Запоздалый герой

Глава 1

Запоздалый герой

Давным-давно, в дальних царствах, мальчику, чьё имя было Аллан, пророчили убийство злого чародея. Аллана, избранного, тренировали и учили лучшие мастера меча. Ведьмаки учили его противодействовать чарам, священники учили молитвам, что озаряют путь. Всё детство и юность он отдал тому, чтобы стать тем, кого нарекли пророчеству.

И вот Аллан, мужественный, тот, кому удосужено носить серебряные доспехи мастера Сайлоу, верхом на коне, под всеобщие возгласы радости жителей крепости Фаррингсборг, выходит на исполнение пророчества.

Дорога до земель чародея оказалась длиннее, чем пел о ней менестрель у трактирного очага.

Чаща встретила его без дороги. Тракт кончился там, где кончались земли, нанесённые на карты мастера Сайлоу, и дальше был только лес — старый, безымянный, не отмеченный ни на одном пергаменте.

Аллан помнил слова священника, сказанные у алтаря в ночь посвящения: свет веры сам найдёт путь, если сердце чисто. Он повторял эту фразу первую неделю, вторую, третий месяц — как молитву, как компас. Свет не находил пути. Находил только ветви, что рвали плащ, только реки, что текли не туда, куда нужно, только звёзды, что прятались за кронами месяцами напролёт.

Год минул в чаще. Потом ещё половина. Аллан перестал молиться вслух — не потому что разуверился, а потому что заметил: молчание помогает искать дорогу не хуже, чем слово. Это было первое, чему его не учили.

Он вышел из леса другим — не мужественным героем на коне, но пешим, исхудавшим, с бородой, в которой запуталась хвоя, и с недоумением, что тлело где-то под рёбрами, там, где раньше горела уверенность.

Аллан проезжал деревни, что стояли на границе проклятых, как говорили, земель — и ждал увидеть пепелища, кости на кольях, детей, прячущихся от всадника в доспехах.

Вместо этого он видел мельницы, что мелют исправно. Колодцы, чистые от порчи. Стражу на дорогах — не орков и не тени, а обычных людей с алебардами, что кланялись серебряным доспехам и спрашивали, куда путь держит рыцарь.

— К чародею, — отвечал Аллан, и стражники переглядывались, но не со страхом. Скорее с недоумением, с каким смотрят на человека, идущего в дом соседа с мечом наголо без всякой на то причины.

Один старик у дороги, точивший косу, сказал ему прямо:

— Чародей забирает десятину, как и всякий лорд. Но дороги при нём безопасны, а урожай цел. Ты по какому делу к нему, добрый рыцарь?

Аллан не нашёл, что ответить. Пророчество не спрашивало старика с косой.

За деревушкой земля начала проваливаться. Тропа сузилась, потом исчезла вовсе, и Аллан ступил в места, что на языке местных звались просто — Вонь. Болото не пахло гнилью существ; пахло гнилью времени, чем-то более древним и терпеливым, чем любой труп.

Здесь пригодилась выучка ведьмаков — распознавать чары, отводить морок, чувствовать, где земля лжёт под ногой. Аллан шёл, читая знаки, что не видел бы простой человек: круги на воде, что вращались против положенного, туман, что густел там, где не должно быть тумана. Наука не подвела его. Но наука и не спасла.

Годы уходили в трясину так же, как сапоги — по щиколотку, по колено, без звука, без сопротивления. Он не мог сказать, сколько минуло: болото не считало время так, как считают его люди. Серебряные доспехи мастера Сайлоу, что сияли под приветственные крики Фаррингсборга, потемнели первыми — ржавчина взялась не с металла, а будто изнутри, чёрными разводами, похожими на вены. К тому дню, когда нога Аллана наконец ступила на твёрдую землю за болотом, доспехи чернели, как и всё вокруг, и блеск, что провожал его в путь, остался только в памяти жителей крепости, которые, вероятно, уже забыли его имя.

Ворота оказались больше, чем он себе представлял, — больше даже врат Фаррингсборга, что в детстве казались Аллану пределом человеческого замысла. Но не чёрные, не увитые терниями и не украшенные черепами, как обещали баллады. Просто огромные. Просто камень, отёсанный так ровно, что швов не было видно.

Стражи у входа увидели тёмного рыцаря — почерневшие доспехи, спутанную бороду, взгляд человека, что слишком долго разговаривал с лесом и болотом вместо людей — и скрестили копья.

— Стой, путник. Именем чего идёшь?

— Пророчества, — сказал Аллан. — Я пришёл убить чародея.

Стражи переглянулись так же, как переглядывались стражники у деревушки — с недоумением, не со страхом. Но Аллан этого взгляда уже не читал. Годы в лесу и трясине приучили его видеть морок там, где ему было проще увидеть морок, чем правду. Их разум затуманен, — решил он. Чары чародея держат их в неведении. Ведьмаки учили распознавать ложь земли и воды — не ложь в собственных выводах.

Бой был коротким.

Аллан помнил себя другим — тем, кто на турнирах Фаррингсборга разил троих учебных противников за один вдох, под рёв трибун и звон монет, что ставили на его победу. От той формы, он знал, не осталось и тени: руки помнили меньше, чем раньше, тело двигалось медленнее, дыхание сбивалось на третьем выпаде там, где прежде не сбивалось на двадцатом.

И всё же стражи легли под его клинком один за другим, почти не сопротивляясь.

Аллан не остановился, чтобы спросить себя, почему. Он переступил через них и пошёл дальше — туда, куда вело пророчество, не туда, куда, возможно, стоило бы посмотреть.

Аллан шёл сквозь крепость, как шёл сквозь лес и трясину, — не разбирая дороги, только цель. Одного защитника за другим он укладывал на камни двора, и с каждым павшим что-то внутри него звенело коротким, острым торжеством: вот оно. Ещё шаг. Ещё один — и пророчество свершится.

Он не считал, скольких оставил лежать позади. Считал только шаги до тронного зала.

А у самого зала, там, где должен был стоять чародей один — Аллан увидел ряд.

Люди стояли плечом к плечу, перекрывая проход, и в первый миг Аллан не узнал их — так странно они смотрелись здесь, в сердце вражьей твердыни. Потом узнал. Мастер Сайлоу, что ковал ему доспехи. Ведьмак, что учил распознавать морок. Оруженосец, что был ему почти братом в те годы, когда годы ещё считались по обычному счёту.

Чары, — подумал Аллан. Конечно чары. Иначе как объяснить, что мои друзья стоят на стороне зла.

Он не остановился спросить, как они здесь оказались, годы спустя, не постаревшие ни на день, пока сам он менялся в лесу и болоте до неузнаваемости. Не спросил, почему в их руках нет мечей, обнажённых для боя, — только раскрытые ладони, только слова, что он не расслышал за звоном в ушах.

Он вступил в бой.

Они не хотели его крови. Аллан бил, чтобы убить — так, как учили его учителя, что стояли теперь перед ним. Они уклонялись, перехватывали, валили с ног — так, как учили его те же учителя, только теперь их наука служила не нападению, а сдерживанию. Никто из них не поднял клинок. Они хотели одного: остановить не врага, а безумца, в которого превратился мальчик, которого они когда-то любили.

Аллан этого не видел. Он видел только последнее препятствие между собой и пророчеством.

В темнице было тихо. Не так, как в лесу, где тишина давила пустотой, — а так, как бывает тихо в доме, где кто-то выхаживает больного и старается не шуметь.

Ему приносили хлеб и воду каждый день, в один и тот же час. Не швыряли через решётку, как швыряют пленникам, а ставили у двери, как ставят у порога тому, кто болен и может однажды встать.

Аллан не сразу спросил, что стало с теми, кого он уложил на камни двора и у тронного зала. Спросил не тюремщика — тот молчал, — а самого себя, много ночей спустя, лёжа на соломе и глядя в потолок, которого не мог разглядеть в темноте.

Ответ пришёл позже, через старика-лекаря, что менял ему повязки на руках, стёртых в кровь о меч, который он больше не держал.

Ведьмак и священник — те, кого он бил, чтобы убить, — сами штопали раны тем, кого он ранил. Многих спасли. Не всех: то, чему он был обучен, слишком хорошо служило смерти, и не всякая рана прощает науку убивать. Тех, кого не спасли его старые учителя, спас чародей — своей магией, той самой, что баллады называли злой и порочной.

В любой другой крепости — Аллан понимал это, и понимание жгло сильнее любой раны — его голова давно стояла бы на колу у ворот, дурной пример для дурных сказителей. Здесь его оставили в темнице. Не судить. Не казнить. Просто ждать, пока безумец, некогда бывший героем, придёт в себя.

Дверь темницы отворилась не с лязгом, а тихо — так, будто тюремщик долго этому учился.

Первым вошёл мастер Сайлоу. Аллан не узнал его сразу: борода мастера, что прежде была тронута только сединой на висках, теперь белела вся, целиком, а руки, что когда-то держали молот и клещи так, будто металл сам покорялся им, теперь дрожали, ставя фонарь на пол камеры.

За ним — священник, тот, что говорил когда-то о свете, находящем путь. И тюремщик, что молча остался у двери, привалившись плечом к камню, — не сторож, а свидетель.

— Сколько, — спросил Аллан. Не «где я», не «что случилось». Только это.

Сайлоу помолчал, будто взвешивал, сколько правды выдержит человек, только начавший приходить в себя.

— Восемь лет.

Аллан хотел засмеяться — не потому что было смешно, а потому что число не укладывалось. Лес, он думал, забрал год или два. Болото — ещё сколько-то. Он считал время шагами и потерями, и счёт этот, оказывается, лгал ему так же, как лгала земля под ногами в трясине.

— Пять лет от тебя не было ни слуха, — продолжил Сайлоу, садясь напротив на солому, тяжело, как садится человек, что слишком долго стоял на ногах, ожидая этого разговора. — Мы думали — сгинул. Оплакали, как оплакивают павших без могилы. А потом пришёл гонец. Из Салливана.

— Из крепости чародея, — сказал Аллан. Не вопрос.

— Из крепости Салливан, — поправил Сайлоу мягко, но твёрдо, будто разница была важна. — Он просил помощи. Не мечей — рук. Мастеров, что умеют строить дороги и мосты. Просил открыть торговые пути между нашими землями.

Аллан слушал молча.

— За три года сделано больше, чем за тридцать лет его правления до того. Пути открылись. Фаррингсборг разбогател, Салливан разросся. Короли — в согласии, впервые за память многих поколений. Ни чумы, ни голода не видать ни там, ни здесь.

Тюремщик у двери едва заметно кивнул — единственное, что он добавил к разговору за всё время.

Сайлоу наклонился ближе, и в его голосе, всегда ровном, всегда учительском, впервые за все годы, что Аллан его знал, прорезалась дрожь.

— Знаю, что тебе пришлось пережить очень многое. Гораздо больше, чем кто-либо. И я это понимаю. Не до конца, конечно — не мне судить о том, что ты видел в том лесу, в той трясине. Но пойми: люди счастливы. Короли в договорённости. Ни чумы, ни голода, ни войны. — Он взял руку Аллана в свои, дрожащие сильнее, чем прежде. — Мы не можем позволить тебе завершить твоё пророчество.

Твоё.

Аллан смотрел на это слово так же долго, как смотрел когда-то на звёзды сквозь кроны леса, ища путь, которого не было.

Он не выбирал пророчества. Его выбрали для пророчества — ребёнком, что ещё не умел отказаться, — и обучили быть его орудием так тщательно, что мальчик и предназначение срослись в одно, неразличимое даже для него самого. Тридцать лет тирании обещали ему сразить. А чародей вместо этого потратил три года на то, чтобы построить дорогу — и мир, который Аллан должен был спасти, спасся сам, без него, пока он тонул в трясине с ржавеющим серебром на плечах.

Твоё пророчество, — сказал Сайлоу. Не наше. Не мира. Только его, Аллана, — как последнее, что у него оставалось, и даже это теперь просили отдать.

Ночь, в которую Аллан покинул Салливан, не была отмечена ничем. Ни факелов на стенах, ни имени, выкрикнутого стражей, ни глаз, что провожали бы его путь.

Он вспомнил ту, другую ночь — вернее, утро, залитое солнцем и криками Фаррингсборга, коня под собой, серебро доспехов мастера Сайлоу, что ловило свет так, будто само небо благословляло дорогу. Тогда его провожал весь город. Тогда у него была цель, вычеканенная в нём с детства так же твёрдо, как имя.

Теперь у него не было ни коня, ни доспехов, ни города, что вышел бы посмотреть. Тюремщик, спавший у двери, не проснулся, когда Аллан прошёл мимо, — то ли не услышал, то ли услышал и решил не слышать. Ворота, огромные, больше врат Фаррингсборга, стояли неохраняемые в этот час: то ли забыли поставить стражу, то ли давно уже не боялись, что кто-то захочет войти, и не думали, что кто-то захочет выйти вот так, тайком, как вор, а не как герой.

Внутри у него было пусто. Не тихо, как бывает пусто после покоя, а пусто, как бывает пусто в доме, давно оставленном всеми, — где никто не живёт уже много лет, и в комнатах не осталось ничего, кроме теней от того, что когда-то там стояло, да пыли на полу, где раньше ступали чьи-то ноги.

У него не осталось цели. Друзья забрали последнее, что было у него настоящего, — право закончить то, для чего его растили, — и не дали взамен ничего, кроме слова «оставайся», которое звучало не как дом, а как ещё одна темница, только без решётки.

Аллан пошёл в темноту — прочь от Салливана, прочь от Фаррингсборга, туда, где карты мастера Сайлоу заканчивались так же, как заканчивались когда-то на краю того леса.

Он не знал, куда идёт. Знал только одно, и повторял это себе с каждым шагом, как когда-то повторял слова священника о свете, что сам найдёт дорогу: он найдёт злого чародея. Найдёт — и закончит то, что ему предназначено.

Даже если чародея, которого искало пророчество, больше не существует. Даже если единственный, кто остался достоин этого имени, — он сам.