Зарисовки

Глава 1

1 день “Про жилище”

Больдо проделал очередной крюк по лабиринтам галереи, ведущей в башню, и снова оказался в том самом месте, откуда входил. Бесконечные витражи, канделябры, зеркала и портреты забытых даже их родственниками правителей сводили ловца с ума.

- Ненавижу магов, - проворчал Больдо, покрепче ухватил клетку, покрытую мешковиной, и побрел на новый круг, - ненавижу колдунов, демонологов, стихийников...

От усача на портрете налево, зеркало, дурацкий стул на тонких ножках - кто на таком вообще будет сидеть?

- ... Чернокнижников, элементалистов, их баб, отцов, сестёр... Опять ты?!

Больдо уставился на портрет напудренного толстого индюка, томно опустившего веки и сложившего губы куриной гузкой.

- Беа... Бетр... тьфу... Беатрисий Семнадцатый. Я бы вас, ублюдков, на втором Беатрисии перестал рожать!

Был ли болван в парике тем же самых болваном, возле которого Больдо в прошлый раз повернул направо, или нет - только боги знают. Одинаковые имена, одинаковые рожи. Ловец пропитался презрением к народу, который десятки поколений пресмыкался перед этими вырожденцами. Ведь случись война, и очередной рыхлый Беатрисий первым делом побежит собирать своё накрахмаленное тряпье, чтобы было чем гарцевать в изгнании.

Больдо сплюнул на матовую каменную плитку, стоившую дороже, чем вся его семья смогла бы заработать за десяток лет, и свернул налево. Прошел длинной галереей, вытирая нос о пурпурные стяги, пока не уткнулся в новый портрет, как две капли воды похожий на прошлый. Хотя нет, этот еще уродливее. Давай налево, какая уже разница.

Больдо прошёл узким и извивающимся, как червяк, коридором к арке, закрывающей проход, и потянулся к бронзовому кольцу.

- Боги, нет, - застонал ловец, оказавшись снова в стартовой зале перед входом в лабиринт.

Волшебная тварь в клетке, видимо, очнулась и принялась биться о железные прутья.

- Ты еще, мать твою этак! - процедил Больдо, усаживаясь могучим телом на металлический каркас и неуклюже рыская в напоясном мешке в поисках флакона с нужной пыльцой.

- Оказывается, галерея справляется не только с крестьянами и их бесконечными бородавками и чириями, - раздался высокомерный голос над головой.

Больдо поднял взгляд, полный почтения и злобы, и щербато улыбнулся. Ненавижу магов.

2 день “Про белый”

- А еще он может в червяка обернуться, - сказал Чехвост, загибая очередной палец.

Он уже перебрал с полдюжины самых бестолковых и уродливых существ, с которыми меня, по мнению Чехвоста, могла связать метка. Зверей он в жизни особо не видал, так что выбор был весьма скромный - ужик, плотва, головастик или того хуже. Если бы не дикий зуд в крестообразном набухшем рубце на щеке, который занимал все мое внимание, я бы обязательно ухватил мерзавца за длинный нос и с удовольствием прокрутил пару оборотов.

- Не может он в червяка, - возразил Труня, сидящий на постели рядом с братом, - у червяка мозгов нету.

- Тебе почем знать?

- Знаю и все!

- Ну, тогда в крота, - задумчиво сказал Чехвост, поднимая глаза к своду малой пещеры, в которой была устроена наша спальня, - у крота точно есть…

Шел последний день седмицы моей связки, а, стало быть, сегодня последний шанс добровольно войти в разум предрешенного мне существа во сне. Оттого и метка на щеке чесалась до умопомрачения, и я едва удерживался, чтобы не наброситься на собственное лицо хоть ногтями, хоть скребком. До того зудело. Эх, а вот если бы можно было выбирать - кошак какой, или собака, на крайний ляд. Мастер учил, что связка одна на всю жизнь, пока твой зверь не погибнет. А дальше и тебе крышка - за месяц высохнешь, как рыба на веревке.

- Крот - зверь не особо полезный, - произнес Труня и посмотрел на брата. Тот кивнул, - у нас на хуторе такие водились, надел портили. Кротом опасно быть.

- Здесь ты прав, деревня. Опасно, - сказал Чехвост, уворачиваясь от башмака.

Метка чесалась все сильнее. В отличие от товарищей по несчастью, поверхности я в жизни не видал. Ну, той, где леса должны быть и реки. Мастер забрал меня у матери еще в младенчестве - уж больно метка на щеке выделялась. Такие, как я, поверхность долго не топтали. Добрые люди с вилами и топорами избавляли от необходимости.

- Крот слепой, - сказал Шмыга, - это как есть правда.

- Как же он землю роет?

- В темноте.

- Ха! - усмехнулся Чехвост, - это в какой еще темноте?

- В черной, в какой… - ответил за брата Труня, - совсем дурачок? Лампу затуши - и увидишь какой. Черной.

Два часа. Как проживший в пещере все свои четырнадцать лет, я время нутром чуял. Два часа до отбоя, где я должен буду вселиться в зверя, увидеть его глазами поверхность, задрать жертву его когтями, взмахнуть его крыльями. Вот только вдруг это правда будет крот. Ведь бывает такое. Мастер сам с крысой связан. Своей смертью она, конечно, помереть уже не сможет, если в связку попала, однако зверек небольшой. Даже удивительно, как он протянул так долго. Тут любая кошка, или крысолов, да вообще что-угодно - и нет крысы.

- Черный, - Чехвост смаковал это слово на тонких губах, - А с чего ты взял, олух деревенский, что крот, который с рождения слепой, знает вообще, что такое черный? Или бурый?

- Ну…

- Коли он слепой, то он цветов-то и не видел никогда. Может он вовсе, как глаза закроет, белый видит.

- Белый? - переспросил я, - а это как?

Чехвост закатил глаза.

- Ну, белый… это… как снег или там, как гусь. А-а... что тебе говорить, ты же пещерный житель. Воли не видел никогда…

Тут уж я не сдержался и накинулся на Чехвоста. Труня и Шмыга принялись было меня оттаскивать, но как-то сама собой завязалась такая обоюдная драка локтей и коленок, что даже Мастер прибежал из своего закутка.

- Дурни великовозрастные, - процедил он, - скоро потолок сшибать будете - вымахали - а все как дети малые… А ну спать быстро!

Несмотря на невысокий рост, Мастера мы боялись. Злить его - себе дороже. Да и другое тут. Не страх, а уважение, скорее, даже почитание. Жили мы хоть и не особо весело, но хотя бы жили. На поверхности таким как я, Чехвост, Труня и другим ребятам и месяца не протянуть бы. Раскроется метка - и в яму с навозом. По частям.

Делать было нечего - улеглись по койкам. Какое-то время еще пререкались, потом не могли от смеха успокоиться. А затем со всех сторон начал раздаваться храп. Мысли начали путаться, цепляясь одна за другую и проваливаясь в темноту.

Хотя бы не червяк. У меня были лапы и я мог ими шевелить. Сильные лапы. У меня были когти, шерсть. И белая пожирающая все вокруг слепота. Белая не так, как если полупрозрачного бледного голыша найдешь в пещере. Другая - цельная, чтоли, без единого пятнышка.

Голод. А вокруг - бескрайний сыпучий мир. Крот так крот. И на том спасибо. Живут же как-то кроты. Единственное, что меня сейчас донимало - это то, что Чехвост был прав. Мерзавец.

Запах. Еда. Я начал шевелить передними лапами, разрывая сыпучее пространство, ведомый голодом и чутьем. Одно движение, второе. Хрясь, хрясь. Мне показалось, что я даже могу различить неожиданно мощные лапы. Тоже белые, но немного другие. По слепоте словно тонким слоем желток размазали. Может, и не такой он слепой, этот ваш крот. Так, не сильно зрячий.

Я выбрался из сыпучего плена. Пошел по запаху, припадая носом к белой поверхности. Услышал собственное могучее дыхание. Храп большого зверя. Суровый зверь этот ваш крот. Запах. Еда. Здесь. Я принялся рыть поверхность под собой, отбрасывая белые влажные песчинки в стороны. Еще. Добрался до твердой бледно-серой поверхности, отдающей в синеву. Вранье про слепоту крота теперь казалось очевидной. Трещина на твердом. Я принялся разбивать лапой эту твердь, разливая черноту все шире, до круглой ямки.

Инстинкт подсказал мне ждать. Тот, кто живет внизу, скоро появится. Кто-то слишком любопытный, чтобы остаться в темноте. Я уселся на задние лапы, поднял морду вверх. На небе, которого я никогда ранее не видел, разгорались цвета, о которых я никогда не знал. Как пещерный мох, только в тысячи раз ярче. Как кровь, только светлее и чище. Всего намешано. Я зачерпнул белой лапой белый песок и поднес к морде. У песка вкус воды. Большой белый крот будет ждать, подумал я, и заревел в небо на белый кругляш.

3 день “Про несоответствие ожиданий”

Когда досточтимые папенька с маменькой, изрыгая черную желчь, отдали богу душу, весь двор ожидал, что юная принцесса будет убита горем. Однако Агнетта Медноглазая проронила лишь одну слезу. И ту по чудесному пуделю, что кормился у стола и, к несчастью, тоже стал жертвой вопиющего происшествия. По весне у пуделя должен был случиться гон, и Агнетта подыскивала ему выигрышную партию среди придворных сук. Увы, планам не дано было свершиться. В связи с этим обстоятельством, принцесса исколола шилом пять роскошных подушек в детской спальне и придушила подружку по куклам, будущую баронессу Фон Кляубих. По счастливой случайности, в том миг рядом оказался лишь Генрих, долговязый сын псаря и вместе с тем - главное доверенное лицо и постоянный соратник по детским шалостям.

Первым делом Агнетта, в тайне от попечителей и самого лорда-регента Фон Либеркрамера, отправила на дыбу королевского повара, дворцового распорядителя и старшую горничную. Экзерсисы, предложенные палачом, не понравились прислуге, и вскоре принцесса получила достаточно вариантов для применения королевских сил и благоразумия.

Из безымянной дыры на границе с Моравией были выписаны многочисленные и достойнейшие родственники королевского псаря, из коих сложилось преданное ближайшее окружение. И самое время, потому что буквально через несколько дней почтенный лорд-регент Фон Либекрамер попал в глупейшую аказию, наткнувшись во время вечерней прогулки на свору ничего не подозревающих собак. По рассказам очевидцев, лорд-регент оказался настолько не учтив, что псам ничего не оставалось, кроме как растерзать грубияна.

Обеспечив надежный тыл, Агнетта назначила личные аудиенции с представителями наиболее влиятельных семей столицы. Общество принцессы, по всей видимости, оказывало такое неизгладимое впечатление на знатных особ, что те выходили из покоев то белее снега, то, напротив, раскрасневшиеся вне всякой меры. Следующая неделя была омрачена громкими дуэлями, отравлениями и падениями в речные воды в темное время суток. По доблестным слугам народа Принцесса скорбела вместе с Генрихом и его родней, которая со слезами на глазах заполняла опустевшие особняки на Дворцовой улице.

4 день “Про усталость”

Наставница Анне Грубер в строгом каштановом платье из шелкового репса, в миру тайный советник по особо важным делам Особого отдела в ранге инквизитора Анна фон дер Кляйн, держалась строго, как и подобало иностранке и будущему педагогу епархиального училища, хотя больше всего на свете ей сейчас хотелось откинуть голову на боковую стенку купе, обшитую деревянными панелями, и закрыть глаза. Нелепый, но достоверный образ был предложен Тарасом - нахальным адъюнктом под ее личным командованием - и заверен узнаваемым росчерком куратора Особого отдела на обрывке газеты “Южные стяги”, случайно запархнувшем в окно аппартментов за день до отъезда.

В тот же вечер прибыл человек и, пользуясь услугами циклопически могучего дворника, затащил на этаж деревянный ящик, полный разномастных платьев, фетровых шляп самых пестрых конфигураций, льняных сорочек, панталон и прочих прелестей, за которые иная провинциальная модница пошла бы на многие поступки, вплоть до табуированных. К вечеру из репертуара текстильных изделий артели “СитцевЪ и Компаньоны” силами вдохновения и русско-немецких ругательств материализовался образ старой девы Анне Грубер, прибывшей на босяцкий юг Империи устанавливать грамотность и благонравие в распутных умах местных девиц.

- Вы уж не серчайте на нас, сударыня, - тараторила пышущая неуемной энергией и глупостью молодая круглолицая женщина, - это для господ паровозы - обыкновенность. Для нас, простого народа фабричного, это целое светопредставление…

- Чух-Чух, - сказала ее маленькая толстая копия, и женщина захлопала в ладоши.

“Остается догадываться, откуда у фабричных людей деньги на купе второго класса? Так за службой все социальные метаморфозы пропустишь”. Анна сдержанно улыбнулась. К несчастью, в тот же миг напомнил о себе опостылевший дефект тела, полученный в инцеденте с Волжским шкуродером, - зрачок госпожи фон дер Кляйн резко дернулся в сторону виска и медленно поплыл обратно. Уголки рта упитанной девочки сперва опустились, а затем разверзлись, наполняя вагон истошным ревом. Сухой невысокий мужчина в потертой рубахе в двойную полоску на миг встретился с Анной взглядом, но поспешно опустил лицо в направлении грязных штиблетов. Отец семейства, судя по маленьким бегающим глазкам в синих овалах, представлял собой существо чрезвычайно запуганное, несчастное и измученное.

“Не удивлюсь, что у господина фабричного работника сложилось обо мне похожее мнение”. За исключением того, что Анне в своей деятельности чаще приходилось самой являться источником ужаса, несмотря даже на то, что сущности, на искоренение которых были направлены усилия тайного советника, зачастую носили характер чуждый не только здравому смыслу, но и научному методу.

К счастью, оказию с ребенком несколько поправил бархатистый и густой сигнал паровоза, извещающий о начале движения. Картина за окном поехала вправо, мгновенно завладев вниманием счастливой четы. Анна позволила себе закрыть глаза и вздохнула. И тотчас перед глазами встала картина, поражающая своим бесстыдством. Богатый интерьер одноместного купе первого класса, на ореховом столике - газета “Черноярский вестник”, чашка кофею, крендель с маком и глазурью. И во всем этом великолепии - довольная губастая физиономия личного адъюнкта, под видом финансового дельца путешествующего с багажом и вещами, принадлежащими по большей части тайному советнику по особо важным делам Особого отдела в ранге инквизитора Анне фон дер Кляйн.

Что ж, пусть получает свой день славы. Неизменные соглядатаи пристальное внимание наверняка обратят скорее на столичного финансиста, из под маски которого недвусмысленно проглядывает муштра и военная выправка, нежели на старую деву с тенью под глазами и дорожным саквояжем.

4 день “Про еду”

Большего разнообразия ингредиентов и готовой еды Ито не видел никогда. Острый морской запах сушеных водорослей, терпкий жгучий аромат сотен видов специй и трав, волна свежести от только что вскрытого цитрусового плода - все это разнообразие вместе с океаническим ветерком проникало в ноздри, опускалось к языку. Приторный до тошноты дух ферментированной рыбы, доносящийся из едва вскрытых пузатых бочек, казалось, утяжелял воздух, делал его горьким и густым, как клей. Праздничный клейкий рис, пышущий паром и прыгающий по раскаленному металлическому листу, установленному на походной глиняной печке. Чарующий запах печеных кабачков, перца и фасолевых стручков.

Ито, скромный рацион которого в последние годы состоял из зерен просо на пару, а в лучшем случае - если подвернется дело по силам - то рисового шарика, сходил с ума от буйства ароматов на спонтанно образовавшемся рынке перед подъемом на вулканическое плато. Он уже начал проклинать тот день, когда согласился помочь дочери старика, убитого и ограбленного неизвестными на тракте между крошечной безымянной деревенькой у озера и портом Шибуши. Если бы не лихие люди, старик стоял бы сейчас здесь, среди других торговцев, демонстрируя праздным зевакам и слугам, подбирающим продукты и сырье для мастеров, острую бобовую пасту в крупных, до пояса, глиняных кувшинах. Один из таких кувшинов Ито и должен был разыскать. Заказ был странный, но девушка была так испугана и скромна, что ронин даже отложил в сторону бутылку с сётю, его неизменную спутницу последних лет изгнания, и протер глаза, чтобы лучше рассмотреть гостью.

Ито услышал удар стали по дереву и по старой привычке втянул шею и натянул капюшон. По правую руку от ронина невысокий старик с крошечным морщинистым лицом и могучими предплечьями рубил моллюсков, одного за другим, и небрежно, но ловко кидал в глубокое деревянное корытце, наполненное желтоватой жидкостью. Каждый бросок поднимал в воздух капельки рисового уксуса и масла, наполняя пространство чесночно-кислой эссенцией. От этого запаха Ито чуть не потерял сознание и полез за рисовым шариком, купленным еще в порту на часть задатка, торопясь хоть немного утолить голод и отвлечься от будоражащих ароматов. Старик с неодобрением поглядел на грязные одеяния ронина, на его загорелое грубое лицо, покачал головой.

Ито знал, какого размера должен быть кувшин, девушка все рассказала. Знал, какой иероглиф должен быть выдавлен на глиняном донышке. Но ничего похожего не нашел ни на портовых складах, не здесь, на вулканическом острове Иводзима посреди Тихого океана. Миеко, так звали девушку, утверждала, что искать точно надо тут. На арендованных в Шибуши кораблях прибывали всё новые и новые участники состязания, а также их многочисленная слуги, бакалейщики, торговцы овощами, морепродуктами, свиной вырезкой, специями, грибами и всем, что только могло пригодиться самому придирчивому мастеру. Ито был на острове всего несколько часов, и на его глазах дорога от пристани стремительно обрастала все новыми рядами с сырьем и продуктами. Кто-то торговал прямо с телеги, кто-то выстраивал целые баррикады из бочек и перекладин, устраивал походные кухни и столики из колёс для любителей выпивки. Но главные чудеса строительства, вероятно, происходили на вулканическом плато, проход на которое был закрыт до поры - кулинарные состязания стартовали лишь завтра утром.

5 день “Предустановленный персонаж”

Владимир провернул ключ аккуратно, как если бы мог кого-то еще потревожить. Приоткрыл дверь, вошел в сумрак прихожей. Удивился, что дом этот до сих сохраняет уют, хотя прошла уже неделя. Или больше? Неважно. Нащупал тыльной стороной ладони выключатель. Вот он, именно там, где всегда и был. Как удивительно и избирательно работает память.

Огляделся, словно искал чего-то. Кроме потемневших от сырости обоев у потолка, взгляду не за что было зацепиться. Крыша все еще протекает, какие-то вещи не меняются. В отражении Владимир наткнулся на сухое лицо с потемневшими овалами глаз, нахмурился. Не надо было так. Так встречать эту весть. Но по-другому он не умел. Последние лет… сколько, десять? Да нет, все двадцать. Любая тоска, грусть, да что там, и радость, сперва оседала на дне рюмки. Тогда уже хватало смелости справиться с ней, обезвреженной и стерильной.

Владимир переборол себя только вчера. Вылил последнее в раковину и целый день лежал под простыней, дрожа всем телом, презирая собственную слабость и морщась. На следующий день поднялся, отыскал в кармане пальто связку ключей, полученных от участкового, и поехал в квартиру, в которой когда-то был молод, строил планы, мечтал. И, наверное, даже любил.

Он бродил по комнатам, бездумно хлопал дверцами пустых шкафов. От вещей Ирины ничего осталось - все забрали родственники, подруги. Возможно, чтобы Владимиру, мерзавцу, всю жизнь ей сломавшему, этому трусу, ничего не досталось, кроме бетонного скелета на окраине города. Хотелось побыстрее покинуть квартиру, но он понимал, что не простит себе очередного малодушия.

В глазах вдруг потемнело, застучали молоточки в ушах. Он оперся на боковую дверь, переждал приступ. Дверь в комнату распахнулась под тяжестью, открывая пыльную пустоту. Лишь правую часть комнаты занимала объемная прямоугольная фигура, накрытая велюровым чехлом. Можно было подумать, что это какая-то древняя рухлядь, слишком уродливая и громоздкая, чтобы оставлять на виду, но из под чехла предательски выглядывала педальная лапка sustenato.

Владимир подошел к инструменту, приподнял чехол. Взял малый минорный от фа-диез, отдернул руку, как от раскаленной плиты. Где-то в глубине разума окно, которое давно заколотили, со скрипом начало приоткрываться. Интересно, куда делся тот парень, полный оптимизма и надежд? Что с ним случилось за все эти годы? Звук пугающе ударил в пустой квартире. Руки снова коснулись клавиш. 4-я Прелюдия Шопена зазвучала слишком быстро и нервно.Так нельзя. Ей бы не понравилось. Ларго. Вот так, ларго.

Он забывался, играл все усерднее. И с каждым тактом комок в груди поднимался все выше. Поток воспоминаний и чувств, который все эти годы словно удерживался незримой дамбой, теперь хлынул. Крепость пала, а вместе с ней посыпались на пол забытые надежды и мечты. Стрэтто. Владимир бил по клавишам, остервенело и яростно, пытаясь потушить разгорающийся пожар, спрятаться в водопаде музыки, но остановиться уже не мог. Когда прозвучала последняя нота Прелюдии, он с грохотом закрыл клап над клавишами и, глядя перед собой невидящими глазами, поспешно покинул квартиру.

6 день “Про подарок”

Всё началось около года назад. Ева сидела в гримерке, распластавшись на кресле, еле живая после выступления. Шел второй месяц гастролей, осталось протянуть совсем недолго, по певица клятвенно отдавала сцене всю энергию, как когда-то, еще девочкой, сама себе пообещала, отчего ближе к завершению турне ощущала только усталость и пустоту. Франция, Бельгия, Люксембург, но это так, в частном порядке. Спасала лишь преданность своему делу, характер и бокал сухого вермута.

- Госпожа Луческу, - постучали в дверь.

Ева закатила глаза. Больше цветов в этой скромной комнатке просто не поместится. Это физически невозможно.

- А не для того ли ты, Ева, - обратилась она к отражению, - столько работаешь?

- Госпожа Луческу, простите…

Действительно, для чего, - певица закрыла глаза и поднесла бокал к губам. Терпкая прохлада ущипнула кончик языка.

Ева отвлеклась и, скорее всего, даже задремала. Очнулась от стука в дверь. Поразительно, как быстро иссякают бутылки с вермутом.

- Ева, с вами все в порядке? - Карина, помошница. Эта не отстанет

Госпожа Луческу поправила волосы, кинула в рот кусочек бри и, не спеша, двинулась к двери.

- Простите, Ева, что отвлекаю. Просто вынуждена вам напомнить, что принц Альрих с супругой уже ожидают, - помощница посмотрела на часы, - и ещё, тут кто-то оставил вам коробочку…

Карина нагнулась, подняла подарок, лежащий среди букетов.

- Милая, давайте сразу в автомобиль, если вас не затруднит, вместе с цветами, - Ева прикоснулась к коробочке, - хотя, будьте любезны, дайте-ка мне эту прелесть…

Певица поставила шкатулку на столик у зеркала. Она была размером с большую книгу. Полированное дерево, тип которого даже Ева, давний ценитель антиквариата, определить не смогла, было умело изукрашено некими древними символами.

- Южная Америка, - прошептала госпожа Луческу, - Ацтеки, майа, что-то в этом роде… Не дурно.

Она потянула на себя тяжёлую крышку на бронзовых петлях с пружинным механизмом, заглянула внутрь. Увидев жуткую аппликацию из перьев, человеческого пальца, апельсиновой кожуры и декоративных веточек, сперва просто присела на кресло, осознавая увиденное, а затем завыла низким меццо-сопрано на все служебное помещение театра

7 день “Про диалог-описание-действие, перерастающие в тост”

Больше всего Аргх’ын-Рук любил хорошую попойку. Так, чтобы огненная текла рекой. Чтобы много свежего мяса, ругань. Вождь предвкушал, как гости перепьются, слово за слово, и кто-то из гостей обязательно другого цапнет, или за ухо рванет. Потому что больше всего Аргх’ын-Рук уважал удар исподтишка.

Компания подобралась соответствующая, да и повод что надо. Знатные нелюди всех мастей собрались в пещере Алк’ Гур, чтобы встретить скорое пришествие ледяных демонов на земли вождя. Сегодня день сравняется с ночью, а ветер с той стороны гор укроет долину белой гадостью.

По правой стороне длинного дубового стола, служившего от случая к случая то пыточным, то разделочным целям, уселись самые свирепые ветераны клана Шального медведя. Они уже потихоньку входили в раж, скалили клыки над нижней губой, рвали на себе темные от масла и копоти кольчужные доспехи. Бурые тела лоснились от грязи и пота. Кто-то кому-то уже успел сунуть в рыло, и это было чудесно. Потому что больше всего вождь любил хороший мордобой.

По левую сторону уселись гости. Почтенные гнолли в меховых накидках, гордые, яростные и донельзя вонючие, что особенно располагало вождя. Середину стола занял тролль, далеко не самый важный из тех, что прибыли на пир, а наиболее мелкий. Остальные просто не смогли пропихнуть свои рыхлые серые тела в узкий проход пещеры и попеременно заглядывали внутрь любопытными тупыми харями. Вернее всего это даже был ребятенок, ибо он как-то совсем не вдуплял, что происходит кругом и просто пускал слюни, глядя на подвешенного над столом человечишку - десерт сегодняшней трапезы. Вождь глядел на малыша-тролля и умилялся, потому что больше всего ценил нежное детство.

За троллем уселись ящеры, троглодиты, наги и прочая болотная и морская нечисть - разумная и не очень. Понять их было сложно. Перед ними поставили множество угощений, в том числе живых и шевелящихся, однако болотные бродяги отдавали предпочтение сырым ломтям оленины, которую с противоположной стороны стола им прямо в зубастые пасти метали ветераны из клана Шального медведя. Каждое попадание встречалось одобрительными воплями и шипением, что вынуждало оба сердца Аргх’ын-Рука биться сильнее. Потому что больше всего вождь уважал мультикультурность.

Чудесный вечер был в самом разгаре, когда со стороны входа послышался лязг оружия, стоны и воинственные крики. Человеческие крики. Жалкий бледный червяк, болтающийся на цепи под сводами пещеры, заволновался и принялся раскачиваться из стороны в сторону, чем изрядно повеселил малыша-тролля, который пытался ухватить людя за голову, но никак не мог приноровиться.

Воины по правую руку повставали, хватаясь за оружие. Шум драки приближался. Гнолли переглянулись и с достоинством вышли из-за стола. Через мгновение одна из огромных голов, заглядывающих в проем, вдруг отделилась от рыхлого тела и закатилась внутрь. Болотные гады подались в стороны, шипя и брызгая ядовитой слюной. В пещеру группами по двое ворвались отвратительные всем видом человеческие отродья, что-то крича на своем поганом языке.

Один из человечишек запрыгнул на стол и наотмашь рубанул двуручным мечом по левую сторону от себя, после чего голова ветерана Кагл’ыд-Ура покатилась к стене. Хулигана тут же прихватили несколько троглодитов и утянули в свой круг. В стороны полетела красная жижа и кости. Тут уже схватка развернулась по полной.

Гнолли вытащили из-за спин самострелы и принялись палить по людишкам. Те построились в гадкое непробиваемое построение с щитами и двинулись вперед. Какая бесчестная тактика! Сражение длилось не больше минуты, и с каждой стороны полегло уже достаточно воинов. Вождь с удовольствием следил за резней, оставаясь до поры в стороне. Стоило ему произнести пару заклинаний на древнем, давно бы уже все закончилось. Но Аргх’ын-Рук медлил, потому что больше всего он любил добротную возню.

Когда человеческое отродье почти оттеснили ко входу, из-за их спин вдруг выскочил маленький суходрищ в синих одеждах и наколдовал нечто такое, отчего большая часть гостей поднялась в воздух не по собственному желанию и начала крутиться и вертеться в разные сороны. Вождь похлопал одной лапой по плечу, потому что больше всего одобрял хорошую шутку.

Против бледных безволосых агрессоров в строю остались лишь ящеры да наги, которых колдовство совсем как-то не проняло. Но было их не много, потому людишки прорвались к центру пещеры и влезли на стол. Один из них, покрупнее остальных, умудрился перерубить цепь, удерживающую десерт, и тот свалился на бедлам из угощений. После чего вся богонеугодная группировка, вместе с освобожденным, отступила назад в защитном построении и один за одним исчезла в темноте прохода.

Из-за спины вождя выскочили гоблины из обслуги, в разгаре сражения укрывшиеся за троном вождя, и принялись собирать по углам головы да конечности. Заклинание презренного колдуна закончилось, и поднятые в воздух гости попадали на каменный пол. Уже спустя вздохов дцать, благородные силы зла уже хохотали, радостно потирая ушибленные лапы и черепа. Пир продолжился в еще большем угаре.

- Друзья мои, я хочу сказать слово, - проревел Аргх’ын-Рук, сжимая в руке кубок с огненной, - Вы представить не можете, какая гордость сегодня была видеть вас - представителей достойнейших рас мира - вместе, бок-о-бок, сражающихся с отвратительными отродьями человеческой природы. События сегодняшнего вечера - не просто гоблинская возня под мешковиной. Это знак. Давайте же выпьем за будущее - за наших детей. За прошлое - за наших предков. И за настоящее - за нашу цель. С новым годом, друзья! С годом новой Войны!

Своды затряслись от воя, свиста и шипения благородных сил зла. Аргх’ын-Рук присел на трон и довольно ухмыльнулся, потому что больше всего во тьме любил целеполагание.