Здесь покоится...

Глава 1

Зд…ъ (буквы утр.) …коена (часть букв утр.)

Где-то над пологом уютной тьмы зазвенели колокольцы. Просыпаться не хотелось. Уйдут. Побренчат и уйдут. Тьма обняла крепче, навалилась сверху тяжелой периной. Хорошо-то как. Спи себе и спи. И чего лезут? Кто я им, чтобы бежать по каждому зову? А и правда, кто? Беспокойство, мутное и какое-то гадкое, как стухшая водица в приболотной луже, заставило окончательно очнуться. Пальцы отчего-то зазудели. И ведь не заснешь теперь, с такими-то мыслями. А эти всё шумят, зовут.

Колокольцы бренчали. Только уже как-то вяло, будто надежды в них осталось на донышке. Надо бы поспешить. Того и гляди замолкнут. Иначе не уснуть, если мысль обуяла. Буду крутиться во тьме, толкая бока её пуховые, а уснуть не усну. Пробудили думку. Пойду погляжу, кого там принесло.

Густая тёплая тьма неохотно разжала объятия, выпуская в мир живых.

А у живых стояла осень. Сквозь сыпкую хвою выжелтевших лиственниц глядел белёсый рассвет. Человек смотрел сурово, что с обликом его юным не вязалось никак, и держал в руке мерцающую сиреневую нить, обведшую кругом мою могилу.

– Ты не Прокоп Васильич.

– А кто?

– Шутишь? Дошутишься. Коль вызвал, так могу и обратно загнать!

Ишь, храбрится. Сколько ему? Шестнадцать? Тощий, одёжка скроена ладно, да картуз с козырьком облезлым, а форма гимназистская в локтях вся уж поистерлась. В глазах с синеватыми полукружьями надежда плещется с тоской пополам. Даже жалко его стало. Ждал ведь Прокопа, а явился…кто явился-то? Руки мои казались размытыми. Почти истёрлись из памяти черты земного облика. И цвет странный. Это что ж он насыпал в круг, что я, как и нить его, свечусь сиренью?

– Не шучу. Раз некромантить горазд, так поди знаешь, что после долгого сна в памяти не шибко много остаётся.

Юнец растерялся, замялся. Даже нить из пальцев чуть не выпустил. Дурачок. На ней тревожно, в разлад, брякнули колокольцы. Резанули слух.

– Ты бы ниточку-то покрепче держал, некромант. А то ж я и не знаю, к чему способное.

– Ты женщина.

А ниточку все-таки сжал.

– Имя не скажешь?

– Почем мне знать? Видишь, плита какая. Я фамилию-то еле разглядел. Буква видно истёрлась. Выходит, Протопопова ты. А имени не видно.

– Вижу. Твоя правда. Видать, давненько я тут лежу.

Протопопова? Хоть так. Глядишь, и имя сама теперь припомню.

Он отвел глаза и махнул рукой. Нить снова задрожала. Непривычный цвет её резал глаз, будил внутри позабытое, почти живое раздражение. Не место сирени в осенней рже да пламени. Некромантовы-то путы обычно белые, как и сами призраки. Ох, ты. Память что ли просыпается? Выходит, не впервой мне такие побудки?

– И что теперь-то? Отпустишь?

– Придётся.

Юнец стал совсем смурной, зачесал взопревшие от натуги ладони. Призрака держать дело такое, силы требует. Теперь, когда солнце почти полностью встало, он гляделся в утреннем свете растерянным и каким-то блёклым. Как цветочек поздний, заморозком подбитый. Отчего-то захотелось пожурить его, чтоб неповадно было без разбору духов подымать, да отпустить с миром. Но внутри будто щёлкнуло что-то. По-другому надобно. Задержать, разговорить. Для чего только?

– Может, знаешь его? – спросил юнец. – Прокопа Васильича Протопопова? Может, родня твоя?

– Может, и родня. Говорю ж тебе, я и имени не помню. Ты поди при своём, а моё тьма уже прибрала.

– Меня Гориславом звать, – сказал мальчишка, мазнул сердитым взглядом. – Горислав Белецкий.

А ведь и правда белявый. Что волос, что кожа. Смех да и только.

– Чего ты скалишься? Я княжьего рода. Последний остался.

Ишь ты. Зуд, настырный и злой, прошелся по хребту и засел под лопатками. Будто всё ещё жива я. Князь. У самого сапоги до колен в пылюке, а под носом уже красно. Всю ночь поди просидел на погосте, чертил круги да знаки. Устал. А ещё и меня держать приходится.

– А кто ж тебя некромантии-то выучил, княже? Неужто в гимназиях ваших такое дозволено?

Горислав скривил губы. Видать, некромантия по сей день была не в чести.

– Сам выучился. По книгам. И дядька учил, пока не помер.

– А не говаривал дядька, что именем разбрасываться не след?

Говаривал. Вон как перекосило мальца-то. Сколько я перевидала этих некромантов, а таких доверчивых не встречала. Хлоп. В памяти проклюнулся ещё один бледный росток. Ни цвета пока, ни формы. Подцепить бы его, как рыбёшку на крючок и вытянуть из омута, да скользкий больно.

– Может, хоть попробуешь вспомнить? Мне очень надо.

– Могу, а взамен?

– Упокаивать насовсем я пока ещё не умею, – нехотя признался Горислав. – Только читал, как это делается.

– Так я, может, не желаю упокаиваться-то?

Мальчишка был до смешного наивен. Отчего-то захотелось подразнить его. Князь, последний из рода, некромант. Слов много, да громкие все, пышные, что убор на султановом платье. Мало будто бы вас таких «князей» тут перебывало. В памяти приотворилось оконце, посыпались из него размытые лица. Ага. Удержу – глядишь, и другие откроются.

– Тогда что?

– Крови?

– Издеваешься? Первое правило – кровью не делиться.

И нахмурился. Смешной. Как мышоночек в своей серой одёжке.

– Чуточку. К чему тебе в том Прокопе такая нужда?

Горислав замялся, будто в стыдном чём признаваться приходится.

– Хочу найти сокровища пращура моего, князя Всеслава. Говорят, Прокоп Васильич был с ним, когда князь их сокрывал. Я в хрониках вычитал. Я много читал. По ниточкам вытягивали с дядькой, искали. Разгадали, где могилку искать, а тут вот ты.

Внутри опять щёлкнуло. Только в этот раз сердито, резко. Окна начали распахиваться одно за другим. Из них понесло душной застарелой злобой. Сокровищ захотел, пащенок? Все вы их хотите. Чужекровцы. Изменники. Крадуны. Вот, значит, как. Лучше бы не приходил ты, мышоночек. Дети за отцов не в ответе. Только я когда-то иначе думала. После переменилась уже. Век-другой во тьме проспишь, забываешь, все забываешь – боль и радость. Но клятва есть клятва. Мною она дадена, мне и блюсти. Раз уж явился ты…

Из носа у Горислава снова потекло. Капля скользнула рубинчиком, задержавшись на упрямо выпяченной губе, и упала на траву. Он спохватился, отёр лицо рукавом. Тяжко держать, мышоночек? Сила в тебе есть. Да только куда ей супротив истинной крови?

– Для чего тебе те сокровища?

– А тебе зачем знать?

Взгляд его сделался подозрителен. Неглупый, выходит, да и душа пока чистенькая, хоть и некромант. Не успел ещё загадить. Жаль, кровь чужеродная. Жаль мальчишку. Мой Янек немногим старше был, когда беда случилась. В грудине засвербило, заныло. Поди ж ты. Сердце давно истлело, а душа на былое всё отзывается.

– Эй, ты чего?

Голос у мальчишки был испуганным. И немудрено. И я сама, и нить, что держала меня, потемнели, налились густым амарантом.

– Я знаю, где сокровища. Вспомнила.

– Но как? И почему ты?

– Тебе нужно золото?

– Нужно.

– Я хранитель. Прокопа Васильича я батюшкой величала. А слух про него пустили, чтоб охочих до чужого добра запутать. Идём.

Не соврала. Почти. Крови-то мы все-таки разной. Заметит? Нет, стоит, нить в ладошке мнёт, в глазах сомнение. Больно уж просто всё выходит, да, «князь»? Хотя как просто? Искал же не год, не два. Ту загадку, что князь Всеслав загадал, не всяк сложит да поймёт. А этот сумел, гляди-ка, пусть и с дядькой. Жаль, не истинная кровь. Жаль, не смогу я тебе правду открыть, пока к сокровищам не приведу. Отпустить бы тебя, глупенького. Те, что раньше приходили, среди них таких чистеньких не было. Злые являлись, с душой подточенной.

– Чего без дядьки сунулся? Не боишься один-то?

– Помер он, полгода как. Медикус сказал, в голове чего-то разладилось. Пока живой был, говорил, вместе пойдём искать. Не успел.

Ох, не ходи за мной, мышоночек. Не верь колдунье. Впервой случилось мне пожалеть о заклятьи, язык связавшем уже в посмертии. Чужекровный ты, и имя своё не по праву носишь.

Руки мои вновь сиренью окрасились и легли на плиту. Спала ярость. Да и сколько можно яриться? Посмертие со тьмой всё стирают, точат злобу упрямой водицей. Круг призывный с письменами задрожал и осел, провалилась земля, открыла подземный ход.

– Сюда.

И пошёл. Сузил круг, спустился за мной. Вились спиралью спящие в пыли ступени. Дрянная клятва. Не упредить ни словом, ни взглядом, а лестничка всё вниз идёт, змеится под землю. Вот и проход показался. Дверь крепкая, заговоренным серебром обитая. Стоит руку приложить – откроется. А внутри круглая комнатка. Сухо тут и тихо. Вокруг сундуки до самого верху наставлены. Вечные свечи по стенам горят.

– Вот они, сокровища Всеславовы.

Подумай, мышоночек. Ещё не поздно назад повернуть. Не услышит. Чужекровный. Только внутрь ступил, как дверь захлопнулась, и язык мой заклятье отпустило.

– Ты…ты…обманула?

– Клятва моя.

Горислав сперва дверку попинал, подёргал, заклинаньице пустил простенькое, а потом и посильнее. Не поможет, мышоночек. Попятился к стене, вжался. И нить в руке посыпалась ошмётками.

– Родовое заклятье?

Умный, но отсюда никому не выйти, коли кровь чужая. Даже умному.

– Кровное.

– Кровное? Так ведь я княжьего рода. Не за чужим пришел!

Вздох мой поплыл по воздуху, не встревожив и пылинки.

– Садись. Теперь я всё тебе могу рассказать.

Горислав уселся на край сундука, уставился на меня растерянным взглядом. Хроники семейные он конечно знает. Иначе загадку было не разгадать. Только всё ли в той истории правда?

– Имя моё при рождении Ганна Всеславовна Белецкая.

– Но ты же…

– Ты слушай. Там поймёшь.

Он притих, в глазах появилось неверие.

– Мой отец был человеком нетерпимым. Времена были другие. Роднились меж собой кровные часто, боялись силу свою к некромантии потерять с чужой кровью. Только так вышло, что все меньше и меньше Белецких в мир приходить стало. К тем годам, как он овдовел, я была единственным дитём. Матушка преставилась, когда мне шестнадцать минуло. Отец снова женился. Другого рода взял невесту. Надеялся, поможет. И помогло. Через год она родила сына. Назвала Гориславом. Все были рады, и отец был несказанно рад. Так, что и не подумал кровь сличить. А я не поверила удаче и сличила.

Горислав поёжился, и взгляд переменился. Сообразил, к чему веду.

– Выходит, изменила?

– Да. Боялась, что не понесёт от князя, что придётся возвращаться в родной дом с позором. Отец ведь такой договор с её родом заключил. А те так уж желали с князем породниться, что и не побрезговали. И про мои дела с кровью она прознала. Раньше отец меня сватать не решался. При себе держал, боялся, что новая жена ему детей не народит, тогда мне мужа подыщут такого, чтоб в род принять не стыдно было. А после сына решил, что пора и мне к алтарному камню.

– И ты пошла?

– Пошла.

– Постой, в хрониках вроде писано, что ты от лихоманки померла девицей, а следом Всеслав в битве голову сложил. С тех пор Гориславова линия только и выжила.

– Думаешь, князь Всеслав поведал бы потомкам, что дочь его с сыном приказчика оженилась?

– Протопопова?

– Да. Янека, сына Прокопа Васильича, я с детства знала. И любила, наверное, тоже с тех самых пор. Как узнала, что отец меня выдаст в другой род, поняла – не свидимся больше. И вот подгадала я, как мы поехали к соседям на свадьбу. Туда прибыл особый жрец венчать, из столицы. В лицо он не знал ни меня, ни Янека. Солгала я ему, и Янека уговорила молчать. А он ведь любил меня, да так сильно, что перестал даже бояться княжьего гнева, и согласился на обман.

Говорила я, а душа поднывала, постанывала. И ведь почти отболело. Столько лет прошло. А клятва горела на пальцах, рвалась наружу. Исполни. Отомсти. Подожди. Этот заслужил правды.

– Хотели мы украшения мои собрать и уехать с Янеком за море. Нам бы хватило. Янек грамоту знал. Место бы нашёл. Не пропали б. Свёкор, добрая душа, нам денег дал и нужных людей указал, которые укроют. Два года украли мы у судьбы. А там смута началась. Верхний князь от почесухи помер, братья его младшие земли делить принялись, народ забеспокоился. Все боялись, как бы вовсе бунта не случилось. Самое бы время отплыть. Кто станет в такие времена искать сбегшую княжну? Своё бы добро сберечь. Но нашлись люди, донесли отцу.

Горислав всё больше мрачнел, но слушал. Сила уже не ползла от него ко мне. Круг исчез, а вместе с ним и защита от меня. Ослабь. Обескровь. Ты же помнишь, как Янек умер? Отомсти. Помню. И тебе, мышонок расскажу. Про руку с родовым ножом, что выпустила кровь из мужа моего, и на крови той охоронное заклятье сплела. Про удавку заговорённую, коей душил мой родной отец своего приказчика. Про двух духов, что посадил Всеслав стеречь свои богатства. Про дитя, что пришлось мне отдать и скрыть, едва с родильного ложа встала. Про горячку, что вернулась, когда снимала я заклятья отцовские и вязала свои. Чтоб никто из чужекровных обманщиков до сокровищ родовых добраться не смог. Про клятву, на которую жизнь променяла, за Янека отмщения ища. Про то, что не слышала я больше ничего о Янусе, кровинке моей сероглазой, что затерялась в людском море, и только боги знают, сохранилась ли она, истинная кровь Белецких.

Горислав слушал, молчал, а под конец спросил лишь:

– Не выпустишь, значит?

И нет надежды в голосе. Разом померк, будто свечку ветерком обдуло.

– Не моя на то воля. Ты крови самозваной, хоть ни жадности в тебе нет, ни злобы. Зачем тебе золото понадобилось?

– Род обеднел. Матушка мне невесту богатую нашла. А я…

– Другую любишь?

– Басеньку. Только она, как мы, рода старого, но бедного, и старше. Ей двадцать уже. Думал, добуду сокровища, тогда матушка слова против не скажет. Сбежали мы, полгода как. Повенчались тайком и вот… Я только для неё и пошёл.

Поглядела на него, головой покачав.

– Клятва. Только истинная кровь сможет двери отпереть.

Он в лице переменился. Понял.

– Больно будет?

А сам все бледнеет. Даже кровь уже не трёт, и падает она на плиты заговорённые, выгорая дочерна.

– Не для тебя. Иди ко мне, мышоночек.

Горислав поднялся, качнулся, будто во хмелю. А я руки, вновь белизной налившиеся, к нему протянула. Подойди. Обниму, укачаю, спою колыбельную. Ту, что не спела своей Янусе. Подойди, бедолажный мой, чужекровный, судьбой, как я, обманутый. Закрывай глаза, мышонок. Вот так. Засыпай. Уложу тебя рядом, поглажу по белёсым волосам. И я запела, а под рукой тихо тукало некромантово сердце. Тук-тук-тук. Тук-тук. И вдруг снова – тук-тук-тук. Что это? Голос мой замер, остановилась песня. Тук-тук-тук. Не здесь, не в груди чужекровного. Снаружи шумят, тянут, зовут. Неумело-то как, грубо тянут, но отказаться не выходит. Подожди, мышоночек. Стало быть, не одному тебе нынче заснуть придётся.

Девица стояла у самого круга. Кривого, неумелой рукой очерченного. А нить из пальцев её тянулась толстая, прочная, золотая. И тёплая, аж трава под ней млеет, как под солнышком.

– За чем пришла?

– За Гориславом. Где он?

Смотри-ка, и ведь не боится вовсе. И с даром, хоть и неучёная совсем. Востроносая, худенькая, глаза серые, коса темная. Обычная. Мало ли в мире таких? Мало. Сила вдруг закипела, поднялась, прикоснулась к золотому кругу, и кровь откликнулась на кровь. Девица вздрогнула, но взгляда не отвела. Неужто? Она. Вот значит, как повернулось? Посмеялась над нами всеведущая доля.

Пальцы мои на нить легли, зазвенела она ласково, знакомо. Она. Мне ли не знать, как звучит истинная кровь?

– Здесь он. Чуть не погасла твоя свечечка. Не бойся, тебе я зла чинить не стану. Иди, забирай все свои сокровища. Только отпусти меня потом, сделай милость.

– Как? Я и вызывать-то не умею. По Горькиной схемке повторила, не думала даже, что выйдет. Говорила не ходить одному, а он…упрямый.

Весело мне стало, даже смех разобрал. Ведь не знает ещё.

– А ты Горьку своего попроси, пущай расскажет.

А она уже не слышит, вниз бежит. Смелая, безрассудная, молодая. Как я когда-то.

Вернулись вдвоём. Она – смурная, он – бледный весь, заклятьем поеденный.

– Рассказал?

– Рассказал.

– Отпустите?

Вокруг могилки вырос новый круг. Налился золотом и сиренью. Полились слова, будто песня, зацепил их ветер и в небо понёс, а с ними и меня прихватил. А на измятой траве внизу стояли двое, глядели мне вслед, прикрывая ладонями глаза от солнечного света.

Клятва больше не держала, не тянула вниз земляной тяжестью, и только теперь услышала я, как кличут сверху моё имя на разные голоса. Ждут. Всё время ждали и, наконец, дождались.