через два дня?

Я не видел его лица под маской, но был уверен — он улыбался.

— Забавно же. Ты наверняка успел поверить, что останешься жив.

Резким движением, с нечеловеческой силой, он вытащил меня из ямы и, пронеся через весь дом, выкинул на улицу.

Было светло. Вокруг лежали трупы — все, кроме одного, жители деревни. Единственный труп шута был пригвождён копьём к стене у двери. Его дружки даже не потрудились его снять. Тёмная кровь уже перестала течь, местами запеклась и свернулась, а треснувшая маска наполовину сползла, открывая безжизненные чёрные глаза.

Жёсткий пинок отправил меня в полёт. Я приземлился рядом с трупом шута.

Вот и конец перерождению. Жестокая, больная смерть.

Откашливаясь, я обратил внимание на рану, что убила чудище. Из неё будто высекались и осыпались тусклые фиолетовые искры. Я помнил слова Олега, но выбирать уже было не из чего. Собрав все силы, я приподнялся и дотянулся до искр.

Зрение сузилось в тоннель, звуки стихли, будто я погрузился под воду. Голова кружилась, а я смутно видел, как Гер подходит ко мне.

Инстинктивно я вытянул руку и что-то произнёс. В ту же секунду его правая нога надломилась, как соломинка. Я слышал крики — приглушённые, но приятные. Крики агонии того, кого я ненавидел всей душой.

Я потерял сознание.

Очнулся я уже в какой-то палатке — или небольшом цирковом шатре? Я просто стоял, а передо мной был тот самый шут, первый, кого мы встретили с Олегом в лесу.

Дыхание перехватило от ужаса.

Это был Дурной.

Он щёлкнул пальцами.

И я снова потерял сознание.

Глава 5. Двенадцать мировых принцев.

— Данко, вставаааай!

Миха разбудил меня, как обычно, мерзким визгом прямо в ухо. Спросонья я не выбирал выражений: сильным пинком столкнул мальчишку на пол, и тот, всхлипывая, процедил сквозь зубы пару неприятных слов в мой адрес.

Мне было немного стыдно. Но стыд быстро растворился в дурном настроении, которым меня наградило это утро.

— Что в омут закинешь, то и выловишь.

— Да не в омут я бросаю. Без меня тебя бы били куда чаще.

— И спалось бы мне лучше. Ладно, не сердись. Только в ухо орать больше не стоит.

Я подал руку Михе, и мы вместе побрели во двор.

Мерзкая система, если спрашивать моё мнение. Едва проснувшись, молодые бойцы сразу идут тренироваться, и только потом, побитые и уставшие, — есть. Дьякон Утравски смерил меня презрительным взглядом.

— Неужели в этот раз соизволил проснуться?

— Простите, дьякон. Уже подумал было, что вы сегодня не встанете, — ноги сами меня сюда привели.

Утравски одарил меня резким хриплым выдохом и приказал отжиматься, пока руки ещё держат. Ублюдок. Гнида. Мразь. Если бог и вправду есть в этом мире, почему такой подонок управляет приютом при церкви?

В столовую я вошёл весь в синяках, не в силах даже меч поднять — да и была бы в том нужда, но передо мной сидел всего лишь Даян…

Я пробирался к столу, еле удерживая тарелку. Никудышный завтрак: два ломтика хлеба и лук. Даян, устроившись напротив, посмеивался в открытую. И пусть по факту я был старше, ужасно хотелось приложить этого дурня. Ну ничего, завтра попляшет.

Миха придержал меня за рукав.

— Нельзя. Утравски снова накажет.

— Дело не во мне, а в Утравски. Он и так меня накажет, был бы повод. Жалкий он человек.

— Он дьякон.

Я на секунду задумался.

— Ну да. До батюшки ему ещё далеко…

— А я слышал, что через пару лет его могут позвать в главный собор.

— Да я не об этом…

Я всё же остановился, развернулся и подошёл к столу Даяна. Лёгкий подзатыльник одной рукой — и одновременно я ловко выхватил у него хлеб, отправив добычу к себе в карман.

— Да как ты смеешь!

— У тебя дурацкое лицо, не удержался.

— Немного отличается от твоего. Моё-то не всмятку с самого утра.

— Язык у тебя острее меча.

— На тебя и тупого хватит.

Добившись своего, я развернулся и сел за дальний стол. Через пару минут на тарелке остались только четыре корки — их я благополучно передал Михе.

После завтрака наступало свободное время. Отдых. Большинство воспитанников выбирали сон или игры на улице, но у меня на этот час были другие планы: найти местечко потемнее и подальше от чужих глаз. Я завернул под лестницу второго этажа, плотно закрыл глаза и начал сосредотачиваться.

Я всё ещё не понимал, как управлять той крупицей божественного, что досталась мне после недавней авантюры, — и сейчас это было моей главной задачей на ближайшие дни, а то и недели.

Контролируя дыхание, я пытался на вдохе почувствовать каждую клетку своего тела, а на выдохе — полностью расслабить спину и плечи. И я чувствовал её: каплю магии, растёкшуюся внутри от макушки до пят. Будто лёгкое напряжение проходило через всё тело.

Резкий удар сапога о верх моего укрытия сбил концентрацию. Я затаил дыхание. Чёрт бы побрал того, кто явился не вовремя.

К моему удивлению, гнев следовало было адресовать сразу двоим — хотя второго я поначалу не заметил. О его присутствии свидетельствовал только голос: тихий, тягучий, будто медленно вытекающий из моего восприятия.

Тем, кто топнул, оказался дьякон Утравски.

— И что это может значить?

— Дикие начинают объединяться. Собираются массами, переселяются. Вина Луки Норвика. Племена объединяются, он собирается идти войной.

— Это серьёзно. Для чего вообще этому Норвику целая армия? Как отреагировал собор?

— Начинаем приготовления. Нам нужны воины, а молодняк ни на что не годен. Лука, поговаривают, метит на место тринадцатого мирового принца.

— Псих. И какой же титул он собирается получить? Принц оборванцев?

— Не знаю. Может, слухи, а может, нас и вправду ждут тёмные времена. Думаю, ты понимаешь, чего хочет от тебя собор. Воспитай юнцов как следует. Мне пора.

Голос затих. Утравски поднялся по лестнице — его собеседника словно и не было вовсе.

Я оставался под лестницей ещё пару минут, пока не услышал в коридоре голос Михи, звавшего меня. Смысла прятаться дальше не было: концентрация всё равно сбита, а перерыв долго не продлится. К тому же услышанное меня почти не касалось — я пока слишком мал и слаб, чтобы на что-то повлиять.

— Данко, ты где? Почитай мне, пожалуйста, скоро перерыв закончится.

Я выглянул из-под лестницы.

— Тут я. Не обязательно так кричать. Что тебе прочитать?

— Вот эту…

В его руках еле помещалась толстенная книга, на обложке которой поблёскивали вычурные буквы: «Общий сборник сказов».

Книгопечатания здесь не существовало, поэтому все книги были рукописными и стоили безумных денег. Но для нас, воспитанников, при церкви держали целую библиотеку, и Миха часто выбирал что-нибудь оттуда, чтобы попросить меня почитать вслух.

— На какой странице мы остановились в прошлый раз?

— Шесть, восемь.

Цифрам я его научил, но с числами и сложением он пока не дружил. Мы прошли в комнату отдыха и легли на кровати — он как слушатель, я как чтец.

«Свершения одного из двенадцати мировых принцев, Хордена Златоуста, принца слова».

И здесь это название — мировые принцы…

Я торопливо пролистал книгу в поисках других упоминаний, надеясь найти хоть какое-то объяснение этому титулу. Но нашёл лишь ещё одну строчку:

«Безымянный принц хтони, ужасный тиран, воплощение жестокости и безумия».

Остальной текст о нём был стёрт и совершенно нечитаем.

— Ты нашёл нужную страницу? — Михе уже не терпелось. Он ёрзал, закрыв глаза, готовясь включить воображение.

— А, да, нашёл.

Хорден Златоуст с самого рождения был одарён. Подобно избранному дитю, он умирал: тело его холодело, но будущему принцу не пристало сдаваться и обмякать в цепких лапах смерти. Два дня он провёл в сражении, скрытом от мирских глаз, — и одержал в нём победу. Сердце забилось вновь, веки открылись, и уже в возрасте одного года он произнёс свои первые слова: «Дважды не умирают».

Я тяжело вздохнул. Если это правда, то вряд ли перед нами обычное рождение героя — скорее реинкарнация, переселение души. А если на такое способен он, то на что способны остальные одиннадцать? Я продолжил читать.

Хорден не заставил мир ждать перемен. Едва закончилась его седьмая зима, он в одиночку отправился через гибельные леса и добрался до крепости на утёсе. Семилетнему ребёнку хватило одного дня, чтобы покорить двухтысячное войско и самого лорда. Те, кто там был, говорили: слова, сказанные его устами, звучали сильнее родительского приказа, страшнее указа о казни и громче раскатов грома.

— Вот бы и нам такими силами обладать, да, Миха?

Но он уже спал. Да ладно тебе, всего две страницы? Я закрыл книгу и вложил её ему в руки, а сам побрёл в библиотеку.

Сомнений почти не оставалось: Хорден был магом, и притом невероятно могущественным. Но доверять одному лишь сборнику сказов я бы не стал. Титул мировых принцев — не выдумка, это было ясно из подслушанного на лестнице разговора. А вот насчёт заслуг самого Хордена… да и вообще, кроме него, в книге больше никто не описан. Мне нужен был другой источник.

Библиотека при церкви была небольшой, но её всё равно хватило бы на годы чтения. Некоторые книги были настолько старыми, что крошились от лёгкого нажима.

Я пробегал взглядом по корешкам, как вдруг тяжёлая рука опустилась на моё плечо.

— Что-то ищешь, Данко?

— ..Отец Утравски. Да так, знаете, захотелось почитать кое-что.

— Разве ты уже не читал для Михаила?

— Читал. Но мне интересно кое-что другое.

— И что же?

Дьякон сверлил меня взглядом, а его рука на моём плече становилась всё тяжелее — в какой-то момент мне даже показалось, что он вот-вот сломает мне ключицу.

— Вам так интересно, чем увлекается ваш любимый подопечный. Как мило с вашей стороны.

— Много на себя берёшь, Данко. Ты талантлив. Но шагай осторожнее — не всякая тропа ведёт мимо могилы.

— ..Учту.

Утравски отпустил моё плечо и направился прочь. В руке он держал книгу, на обложке которой значилось: «Двенадцать мировых принцев».

Глава 6. Чудес не бывает.

Мой сон снова прервали.

Точнее, его прервали уже давно. В приюте дни сменяли друг друга, похожие один на другой: тренировки, сон, еда — и снова тренировки. Чистая, выстроенная до мелочей рутина.

Но после того разговора на лестнице всё заметно изменилось.

К боевой подготовке добавили выживание на местности. Деревянные мечи сменились настоящими. А новым принципом нашего уютного дома стала фраза: «Отдохнёшь после смерти».

Я, впрочем, всё равно отдыхал. Те самые пару минут перед сном, когда можно расслабиться и подумать о своём. Просто дышать, не хватая жадно ртом воздух после очередного взмаха меча.

Мышцы ныли от боли, а мозоли на ладонях уже во второй раз зажили и снова лопнули.

В прошлой жизни всё было сложнее. Здесь у меня не осталось ничего, кроме тренировок и режима. Это училище, где мозг нужен только для того, чтобы обрабатывать приказы.

Но мне такой порядок не подходил.

Я поднял туловище и остался сидеть на кровати. Жестокий мир, в котором такому ребёнку, как я, оставалось надеяться лишь на чудо.

Стиснув большой и средний пальцы, я надавил ими друг на друга, создавая трение.

— Но чудеса творятся человеческими руками.

Я щёлкнул пальцами. В тот момент, когда средний палец ударился о ладонь, вверх, к потолку, взвилась золотистая искра.

Я уставился на неё, не веря собственным глазам.

Использование магии по-прежнему оставалось для меня загадкой. Я чувствовал внутри что-то странное, но это ощущение можно было сравнить с забытым словом: оно вертелось на кончике языка, почти всплывало в памяти, но поймать его никак не удавалось.

Видимо, не сегодня.

Я лёг на бок, крепче стиснул одеяло ногами и отодвинулся подальше от холодной каменной стены. Новый день, новые тренировки.

•

Стук копыт отдавался по тропе, устланной щебнем.

Широкоплечий мужчина с густой витиеватой бородой ехал верхом на исполинском коне — по весу и силе способном тягаться с тремя, а то и четырьмя обычными лошадьми. Завершив путь, он вошёл в большой шатёр и встретился взглядом со своим старым другом, князем Горничем.

Тот широко улыбнулся и расхохотался, так что стол посреди шатра заходил ходуном.

— Норвик, как же я рад тебя наконец видеть! Я уже начал думать, что твои ноги снова подвели тебя, как во время битвы за Дорож.

Норвик тоже расхохотался. Смех старых знакомых срезонировал под полотнищами шатра, заставив дрогнуть даже его опоры.

— Зато твои тогда не подвели. Жаль только, что заработали раньше времени.

Лицо Горнича сразу исказилось. Он перестал смеяться и громко прокашлялся.

— Что мы всё о былом? Когда надо думать о будущем. Или оно сейчас у тебя в приоритете?

— Вот это мне в тебе и нравится. Ты всегда знаешь, куда бить в разговоре.

Норвик почесал пышную бороду, слегка запутав пальцы в её завитках.

— Что нам, дружбу заканчивать? Не пристало ли бывшим товарищам снова сражаться плечом к плечу и идти, топча каждого неверного?

— Пристало. Вот только мне не нравится, как на это посмотрит церковь.

— Что же ты, старина, боишься кучки старых фанатиков? Бог давно отвернулся от всех.

— Да. Только, в отличие от вас, мы остались стоять за его спиной.

— Подобные размышления и ведут тебя на отдых с червями.

Норвик сильным движением закинул ногу на стол.

— В отличие от тебя, я хочу заглянуть богу в лицо.

— Ты так старательно бежал от смерти, но бред всё же настиг твой разум.

Горнич отвернулся. Руки, прежде сжатые в кулаки, расслабились, ладони полностью раскрылись.

— Уходи, Лука. Женись и оставь своим внукам хоть какое-то наследство. Церковь не позволит тебе перейти реку.

— Последний раз ты называешь меня Лукой. Запомни.

Норвик достал из-за пазухи жёлтый, плотный пергамент и плавно положил его на стол.

— Церковь — всего лишь ступень. А подспорьем в её преодолении станет это.

Горнич без особого интереса притянул лист к себе и принялся изучать содержимое отчёта. Закончив, он выдавил из горла хриплый звук и выпрямился, сведя лопатки.

— Дух гибельного принца?

•

Группа детей разных возрастов шла в четыре колонны за мужчиной с седой щетиной и блестящими чёрными глазами-бусинами. Это был дьякон Утравски.

Младшим воспитанникам было трудно держать общий темп и сохранять тишину, поэтому они то и дело начинали шептаться или толкали друг друга.

— Данко, как ты думаешь, там будут призраки?

— Где?

— В лесу крестов. Мы же туда идём.

— Не обращал внимания. Разве у нас не просто вылазная тренировка?

— Вот именно. Это первая за долгое время вылазная тренировка.

К разговору подключилась девочка, довольно взрослая по меркам Миши и Данко.

— Там будут не только призраки, но и зомби.

Она резко дёрнула телом, пытаясь напугать мальчишек, но добилась лишь безразличия одного и восхищения другого.

— Правда?!

Глаза Миши засверкали.

— Данко недавно читал мне, что всех зомби создал один человек. Очень сильный. Он поднимал армии нежити, и даже после его смерти души поднятых не успокоились, а продолжили бродить по белому свету.

— Как властитель над мёртвыми мог умереть?

— Я… я не знаю.

Миша явно приуныл, и я, как хороший друг, решил поддержать его в этой маленькой дискуссии.

— Мы ещё не дочитали до этого момента, Катрин. Но мне лично кажется, что он вовсе не умирал. Может, просто уснул или был запечатан.

— Да мне, в целом, всё равно, зомби там или привидения. Я их всех размажу.

В этот момент эхом разнёсся голос Утравски:

— Всем встать!

Я осмотрелся и понял, почему это место назвали лесом крестов.

Туманное, заросшее поле было заполнено могильными крестами — каждый высотой примерно в три метра. Ни имён, ни эпитафий. Только серое дерево, туман и бесконечные ряды безымянных могил.

Я смотрел на жуткую картину, и меня не отпускала одна мысль:

Почему именно кресты?

Снова раздался голос дьякона:

— Поднять мечи и встать полукругом!

Все воспитанники подчинились: вытащили мечи из ножен и встали вокруг Утравски. Но я не мог не быть собой.

— Слушайте, а домой мы когда пойдём? Мрачновато тут, не находите?

Большинство ребят посмотрели на меня с презрением. Среди нас были и старшие, для которых подобное поведение казалось чем-то новым и совершенно недопустимым.

— О-о-о, Данко, ты отлично подойдёшь.

Утравски указал на ближайший крест.

— Ну же, возьми лопату и копай прямо под ним.

Ехидный, мерзкий голос дьякона и без того был неприятен, а теперь он ещё и решил загрузить меня работой.

Я взял лопату и начал копать. Утравски тем временем принялся объяснять:

— На этой выездной тренировке вы познакомитесь со своими первыми тварями, отторгнутыми светом этого мира. С неупокоенными душами.

Лопата входила в рыхлую землю, а дьякон продолжал говорить ровным, почти ленивым голосом:

— Это место называют лесом крестов потому, что много лет назад здесь была разбита армия гибельного принца. Множество безымянных трупов осталось гнить в этой земле. Самого принца давно нет, но хтоническая энергия, пропитавшая воздух, медленно возвращала к жизни тела, уже однажды осквернённые магией. Так они получали третью — бесцельную — жизнь.

Я слегка вздрогнул.

Лопата упёрлась во что-то твёрдое. Через секунду костяная рука, покрытая остатками гниющих мышц и клочьями кожи, вырвалась из земли и вцепилась в черенок.

Следом показались голова, ключицы и всё остальное мерзкое, зловонное тело.

Инстинктивно я бросил лопату, выхватил настоящий меч и тяжёлым ударом пробил мертвецу пространство между глазницами.

Но труп даже не пошатнулся.

Кресты на поле задрожали. Из-под земли поднялись сотни костяных болванов и ринулись к живой плоти.

А Утравски продолжил лекцию:

— У них нет органов и слабых мест. Им не нужны вода и пища, они не знают усталости и даже не мыслят о сне. Идеальные солдаты.

Я отбился от второго скелета, подобравшегося со спины, и спросил:

— Тогда кого вы пытаетесь воспитать из нас, если вот он — пример идеального солдата?

Дьякон лениво почесал бороду.

— Совершенных воинов.

Вокруг толпы детей сомкнулся бессмертный полк. Скелеты медленно зажимали нас в тесное кольцо. Добравшись до живой плоти, мертвецы рвали руки, откусывали куски кожи и срывали мышцы с костей.

Повсюду стояли крики и визги.

Полный бред. Дошколята и подростки не могли выжить в этом аду.

Я взглянул на главного упыря — Утравски — и сквозь зубы, звонким детским голосом, взмолился:

— Остановите это! Помогите нам!

— Это ваша тренировка.

— В чём смысл тренировки, если за ней следует лишь смерть?

— Большинство умрёт. Но лучшие выживут, вцепившись в жизнь зубами, и навсегда запомнят, как выглядит её обратная сторона.

Всё больше неупокоенных окружало меня. Они навалились со всех сторон, и вскоре я оказался в костяной тюрьме.

Под тяжестью ходячих трупов я уже не различал звуков. Только лёгкий свист ветра просачивался между прутьями моей тюрьмы.

Больше ничего не оставалось.

Это был конец.

Спасти меня могло лишь чудо — невероятная удача, сплетённая с любовью всего мира к моим страданиям в этом убогом месте.

Я закрыл глаза и полностью выдохнул.

Золотистая энергия хлынула по всему моему телу. Она наполнила каждую мышцу, каждое сухожилие и сустав, каждую клетку кожи. Жар и напряжение вспыхнули внутри одновременно.

Энергия будто взорвалась, выплеснувшись наружу.

Но…

Ничего не произошло.

Я всё так же лежал под грудой трупов — без малейшего шанса на выживание.