Записки морфея 2 часть

Приказ свыше

— Зачем вы это делаете? — спросил молодой обездвиженный мужчина.

Я посмотрел на него искоса и нехотя ответил:

— Приказ свыше.

— Но я ни в чём не виноват!

— Приказы не оспариваются и не обсуждаются.

Я кивнул в его сторону:

— Поверните его руку и разожмите кулак. Нужно изъять лионикс.

На ладони был сделан характерный надрез. Первая тёплая капелька крови упала на пол, и в пластиковый пакетик опустилась тонкая пластинка в виде круга с лучами. Она почему-то напоминала мне солнце — то самое солнце, которое мы не видели уже с нулевых. Тусклый металлический блеск в полумраке комнаты казался последним отблеском ушедшего мира. *012987*. Гравировка была относительно чёткой. Тогда всех нас чипировали. По приказу. Никто не осмеливался ослушаться, ибо наказание было суровым: вывоз в Эрноиль. Город сизого праха для вечного скитания среди сущностей, рвущих твою плоть на куски, будто ты ленточный червь, наматывая тебя на свои худые и тощие пальцы как украшение.

— Послушайте, — почти умоляя, произнес он, — может, мы всё-таки с вами договоримся? Я богат... Слышишь? Я дико богат. Ты будешь купаться в золоте! Ни в чём не будешь нуждаться до сарлития лет. Хочешь? Ну же.

(Молчание.)

— У меня осталась семья... Понимаешь? Я молод, в конце концов! Мне столько всего ещё предстоит! — его голос сорвался на крик, а потом он и вовсе зарыдал. Плечи вздрагивали, слёзы текли по грязным щекам, оставляя бледные дорожки.

(Молчание.)

Он усмехнулся. Этот нервный смешок перерос в дикий хохот.

Открыв электронную книгу, я в последний раз зачитал ему права, а затем произнёс:

— Объект Жотжи. Молодая девушка. Шестнадцать лет. Сломанная подъязычная кость, множество гематом на теле. Объект Орандор. Молодой мужчина. Двадцать один год. Множественные гематомы, перелом шеи у основания черепа. Объект Леверли. Ребёнок. Восемь лет. Множественные ножевые ранения, множественные гематомы, перелом обеих ног.

Смех прекратился...

— Объект Иравий. Женщина. Тридцать один год...

— Хватит! Хватит, я сказал! Это всего лишь недоразумение. Неувязочка. — Он улыбнулся как можно шире. — Факт, который мне не удалось скрыть. Я невиновен... Меня подставили. Меня...

Его лицо вдруг побледнело. Он понял, что это не иллюзия. В глазах застыл ужас — не за себя, а за то, что он натворил, или из осознания того, что это его тупик.

— Забирая, надо что-то отдавать взамен, — сказал я, молча замешивая цементный раствор.

Я тихо укладывал кирпич за кирпичом, как в старые добрые времена, оставляя лишь маленькую щёлку, чтобы он умирал медленно. Сырой цемент издавал запах безысходности. Каждый ряд ложился ровно, методично, как приговор.

Приказ свыше. Приказы не обсуждаются.

Замурованный в стене.

Последний кирпич занял своё место. Я вытер пот со лба и посмотрел на ровную стену. Где-то за ней ещё слышалось слабое шевеление, приглушённые стоны, но они быстро затихали. Лионикс в пакетике тускло блестел в кармане — ещё одна единица отчётности, ещё один выполненный приказ. Я достал баллончик с краской и вывел на стене номер: 012988. Завтра будет новый день, новые приказы и новые стены. А солнце... солнце мы всё равно не видели уже больше двадцати лет.

Fansy Toys история одного детектива

**1987 год. Осень.**

Тело нашли в конце октября, когда первые заморозки уже сковали землю. Молодая девушка лежала под слоем пожухлой листвы, будто спрятанная самой осенью, которая как могла пыталась уберечь уже давно остывшее тело от безчувственного внешнего мира. Юная, неестественно красивая. На голове — парик: строгое каре с укороченной чёлкой. Лицо было раскрашено под клоунскую маску, но дожди и время сделали своё: грим расплылся, оставив лишь бледные тени. Уголки губ подчёркнуты яркой помадой, слегка выходящей за контур — будто кто-то пытался сделать её улыбку шире. Будто так правильно, так нужно, так удобно. А по щекам тянулись тонкие, едва заметные полосы — следы от давно высохших слёз. Или же это дождь всё же пытался смыть ту боль, которую она испытывала.

— Асфиксия... — буркнул тогда детектив своему подчинённому.

— А?

— Задушили её, говорю...

Рядом с телом аккуратно лежало *оно*. Маска. Вырезанная из человеческой кожи. Аккуратная, почти хирургическая работа. Ровные контуры с сохранением симметричности. Прямо-таки дотошная работа. Кто-то явно постарался.

**Архив. Настоящее время. 2026 год.**

— Думаешь, спустя столько лет снова поднять это дело? Попытаться идентифицировать её? — старый детектив поправил очки, глядя на герметичный контейнер.

Внутри, в буферном растворе, на подложке из музейного картона, покоилась та самая маска. Её законсервировали ещё в девяностых, закрепили на доске как вещдок-эталон. Она до сих пор висит. Ждёт. Отвратительное зрелище. Кожа и пустые глазницы. Будто она смотрит на тебя, сквозь тебя прожигая, оставляя пепелище. Неприятный осадок остаётся после даже небольшого, но необходимого контакта с ней.

Я прошерстил документы и немного озадачен.

— Ни одного заявления о пропаже. Ни от родственников, ни из интернатов. Скорее всего, сирота. Или чужая в этом городе. А может, просто никому не нужная. Вскрытие показало наличие порока сердца, но с таким диагнозом люди всю жизнь живут... А её не стало... В возрасте... Каков же был её возраст?

Быстрое шуршание страниц.

— А, вот. Нашёл. Примерно от 25 до 30 лет. Документов при ней не оказалось. Так и осталась безымянной.

Я молча полистал уже по компьютеру цифровые копии протоколов. Фото с места преступления. Труп, листья, парик… и та маска. Ничего примечательного, не считая последнего. Криповато, как по мне.

— Да, — ответил я наконец с небольшой заминкой. — Я попробую отсканировать её. 3D-модель, нейросетевая реконструкция, сравнение с архивами пропавших. Не могу просто оставить. Прошло почти сорок лет, но…

— У нас нет ни одной зацепки, кроме этой кожи, — он вздохнул. — Забудь. Пусть висит. Девушку это уже не вернёт.

— У нас теперь есть технологии, которых не было тогда. Можно воссоздать черты, найти совпадения в открытых базах, даже если её имя никто не произносил. Можно просто попытаться. Она была бы благодарна за то, что её не оставили, что продолжили копать это дело, не закинув снова в пыльный ящик.

— Висят новые дела. Понимаешь? Живые. Зачем лезть в могилу прошлого? Ты знаешь, сколько таких дел? Куча...

— Нет. Такое... С маской... — продолжил я, — только одно.

— Если очень нужно… — он махнул рукой. — Делай. В своё свободное время. И не жди чуда.

Я кивнул. Аккуратно открыл контейнер, и формалиновый запах ударил сразу же в нос. Меня ничуть это не смутило. Это был запах времени, ожидания или чего-то большего — невысказанной правды. Или права на звучание её голоса спустя столько лет.

Старый напарник уже засобирался домой и, уходя, буркнул на прощание:

— Ты это... Не засиживайся сильно. Дуй домой. Выходные как-никак.

Я отсалютовал рукой на прощание и продолжил свою работу. Нажал нужные кнопки, и оживший аппарат начал свою работу. Лазерный сканер стал обводить поверхность. На мониторе постепенно проступала трёхмерная модель. Нейросеть уже обрабатывала данные, сглаживая повреждения, восстанавливая анатомическую симметрию.

И вдруг система выдала первое предупреждение:

*«Совпадение по костной структуре: 89%. Лицо принадлежит по прототипу... Количество: 5,4 миллиарда. Архив: закрытые дела 1983–1986. Местность: радиус 120 км. Количество потенциальных жертв: 5».*

— Господи... Как такое может быть? — пробормотал я. — Что, какая-то маска может принадлежать почти сразу всем людям на Земле? Это шок. Наверное, система что-то путает. Быть такого не может.

Я сидел, взявшись за голову, и не понимал, что происходит. Маска была не единственной. Она была лишь лицом, которое убийца решил оставить. Как что? Что я должен понять из этого? Бред какой-то... Поток мыслей не давал покоя, и я не заметил, как за одной чашкой кофе шла другая, потом третья. Утро сменялось вечером, вечер ночью и снова утро. И так прошли все выходные.

Опомнился я, когда на мониторе увидел надпись: «Воскресенье». Спустя почти трое суток я всё же вернулся с работы. Работа над холодным делом высосала всё до дна и не давала покоя. Открыв дверь, я не сразу понял, что меня встречает тишина.

Обычно встречающая меня моя девушка отсутствует. Зачастую она знала, когда я приду, и стояла уже в ожидании. Иногда с улыбкой, иногда с усталым «привет», но всегда — была здесь. А теперь я стою в комнате, пустой от внешних звуков, с ключами в руке и тщетно пытаюсь вспомнить наше последнее утро. Что тогда было и когда же всё пошло не так? Я смутно помню разговор, но в то утро между нами вышла небольшая ссора. Для меня она была небольшая, а для неё? Я зажмурил глаза и слегка надавил на них пальцами, начал вспоминать, воссоздавая в памяти тот день по фрагментам. С чего тогда всё началось? С неубранного в комод носка, с непомытой посуды или всё-таки с той злополучной чашки, которая случайно разбилась в момент нашей с ней ссоры? Когда мы успели так отдалиться друг от друга?

В тот день, после очередного скандала, я хорошо помню, как она стояла у двери и провожала меня взглядом, когда я уходил на работу. Мы оба работаем посменно: я в полиции, она — медсестра в городской больнице. В тот чёртов день она хотела мне что-то сказать, привычно потянув за рукав моей куртки. Она так всегда делала, даже когда я был виноват. Но тогда её рука так и застыла в воздухе, хотя я ждал, что она поступит, как обычно. Не дождавшись, я ещё больше разозлился. А когда я ушёл, хлопнув дверью и даже не обернувшись, я точно знал: её рука безвольно опустилась.

Так всё и заканчивается? Не так ли? Когда диалог между двоими затихает.

Порывшись в карманах, я нахожу телефон и, разблокировав, начинаю искать. Да, мы не разговаривали все эти три дня, пока я работал. Ни звонков, ни милых смс с вопросами: «Как дела?», «Что будешь на ужин?», «Когда вернёшься?»

Как? Как я мог упустить такую деталь и вспомнить об этом только сейчас?

Я судорожно начал искать её номер среди прочих рабочих контактов. Нашёл. Набираю. Идут гудки. Такое ощущение, что между ними пауза длится целую вечность. Нет ответа. Не разуваясь, я иду в комнату. Открываю комод. Шкаф. Всё на месте. Может, она просто уехала? Такое ведь может быть. Да, да. Она просто уехала к подруге, чтобы отдохнуть, и вот-вот вернётся. А может, её просто вызвали внепланово на работу. Такое тоже бывало и не раз. Но отчего-то паника внутри меня нарастала. Было что-то не то, но я не мог понять, что именно. То чувство бывалого детектива. Меня охватила тревожность, потому что это коснулось лично меня. Моего родного человека.

Я даже не знал, когда она уехала, к кому, почему её нет и надолго ли. Отсутствуют только её сумочка, духи, любимая красная губная помада и… пальто.

Набираю номер. Гудок. Ещё один. Ну же, ответь, пожалуйста. Прошу тебя. Гудок. И длинная пауза, в которой я сперва подумал, что на том конце провода всё же подняли трубку, но…

Гудок. Переадресация на голосовую почту. Паника. Я не знал, что делать дальше. Ожидание убивает.

Я присел на диван, оглядывая комнату в целом. Может, я просто упустил какую-то мелочь? Важную деталь? Дома убрано. Вещи на своём месте, как обычно. Как всегда, если вы понимаете. Не идеальный порядок, но наш маленький домашний хаос, который мы можем себе позволить, когда оба устаём.

На кухне тихо тикают часы, в ванной капает плохо закрытый кран, который я в сотый раз обещал ей починить, но так этого и не сделал. Откладывая на потом. Даже лампочка в коридоре не горела. Она сама боялась лезть, так как ножки у дешёвеньких табуретов, купленных на барахолке, не были надёжными, а были шаткими. Как же бесит. Ей нужно было моё присутствие как точка опоры, как её обитель или тихое пристанище вечно дрейфующей лодки. Этого не было. Вернее, по началу было, но оно сошло на нет. Почему? Хм. Привычка, наверное. Всё дело в тупой привычке. Мне было комфортно, я купался в её заботе и внимании. А как же было ей? Я даже не знал, каково было ей все эти годы. Да и, признаюсь, я даже не пытался узнать это. Да. Я эгоист. Чертов эгоист. Дурацкая черта моего характера, но я любил её. За терпеливость к моим перепадам настроения.

Ожидание затянулось. Минуты превратились в час. За окном темнело, а тишина в пустой квартире становилась удушающей. Нужно пройтись. Глоток свежего воздуха мне не помешает.

Я вышел на улицу, даже не потрудившись закрыть дверь на ключ. Ухмыльнувшись самому себе и своей жизни. Воровать в нашем «гнёздышке» было нечего. Достав сигарету из-за уха, я прикурил, чиркнув спичкой, и затянулся. Я не любил все эти нововведения типа сенсорных зажигалок, мне нравилась простота в вещах. Как по старинке. Спички. Когда в момент поджигания пахнет серой и деревом. Хотя, когда коробок намокал по той или иной причине или отсырели спички, я дико злился, но засовывал его небрежно назад в карман со словами: «Высохнет». А сигарета изо рта перекачёвывала снова за ухо.

Я прошёл мимо автобусной остановки и решил, что весь путь пройду пешком. Вдруг она тоже просто решила прогуляться и идёт тем же путём. Я курил, жадно затягиваясь табачным дымом, и всматривался в каждое окно проезжающего мимо автобуса. Пусто. Где же она может быть? Холодает.

Выкинув докуренную сигарету и подойдя к тротуару, я, выставив руку, поймал такси.

— В районную больницу, пожалуйста.

До больницы я добрался минут за 15 и, расплатившись с водителем, вышел. Пять минут ходьбы от остановки. За стойкой регистрации девушка, узнав, кем я ей прихожусь, поведала мне, что мисс Миана выходила на работу последний раз три дня назад.

— Как три дня назад? — спросил я немного неуверенным голосом. — Вы ничего не путаете?

— Всё верно. Запись указывает, что на рабочем месте её нет.

— Где же она тогда, по-вашему? — уже настойчиво стал допытываться я.

— Молодой человек, прошу вас. Я повторяю: три дня назад. У неё была 12-часовая смена. Она сдала пропуск, расписалась в книге регистрации и ушла домой. Больше ничего в системе нет.

— Но дома её нет! — я стукнул ладонью по стойке. — Понимаете? — снова немного повысив голос, утверждал я, пытаясь что-то донести.

— Увы. Если вы не успокоитесь, мне придётся вызвать охрану.

— Понял. Ухожу, — сказал я, подняв руки вверх, как бы показывая, что сдаюсь. Я ещё раз повернулся напоследок, грозно посмотрев на неё, пытаясь уличить во лжи. Думая, что сейчас я уйду, а она достанет телефон и начнёт ей набирать. Но девушка за стойкой продолжила работать в привычном режиме. Она уже печатала что-то на клавиатуре в своём привычном темпе.

Выйдя на улицу, я достал телефон и предпринял попытку набрать её номер ещё раз. Гудков не последовало. Видимо, разрядилась батарея. Переводит сразу на голосовую почту. Куда же ты могла уйти? Я даже не знаю, есть ли у тебя подруги и друзья, с которыми ты могла проводить время.

Обратно я вернулся домой на автобусе. Зайдя в подъезд, я увидел, что дверь в квартиру приоткрыта.

*Ну наконец-то вернулась,* — обрадованно подумал я, влетая внутрь, но квартира снова встретила пустотой. Где-то в глубине комнаты стучала форточка. Сквозняк был.

Не разуваясь, я прошёл на кухню, открыл шкафчик. Там на нижней полке стояла давно начатая бутылка виски. Когда-то я клялся ей, глядя в глаза, что не притронусь больше к спиртному. Но нервы сдавали. Взяв пустой стакан со стола, я плеснул туда большую половину бутылки, налив жидкость до краёв, и за несколько глотков, осушив его, всё же пошёл в комнату и лёг в грязных ботинках на нашу с ней постель. Она это дико терпеть не могла, когда я так делал. Но в такие моменты я был дико пьян, а она просто терпеливо помогала раздеться, мило ругаясь на меня. Меня это забавляло. Было в этом что-то родное. Очарование. Я был ею очарован, даже в самые худшие из моих дней.

— Ну... давай же! — ору я пустой комнате. — Приди и наори на меня, что я лежу в ботинках на нашей кровати! Приди и наори... Слышишь? Ну же...

Мой голос стал тише.

— Где ты... Просто приди... Давай поговорим, и я всё улажу... Как об...ыч...но.

Трое суток рутинной работы не проходят бесследно, как и выпитый мною алкоголь спустя огромного перерыва в три года. Лёжа на кровати, я медленно моргая начал закрывать глаза, крепко сжимая в руках телефон в ожидании звонка от неё или смс.

*Лишь на мгновение прикрою глаза. Я только прикрою их на 5 минут. И немного полежу. Ладно? Ты только приходи...* — сказал я тише сам себе.

Мы стояли на кухне. Она готовила что-то у плиты, напевая под нос усыпительную мелодию. Я не верил глазам. Я всё ещё мог видеть её. Она была здесь. Рядом. По кухне растекался аромат приготовленной пищи. Я на миг оторопел.

— Ты всё же пришла... — повторил я, не веря своим глазам.

— А? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ты всё же пришла...

— А где же мне ещё быть? — усмехнулась она, отвечая мне. — Моя смена закончилась, и я автобусом добралась домой. Как обычно.

Сперва я думал, что это мираж. Но мне хотелось вновь коснуться её фарфоровой кожи. Тогда я подошёл ближе и легонько подул на её кудряшку, что выбилась из пучка волос на голове. Она забавно всегда ежилась от такого дуновения и, зная, кто стоит сзади, поворачивалась с улыбкой.

— Готовишь очередной свой шедевр? — спросил я тихо, целуя её шею.

— Ещё 5 минут, подожди ещё 5 минут.

Она всегда так говорила, даже если это неправда. Мне дико захотелось собрать её в охапку и снова запихнуть в своё сердце. Но я лишь смог едва уловить угасающий аромат её парфюма и от нахлынувшей боли упал перед ней на колени.

— Прости меня. Как мне вернуть всё назад? Я не хотел с тобой ругаться. Не уходи больше так надолго. Слышишь? Я чуть с ума не сошёл. Не оставляй меня одного. Почему ты молчишь? Скажи хоть слово.

Она ничего не ответила, а меж тем почему-то перестала быть осязаемой.

Я стоял посреди кухни на коленях, а в моих объятиях постепенно исчезала любовь всей моей жизни. Её контуры начали расплываться. Сначала ушла тень от ресниц, потом стал просвечивать свет сквозь её ладонь, лежащую на ручке сковороды. Она не уходила резко — она растворялась.

Я подхватился на кровати, жадно глотая воздух, будто из комнаты резко откачали весь кислород. Во рту всё пересохло. Я посмотрел на часы. Время было 02:43. В комнате по-прежнему темно. Я присел на кровать. Пытаясь сообразить, что происходит, я снова отыскал её номер и предпринял попытку позвонить. Вызов переадресован на голосовую почту.

Я уронил телефон на одеяло. За окном город спал. А внутри меня что-то надломилось окончательно. Пришла уверенность в том, что случилось нечто плохое. Непоправимое. Но мозг не хотел это принимать, и пришла надежда на то, что будет другой исход у этой истории.

03:15. Дождь начался тихо, стуча по подоконнику. Осень. Такое время года, когда дождь идёт, когда и как ему захочется. Я забыл вообще, когда смотрел прогноз погоды. Именно она всегда давала мне зонт в руку, когда я всегда опаздывал.

Я встал и неспешно вышел в коридор. Зонт-трость тихо приуныв, стоял в углу как ненужный атрибут. Как дополнение к этой пустой от её присутствия квартиры.

Я тихо добрёл до кухни. Тело ныло, голова гудела, но внутри что-то щёлкнуло. Паника с надеждой уступили место пронзительному холоду. Тому самому, рабочему холоду детектива. Нужно было не стоять, а действовать.

Оделся. Проверил карманы: жетон, пропуск, фонарь, диктофон.

**04:30. Участок.**

Я вошёл через чёрный ход, кивнул дежурному, прошёл в кабинет. Включил терминал. Обход протоколов? Да. Но у меня был статус. И был страх. Узнать, где она, или вообще ничего не найти.

Запрос у оператора связи: последнее пингование телефона. Результат: *«Вышка №412. 19:47, три дня назад. Зона: старый ботанический сад. Сигнал обрывается резко. Заряд батареи: 12%»*.

Почему она поехала туда? Сад закрыт на реставрацию с 2019-го. Заброшен. Зарос. Что же ей там понадобилось? Она от кого-то убегала или, наоборот, за кем-то шла?

Та-а-к. Идём дальше.

Запрос в банк: транзакции за последние 72 часа. Пусто. Ни снятий, ни переводов. Только оплата проезда в метро за четыре дня до исчезновения.

Запрос в систему видеонаблюдения города: камеры на маршруте от больницы до дома. Нашёл кадр. Она. В пальто. С сумкой. Идёт одна. Но за ней, в двадцати метрах, фигура в тёмном плаще. Не преследует. Просто идёт в том же ритме. Как тень. Да уж. С таким-то качеством апскейлинг не получится сделать. Будь неладны эти дешёвки. 21 век на дворе, а качество видеонаблюдения как в лихие 90-е. Я выругался и пошёл заварить кофе.

Стоя у тёмного окна и слушая, как барабанит дождь по стеклу, я видел лишь огонёк от тлеющей сигареты и слабое отражение осунувшегося за эти дни лица. Я ничего не ел. Кофе и сигареты — любимая пища детективов.

Я не мог никому ничего говорить. Меня просто сняли бы с этого дела.

Я допил остывший кофе, чувствуя, как горькая жижа обжигает и без того изранённый желудок. Тут был отвратительнейший кофе, но выбора особо не было. Хотя бы оно давало мне энергию и реанимировало каждый раз мой рассудок, чтобы трезво мыслить. На экране монитора всё ещё застыл кадр с камеры наблюдения: Миана и эта тень в двадцати метрах позади.

Если я сейчас позвоню начальнику, мне скажут, что это паранойя. Что взрослые люди имеют право исчезать на пару дней после ссоры. Что ботанический сад — это просто место, где сел телефон. Меня отстранят, отправят домой спать, а время будет упущено. Я слишком хорошо знал эту бюрократическую мясорубку, и надежда была только на себя.

Я выдернул флешку из терминала, сунул её во внутренний карман куртки и, прихватив со стола служебный фонарь и свою старую, потёртую кобуру с табельным (надеясь, что дежурный не обратит внимания на то, что я забираю его в нерабочее время), выскользнул через чёрный ход.

Я с трудом поймал такси. Дождь к пяти утра превратился в монотонную, барабанящую по крыше дробь. Город был мёртв, только редкие фонари выхватывали из темноты потоки воды на асфальте. Мы доехали быстро. В такое время пробок на улице не было вовсе. Мир спал, а я не мог. Отпустив машину, я неспешно осмотрелся вокруг. Дождь ещё шёл, но не особенно навязчиво. Уже изредка давая о себе знать лишь мелкими крапинками на куртке.

Старый ботанический сад находился на окраине, за чертой активной застройки. Когда-то это было гордостью города: огромные стеклянные оранжереи, экзотические растения, аллеи. Теперь это был скелет огромного зверя, пожираемого природой. Ржавые ворота были приоткрыты, словно приглашая внутрь. Воздух здесь пах гнилью, мокрой землёй и прелой листвой.

Я включил фонарь. Луч света врезался в густой туман, выхватывая из темноты заросшие тропинки и зловещие силуэты обрушившихся стеклянных павильонов. Я шёл туда, где, согласно данным, оборвался сигнал её телефона. Ноги увязали в грязи — не удивительно, дождь уже шёл несколько дней, лишь иногда затихая, а потом обрушиваясь с новой силой. Будто пытаясь смыть эти несовершенства. Что-то изменить или поправить так, как должно быть. Ветки хлестали по лицу, но я не обращал на это внимания. Внутри меня работал холодный, бесстрастный механизм детектива, вытесняя панику и чувство вины.

Через двадцать минут я вышел к центральной, самой большой оранжерее. Её крыша частично обвалилась, и дождь свободно поливал то, что когда-то было тропическим раем. Освещая всё вокруг, я прошёл внутрь, и пройдя пару метров, под моими ногами в листве что-то хрустнуло. Я посветил вниз и тут увидел *его*. Телефон. Он лежал на мокром бетоне, присыпанный частично листвой. Экран был разбит в паутину трещин, корпус покрыт грязью. Я нагнулся, аккуратно поднимая его. Он был полностью разряжен. Но я без труда узнал, что это был её. Её телефон.

Рядом с телефоном аккуратно была выложена небольшая кучка из красных осенних листьев. Свежих. Будто насыпали их туда намеренно. А поверх них лежала маленькая пластиковая баночка. Я узнал её мгновенно. Её любимая красная помада. Та самая, которой не оказалось дома. Она аккуратно лежала на листьях. Будто делая акцент: *вот же. Узнаёшь? Правда?* Она не была просто брошена. Крышка была откручена, а стержень помады выдвинут. И кто-то — или что-то — использовал её. Стержень был частично сломан.

В этот момент за спиной я услышал звук. Хруст ветки. Но не успев я вовремя обернуться, как меня накрыла темнота.

*(Сон)*

Я стоял и курил. Раннее утро на остановке с рюкзаком на плечах в ожидании своего автобуса.

— Мне больно! — услышал я едва слышный писк девушки и снова лёгкий, едва уловимый аромат духов. Её духов.

Глаза мои расширились, и я резко обернулся на звук. Какой-то тип дёргал хрупкую девчушку, таща её с собой за тонкое запястье. Одета она была не по погоде: красный свитер и короткая юбка, а на улице была уже глубокая осень, и трава поутру вся в инее.

— Больно же... — снова пропищала она, пытаясь сделать его хватку на запястье чуть слабее, и сделала лёгкий полуоборот головы в мою сторону. На лице её я выловил едва различимую улыбку. Она была разукрашена в лёгкую, уже нечёткую, но всё ещё различимую по цветовой гамме маску клоуна. Растянутая и размазанная красная улыбка, и её пронзительно карамельно-карие глаза, под которыми были подтёки от туши. Она плакала. Или сегодня, или же накануне вечером. Клянусь всеми святыми, что это была она. Моя Миана.

Выкинув недокуренную сигарету, я решил проследить за ними. Тип тащил её ещё с полкилометра, пока они не дошли до пункта назначения. Бар «Fancy Toys». *Интересное название для бара, где развлекается элитное общество*, — подытожил я и скривился. После, найдя дыру в проволочном заборе (именно сюда он её и втащил), я заметил, что бордовая нитка висела на торчавшей проволоке и... небольшое кровавое пятнышко. *«Поцарапалась»*, — подумал я про себя. Не без труда, но мне удалось влезть, и я тоже поцарапался. Но боли не было. Ноги несли меня туда. К ней.

Зайдя в бар нагло, я увидел, что она сидит в дальнем углу, поджав ноги под себя, а рядом — охрана. Не боясь последствий, я подошёл ближе и присел рядом с ней на корточки. Она дрожала. То ли от холода, то ли от страха. Я робко вытянул руку и потянулся к ней. На руке её была сильная царапина и запёкшаяся кровь. На миг моя рука застыла, а после я всё же решился. Я робко коснулся её щеки, вытирая покатившуюся слезу. И тогда я спросил:

— Хочешь, я заберу тебя с собой? Я могу, ты только скажи. И весь этот цирк закончится.

Она протянула ко мне свою хрупкую ладошку в ответ, а после резко одёрнула, посмотрев на охрану, и отрицательно покачала головой.

— Я не могу, я должна тут быть. Мне нужно отработать один танец. Прошу тебя, не приходи больше, иначе у меня будут проблемы. Я должна тут быть... Мне надо… Я тебя...

Всё это было словно в замедленной съёмке, или как будто касету зажевало. Сон обрывался словно помехи в работе антенны телевизора. То выхватывая кадры, частично её показывая, то затемняя. А после вовсе пропал.

*(Реальность)*

После пробуждения сердце колотилось где-то в горле. Я медленно, стараясь не дышать, вытащил пистолет и предпринял попытку встать. Не без усилий, но получилось с третьего раза. Голова просто раскалывалась. Дотянувшись кое-как до места ушиба, я понял, что припечатали меня знатно. Мои пальцы были все в крови.

В проломе крыши, метрах в тридцати от меня, стояла фигура.

Затем фигура медленно подняла руку. В её руке что-то блеснуло в слабом свете пробивающихся сквозь тучи лунных лучей. Это был не нож. Это было что-то плоское, светлое.

Фигура сделала шаг назад, в густые заросли плюща, оплетающего разрушенную стену, и растворилась в них, не издав больше ни звука.

Я включил фонарь и рванулся вперёд, перепрыгивая через поваленные конструкции.

— Стоять! Полиция! — мой голос прозвучал хрипло и неубедительно в пустоте оранжереи.

Никого. Только шум вновь усилившегося дождя и моё собственное тяжёлое дыхание. Я обыскал заросли, но следы обрывались у высокой, неприступной стены, отделяющей сад от старого района.

Я вернулся к тому месту, где лежал телефон. Я должен был забрать улики. Но когда я нагнулся, чтобы взять помаду, я заметил то, чего не видел раньше.

Под слоем размытой красной краски, прямо на бетоне, было выцарапано что-то острым предметом. Я провёл пальцем по влажным буквам, читая их на ощупь, а затем подсветил фонарём.

Там было всего два слова:

**«ОНА ПОХОЖА»**

Я замер. Мой разум лихорадочно пытался соединить точки. 1987 год. Маска из человеческой кожи. Странная ошибка нейросети, показавшая совпадение с 5,4 миллиардами людей. Исчезновение Мианы. И эта надпись.

«Она похожа». На кого? На ту, безымянную девушку из 87-го? Или на кого-то другого? И почему убийца, который действовал почти сорок лет назад, вдруг объявился сейчас? И при чём тут моя девушка?

Я сжал телефон в руке, чувствуя, как холод пробирает до костей. Это больше не было просто поиском пропавшей без вести. Это была игра. И я только что сделал первый ход, даже не зная правил.

Я достал свой рабочий телефон, игнорируя предупреждения о том, что нарушаю протокол, и набрал номер единственного человека, который мог помочь мне с анализом этой находки, не поднимая шума в участке.

— Алло? — сонный голос моего старого знакомого, криминалиста-фрилансера, раздался в трубке.

— Джим, извини, что буджу. Мне нужно, чтобы ты срочно проверил одну вещь в архивах. И приготовь лабораторию. Я везу тебе нечто... из прошлого.

Дождь усилился, но надпись «ОНА ПОХОЖА» всё ещё была читаема. Я положил телефон и помаду в пакет для улик, спрятал их под куртку и побрёл на автобусную остановку. Впереди была не просто гонка со временем. И это было не просто дело сорокалетней давности. Это было уже чем-то личным. Потому что это теперь «царапнуло» меня лично. Адреналин в чистом виде заставлял мыслить ясно. Расставлять всё по полочкам, фиксируя нужное и отбрасывая лишнее.

Лаборатория Джима находилась в подвале старого промышленного здания, где пахло дешёвым кофе, немного сыростью и едкой химией. Джим был ещё тем чудаком: бывший федерал, которого выжили из системы за любовь к «серым» методам, которые не устраивали начальство, так как шли они в обход этой системы. Но чей мозг видел то, что не замечали машины.

Он встретил меня в халате, испачканном реактивами и едой, и молча принял пакет с уликами. Когда я выложил на стол её помаду и флешку с фотографиями надписи из оранжереи, его лицо, обычно до этого момента невозмутимое, дрогнуло.

— Ты влез в дерьмо, брат, — тихо сказал он, надевая латексные перчатки. — И это дерьмо очень и очень дурно пахнет.

Я молча слушал его и курил у вытяжки, не в силах сидеть на месте. Возможно, отчасти он был прав. Мои нервы были натянуты, как струны старой гитары, по которым бьют кувалдой.

Джим тем временем склонился над микроскопом, затем поднёс образец воска с помады к спектрометру. Мониторы ожили, тихо пискнув, говоря о начале рабочего процесса, заполняясь графиками и цифрами, которые были ведомы лишь ему одному.

— Смотри сюда, — он ткнул пальцем в экран. — Помада обычная, масс-маркет. Но внутри, у самого основания стержня, где она сломалась. Вот тут видишь эти микрочастицы другого вещества? — он снова ткнул пальцем в монитор компьютера уже с другой стороны. — Это не косметика. Это театральный гримировальный воск на основе ланолина и... э-э-эм... — он почесал затылок, а после продолжил, — хлоргексидина. И ещё кое-что. Следы латекса.

— К чему бы это? — мой голос прохрипел в комнате после долгого молчания.

— Я к тому, что эту помаду использовали не для того, чтобы красить губы перед зеркалом. Ей рисовали. Понимаешь?

— Нет, честно ответил я. Пояснишь?

— Возможно, кто-то рисовал ею по ней. А воск нужен, чтобы создавать объёмные шрамы или грим, который не течёт от пота и слёз. Сценическое. Не спрашивай, откуда я это знаю. Просто знаю. Но если будет интересно, то расскажу как-нибудь, если угостишь стаканчиком виски.

Он переключился на фотографии надписи «ОНА ПОХОЖА». Увеличил изображение бороздок на бетоне в десять раз.

— Ты сказал, это царапины? — Джим повернулся ко мне, и в его глазах я увидел тот самый стальной взгляд, который обычно предвещал плохие новости. — Это не царапины. Посмотри на края бороздок. Во-о-от здесь. И вот здесь.

Он провёл ручкой по монитору.

— Они идеально гладкие, с микроскопическими зазубринами только в одном направлении. И знаешь, что это значит?

— Что? — нервно сглотнув, спросил я.

— Это скальпель. И, как моя память мне не изменяет, то лезвие под номером 10. Да-да. Оно самое. Но это было с характерным сколом на кончике.

У меня похолодело внутри. Я помнил отчёт за 87-й. *«Маска вырезана хирургически точно. Использовался острый инструмент, предположительно скальпель с дефектом лезвия»*.

— Джим... А что насчёт нейросети? Та ошибка с 5,4 миллиардами. Ты можешь объяснить, как машина, которая считывает миллион точек на лице, выдала мне весь земной шар? Это же невозможно?!

— Отчего же? Это лишь малая хитрость.

Джим усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Он набрал что-то на клавиатуре, выводя на экран 3D-модель маски из 87-го.

— Машина не ошиблась. Она просто столкнулась с тем, чего не должна была видеть. Смотри на сетку. — Он в два клика вывел изображение на экран. — Убийца не просто снял кожу. Он обработал её изнутри. Снял жировую клетчатку, мышечную ткань, оставив только дерму и эпидермис, а затем пропитал её специальным полимерным составом. Когда лазерный сканер попытался считать микрорельеф, какой есть у каждого человека. У каждого, — подытожил он. — То не нашёл тех уникальных пор, морщинок, индивидуальных особенностей, которые так нас отличают. Полимер заполнил всё. Он работает как утюг: чтобы вещь была идеальной, её нужно отутюжить. Он универсален. Он может быть эластичным, прочным, жидким или гелеобразным. Машина же, она ведь машина, увидела не лицо конкретного человека. Она увидела *базовый человеческий шаблон*. Чистый холст. Идеальную, лишенную идентичности сферу. Помнишь, что такое идентичность?

Я смотрел на него в упор, не моргая.

— Так вот. Идентичность — это устойчивое представление человека о самом себе, осознание своей уникальности и принадлежности к различным социальным, культурным или профессиональным группам. Сечёшь теперь?

— Чистый холст, — прошептал я как под гипнозом. — Он не хотел, чтобы она выглядела как кто-то конкретный для идентификации. Он хотел стереть её. Превратить в куклу. В манекен. Чтобы она была похожа на всех и одновременно ни на кого. *«Имя нам — Легион, ибо нас много»*.

— Да. Это известная фраза, отсылающая к библейскому сюжету, где Иисус спросил имя у беса, а в современном контексте она означает единство множества или огромную силу. И именно надпись твоя. Что там было? А, надпись «ОНА ПОХОЖА». — Джим тяжело вздохнул. — Это не угроза. Это констатация факта для самого себя. Он ищет идеал. Ту самую, первую. Девушку из 87-го. Она была его музой. А твоя Миана...

— Миана похожа на неё, — закончил я, и мир вокруг на секунду закачался. Вспышка из сна. Красный свитер, клоунский грим, бар «Fancy Toys». — Господи. Это не просто совпадение. Джим, пробей бар «Fancy Toys».

— Что за бред?

— Пробей! Это было место, где она. Где её держат.

Джим застучал по клавишам. Через минуту на экране всплыли архивные полицейские сводки, а затем и современные данные.

— «Fancy Toys». В восьмидесятых это был театр теней, а не бар. Подпольный. Игрушки там изысканные были. Из-за торговли людьми, как выяснилось позже, его прикрыли в 91-м. Но название осталось в сети. Сейчас там уже графские развалины. Не уверен, стоит ли ещё здание.

— Адрес есть?

— Та-а-акс, сейчас посмотрю. — Он застучал вновь по клавишам. — Адрес: набережная, старый складской район, здание бывшей швейной фабрики.

Я уже был у двери, когда Джим окликнул меня:

— Эй! Ты идёшь туда один? Без подкрепления?

— Я не могу никому доверить это дело. Понимаешь? Как только правда поползёт наружу, кем мне приходится Миана, меня сразу отстранят.

— Ладно, парень. Не наломай дров только.

*Театр начинается с вешалки.* Почему-то эта фраза засела в моей голове и не давала покоя. *Театр. Именно там мы носим маску, играем лучшие роли своей судьбы*, — повторил я уже вслух.

Накинув куртку, я вышел на улицу. Рассвет. Это был потрясающий рассвет в моей жизни. Холодно. Шёл тёплый пар изо рта. Когда успело так резко похолодать? Я на миг закрыл глаза и втянул носом свежий воздух. С момента, как я приехал к Доку, прошло пару суток.

Толку от цифрового кадра мы оба не добились. Да и собственно сами улики. На что я надеялся? Ни единого отпечатка. Даже её следы были тщательно стёрты. Будто это нелепая шутка. Я дико злился. На автомате достал сигарету из-за уха и прикурил. *Театр. Сон. Этот сон никак не давал мне покоя.*

Я боялся очевидного, но старался отогнать мысли прочь. Слезы начали пощипывать глаза. Давно ли я плакал? Этого я не помнил. Я не мог подавить ту тошноту, что подступала к горлу, и, убрав сигарету изо рта, я присел на корточки, и меня стошнило. Вытерся рукавом, пошёл на остановку и поймал машину.

Ехал в такси, проверяя магазин пистолета, но так, осторожно, чтобы не пугать водителя, который нервно таращился в зеркало заднего вида, то и дело поглядывая на меня. Патрон в стволе. Предохранитель снят.

Доехали до места назначения меньше чем за 20 минут. Складской район ночью выглядел бы как декорация к фильму ужасов. Гигантские кирпичные коробки, ржавые скелеты кранов, гулкий и пронизывающий ветер, завывающий в разбитых окнах. Здание бывшей фабрики не выделялось: заколоченные окна, облупившаяся краска, никаких вывесок. Но я рад, что было утро.

Я обошёл всё здание вокруг и нашёл небольшое отверстие, которое слабо было приколочено доской. Ощущение, что это был чей-то лаз. Особо усилий прилагать не пришлось — трухлявые доски просто сломались пополам. Я более чем уверен, что ничего тут не найду. Но проверить всё же стоило.

Внутри пахло как-то по-особому. Запах прошлого и настоящего перемешивался и выдавал странный аромат. Если вы понимаете меня. Воздух здесь был другим — стерильным, обжигающим, с резкой ноткой озона и медицинской химии. От этого запаха перехватывало дыхание, а на ресницах мгновенно выступал иней.

Я включил фонарь, но свет тут же утопал в густом, стелющемся по полу белом тумане. Туман? Откуда тут мог быть туман… рассмотрев получше, я отчего-то понимал происхождение этого дыма. Это был вовсе не туман. Это испарения, но от чего?

Скрипнув ржавыми петлями, я толкнул тяжёлую противопожарную дверь и шагнул в бывший цех.

Пространство преобразилось. Кто-то убрал мусор и подготовил сцену.

В центре огромного, пустого зала, под единственным лучом жёсткого, холодного галогенного прожектора, свисающего с балок под потолком, стояла она.

Миана.

Она стояла на возвышении, которое было густо, почти с ювелирной педантичностью усыпано красными и золотыми осенними листьями. Теми самыми. Точная копия декораций из оранжереи. Листья обрамляли её тело, создавая идеальный, симметричный венок. Театр теней. «Fancy Toys». Игрушки, которые никогда не стареют.

Я сделал шаг вперёд, и хруст под ботинками заставил меня замереть. Я посмотрел вниз. Пол был покрыт тонкой коркой льда.

Я тихо позвал её по имени, но Миана не двигалась. Она была одета в то самое пальто, но поверх её лица, поверх её закрытых глаз, был нанесён тот самый грим. Растянутая, неестественно широкая красная улыбка, выведенная сломанной помадой поверх театрального воска. Короткая стрижка до идеала выправленные её когда-то кудряшки. Она выглядела как та, первая, безымянная девушка из 1987-го. Но была в ней одна пугающая, абсолютная деталь.

Идеальность.

Рядом с возвышением, тихо шипя и выпуская клубы белого пара, стоял промышленный баллон с жидким азотом. Шланг был направлен прямо на неё.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холод прожигает куртку, как немеют пальцы. Она была покрыта тончайшим слоем инея. Кожа стала неестественно белой, полупрозрачной, похожей на матовый фарфор. Убийца не просто убил её. Он остановил время. Он заморозил её в моменте, когда она стала «похожа». Он лишил её идентичности, превратив в вечный, неизменный экспонат. В чистый холст, который больше никогда не сможет измениться, состариться или исчезнуть.

— Миана... — мой голос сорвался на хриплый шёпот, который тут же поглотило эхо пустого цеха.

Я протянул руку. Мне нужно было коснуться её. Убедиться, что это не очередной сон, не мираж, который растворится, если я моргну. Мои дрожащие пальцы коснулись её щеки.

Она была твёрдой, как камень. Ледяной, мёртвой скульптурой.

И в ту же секунду, от микроскопического давления моих пальцев, край её губы, покрытый застывшим воском и инеем, дал трещину. Раздался тихий, хрустальный звук — *дзынь*.

Маленький осколок замороженной кожи и грима откололся и упал на красные осенние листья, лежащие на её груди.

Я отдёрнул руку, словно обжёгшись, и упал на колени прямо в ледяную крошку и листву. Мой рот открывался в безмолвном крике, хватая воздух, как рыба, случайно попавшая на берег в безысходности. Слезы тонкой дорожкой выступали из глаз и тут же, остывая, оставались на лице полоской замерзшей белесой жидкости. Белый пар из баллона продолжал тихо шипеть, окутывая её ноги, поднимаясь к лицу, пряча её от меня, пряча от этого мира навсегда.

На краю возвышения, среди листьев, лежала маленькая белая карточка, словно билет в первый ряд партера. Я не хотел её брать, но рука сама потянулась к ней. Звук. В соседней комнате я услышал шорох. За мной наблюдают? Я по инерции сунул карточку в карман куртки и стремглав выбежал. В соседней комнате меня встретила темнота. Не найдя выключатель на стене, я не сразу сообразил, какой фонарик у меня и где. Я ощупь достал фонарик чёрного света, тот, который подсвечивает скрытые пятна, невидимые при обычном свете. Включив его, я опешил. Огромными буквами на стене были надписи: *«ОНА ШЕДЕВР, КОТОРЫЙ ТЫ ПРОСТО НЕ ЗАМЕЧАЛ…»*. На другой стене, вверху, было: *«МЫ ВСЕ НОСИМ МАСКИ»*, а ещё чуть ниже и левее: *«ОНА БЫЛА ДЛЯ ТЕБЯ УДОБНОЙ, А ДЛЯ МЕНЯ СОВЕРШЕНСТВОМ. ИСКУССТВО. ИДЕАЛЬНЫМ СОЗДАНИЕМ»*. А ниже трактовано… *«Премьера.. Скоро..»*

Я инстинктивно полез в карман за той карточкой, что была возле неё. Фонариком не получилось подсветить, и я зажёг спичку.

На карточке был напечатан всего один шрифт, ровный, без единой закорючки:

*«ТВОЙ МИР, КОТОРЫЙ БЫЛ ТЕБЕ ТАК ДОРОГ, ОДНАЖДЫ СТАНЕТ ДЛЯ ТЕБЯ ПЕПЛОМ».*

Я не совсем понимал, что это значит, пока в углу что-то не щелкнуло. Появился циферблат неоновых электронных часов, на которых отсчитывалось время. 00.15… 00.14… 13.. 12.. 11.. 10…

Я пулей вылетел из комнаты, не понимая, что происходит. Будет взрыв? Надо как-то забрать мою Миану.. Я добежал до сцены, как отсчёт прекратился. И как в замедленной съёмке то место, где стояла моя любимая, начало проваливаться вниз на моих глазах. И всё что было целым, достигнув дна стало прахом.

Я сидел на ледяном полу, среди опавших листьев, сжимая в руках свой табельный пистолет, который теперь казался мне бесполезным куском железа. Прожектор нещадно бил в лицо моей замороженной любви, освещая осколки под сценой, а где-то вдалеке, за стенами этого мёртвого театра, начинался новый день. День, в котором меня больше не существовало. Остался только зритель, который навсегда опоздал к началу спектакля.

— Док.. мне… Ммм.. Мне нужна помощь… — сказал я в трубку, и телефон выпал из рук.

*«Твой мир... станет пеплом».*

Теперь я понял, что это было не предупреждение. Это была режиссёрская поправка финала этой истории.

Я медленно опустил голову, касаясь лбом ледяного металла пистолета. Холод проникал под кожу, в кости, в самое сердце, заменяя собой ту боль, которая должна была разорвать меня изнутри. Но боли не было. Была только звенящая, ватная тишина и осознание того, что время на тех часах остановилось не для того, чтобы отсчитать взрыв. Оно остановилось, чтобы зафиксировать момент моей смерти. Той, что осталась жить, пока тело продолжало дышать.

Я не помню момент приезда полиции, как и то, что у меня отобрали табельное и скрутили мне руки за спиной. Мир для меня ускорился, а я наоборот, замедлился. Всё, что я мог делать, это смотреть в ту яму под сценой, где лежала моя девушка. Точнее, уже то, что от неё осталось.

Всё остальное было как во сне. Приезд в участок, какие-то вопросы следователей из департамента, нашим не разрешили со мной говорить. Они тыкали мне бумажками в лицо. Той флешкой, куда я скинул фотографии. Но я просто молчал. Я не мог выдавить из себя ни слова. Просто сидел, опустив руки вниз, и смотрел в одну точку перед собой. Где лежало последнее её фото с места преступления.. *«Станет… Пеплом…»*

Меня отстранили, как я и предполагал. Не уволили, так как я на хорошем счету. Просто наказали, изъяли оружие и отправили в отпуск отдохнуть на месяц.

Как я позже узнал, улик на месте преступления не было, кроме кровавой надписи и той злополучной маски, что обнаружили рядом с ней. Ни одной улики, как и следов, кроме её ДНК на стене. Всё тщательно вылизано до идеала. До тошноты… Душно… Когда я думал, что в той комнате была чья-то кровь, я не ошибся, то была её кровь. Даже кленовые листья были собраны и тщательно промыты, высушены. То бишь ничего… Призрак прошлого.

Шли дни, потом месяцы. Дело не сдвинулось с мёртвой точки. Я стал выпивать. Сперва понемногу, потом стал прикладываться к бутылке чаще. Я не жил. Я лишь нёс своё бренное существование, каждый раз возвращаясь на место преступления в надежде найти хоть что-то. Пыль.. Волос.. Призрака…

По настоятельной рекомендации отдела полиции, дабы убедить их, что я трезво мыслю ещё после потери, я начал посещать психолога. Чтобы справиться с депрессией. Смешно. Правда ведь? Взрослый мужчина и не могу справиться с проблемами. Я согласился. Но не в этом дело. Он мне нужен был только для одного. Выписать рецептурный препарат от бессонницы. Ambien. Я поныл ему в жилетку на паре сеансов и вуаля. Флакончик у меня. Осталось выбрать когда.

Я уладил все дела. Закрыл нашу квартиру и забрал ключи с собой. Я не мог там жить. Последним пристанищем стал для меня мотель. Уже как около года я жил лишь там, а дом посещал исключительно, чтобы тосковать о ней. Это был для меня своего рода мемориал. Я открывал шкаф и пытался уловить её аромат, закрыв при этом глаза. Но, уходя, она, кажется, забрала с собой всё и даже немного больше. Те, кто искренне любят, поймут меня. Она буквально выжгла во мне дыру.

Прощаться мне было особо не с кем. Только Доку я оставил уже начатую бутылку вискаря. С запиской: *«Ты обещал мне историю за стаканчиком, я хотел бы её услышать, но… После всего. Я буду ждать тебя в том месте, где буду спать».*

По дороге в свою последнюю обитель я зашёл в бар. Мне хотелось выговориться, но так же я знал, что в жизни меня никто так не понимал, как она. В изрядном подпитии я расплатился с барменом и вышел в ночь, прихватив с собой бутылку горячительного крепкого напитка. Походка моя была шаткой. Я остановился и посмотрел на звёзды, что усыпали тёмное небо. Выудил последнюю сигарету из-за уха… Прикурил.. Набрал в рот дыма и немного закашлялся… Надо бы бросить курить.

Не помню, как я добрался до отеля, как вставил ключ в замочную скважину. Сев на кровать, я выудил из кармана пузырёк со снотворным. Покрутил в руках и открыл его. Пригоршня ровных таблеток аккуратно легла мне в руку… Идеально ровные.. Тошно… Я закинул их в рот, запив тремя глотками спиртного, и немного поморщился. А после просто лёг..

Я лежал, немного моргая, смотря в потолок.. Через какое-то время моргать стало труднее, и я прикрыл глаза. Ещё через пару минут дверь в комнату открылась, и кто-то вошёл…

Я повернул голову на бок и еле открыл глаза…

— Ты? Всё же пришла? Я так рад…

Я так долго ждал тебя… — улыбнувшись, я еле выдавил слова, почему-то они мне давались с трудом. Я потянул к ней руку.. Она молча села у кровати и, прислонив свое милое личико к моей руке, поцеловала тыльную сторону ладони.

— Я так скучал по тебе.. Моя Миана..

Она встала и потянула меня за собой… Я поддался и, кое-как поднявшись, пошёл следом. На удивление, походка придавала мне лёгкости. Мне всё равно куда было идти, только бы за ней…

Возле автобусной остановки, если пройти немного вперёд, стоит велосипед у уже давно покосившегося забора. Трава немного пожухлая обвивала спицы и практически срослась с ним. Я стою и думаю о том, что я всё же оставил попытки добраться до тебя в этом мире, мире всех живых. Но я полюбил больше спать, потому что во снах я вижу тебя. И поэтому я выбрал спать вечно...

***

**Новости.**

*«Тело полицейского было найдено на окраине, в мотеле. Следов взлома нет. Как и состава преступления. Детектив ушёл из жизни добровольно. Мы не можем разглашать подробности по причинам статуса и конфиденциальности».*

А далее в наших новостях....

Чья-то рука потянулась за пультом и выключила телевизор, оставив на тумбочке красную помаду масс-маркет.

Ванильный капкан

Раннее утро. Свет только начал освещать землю, сперва выхватывая кромки деревьев, постепенно спускаясь на кустарники и траву. Небольшая туманность и розово-ванильное зарево. Птицы не поют. Легкая прохлада, местами роса на травинках, но мы не мерзли. Вполне себе терпимо.

— Далеко ещё идти? — спрашиваю я, так как уже хотелось бы уместить свою пятую точку на долгожданный отдых.

— Тише ты... Смотри, чтобы хвоста за собой не прицепила.

— Да нормально всё. Не кипишуй так. Далеко ли ещё?

— Нет. Почти пришли.

Мы вышли на поляну. Наша группа порядком устала. Все проголодались. Иногда до точки назначения можно было идти целую вечность. Это выматывает, знаете ли. Хочется уже какого-то постоянства.

— Вот... Нашли... Док, пришли! — не удержавшись, пискнула я от восторга.

На поляне, среди белых стволов берёз, в густом мареве солнечных лучей, покоился странный Куб. Каждый раз они были абсолютно разные, но этот просто поражал. Он был окутан живым ковром: бархатный мох и невиданные тропические цветы спадали с его граней на тонких стеблях. Никогда ещё мне не доводилось видеть такого дива. Казалось, передо мной лежал вырванный из сказки кусочек рая. Он был так близко, что руки сами тянулись к нему, стоило лишь сделать шаг.

Но сильнее всего манил воздух. Он был пропитан тяжёлым, тошнотворно-сладким запахом ванили и горьковатой жжёной карамели. Я шла на этот вкус, зажмурившись, опираясь лишь на смутное сознание, шагая в нечто пугающе знакомое. В этом густом аромате было что-то липкое и обманчивое — как у расплавленной на солнце смолы или сладкой приманки, от которой зверь не может отвести взгляд, даже если чувствует капкан.

— Док... А чего мы стоим? — делая пару шагов в сторону, говорю я ему. — Можно ведь идти? — с недоумением спрашиваю я.

— Нет. Рано ещё. Видишь, затишье. Что-то тут не чисто. Надо в обход. И ветра тоже нет. Первые признаки нельзя игнорировать.

— Но почему? Всё же хорошо. Хвоста нет. Люди устали. Тут рукой подать... — тычу я пальцем в сторону Куба. — Чего же мы ждём?

— Эх... Нет в тебе терпения, Исса. Говорю, что не вовремя мы. Надо ноги уносить. Передохнём пару минут и пойдём в обход. Через вагоны поезда, по верхней площадке.

Я посмотрела в сторону... Туда, где только что было наше убежище. Пока мы мило чирикали, Куб исчез. На его месте лишь квадратная дыра огромных размеров, и стекающая в яму вода постепенно заполняла огромное отверстие. Насколько в глубину она уходит — непонятно.

— Как вода? Откуда? Тут ведь минуту назад было сухое поле... Обычное сухое поле. Травушки и муравушки там всякие. И запах пропал. Резко. Так же, как и появился.

Я, не веря своим глазам, шагнула вперёд. Ещё... И ещё. И ой! Под ногами начала хлюпать вода... нога ушла по щиколотку, а потом просто начала в ней тонуть. И вот я уже стою по колено в воде. Вмиг это место обернулось болотом. Кое-как я всё же выбралась.

— Но как же? Всмысле? А как это? — с недоумением почесала я затылок.

Вода и топь не давали подступить к тому месту, где было наше когда-то убежище. Куб. Это своего рода порталы мультивселенных для беженцев, прячущихся от Ходоков. Ходоки — это охотники. Мы для них ресурс. Батарейка. Ходоки бессмертны или существуют вне времени, но их тела накапливают «шлак» распада. Мы — их фильтры. Они подключаются к нам, чтобы сбросить свою разупорядоченность, хаос, а мы от этого стареем, болеем или сходим с ума.

Мы привыкли скитаться. Это было частью системы. Я не помню, как это всё началось и как долго мы так живём. Я не помню, как долго мы шли, но уже много-много лет. Никогда не задерживались надолго в одном месте. Самое большее — это год. При условии, что нет хвоста и разного рода аномалий в виде кислотного дождя, карманных измерений, зон искажения. И особенно мы опасались мест, где два солнца. Это «мёртвые зоны». Второе солнце — это не звезда, а Шрам, Разлом. Гигантская, пульсирующая трещина в ткани реальности, через которую просвечивает свет их мультивселенной. Свет второго солнца не греет, он буквально стирает. Под ним физика нашего мира сходит с ума. Вода начинает кипеть на холоде, тени падают не в ту сторону, а человеческое тело начинает «рассыпаться» или мутировать, не выдерживая чужой физики. Человек, попавший под второе солнце, стареет на сто лет за несколько минут, превращаясь в прах.

Поэтому мы придерживались правил чётко: шли всегда строго по карте, прятались от кислотного дождя, слушали тишину и не заходили в болото. Менялись только местность и убежище.

Кубы. Эти квадраты были раскиданы на карте словно звёзды. Прикладываешь руку к потропосу, и он перераспределяет тебя по системе. Группы у нас разные, всегда. Единственный, кого я помню с детства, — это Док. Почему Док? От других узнала, что он нейрохирург. Бывший учёный. Он единственный, кто может определить, вернулся ли человек из Куба *целиком*. Проверяет простым вопросом, который задаёт каждый день: «Твоё имя и возраст?». Если ответ меняется — человека уже нет, осталось эхо. Тогда он уводит его в сторону, вглубь, в лес. Все понимают, что это балласт. Дальше он возвращается один, и мы продолжаем путь.

Мы уже много лет вместе. Я уже и не знаю, каково это — ходить без него. Всегда всем рулил он. Мы друг для друга были как семья. Хотя я никогда не интересовалась его возрастом. Хотя думаю, ему примерно от сорока до пятидесяти. Откуда он и где его семья — никто не знает. Да и сам он не особо любил говорить об этом. Менялась местность, люди, моя спальная кровать, но не он.

— Ну чего застряла-то? Ты идёшь? — спросил он, открывая дверцу вагона старого поезда.

— А? Да. Бегу, Док.

— Я первый, а ты лезь следом.

— А нельзя как-то внизу пройти?

— Нет. Видишь? Там антисанитария. Крысы и разного вида живность. Ты же не хочешь подхватить чего-то? Ведь правда? Трудно будет достать лекарства потом. Придётся ложиться в ячейку до выяснения обстоятельств. А нам это ни к чему. Не наживай себе неприятности. Оно тебе надо?

— Нет, конечно. Чего спрашиваешь. Сам ведь знаешь.

— Вот и чудненько. Хватайся вот тут и ползи за мной.

— Ого...

— Ты чего? — возмутился он.

— Заросло травой место наших встреч... — хихикнула я, подтрунивая над ним. Он лишь улыбнулся в ответ.

— Так куда мы ползём-то?

— В обход, дурёха ты. Куб ещё не скоро появится. Мы ползём в обходную, в его другую сторону. Не каждый об этом знает, но я по своей привычке любознательный. У многих учился, читал и изучал. Слушал Вилехров. Они знают многое.

— А кто это? Вил... Ви...

— Вилехро... По-иному это старейшины. Говорят, что это они создали Кубы, но это не подтверждается. Или тайна, покрытая мраком. Так что и ты учись, и запоминай всё, что я делаю, мелкая. Не знаю, свезёт ли нам снова в этом распределении отправиться в путешествие вместе.

— А ты не каркай зря, — пнула я его рукой в бок.

— Ааай. Ну всё. Хватит. Я шучу... Шучу я.

Трава здесь была густой, сочной и до неприличия высокой. Она цеплялась за одежду, щекотала шею и пахла не просто зеленью, а чем-то сладким, почти ванильным, как то самое утреннее зарево. Под этим зелёным ковром чувствовалась твёрдая, но пружинящая основа — ржавый металл вагонов. Немного подташнивало на голодный желудок, но было терпимо. С последней трапезы прошло часов двенадцать, не меньше. Я мечтала об отдыхе и еде. И не знала, чего же мне хотелось бы больше.

Мы ползли молча, хотя диалоги в моей голове с самой собой никогда не утихали. Иногда я хихикала, когда придумывала, что ему такого смешного рассказать, но старалась дышать ровно, глядя в спину Доку. Его куртка, потёртая на локтях, двигалась размеренно и уверенно. Робот. Ну точно как робот ходит, хихикнула я.

Внезапно он замер. И моя улыбка сошла на нет. Его правая рука сжалась в кулак, и он дважды стукнул им по крыше вагона, давая остальным, ползущим сзади, сигнал замереть. Все знали этот сигнал, и он не сулил ничего хорошего. Он означал: *Стой. Тихо. Двигаться дальше нельзя.*

Я мгновенно вжалась в траву, стараясь даже не моргнуть. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Ходоки? Нет, Ходоки так тихо не крадутся, они идут напролом, ломая берёзы и хрустя ветками.

Док медленно, дюйм за дюймом, повернул голову и посмотрел вниз, в ту самую квадратную яму, где минуту назад был Куб. Она проходила в паре метров от состава.

Я, переборов страх, всё-таки рискнула выглянуть из-за его плеча. Вода в яме больше не хлюпала и не бурлила. Она стала абсолютно чёрной и неподвижной, как чёрная дыра. Впервые я её увидела сама, хотя Док много мне об этом рассказывал. А на самом дне, в пучине этой черноты, пульсировал тусклый, холодный голубой свет. Он бил ровными импульсами, словно сердцебиение гигантского механизма, и похож был на ровную рябь, будто невидимая капелька равномерно ударялась о воду.

— Док... — выдохнула я так тихо, что звук унёс ветер. — Это ведь не портал?

— Хуже, мелкая, — так же беззвучно шевельнул губами Док, не отрывая взгляда от ямы. — Это лифт. И он опускается вниз.

— Но... Куб. Потропос показал...

— Потропос показывает то, что *хочет* показать Система, — перебил он, наконец отползая от края вагона и делая мне и остальным знак двигаться дальше. — Настоящие Кубы не прячутся в болоте. Это была наживка. Кто-то очень не хочет, чтобы мы ушли в следующее распределение. Или... кто-то хочет, чтобы мы спустились к ним сами. Но это явно не Ходоки. Этот кто-то покруче будет. Такое и я впервые вижу. Надо бы поспрашивать у Вилехро.

Мурашки пробежали по спине. Ванильный запах травы вдруг показался мне тошнотворным, как запах цветов на похоронах. Отвратительно, в общем, если вы понимаете меня. Я вспомнила, как легко и радостно я хотела тогда шагнуть к нему, как тянулась рука. И если бы не предупреждение и болотистая трясина, которая внезапно появилась, то шагнула бы. И ничем хорошим это не закончилось бы.

— Давай быстрее, — поторопил Док. Его голос стал жёстче, а может, просто испуганнее. Ведь он тоже столкнулся с этим впервые. — До торца вагонов осталось метров двадцать. Люк обходной должен быть под третьим рельсом, там, где шпалы сгнили. Только если состав не двигали, что я сомневаюсь уже. Но выбора нет. Идём вслепую.

Мы снова тихо зашевелились, но теперь каждый шорох травы казался мне оглушительным. Я чувствовала себя как слон в посудной лавке.

— Док, — прошептала я, когда мы поравнялись с серединой последнего вагона. — А если это не наживка? Если это просто... сломанный Куб? Такое же бывает? Правда? Система просто вышла из строя, и Куб сломался. Его починят, и он снова заработает. Верно?

Он на секунду остановился и посмотрел на меня. В его глазах, обычно таких тёплых и ироничных, сейчас читалась холодность. Может, даже злость от моих глупеньких вопросов.

— Исса, послушай меня. В нашем мире нет просто «сломанных» вещей. Если что-то сломалось — значит, кто-то его специально выключил. А если выключил — значит, скоро кто-то придёт его чинить. И этот «кто-то» точно не будет нам рад. Ползи давай молча. Вопросы потом задавать будешь.

Мы доползли до края. Под травой, действительно, зияла чёрная дыра между сгнившими шпалами. Оттуда тянуло холодом и запахом речки. Было непонятно, ветер входил в отверстие или же выходил.

Док откинул тяжёлую, покрытую мхом крышку люка. Внутри была темнота, и лишь слабые светящиеся полоски на стенах вели вниз, в недра того, что скрывалось под нашими ногами все эти годы.

— Только без фокусов, — сказал он, спуская ноги в проём. — Иди плотно за мной. И если я скажу «закрыть глаза» — закрывай сразу. Поняла?

Я кивнула, сглатывая ком в горле, и шагнула в темноту вслед за ним. Крышка люка с тихим, почти ласковым щелчком закрылась над нами, отрезая путь назад, к розовому зареву и сладкой траве.

Ступени уходили вниз круто, почти отвесно, и были облезлыми, скользкими от конденсата. Я цеплялась пальцами за стену, и пальцы то и дело соскальзывали, оставляя на бетоне влажные следы, а я чертыхалась. Воздух здесь был густой, как кисель, и пахло не речкой, как показалось мне сверху, а чем-то старым — пылью, медью и ещё чем-то сладковатым, от чего ныло в корнях зубов.

Полоски на стенах горели ровным, болезненно-зелёным светом. Они не были нарисованы. Они *росли* — тонкие прожилки, как вены под кожей бетона, пульсирующие в такт чему-то, чего я не слышала. Я хотела спросить у Дока, что это, но язык не повернулся. Внизу было тихо. Слишком тихо. Даже моего дыхания не было слышно. Наша группа медленно спустилась к самому низу.

Впереди лестница обрывалась в открытое пространство. Нас встретил круглый зал, и посреди зала стояло *оно*. Меняющее реальность.

Не Ходок. Нет. Ходоков я никогда не видела — и молилась, чтобы не увидеть. Это было хуже. Это был *Куб*. Только не такой, как в сказках беженцев — не сияющий, не тёплый. И не тот, который мы видели на поляне. Этот был тусклый, матовый, размером с человеческий рост, и поверхность его медленно переливалась, как нефтяная плёнка на луже. От него тянуло тем самым сладковатым холодом, что забирался в зубы.

Док поставил ногу на последнюю ступень и тихо выдохнул:

— Смотри в пол. Ни на что не поднимай глаз. Остальным передай, чтобы просто закрыли глаза и шли вперёд, держась за тебя, а ты — за меня.

— Почему? — вырвалось у меня.

И в этот момент где-то над нами, далеко-далеко, на самом верху, под закрытой крышкой люка, что-то *вздохнуло*. Вздох — живой, тяжёлый, и от него по стенам побежали волны света, и полоски-вены загорелись так ярко, что я увидела свою тень на потолке.

Но тень была не одна.

— Закрой глаза, — сказал Док. Очень тихо. Почти ласково. — Прямо сейчас.

Я закрываю глаза. Док хватает меня за руку и ведёт на ощупь через зал к Кубу. Я слышу, как *что-то* спускается по стенам — тихо, шурша, как сухая трава. Как листва на осеннем ветру.

— Мы внутри, — сказал он.

Когда я открыла глаза, то мы были уже внутри Куба. Он всегда был разный изнутри, но всегда больше внутри казался, чем снаружи. В этом Кубе стены были в микрочипах. И возле каждого пустые ячейки. Прикладываешь руку к потропосу, и он подсвечивает капсулу. Есть одинарные, а есть двойные и капсулы на три человека. Нам всегда доставалась двойная.

- Что это было? Ты видел это?

Док, отведя меня в сторону, тихо объяснил:

— Это была твоя собственная тень, которую «вырастило» розовое зарево сверху. Если бы ты посмотрела на неё — тень стала бы тобой, а ты — тенью. Всегда считывай пространство. Понимаешь, мелкая?

— А... ты о чём, Док? К чему ты меня готовишь? Ты что-то знаешь?

Группа немного выдохнула, и все встали в очередь на распределение. Последними были я и Док.

— Прикладывай ладонь, Исса. Я буду следом. Не переживай.

Вспышка света...

— Док... Док, ты тут? Это ты? Я ничего не вижу... Что происходит?

— Исса. Да я здесь... Дай руку...

— Док... Я ничего не вижу... Ты где? Мне страшно... Возьми меня за руку... Прошу тебя...

— Исса. Рука... Вот моя рука...

— Доок...

— Всё хорошо... Слышишь... Держись правил, которым я тебя учил... Только держись правил... Молю тебя... Я... Най... Теб... Слы... Я...

***

Тишина.

Не просто тишина — звенящая, ватная пустота, в которой не было ни шороха, ни эха.

Я открыла глаза.

Запаха ванили больше не было. Пахло озоном, старой пылью и машинным маслом. Я стояла на твёрдых ногах. Рядом не было Дока.

— Мисс Исса... — тихий, неуверенный голос выдернул меня из оцепенения.

Я моргнула, фокусируя взгляд. Передо мной стояла девочка-подросток с испуганными, широко распахнутыми глазами. Она держала в руках потропос, который тускло мерцал, готовясь к новому прыжку. Модифицированная модель с полным зарядом.

— А куда мы сейчас? — спросила она, глядя на меня с обожанием и страхом.

Я посмотрела на свои руки. Они были покрыты грубыми шрамами, пальцы — в мозолях от оружия и механизмов. Я провела ладонью по волосам — коротко стриженным, с холодной проседью на висках.

— Дальше в путь, милая, — мой голос прозвучал низко, хрипло. Совсем не так, как раньше. — Это место уже небезопасно для нас.

— А вы ещё потом расскажете мне про вашего друга? Как там его звали... То... Я забыла.

— Док, — глухо ответила я, сжимая в кармане потёртый, давно разрядившийся чужой потропос. — Его звали Док. Я обязательно расскажу о нём, как только будет возможность.

— А сколько вы уже не виделись?

Пятнадцать лет. Целая жизнь, прожитая в топях, пока он искал меня, а я шла вслепую.

— Пятнадцать лет, Хикару, — тихо сказала я, выпрямляясь и принимая вес этого мира на свои плечи. — Прошло пятнадцать лет.

Я повернулась к группе, пряча дрожь в кулак.

— Группа. Пересчитались? Все на месте? Выдвигаемся. Держимся вместе и идём в обход. Если не хотите исчезнуть.

Формула бытия

Предопределение — вера в то, что судьба человека, его земной путь и вечная жизнь (спасение или осуждение) изначально известны и заданы Божественной волей. Возможно ли это? Что мой путь изначально уже начертан мне? По теории вероятности, я искал любую подсказку, любое подтверждение тому, что его теория параллельных вселенных — не бред сумасшедшего, как мне всегда и все твердили. Даже в узком кругу надо мной часто посмеивались и подтрунивали. Но я хочу доказать им, что они ошибались. Собрав свою группу, мы выехали на место, которое было отмечено мной на карте. Откуда она у меня? Хах. Хороший вопрос. Случайности не случайны, обычности не обычны. Однажды наша археологическая группа во время очередной экспедиции наткнулась на то, что должно было быть скрытым от внешних глаз. Небольшой железный ящичек в одном из склепов старой заброшенной церквушки. А я церквям верю, вот как пить дать. Понимаете? Веру мне эту с детства внушили. Так она со мной и живёт в душе по сей день. Ящичек мы этот никому не показывали, а когда вся шумиха после раскопок утихла, мы аккурат под предлогом маленько отдохнуть за стаканчиком-другим решили отойти подальше от лагеря.

— Ну что, «Колумб», далеко ещё? — решил всё же нарушить тишину Генри, поправляя лямку тяжёлого рюкзака с геофизической аппаратурой. В другой руке он сжимал початую флягу коньяка — наше с ним «алиби» для остальных. — А то народ там уже шашлыки жарит, а мы по лесу шастаем, как лунатики. Да и тянуть эту ношу за спиной уже поднадоело.

— Ещё метров двести, — ответил я, не поднимая головы.

— Так мы уже всё пятьсот прошли. Разве нет?

— Ты это... Тише давай. У холмов есть глаза. Слышал такое выражение?

— Понял. Молчу, — ответил Генри, вновь поправляя лямку, но уже с одной стороны.

В руках у меня был тот самый «документ». Назвать его картой можно было лишь с большой натяжкой. Это был тонкий лист неизвестного, невероятно лёгкого сплава, который мы достали из-под того железного ящичка. Никаких координат, никаких широт и долгот. Только странные, ломаные линии, расходящиеся из одной центральной точки, словно корни дерева или кровеносные сосуды. И надпись на полях, выведенная вязью, похожей на старославянскую, но с вкраплениями символов, которые, как я думал, были просто коррозией. На самом деле оказалось, что это были именно символы. И я узнал это только спустя месяц бессонных ночей в университетской библиотеке. Это была формула. Уравнение вероятностей, записанное почерком человека, жившего как минимум в XVII веке.

*«Ибо всяк путь есть ветвь, и нет числа им, но Око видит сад целиком».*

Эта фраза перевернула моё мировоззрение. Мой научный руководитель сказал бы, что это бред мистика. Да и веры этому мало. Мои коллеги-атеисты посмеялись бы над «поисками Бога в квантовой механике». Посему это всё осталось в нашем тихом кругу — тех, кто верит в это. Но я-то знал. Я чувствовал это кожей: я на верном пути и сходить с него не намерен.

Я пытался примирить предопределение и теорию множественных вселенных, думал, что они исключают друг друга. Что если Бог всё знает, то вариантов нет. И ничего изменить невозможно, всё предначертано свыше. Но я ошибался. Предопределение — это не рельсы. Это сад. Бог не диктует тебе, по какой тропинке идти. Он создал все тропинки сразу. И каждое твоё решение, каждая вероятностная вспышка — это то, как ты выбираешь свою ветвь. Каждый раз твоя ветвь меняется от того, какой выбор ты делаешь. Оно может привести тебя в тупик, где ты отыщешь свою погибель, а могут появиться всё новые и новые корни... Как ветка метро. Понимаете? Ты можешь бесконечно делать новые и новые пересадки, и тогда всё меняется раз за разом в ожидании, куда приведёт тебя ветвь. Интересно, не правда ли? Судя по всему, ящичек в церкви оставил человек из одной из этих ветвей, где я нашёл его первым. Или же мне его специально подбросили, а может, просто забыли в ожидании вернуться сюда, я не знал. Я загорелся, я начал бредить этой идеей. Но так же я понял, что знание этого убивает свободу воли. Поэтому, скорее всего, он стёр свою память и оставил карту, чтобы я прошёл этот путь сам. Чтобы я доказал им всем. Но главное — чтобы я понял сам: спасение или осуждение зависит не от того, что начертано, а от того, какую ветвь мы поливаем своей верой. А вера у меня сильна.

Дойдя до места, где, по моему мнению, было достаточно уединённо, мы открыли ящик. В трухе лежал свёрток. Я бережно поднял его в руки. — Как же он не рассыпался от времени ещё? — буркнул Генри. — Не свёрток, а уже святые мощи от тленности... — хихикнул он. — Тише ты, — сыкнул я на него. Аккуратно развязав нити, я раскрутил свёрток. Ткань рассыпалась, открывая пожелтевший пергамент. От него повеяло сухим прахом и ладаном... На нём тонкой нитью выцветших чернил был проложен единственный путь — к двум безмолвным церквям.

Знаю, знаю, что вы меня не поймёте и, возможно, осудите, но карту я сжёг на месте. Чтобы никто не предпринял попытку отыскать это. Всё храню в своей головушке. Только ей нынче и доверяю. Не то чтобы мой друг Генри болтун, но всё же я его поберегу тоже. Такая информация не сулит ничего хорошего. А пластину я сохранил. Никто и не поймёт, что это за железяка такая.

И вот мы уже там, где изначально должны были быть.

Старое здание церкви встретило нас прохладой и запахом тлена, смешанным с ароматом дешёвой краски — внутри шёл обычный ремонт. Под видом заплутавшей туристической группы мы договорились с ленивым смотрителем обшарить все доступные места. В голове настойчиво крутились слова Леонарда да Винчи: «Единственным критерием истины является опыт». И ещё: «Ни одно человеческое исследование не может называться истинной наукой, если оно не прошло через математические доказательства». Мне нужно было найти подтверждение его словам. Живое, осязаемое подтверждение.

Пока моя группа делала отвлекающий манёвр, засыпая смотрителя глупыми вопросами, я скользнул в боковой коридор. Я искал старые записи, тайники, хоть что-то. Даже от моих намётанных глаз чуть не ускользнул ветхий завет, сиротливо лежащий на подоконнике с облупившейся краской. Я аккуратно, но бережно срывал старые, отслоившиеся обои в подсобке. На обнажившейся стене были формулы. Множество формул, начертанных углем и мелом. Но я не знал, работают ли они в теории или это просто каракули безумца, когда-то запертого здесь. Я успел сделать лишь пару снимков на телефон, как вдруг замер.

По коридору кто-то ходил. Тихо… — прошептал я сам себе, чувствуя, как холодеет спина. Нельзя, чтобы меня заметили. Когда дверь в комнату начала медленно приоткрываться, я, повинуясь инстинкту, застыл, приняв позу одетого манекена — благо, этих театральных декораций тут было большинство. Бутафории, целые кучи. Даже сказал бы горы. Декорации, мать их… Но это сработало. Молоденькая девушка-реставратор мельком окинула комнату взглядом поверх своих узких очков и, не заметив ничего подозрительного, зашла, положила на полку какие-то папки, ещё раз окинув взглядом комнату, вышла. Раздался сухой щелчок — она закрыла дверь на ключ снаружи.

Чёрт. На это я уж точно не рассчитывал.

Придётся вылезать через окно. По старинке. Хех. Давно я так не лазил. Это вызвало мимолётную улыбку, но и немного озадачило. Помнится, мне знатно влетало от матушки каждый раз за лазание по окнам — она устала штопать дырки на моих штанах, а новые купить не было возможности. Бедность, тогда она поработила полстраны. Но несмотря на всё это, я любил, чёрт возьми, эти заплатки. Каждая такая рваная дырень была лишь ещё одним ярким напоминанием о пережитом приключении, о хорошо прожитом дне. Наверное, это и были самые лучшие беззаботные дни в моём возрасте. Юность.

Я дождался, пока шаги в коридоре стихнут, с трудом открыл рассохшуюся оконную раму и выбрался наружу. Меня тут же окликнул товарищ, стоявший на стрёме недалеко, в кустах. Генри, друг моего детства.

— Ну что? Есть зацепки?

— Да, но немного, — утвердительно ответил я, спрыгнув с первого этажа на мягкую землю. — Мне нужно попасть в ту часть острова, где находится вторая церковь. Та, что ещё древнее этой.

Генри нахмурился.

— Катамараны сейчас не работают, не сезон. Если только вплавь… Но вода ледяная. Я попробую достать лодку тайно. У местных она имеется. Если отстегнуть кому следует, — он сделал характерный жест пальцами, будто в его руке была бумажная купюра, — то считай, что лодка у нас уже в кармане.

— Хорошо. А где остальные?

— Сейчас подтянутся к причалу.

Через час у нас уже была и группа, и старая, пахнущая рыбой моторка. Мы решили дождаться густых сумерек и отправиться на остров.

С наступлением темноты мы причалили к небольшому, поросшему лесом островку. Это была последняя надежда найти разгадку. Я верил в теорию. Мне просто нужно было понять, куда двигаться дальше. Достигнув берега, мы аккуратно высадились и, чтобы не попадаться на глаза возможной охране, не включали фонарики. Здание старинной церкви, видневшееся вдали, казалось шатким, готическим призраком на фоне тёмного неба.

Каждому была дана задача осмотра своего периметра. Я, как шальной, метался среди руин в поисках правды. Я бредил ею. На востоке уже забрезжила бледная полоса, фактически наступал рассвет, а в голове было пусто. Ничего подтверждающего я найти не мог и видел, как моя группа, уставшая и замёрзшая, обречённо расстраивается, изредка поглядывая на меня. Я решил отсоединиться от них и встретить этот потрясающий, но такой горький рассвет на крыше. Мне надо было подумать. Подумать о том, куда двигаться и как дальше смотреть им в глаза. Ведь у них была надежда на меня, как на лидера. А я облажался.

И вот я на крыше. Вооружился недопитой бутылкой виски, завалявшейся в кармане. Встречаю, возможно, самый потрясающий рассвет в своей жизни. И, наверное, последний. Ибо замыслил я недоброе. Холодное отчаяние подступало к горлу.

— Кэп! Слезай оттуда, это уже не смешно. Разобьёшься! — донёсся снизу тревожный крик Генри.

— На то и расчёт, дорогие мои, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только я один и ветер.

Я жадно допил обжигающую янтарную жидкость и, уже изрядно подпитый, попытался подняться на ноги. Но нога оступилась, и я с размаху попал в какую-то гнилую щель между досками. Да уж, как удачно. Нога застряла намертво. Попытавшись высвободиться, я потерял равновесие, пошатнулся и упал, скатившись к самому краю скатной крыши. В последний момент успел мёртвой хваткой уцепиться за выступающий, крошащийся камень карниза.

Я висел над землёй в нескольких метрах. Прямо под мной — выстроенный кем-то новый металлический забор с острыми, выступающими пиками. Решающий момент. Отпустить руки и стать, наконец, свободным или же предпринять ещё одну, безнадёжную попытку.

Вдруг тень легла на край крыши. Да Винчи. Он засел у меня в голове, а теперь стоял на краю, глядя на меня сверху вниз. Фантом. Он сидел и смеялся мне в лицо с немым осуждением, говорящим: «Слабак». Фантом исчез так же внезапно, как и появился, а на его месте я увидел странный зазор в камнях кладки, обнажившийся при моём падении.

Я должен. Должен что-то найти.

Группа собралась внизу, суетясь и не зная, как мне помочь. Генри, оценив ситуацию, рванул внутрь здания и стремглав помчался по ветхим лестницам на крышу. Добравшись до меня, он, рискуя сам сорваться, протянул мне свою крепкую руку. Я протянул свою в ответ. Смотрю на него, он — на меня. Я не могу его подвести. Я должен что-то сделать. Должен.

Я опёрся на выступающую часть деревянной обшивки церкви, пытаясь подняться, но шаткое, прогнившее дерево под моей ногой отделилось и с грохотом рухнуло вниз. Удар обнажил скрытый под обшивкой остроугольный купол старой церкви. Там, на ржавом шпиле, висел древний флюгер, а в него была вмонтирована странная, мутная линза.

Я посмотрел на Генри, а он — на меня. Улыбка, безумная и счастливая, поползла по нашим лицам. Мы оба понимали, что сейчас произошло. Восходящее солнце ударило точно в линзу. Тонкий, концентрированный луч света, прошедший сквозь неё, преломился и яркой точкой отразился на уцелевшем участке стены под куполом.

Она была тут всё это время. Столько столетий ждала этого момента. Я посмотрел туда, где замер световой блик. Формула. Моя родная формула, вырезанная прямо в камне:

$$ M_{\alpha\beta} = \aleph_0 \cdot \frac{\sqrt{\Delta E \cdot \Delta t}}{1 + \xi \cdot |\Psi_\alpha - \Psi_\beta|^2} \cdot \cos(\kappa \cdot \Delta S + \varphi_0) $$

Я смеялся не переставая, навзрыд, даже не замечая, как воздух вокруг вдруг стал пронзительно холодным, почти ледяным.

Старая часть деревянной обшивки валялась внизу, во дворе. Выбежавший на шум сонный охранник истошно кричал нам наверх, потрясая кулаком:

— Эй! Это старая достопримечательность! Вы портите историю! У вас будут огромные проблемы!

Но меня это абсолютно не волновало. Теория подтвердилась. Формула была у меня в голове, запечатлённая навечно.

Я подтянулся, с помощью Генри кое-как залез обратно на крышу. Спускаясь по ветхим, скрипящим ступеням внутрь церкви, я возбуждённо обсуждал с Генри наши дальнейшие действия. Я говорил оживлённо жестикулируя, пока вдруг не понял, что иду один. Сзади никого не было. Тишина. Я поднялся снова наверх. Никого будто тут и не было.

Выйдя на улицу, меня встретил не просто утренний ветерок, а настоящий морозный воздух, от которого перехватило дыхание. Мир вокруг казался неестественно чётким и тихим.

Как такое могло быть?

Напротив меня, вдали, у кромки леса, кто-то стоял. Я замер, всматриваясь. Фигура была смутно знакомой. Я неуверенно помахал ему рукой. Человек вдалеке помахал мне в ответ. Странно. Он был одет совершенно не по сезону, в какой-то лёгкий плащ, который трепал ледяной ветер.

Я предпринял попытку добраться до него. Побежал. Бежал изо всех сил, спотыкаясь о корни. Но чем дольше я бежал, тем отчётливее понимал, что расстояние не сокращается. Я словно бежал на месте в густом киселе. Уставший, я без сил присел на обледеневшую ступеньку разрушенного крыльца и закурил дрожащими руками. Человек, видевший меня, в ту же секунду сделал так же. Что это, чёрт возьми?

Мысли, как осы, роем кружились в голове. Пришло страшное, леденящее осознание: я застрял. Я нашел ответ, но цена была высока.

Рядом со мной на ступеньку неслышно присел старик в старинном камзоле. Леонардо да Винчи.

— Ты нашёл её. Формулу, — сказал он, усмехнувшись в густую бороду. — Одну из тех многих, которые спрятаны от этого мира, чтобы не разрушить его раньше времени.

Он аккуратно взял тлеющую папироску из моих онемевших пальцев и с наслаждением затянулся, выпустив струю дыма, которая тут же превратилась в ледяной пар.

— Не останавливайся. Ты на верном пути, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Но путь этот тебе теперь придётся идти в одиночку. В своём собственном мире.

Я сидел на ступеньке и смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Мой разум, ещё секунду назад ликующий от триумфа, теперь пытался переварить невозможное. Леонардо. Тот самый Леонардо, чьи зеркала и шифры я изучал годами, сидел тут рядом со мной, осязаемый, на обледенелых ступенях, стряхивая пепел с рукава своего камзола.

— Где Генри? — хрипло спросил я, и мой голос прозвучал неестественно тихо, словно воздух здесь был слишком разрежен, чтобы переносить звук. — Где моя группа? Они же были там, внизу...

— Как бы тебе объяснить... Ты как бы здесь, но тебя и нет вовсе. Ты между... Между словом, между скриптом, написанным программистом. Ты всегда теперь будешь между. Пока не найдёшь ответы и выход.

Да Винчи тяжело вздохнул, и в этом звуке послышалась усталость веков.

— Они всё ещё там. На крыше. Они ищут тебя в обломках дерева, думая, что ты провалился внутрь. Но для них ты исчез в тот момент, когда шагнул за порог этой церкви. Ты стал наблюдателем, который выпал из их уравнения. Твоя волновая функция коллапсировала в другую точку.

Он поднял руку и указал длинным, жилистым пальцем в сторону фигуры в лёгком плаще.

— А это... Это не эхо. И не галлюцинация твоего уставшего мозга. Это хозяин этого берега. Твой антипод. Тот «ты», который никогда не был одержим идеей параллельных миров. Тот, кто в своё время не полез через окно, не собрал эту команду и не поплыл на этот остров. Он просто жил.

Я вгляделся в фигуру вдали. Теперь, когда морозный туман слегка поредел, я увидел его лицо. Моё лицо. Но без тех безумных, лихорадочных искр в глазах, которые я привык видеть в отражениях зеркал. Мой двойник смотрел на меня с вежливым, чуть испуганным любопытством, словно на беглеца, сбежавшего из психиатрической лечебницы.

— Формула, которую ты нашел... — продолжил старик, поднимаясь на ноги. Суставы его не хрустнули, он двигался с плавностью, не свойственной его возрасту. — Это не просто математика. Это практически нулевая точка отсчёта. Или исходный код. Ты ведь помнишь ту металлическую пластину. Верно? Ветви от точки отсчёта. Точка отсчёта — это твоя формула. Одна из них. Их множество на каждом из путей. Когда ты понял её смысл, когда твой мозг настроился на эту длину волны, ты перестал быть частью *их* мира. Ты стал частью *этого*.

— Но зачем? — крикнул я, и от отчаяния в моём голосе ледяной воздух вокруг задрожал. — Зачем мне это, если я потерял своих друзей?! Зачем мне эта истина, если она стоит мне всего?! В чём тогда скрыт смысл, если я должен нести это бренное существование в одиночку?

Да Винчи остановился и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было насмешки, только глубокое, бездонное сочувствие.

— Затем же, зачем бабочка разрывает кокон. Ей больно. Ей холодно. И она больше никогда не увидит тех гусениц, с которыми ползала по одному листу. Но зато у неё есть небо.

Он шагнул в сторону, и его силуэт начал растворяться в утреннем мареве, становясь полупрозрачным, словно старая фреска, смываемая дождём.

— Формула у тебя в голове. Но это лишь ключ от двери. Теперь тебе нужно найти замок. Ищи вторую часть. Ту, что спрятана в самой ткани этого мира. Не позволяй ему... — он кивнул в сторону моего двойника, — запереть тебя в его скучной, безопасной жизни. Ты теперь учёный нового мира, мой друг. Твой эксперимент только начался.

И он исчез. Остался лишь слабый запах старой бумаги и тлеющего табака.

Я остался сидеть на ступенях один. Холод больше не пронзал меня насквозь. Наоборот, я чувствовал странную, кристальную ясность. Я закрыл глаза и снова увидел формулу, горящую в сознании огненными буквами.

$$ M_{\alpha\beta} = \aleph_0 \cdot \frac{\sqrt{\Delta E \cdot \Delta t}}{1 + \xi \cdot |\Psi_\alpha - \Psi_\beta|^2} \cdot \cos(\kappa \cdot \Delta S + \varphi_0) $$

Я открыл глаза. Двойник вдали всё ещё стоял там, неуверенно переминаясь с ноги на ногу в своём нелепом лёгком плаще. Он сделал шаг в мою сторону, затем остановился, явно не зная, как реагировать на человека, который только что беседовал с пустотой.

Я медленно поднялся на ноги. Заплаты на моих штанах, которые я так любил и которые теперь казались реликвией из другой вселенной, предательски хрустнули от льда.

— Хорошо, Леонардо, — прошептал я вслух сам себе, и уголки моих губ дрогнули в первой за долгое время искренней, хищной улыбке. — Раз уж я разорвал кокон...

Я расправил плечи, вдыхая обжигающий, непривычный воздух чужого мира, и сделал первый шаг навстречу самому себе. Время собирать новые улики. Ибо я обязан выбраться отсюда или хотя бы суметь послать сигнал Генри, что я в порядке.

Архангел. Путь без масок

Серое небо нависало над городом, как старое одеяло, которое кто-то забыл убрать после ночи. Капли то и дело стучали по подоконнику — тихо, ненавязчиво, словно перебирали клавиши расстроенного пианино. Комната пахла остывшим чаем и чем-то сладким: может, ванилью, а может, просто надеждой, которую она сама себе напридумывала за бессонную ночь.

«И погода сегодня не очень, как и моё настроение. С утра моросит мелкий дождь».

Телефон тихонько пискнул, засветив экраном. Она потянулась. На экране высветилось: «Ты же ведь придёшь?» Она прочитала и отложила телефон в сторону.

«Что же мне надеть сегодня? Маска... Улыбка должна быть чёткой и красивой... Может, вот эту?» Она примерила улыбку и посмотрелась в зеркало... Маска постепенно как бы склеивалась с кожей лица. Она предприняла попытку улыбнуться... Нет... Эта слишком фальшивая. Неестественно. Да и дёсны видны. «Я только напугаю его этим». Она аккуратно сняла её и взяла с кровати другую. Тааак, а вот эта... Она посмотрела в зеркало и сама себе засмеялась... Нет... Точно не эту... Тут взгляд слишком удивлённый. А если вот эту? Она посмотрела и увидела в зеркале губки бантиком... Нет-нет. Только не эту. А тут вообще очень яркий румянец, что он обо мне подумает? А-ля мисс Смущение? После она взяла другую, потом ещё, и ещё, и ещё... Она перебрала всё, что есть, но ничего не подходило... Не то и это тоже... Ничего не подходит... Что же мне делать... Она на миг закрыла лицо ладошками.

«Это ведь моё первое свидание...» — сказала она вслух, снимая последнюю маску обеими руками и откладывая её в сторону. — Как я могу ему показаться такой...

Она повернулась и посмотрела в зеркало, но её встретил пустой взгляд без глаз, где были пришиты лишь пуговки разного размера, и полное отсутствие какой-либо мимики. Бледно-серая кожа обтягивала лицо. Она подперла его обеими руками и, глядя на себя, вновь повторила:

— Как я могу ему понравиться такой?

Но в голове роем кружилась одна мысль — когда он в СМС спросил её: «Ты же ведь придёшь?»

Она много раз представляла их первое свидание... Вот он подходит, она улыбается. И он берёт её за руку... Он... берёт... её за руку... Она отняла одну руку от лица и немного приподняла её вверх, крутя туда-сюда, как бы рассматривая свои тонкие пальцы...

— За руку... — повторила она вслух.

И сжала руку в кулак, как бы пытаясь сохранить тепло от чужого, хоть и призрачного, прикосновения... Она снова подперла рукой голову и повернулась посмотреть в сторону кровати. На мягком розовом покрывале красовалась ощутимая гора из масок...

— Пора... — сказала она вслух, напялив невзрачную толстовку и кеды с джинсами. — Иначе опоздаю. И лицо спрятать не забудь... — сказала она себе вслух. — Я всего лишь взгляну на него мельком... Только один разочек — и пойду. Я не могу ему показаться в таком виде. Без лица... Я уверена, что такой я ему не понравлюсь...

В двенадцать дня она дошагала до места встречи и аккуратно спряталась за угол здания. Метрах в тридцати стоял он. С рюкзаком на плече и в рубашке поверх майки.

«Выглядит как тинейджер...» — хихикнула она, а в этот момент сердце предательски застучало, и нервный ком, который она не могла проглотить, подкатил к горлу. «Да... Ты же знала, знала, что он тебе понравится. Зачем же пришла сюда? Трусиха...» — полушёпотом ругая себя. Она выглянула ещё раз.

Он достал телефон, посмотрел на экран и нахмурился. Быстро набрал что-то, сунул руку обратно в карман и снова огляделся — растерянно, по-щенячьи, чуть привставая на носках, будто так можно было увидеть дальше.

Через секунду её карман завибрировал.

Она достала телефон мокрыми от дождя пальцами: «Я уже тут. Стою как дурак у фонтана. Ты где? :)»

Смайлик. Он поставил смайлик.

Она прижала телефон к груди, как будто тот мог выпасть и разбиться, — хотя разбиться могла только она сама.

«Я рядом», — набрала она. Палец завис над кнопкой. «Я рядом, но без лица. Без улыбки. Без ничего».

Стёрла. Набрала снова: «Иду».

Ноги не слушались. Дождь усилился — тонкие нитки воды стекали по капюшону толстовки, по джинсам, по кедам. Она шагнула из-за угла. Один шаг. Второй. Третий.

Он поднял голову.

Она успела отвернуться и засеменила в сторону здания. Снова за угол.

Чья-то тёплая рука мягко легла ей на плечо:

— Привет, — сказал он тихо. — Я думал, ты не придёшь.

Она хотела ответить. Хотела сказать что-то умное, что-то красивое — любое из тех слов, которые репетировала перед зеркалом всю неделю. Но из горла вырвалось только хриплое:

— Я... без маски.

Он пожал плечами, поправив лямку рюкзака.

— А я без зонта. Так что мы оба немного не готовы.

И протянул ей руку.

Она посмотрела на его ладонь. На тонкие пальцы — точно такие, какие она представляла, только настоящие, тёплые, с каплями дождя на костяшках.

Медленно, очень медленно она разжала свой кулак. И вложила руку в его.

Он сжал её пальцы — осторожно, как будто держал что-то хрупкое.

— Пойдём? — спросил он. — Тут рядом кафе. Там сухо. И какао.

Она повернулась и, глядя на него пуговками, которые немного поблёскивали от дождя, кивнула.

Муки выбора

Муки выбора

— Каждый раз, когда ты принимаешь неверное решение, дорогуша, кто-то умирает. Ты осознаёшь теперь всю тяжесть и ответственность моих слов?

Я кивнула.

— Но что мне делать? Тот лист... С ответами, что я списала... Они ведь верные? Зачем мне из-за такого пустяка нести столь тяжкое бремя ответственности?

— Это твой выбор и твоя ответственность. Хотела бы я, чтобы это было иначе, — сказала она и открыла окно.

— Вам душно? — спросила я.

— Не думаю. Но все действия имеют последствия, а это будет твоя ноша.

— Но это нелепица, — возразила я. — Это же просто списанные ответы. Как они повлияют на что-то? Это всего лишь цифры...

— Твои домыслы и пустые убеждения не дают тебе мыслить широко. Ты стала мало читать в последнее время.

— Да, я признаю это... — ответила я и, открыв пианино, нажала пару клавиш.

— А теперь мне нужно спуститься, — жестко отчеканила она.

— Да, но там же окн... — я не договорила, повернула голову и увидела, что она стоит на карнизе. — Под... Подождите... Я могу всё объяснить... Прошу... Куда вы уходите... Там... Тааам... Высоко.

— Я знаю, милая, но, как я сказала, за каждый неверный твой выбор кто-то умирает...

С этими словами она спрыгнула вниз, как только я подскочила к окну. Я резко зажмурилась, будто увидев яркий свет, что так режет глаза после темноты.

Внизу слышались крики и отчетливо раздавался хруст ломающихся костей. Тело частично зацепилось за карниз, а потом сползло с тихим «шмяк» на асфальт.

Я боялась посмотреть вниз... Этаж был девятый. Но всё же на шатающихся ногах подошла к открытому окну и глянула на фигурку в неестественной, сломанной позе где-то внизу.

«У каждого неверного выбора... свои последствия», — повторила я вслух, и сбоку услышала жалобное: «Мяу...». На карнизе у соседнего окна сидел котёнок. Он так неловко ходил там, скользя лапками по металлической глади, что вот-вот норовил сорваться вниз, скребя коготками и хватаясь за невидимое спасение, тем самым царапая мне душу изнутри.

Сев на подоконник, я перевесила ноги за окно. Аккуратно держась двумя руками за раму, я вылезла наружу и потянулась к тёплому комочку, который вот-вот мог упасть, если я не успею его спасти... Ладошки потели... Я повисла на тонкой грани между жизнью и бездной, чувствуя, как предательски скользят пальцы по холодной раме.

Я зажмурилась и, выдохнув, протянула руку. Кончики пальцев почти коснулись тёплой шерсти, как мне казалось, но, не нащупав его, я открыла глаза и посмотрела перед собой. Никого не было. Сорвался? — подумала я, — или мне это просто показалось? Я посмотрела вниз... Нельзя... Нельзя это делать... Пальцы нещадно заныли... Котёнка нигде нет. Только горстка людей с криками и подобие «куклы», лежащей на асфальте в кровавой одежде, в неестественной позе... Пальцы немели... Я уже их не чувствовала... Я предприняла попытку вернуться, но подтянуться не было сил... Вот таааак. Ещё... Ещё чуть-чуть. Неет... У меня совсем нет сил. Что делать? Падать вниз? — промелькнуло в моей голове. — Я почувствую что-то? Говорят, что за пару секунд до смерти вся жизнь проносится перед глазами. Я смогу хоть что-то вспомнить? Или только почувствую момент удара, когда соприкоснусь с асфальтом?

Вспомни... С чего всё началось... Лифт... Я зашла в лифт и нажала кнопку. Девятый этаж... так. Но... было одно «но»... Он не ехал вверх. Он сжимался постепенно. Пространство сужалось и сдавливало меня, не оставляя шансов. Кнопки... Жми кнопки! Экстренная служба... Где кнопка звонка диспетчеру? Куда делись все кнопки? Я сейчас умру? Мамочки... Металл начал теснить всё ближе... Мне стало трудно дышать. Замкнутое пространство... Смешно... Нелепый смешок нервного человека... Меня сейчас сложат в металлический квадрат... На ноге хрустнула кость... Боже... Как больно... Пальцы застряли в щели отверстия, куда я намеревалась просунуть их, пытаясь вырвать доску... Набухли, как сосиски... Крови не было... Сейчас всё закончится? Это всё? Голова застряла в неестественном положении... я не могу больше двигаться... И вдруг тихий хруст... нет, неееет. Что с глазом? Почему он больше не видит? Ещё хруст... Темнота...

И вот я в залитой солнцем комнате пишу экзамен. Я посмотрела в окно... Нужно списать ответы... Это же легко... Ничего же не случится.