Николай Киммель | Фэнтези без пафоса

Завхоз подземелья

Глава 1

Ворота Бругваршина открывались в восемь утра. Герои приходили обычно раньше и ждали свою очередь. Сейчас у входа, переминаясь с ноги на ногу, стояли трое — в новеньких, ещё скрипящих доспехах. Щитоносец, девушка с посохом и весельчак — такой есть в каждом отряде.

Гильдия называла такие места подземельями. Хруму больше нравилось «полигон». Подземелье — это куда боятся входить. Сюда входят, чтобы бояться.

Таких мест в распоряжении Гильдии было много — от одной звезды до пяти, и звёзды означали сложность. Пять звёзд — для ветеранов: настоящий огонь, настоящие ловушки и настоящий шанс не выйти. Одна звезда — для новичков, хотя шанс не выйти был и тут. Страшно, но выходишь своими ногами — или не выходишь. Гильдия считала всё: сколько вошло, сколько выбежало, сколько испугалось. Называлось это «конверсия». И кто-то должен был следить, чтобы страх был по расписанию. Чтобы ловушки щёлкали, но не калечили. Чтобы монстры выглядели грозно, но не перестарались. Чтобы после пробега коридоры были подметены. Гильдия выдавала всё по норме: кислоту для ямы, мясо для минотавра, веники для скелетов.

Хрум работал здесь завхозом двадцать семь лет.

Открыв тетрадь актов и посмотрев поверх очков, Хрум буднично ознакомил героев с правилами.

— Бругваршин. Тренировочный полигон Гильдии героев. Одна звезда. Пройдёте — получите отметку в книжку и бонусные баллы. Не трогайте кислоту. Не бегайте по коридорам. Заблудитесь — кричите. Будет страшно — кричите, я вас выведу.

Они всегда кивали, но никто никогда не слушал. Чаще всего за этим и приходили: за страхом и за отметкой.

Отметка — это статус. Статус — это контракты. Контракты — это деньги, всё просто. Охрана каравана, зачистка подвала, сопровождение купца. Без статуса герой — человек с мечом, который стоит на рынке и ждёт, когда его наймут грузчиком. Со статусом — человек с деньгами и своим столом в трактире.

Хрум впустил их и пошёл к смотровой щели.

Подлиза вытекла из ниши. Щитоносец заорал: «Слизь!» Девушка вскинула посох, весельчак перестал улыбаться. Побежали. Где-то в лабиринте заревел Мин — герои его даже не увидели, но прибавили ходу. У выхода Грем и Стук подметали — вообще не страшно, но новички уже решили испугаться, на всякий случай.

Они вышли. Взъерошенные. С мокрыми штанами. Зато довольные.

— Мы прошли! — сиял щитоносец.

Хрум взял гильдейскую книжку, поставил штамп. Одна звезда, Бругваршин, пройден. Ещё один статус в мире. Ещё один будущий контракт.

Герои умчались в Гильдию, толкаясь. Хрум смотрел им вслед и ворчал, что бегут неправильно, кричат неправильно и меч держат неправильно. Пусть живут.

На следующий день Хрум пришёл до смены, как обычно, проверить коридоры и дать наставления монстрам.

Он стоял посреди главного коридора и смотрел на Подлизу.

Подлиза смотрела в ответ. Вся её грушевидная, полупрозрачная, слегка подрагивающая туша нежно-салатового цвета была направлена на Хрума с тем выражением, которое у нормальных существ называется «ну чего тебе?».

— Ты опять потолстела, — сказал Хрум.

Подлиза сразу как-то обмякла и попыталась уползти под дверь, превратившись в жижу.

— А ну стоять! — дрожащим голосом прокричал Хрум. — Это ты куда поползла? Я ещё не всё сказал!

Жижа и не думала останавливаться, ускоряя своё заползание в просвет под дверью.

— Подлиза гур Вах! Вернись немедленно на своё рабочее место! — не так уверенно, но всё же с надеждой в голосе потребовал Хрум.

— А как же, именно для этого я и сбегаю, чтобы вот прям так взять и вернуться.

Хрум открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Да как… Да ты… — не находя слов, бормотал Хрум.

В голове у него вспыхнула картинка — Подлиза демонстрировала ему, как она «возвращается на рабочее место»: груша демонстративно разворачивается спиной, поднимает несуществующий хвостик и уплывает в противоположном направлении. В уголке образа маячила табличка: «УЧТУ НА БУДУЩЕЕ».

— Возишься с ними, возишься, а они хвост задирают, — пробормотал Хрум. — Десять лет тебя учу, с тех пор как ты тут впервые появилась. А ты всё равно хамишь.

В голову пришла новая картинка. Тёплая. Салатовая. Подлиза показывала, что любит его. По-своему. Как умеет. Образ был похож на то, как если бы кто-то завернул тебя в мягкое и тёплое одеяло, и пахло это одеяло ванилью и свежим хлебом.

— Ладно, Лизочка, — сказал он, поправляя очки. — Через час начинаем. И чтобы ты мне сегодня была страшная. Поняла? Не сытая, не сонная. Страшная. Чтобы гость тебя увидел — и побежал. Не к тебе, а от тебя.

— Голодная я.

— Знаю.

— Голодная — это не страшная. Это злая.

— Голодная и злая — это и есть страшная, — сказал Хрум. — Не путай понятия. Встань в нишу, сдуйся немного, чтобы бока впали, и жди гостя. Когда гость зайдёт — вытечешь из ниши резко, без предупреждения. И зашипишь.

— Я не шиплю.

— Значит, зашиплю я за тебя. А ты просто вытечешь. Резко. Поняла?

В голову прилетело короткое «ок». И следом — ленивое, тягучее ощущение. Подлиза не хотела в нишу. Там было скучно.

— Знаю, что скучно, — сказал Хрум. — Мне тоже скучно. Уже двадцать семь лет скучно. Но работа нужна. Встала и жди.

Подлиза вздохнула всем телом — волна прошла по салатовой туше, как по воде. И потекла в нишу.

Хрум проводил её взглядом. Прищурился. Очки не помогали — в полумраке коридора Подлиза расплывалась в пятно.

«С Подлизой всегда так, — думал Хрум. — Сначала хамит, потом любит. А потом снова хамит. И не поймёшь, чего в ней больше?!»

Хрум повернулся и зашагал дальше по коридору. Колени хрустнули на третьем шаге. Семьдесят шесть лет — не шутка. Веник на плече покачивался в такт.

Из-за поворота донёсся звук. Размеренный. Хрустящий. Кто-то жевал.

Хрум остановился. Прислушался.

— Мин, — сказал Хрум в пустоту. — Опять.

Минотавр сидел на корточках, привалившись спиной к стене, и жевал. Морковка в его лапище выглядела как зубочистка. Звук стоял на весь коридор.

— Тебе мясо положено, и как только ты эту морковку достаёшь? — проворчал Хрум.

Старик знал, как и откуда Мин достаёт морковку. Он сам же выменивал её на рынке. Кислоты в яме много, и никто не обратит внимания, что не хватает одной-двух баночек. А взамен ведро морковки — немного и не часто, но побаловать Мина можно.

Хрум ставил ведро так, чтобы Мин его нашёл случайно. В укромном месте, за поворотом лабиринта. Ставил рано утром, до смены, когда коридоры ещё пустые и даже Подлиза спит в своей нише. Ставил — и уходил. И делал вид, что ничего не было. А потом всегда ворчал и возмущался.

Мин не знал, откуда морковка, — наверное, думал, что кто-то из героев оставил, когда пробегал мимо его лабиринта. Минотавры вообще не сильны в логике. Они сильные в другом — в реве, в топоте и размахивании своими секирами. А откуда берётся морковка — это выше минотаврского понимания.

И каждый раз, когда Мин находил ведро и радостно рычал над ним, Хрум отворачивался и делал вид, что ему всё равно.

И сейчас, как обычно, Хрум стоял и выговаривал. Что мясо положено. Что норма. Что пункт четыре договора.

«Лицемер, — подумал Хрум. — Старый, семидесятишестилетний лицемер».

— Ты меня слушаешь вообще? — спросил он.

Мин перестал жевать. Поднял голову. Посмотрел на Хрума. И коротко, гортанно рыкнул.

— А ну тебя, доедай уже, — махнул рукой Хрум. — Только быстро. У нас герой через час. И мясо потом съешь. Я проверю.

Мин довольно хмыкнул. Снова захрустел морковкой.

Хрум присел на раскладной стульчик, который во время работы всегда таскал с собой, к стене и вытянул ноги. Колени отозвались приятным гудением. Семьдесят шесть лет — это тебе не семнадцать. Раньше он мог простоять на ногах всю смену и не заметить. А теперь каждый лишний час отдавался в пояснице и суставах тупой, ноющей болью.

Мин доел морковку. Облизнул лапу. Посмотрел на мясо, которое лежало у его ног нетронутое. Потом на Хрума. Рыкнул. Коротко. Вопросительно.

— Обязательно, — сказал Хрум. — Но потом. Сначала репетируем. Вставай. У тебя по плану два коридора и запасной выход. Выйти из-за угла. Зареветь. Топнуть. Побежать.

Мин медленно встал. Он был огромный — два роста Хрума, а то и выше. Рога скребли потолок, и Мин по привычке пригибал голову. Секиру свою он оставил у стены. Она была казённая, тяжёлая, и Мин таскал её только во время смены. В свободное время ему было лень.

Набрал воздуху. Грудная клетка раздалась, как кузнечный мех. Хрум даже привстал со стульчика.

— Р-р-р-р-р, — сказал Мин. Тихо. Как будто застеснялся.

Хрум сел обратно.

— Это что было? — спросил он.

Мин пожал плечами.

— Это был не рёв, — сказал Хрум. — Это было мяуканье. Кот и то страшнее. Давай ещё раз. Громче. Из груди. Представь, что у тебя отобрали морковку. Навсегда. Что больше морковки не будет. Никогда. Что кто-то забрал всю морковку в мире и больше не вырастит ни одной.

Мин замер. В его маленьких глазах что-то мелькнуло. Он сжал кулаки. Набрал воздуху.

— Р-Р-Р-Р-Р-Р!

Стены лабиринта задрожали. С потолка посыпалась пыль. Хрум почувствовал, как рёв проходит сквозь него, сквозь стульчик, сквозь пол.

— Вот, — сказал Хрум. — Это уже похоже. Теперь иди. И не топай слишком сильно — у тебя копыто левое треснутое. А треснет окончательно — мне тебе новое из чего делать? Из скелетов прикажешь?

— Скелеты — не материал. Они уборщики.

— Опять подслушиваешь? Тебя никто не спрашивал, Лизочка, — сказал Хрум, не оборачиваясь.

Мин посмотрел в сторону ниши. Потом на Хрума. И коротко, гортанно хмыкнул. Потом подобрал с пола мясо, сунул его под мышку и потрусил по лабиринту, пригибаясь под потолком. Ни шума, ни скрипа, только удаляющееся мерное поцокивание копыт припадавшего на одну ногу минотавра раздавалось в пустом коридоре лабиринта. Секиру он так и не взял.

Хрум смотрел ему вслед и думал, что двадцать семь лет назад Мин бегал быстрее. И ревел громче. И мясо ел, как положено. И морковку не берёг так, будто это последняя морковка в мире.

«Двадцать семь лет», — Хрум мотнул головой.

Он сложил стульчик, закинул его на плечо рядом с веником и зашагал дальше. Суставы хрустнули. Поясница заныла.

— Ты куда его потащил? А ну-ка замерли на месте! — резко взорвался старик на показавшихся из-за поворота скелетов.

По коридору, скрипя колесом, катилась садовая тачка. Тачку толкал Стук. Рядом, придерживая борт, шагал Грем. А в тачке, неаккуратной кучей, были скиданы кости. Рёбра. Позвонки. Череп. Всё вперемешку, как строительный мусор.

Сверху кучи торчала рука Хруста. Точнее, рука скелета по имени Хруст. Кисть безвольно болталась на каждом ухабе.

— Эй вы, трое… оба идите сюда! Почему Хруст в таком виде? Вы что опять по лестницам на перегонки бегали?

Грем и Стук замерли. Синхронно. Как один. Посмотрели на Хрума. Посмотрели на тачку. Посмотрели снова на Хрума. И закивали. В том смысле, что они не поняли вопроса, но на всякий случай закивали.

— Не кивайте мне, — сказал Хрум. — Отвечайте. Вы что, опять по лестницам бегали? Я же говорил — не бегать. По лестницам — не бегать. По коридорам — не бегать. По потолку — тем более не бегать.

Грем ткнул костяным пальцем в кучу. Потом в сторону запасной лестницы. Потом изобразил руками что-то, похожее на падение.

Хрум прищурился.

— Упал, — сказал он. — Хруст упал. С лестницы. Так?

Грем и Стук закивали.

— А вы что делали? — спросил Хрум.

Грем и Стук посмотрели друг на друга. Посмотрели на Хрума. И кивнули.

«А они его просто подмели и в тачке катают уже минут сорок», — из ниоткуда в голове прозвучал ябеднический тон Лизки.

Хрум дёрнул щекой.

— Подлиза, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты опять подслушиваешь.

— Я не только подслушиваю, но ещё и подглядываю.

— У тебя нет глаз.

— А они его действительно подмели. Я видела. Метлой, по костям. Как будто он мусор. А Хруст даже не сопротивлялся. Потому что он хрусть и нету Хруста.

В голову прилетел короткий образ девушки с вытянутым языком. Затем Подлиза показала, как скелет метлой гоняет по полу череп.

— Лизка, — сказал Хрум. — Не ябедничай.

— Я не ябедничаю. Я информирую. Это разные вещи. Ябедничают обиженные. А я — докладываю обстановку. Суть не меняется. Хруста в тачке. Сорок минут. По кругу катают, третий заход, между прочим.

Хрум посмотрел на Грема и Стука. Те стояли. Синхронно кивая.

— Третий круг, — повторил Хрум. — По коридору. С коллегой. В тачке.

Он закрыл лицо ладонью. Очки съехали на кончик носа.

— Так, — сказал Хрум. — Хватит. Разворачиваемся. Ко мне в каморку. Собирать Хруста.

Грем и Стук закивали. И потянулись к венику.

— Не к венику! — рявкнул Хрум. — К тачке! В каморку! Хруста! Собирать! По частям!

Грем и Стук замерли. Посмотрели на веник. Посмотрели на тачку. Посмотрели на Хрума. И кивнули.

«Они не понимают слово „собирать". Они понимают только „подметать" и „выносить". Скажи им „вынести Хруста в каморку" — они поймут», — пришло в голову.

Хрум помолчал. Посмотрел на Подлизу. То есть в сторону ниши, где была Подлиза.

— Лизка, — сказал Хрум. — Ты иногда пугающе умная.

— Я знаю. Это мой главный недостаток.

Хрум повернулся к скелетам.

— Вынести Хруста, — сказал он чётко. — В каморку. Вынести. Поняли?

Грем и Стук закивали. Синхронно. Как один. И взялись за тачку.

— Вот, — сказал Хрум. — Совсем другое дело.

Он пошёл рядом. Придерживал борт. Из кучи выкатился глаз. Хрум поднял его, подул, сунул обратно.

— Держись, Хруст, — сказал он. — Соберём. Подклеим. Будешь как новый. Почти.

Из кучи выкатился ещё один глаз. Хрум поднял его, подул, сунул обратно.

— И больше по лестницам не бегать, — добавил он, обращаясь к Грему и Стуку. — Я серьёзно. Кто ещё раз побежит — того сам разберу и на тачку.

Грем и Стук кивнули. Синхронно. И, кажется, в этот раз даже поняли.

День прошёл неожиданно хорошо: Мин напугал всех, кто до него дошёл, Подлиза даже умудрилась слопать одного зазевавшегося и глупого героя, зависшего у таблички с кислотой, даже Грем и Стук больше не напортачили. Хруста так и не получилось собрать.

Хрум запер каморку. Погасил фонари. И медленно пошёл домой, наслаждаясь тёплым весенним вечером. Воздух был мягкий, пах свежей травой. Вдали щебетали птицы.

По дороге думал, что завтра надо будет всё-таки ещё раз попытаться собрать Хруста, и что у Грема фаланга отваливается, и что Подлиза опять потолстела, и что надо бы веник новый.

Благодушное настроение прервал знакомый голос Шваба — завхоза такого же тренировочного подземелья, как Бругваршин: та же одна звезда, только другие локации и монстры.

— Есть монеты взаймы на пару недель?

Хрум остановился. Посмотрел на Шваба. Шваб стоял у развилки, переминаясь с ноги на ногу.

Плащ на нём был обычный, рабочий. Ботинки — потёртые, но целые. Вид был такой, будто Шваб просто устал.

— Монеты? — переспросил Хрум.

— Взаймы, — уточнил Шваб. Тихо. Без обиды. Просто по привычке. — На две недели. Отдам. Как только найду место.

— Место? — удивился Хрум. — Ты же в Кронгварте.

Шваб усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Кронгварта больше нет, Хрум. Три дня как нет.

— Как это нет?

— Закрыли, — сказал Шваб. Не поднимая головы. Монотонно. Как будто читал чужой, скучный текст. — Монстров списали. Кого на мясо, а кого и в утиль на переработку. Расходы на кормление нецелесообразны. А меня — на улицу. Досрочно. С формулировкой: «Оптимизация кадров».

Хрум молчал. Весенний вечер вдруг стал холоднее. Хотя не стал. Это внутри у Хрума похолодело. Запах свежей травы перестал радовать и напомнил прелость подземелья. Птицы, щебетавшие вдали, в один миг стали раздражать.

— Как списали? — спросил он. Голос дрогнул.

— Как списывают, Хрум. Пришли. Трое. Сначала — как герои. Понимаешь? Как обычные герои. Зашли в подземелье. Прошли по коридорам. Посмотрели на монстров. Мы думали — гости. Смена. Я дёрнул рычаги, как обычно. Монстры делали своё дело. А они прошли. Не испугались. Ни разу. Шли и смотрели под ноги. Записывали.

Шваб помолчал. Посмотрел на свои руки. На ботинки. Снова на Хрума.

— Потом, когда вышли, первый из них достал книжечку. Показал корочку. Инспекция. Сказал: «Конверсия низкая. Объект неэффективен. Штат подлежит списанию». И всё. Бумага. Подпись. Утиль.

Хрум почувствовал, как внутри у него холодеет. Мурашки побежали по коже. То, что он всё время называл работой, а на деле было большим. Это всё, что у него было. Это была его жизнь.

Шваб поднял голову. Посмотрел на Хрума. В глазах было что-то, что Хрум не сразу узнал. Жалость. Не к себе. К Хруму.

— Береги своих, Хрум, — сказал Шваб. — Если можешь. Береги. И запомни: они приходят как герои. Не как комиссия. Как герои. Ты не узнаешь их, пока не станет поздно.

Безмолвная пауза затянулась. Он посмотрел на свои руки. Потом добавил, тише:

— И монеты дай, если есть. Мне до новой работы как-то протянуть надо.

Хрум полез в карман. Достал горсть монет. Пересчитал. Отдал все.

— Держи.

— Спасибо, Хрум. Отдам.

— Не в этом дело, — сказал Хрум. — Бывай, Шваб.

— Бывай, Хрум. И удачи.

Шваб пошёл по дороге. Медленно. Не оборачиваясь. Монеты звякнули в его кармане. Хрум смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в розовеющем вечере.

Хрум пошёл домой. Ноги несли сами. Весенний вечер был всё такой же тёплый, всё так же пах травой и чем-то цветущим, всё так же щебетали птицы. Но Хрум этого уже не замечал.

Он думал о Подлизе. О том, как она хамит, а потом кидает в голову тёплый образ. О том, как она сдувается, когда её ругают, и надувается, когда хвалят. О том, как она пахнет ванилью и свежим хлебом, когда показывает, что любит.

Он думал о Мине. О том, как тот бережёт морковку, будто это последняя морковка в мире. О том, как ревел, когда Хрум сказал «представь, что морковки больше нет». О том, как подобрал мясо с пола, чтобы не пропало.

Он думал о Греме, Стуке и Хрусте. О том, как они катали Хруста на тачке. О том, как Стук тянулся к венику, даже когда ему говорили «нет». О том, как они синхронно кивали, не понимая ни слова.

Подлизу — в утиль. Мина — в утиль. Скелетов — в утиль.

Биоресурсы, Б-категория. Расходы на кормление нецелесообразны.

«Нецелесообразны, — подумал он. — Они — нецелесообразны.»

Хрум дошёл до дома. Не зажигая фонарей, сел у окна. Смотрел на темнеющее небо. На первые звёзды.

Он не спал всю ночь.

Сидел. Думал. Считал. Прикидывал. Двадцать семь лет он считал кислоту, мясо, морковку, веники. А теперь считал другое. Сколько дней у них осталось. Сколько часов. Сколько смен.

«Неделю, — думал он. — Две. Может, месяц.»

Он не знал, когда придут. Но он знал, что придут.

А когда небо на востоке посветлело и первая птица за окном несмело попробовала голос, Хрум встал. Умылся. Оделся. Взял веник.

И пошёл в Бругваршин. Раньше обычного. До смены. Пока коридоры пустые и даже Подлиза спит в своей нише.

Надо было успеть. Надо было всё проверить. Надо было всё подготовить.

Он не знал, к чему готовится. Но он знал, что не отдаст.

Прошло четыре дня.

Четыре дня Хрум работал как обычно. Кормил Подлизу. Репетировал с Мином. Ругал Грема и Стука. Собирал Хруста. Снова разбирал. Снова собирал.

И ждал.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, Хрум замирал. Прислушивался. Смотрел в смотровую щель. Считал. Один. Два. Три. Герои обычно ходили шумно. Громко. Смеялись. Кричали. Топали.

А эти пришли тихо.

Хрум услышал их издалека. Три пары ног. Размеренные. Не торопятся. Не смеются. Не кричат. Просто идут.

Он прильнул к смотровой щели. Посмотрел.

— Трое.

Первый — высокий, в очках. Шёл впереди. Смотрел под ноги. Не на стены. Не на факелы. Под ноги. Как будто проверял, не треснул ли камень в пещере. В руке — блокнот. В блокноте — карандаш. Карандаш уже был наготове.

Второй — низенький, кругленький. Шёл следом. В руках — книжечка. В твёрдом переплёте. С закладками. Листал. Записывал. Что-то бормотал себе под нос. Цифры. Формулы. Хрум не слышал что.

Третий — молчаливый. Высокий, как первый, но шире в плечах. На поясе — меч. Рука висела вдоль тела. Расслабленно. Как будто меч был не оружием, а инструментом. Который не понадобится.

Они шли и смотрели под ноги. Не как герои. Герои смотрят по сторонам. Ищут ловушки. Ищут монстров. Ищут опасность. А эти смотрели под ноги. Как будто проверяли. Как будто им было неинтересно, что там впереди. Им было интересно, что там внизу.

Хрум почувствовал, как внутри у него холодеет. Как герои, сказал Шваб. Не как комиссия. Как герои.

Эти вошли тихо. С блокнотом. С книжечкой. С карандашом наготове.

Хрум отступил от смотровой щели.

«Пришли, — подумал он. — За моими.»

Все четыре дня он не просто ждал. Он готовился. Считал. Расставлял. Репетировал.

Вечерами, когда смены заканчивались и коридоры пустели, он собирал монстров в каморке.

И каждому разъяснял по несколько раз, что делать: Подлизе — в яму с кислотой залечь на дно и не шевелиться. Мин — в дальний угол четвёртого коридора резервного лабиринта. А вот что сделать со скелетами? Хрум перепробовал всё: прятал в яму, сажал рядом с минотавром, прятал по отдельным углам в разных концах. Но они постоянно норовили вылезти и всё испортить. В конце концов он решил их просто запереть у себя в каморке и дать задание собирать своего хрустнувшего товарища.

Группа из трёх человек, изображавших из себя героев, шла медленно. Размеренно.

— Ха, герои?! — сам себе шёпотом сказал Хрум. — Да из них герои, как из минотавра балерина. Что я героев не видел, что ли? Замаскировались, инкогнито. Даже Грем со Стуком их вмиг распознают.

Закрыв смотровую щель, Хрум поспешил предупредить своих монстров. План с лаконичным названием «Покровительствование» начался.

Как и было оговорено: Подлиза сползла принимать ванну, минотавр быстро поковылял в назначенный угол и в этот раз даже не забыл тяжеленную секиру. Со скелетами пришлось повозиться, ну никак не понимали, что от них требуется. Пришлось дать задание протирать от пыли тряпочкой каждую косточку Хруста.

Хрум стоял посреди главного коридора. С веником на плече и тетрадью актов под мышкой.

Огляделся. Ниши пустые. Лабиринт пустой. Тишина. Хрум выдохнул. Посмотрел на вход. На массивную дверь. На табличку: «ПОДЗЕМЕЛЬЕ БРУГВАРШИН. ОДНА ЗВЕЗДА. КАТЕГОРИЯ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ.»

Шаги раздались за дверью. Размеренные. Не торопятся. Не смеются. Не кричат. Просто идут.

Хрум выпрямился. Поправил очки. Взял веник покрепче. Как будто это был не веник, а посох. Как будто он был не завхоз, а привратник.

Дверь открылась. Они вошли.

Первый — в очках — остановился. Посмотрел на пустую нишу. На пустой угол. На пустую дверь. Потом на Хрума.

— Добрый день, — сказал Хрум. Голос ровный. Спокойный. — Чем могу помочь?

Первый достал книжечку. Показал корочку.

— Инспекция, — сказал он. Тихо. Монотонно. Как будто читал чужой, скучный текст. — Объект Бругваршин. Однозвёздочный. Категория для начинающих. Проводим проверку. Где биоресурсы?

Хрум вздохнул. Посмотрел на пустую нишу.

— Нет их, — сказал он и развёл руками, тетрадка звонко шлёпнулась на пол. — С ума сошли. Все. Сегодня ночью. Я пришёл, а тут никого.

Первый поднял бровь. Не удивился. Не испугался. Просто поднял бровь.

— Сошли с ума? — повторил он.

— Подлиза, — сказал Хрум. — Слизень. Б-категория. Попыталась сбежать. Агрессия вышла из-под контроля. Растворила минотавра. Прямо в лабиринте. Восстановлению не подлежит.

Второй записал. В книжечку.

— И куда она делась?

— Залезла под огневую ловушку. Третий коридор, около выхода. Инвентарный номер 4715. Испарилась. Только пятно на полу осталось.

Хрум помолчал. Посмотрел на свои руки. На веник. На тетрадь актов.

— Скелеты, — сказал он. — Трое. Грем, Стук, Хруст. Костяные конструкции. Растворились в яме с кислотой. Все трое. Сразу. Как будто их не было.

Второй записал. В книжечку.

Первый посмотрел на Хрума. Долго. Внимательно. Как будто пытался понять, врёт или нет. Хрум не отвёл взгляд. Не мог. Если отведёт — всё. Конец.

— Вы один? — спросил первый.

— Один, совсем один, — ответил Хрум.

Первый посмотрел на пустую нишу. На пустой угол. На пустую дверь. На Хрума. С веником. С тетрадью актов.

— Биоресурсы отсутствуют, — утвердительным тоном констатировал он. — Объект неэффективен. Конверсия нулевая. Списание не требуется. Завхоз подлежит переводу. На пенсию. Оптимизация кадров.

Хрум кивнул.

— Приказ придёт через неделю, готовьтесь, — сказал первый.

— Понял, — сказал Хрум.

Комиссия развернулась. Пошла к выходу. Медленно. Размеренно. Как пришли. Третий — молчаливый — задержался и шёпотом с улыбкой сказал Хруму.

— Мину привет, я с ним ещё лет двадцать назад начинал тут.

Резко повернулся и поспешил догонять остальных из комиссии.

Хрум смотрел им вслед. Пока дверь не закрылась. Пока шаги не затихли.

Потом он закрыл дверь на засов. Привалился к ней спиной. Сел на пол. В тишине. В пустоте.

Руки дрожали. Нервное напряжение спало.

Просидев так несколько минут, Хрум встал, поднял веник, снял фонарь со стены и пошёл в глубь подземелья.

Подлиза лежала на дне. Кислота для неё была как вода. Как ванна. Она лежала. Не шевелилась. Наслаждаясь привычной для неё жидкостью.

— Лизочка, — сказал Хрум тихо. — Выходи. Ушли.

Подлиза дёрнулась. Вытекла из кислоты. Медленно. Осторожно. Чтобы брызги не попали на старика.

— Пойдём, — махнул рукой в направлении лабиринта Хрум.

Минотавр сидел на корточках, обнимая секиру. Возникло ощущение, что и дышал он через раз, чтобы не услышали.

— Мин, — сказал Хрум. — Выходи. Ушли.

Мин поднял голову. Посмотрел на Хрума. Рыкнул. Коротко. Радостно. Секиру забросил на плечо. И потрусил за Хрумом. Тяжело. Вразвалку. По привычке пригибая голову.

В каморке Грем, Стук сидели на полу. Вокруг них лежали кости. Рёбра. Позвонки. Череп. Они протирали. Тряпочкой. Каждую косточку. Синхронно. Как один. Не понимали, что делают. Но делали. Заняты. Не вылезли. Не испортили.

— Собирайте Хруста обратно в тачку, — сказал Хрум. — Уходим.

Грем и Стук подняли головы. Посмотрели на Хрума. Закивали.

Хрум вышел из каморки. За ним скелеты вывозили тачку с костями — колесо скрипело на весь коридор.

«Один, — подумал Хрум. — Я сказал им, что я один. Но я никогда не был один, я был с друзьями».

По дороге к деревне, в сторону заката, уходила странная группа: старик, салатовая груша, рогатый гигант с секирой на плече и двое костяных толкали перед собой тачку, скрипя колесом. Они уходили всё дальше, пока не стали точками на рыжей дороге.

— Лиза, пора худеть, — зачем-то сказал Хрум.

Подлиза обмякла.

«Иди к чёрту, старик», — прилетело в голову. Тёплое, пахнущее ванилью и свежим хлебом, послание.