Замшелые кости

Глава 1

Начало

Сознание вернулось к Химуро вместе с болью. Холодная, тупая и всепроникающая, она исходила отовсюду: от промокшей насквозь одежды, прилипшей к коже, от острых краев камней, впивавшихся в спину, от леденящей сырости, поднимавшейся из самой земли. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим гнилой хвоей, прелой листвой и чем-то медвежьим, звериным. Она открыла глаза. Над ней смыкался потолок из еловых лап - тёмных, мшистых, почти чёрных на фоне унылого серого неба. Каждое движение отзывалось пронзительной ломотой в суставах. Она подняла руку, чтобы коснуться лица - щека и скула горели огнём, будто по коже провели раскалённой проволокой. Шрам. Жгучая, почти невыносимая боль свежей раны, но память о том, как он появился, была пуста и темна, как этот лес. Ещё одна волна тошноты и слабости накрыла её, и мир снова расплылся, исчезнув в беспамятстве.

Во второй раз она очнулась чуть живее. Тело хотя бы подчинялось, хоть и со скрипом. С трудом перекатившись на бок, Хима осмотрела своё ложе. Это была не яма, а скорее углубление, вымытое водой между переплетением гигантских корней. Они пронизывали каменистую почву, как костяные пальцы великана, сжимая её в каменном кулаке. Земля была влажной, бархатистой от густого мха, и вызывала ощущение холодного поцелуя, просачивающегося сквозь тонкую ткань одежды. Поднявшись на локти, она огляделась. Только лес. Бесконечные, уходящие в сумрак колонны елей. Ни просвета, ни тропы, ни звука, кроме собственного прерывистого дыхания и редких капель, падающих с хвои. В голове - густой, непроглядный туман. Ни имени, ни прошлого, только животный инстинкт - уйти отсюда.

Собрав волю в кулак, Химуро выбралась из углубления, цепляясь за скользкие корни. На ногах она стояла неуверенно, мир покачивался. Сделав первые шаги, она попыталась идти вперёд, туда, где чуть светлее. Но мокрый, покрытый плёнкой зелёного мха камень оказался коварнее льда. Нога резко ушла вперёд, тело - назад. Короткий вздох, попытка схватиться за воздух - и падение вниз, в неглубокий овраг. Удар оземь пришелся на плечо и голову. В висках вспыхнула ослепительная вспышка, и сознание, не найдя за что зацепиться, в третий раз погасло.

Придя в себя, Хима сначала не поняла, где находится. Над ней снова было небо, но ощущения были иными. Она лежала не на голой земле, а на чём-то дугообразном и твёрдом. Медленно повернув голову, она замерла. Она находилась в своеобразной ложбине, стенки которой образовывали не корни, а странные, слегка изогнутые пластины, торчащие из земли. Они были старыми, испещрёнными глубокими бороздами, покрытыми пепельным мхом и кружевами лишайника. Их одинаковый изгиб, их неестественная правильность навевали жуткую догадку. Это были ребра. Огромные, окаменевшие от времени рёбра, сложившиеся в гигантскую птичью клетку или ловушку.

Инстинкт велел выбраться. В панике Химуро вцепилась ладонью в ближайшую костяную дугу, чтобы оттолкнуться. Острая, жгучая боль пронзила руку - на пластине был скрытый осколок или острый край. Она отдернула ладонь, увидев на коже рваную рану и алую кровь, уже стекавшую на серую кость. Руку пронзила острая, короткая боль, которая сменилась странным головокружением. Мир на миг дрогнул, будто качнулась плёнка реальности.

- Сотрясение, - пронеслось в пустой голове, - нужно переждать слабость.

Но ждать уже не приходилось. Тишину оврага разрезало тихое, сухое потрескивание. Звуки шли из-под земли. Затем ещё один, и ещё - они нарастали, сливаясь в угрожающий хруст. Земля под ней мелко задрожала. И тогда она увидела, как капля её крови, попавшая на ребро, не просто осталась там, она впиталась, словно кость была сухой губкой. Исчезнув на глазах за секунды. Как только капля крови исчезла, шевельнулось само ребро. Едва заметно, с тихим скрипом, сместив комья влажной земли.

Ужас, чистый и всепоглощающий, выбросил Химуро из оцепенения. Мысли исчезли, остался лишь один импульс:

- Прочь!

Она судорожно заработала руками и ногами, цепляясь за всё, что не было костью - за камни, за выступы глины, за чахлые пучки травы. Скользя, срывая кожу с пальцев, она карабкалась по осыпающемуся склону оврага. Сердце колотилось где-то в горле, каждый вздох был огнём. Последним отчаянным усилием она выкатилась наверх, на мягкую, но теперь не дающую никакого успокоения подстилку из хвои.

Она обернулась, не в силах не смотреть. То место, где она только что лежала, теперь было эпицентром кошмара. Почва вздувалась, словно кипела, и с глухим грохотом осыпалась. Из-под противоположного склона, вынося с собой пласты грязи и камней, показалась громадная выпуклость. Белесое, в трещинах и наростах. Лоб. За ним - глазницы, пустые и бездонные. Череп. Его размеры были огромны. Раздался оглушительный, сухой треск, и из земли, словно спасаясь от плена, вырвалась костяная рука. Пальцы, каждый толщиной в её запястье, сомкнулись на здоровом валуне, вдавившись в камень. Грудная клетка с рёбрами, в которой она несколько минут назад лежала, с гулким скрежетом выпрямилась, расширилась, имитируя вдох. И вся конструкция, титанический скелет, начала своё восхождение из могилы.

Он встал во весь свой немыслимый рост, заслонив собою полнеба. Кости, некогда белые, теперь были цвета грязного мела и болотной тины, испещрены паутиной трещин и ковром мхов. Череп с зияющей пробоиной у виска медленно повернулся. В левой пустой глазнице, в самой её глубине, мигнул и разгорелся синий огонёк. Холодный, мерцающий, как гниющая древесина, полный немого, леденящего душу сознания. Вслед за ним зажёгся второй. Их двойной взгляд был тяжелее каменных глыб.

Скелет был колоссом. В его грудной клетке Химуро действительно могла бы уместиться, свернувшись калачиком. Рёбра были надтреснуты, на поясе болтались остатки сгнившей кожи, похожей на обрывки брони или звериной шкуры. Ржавое кольцо тускло блеснуло на костяном пальце. С плеча свисал ошметок когда-то прочного ремня. Он стоял, слегка покачиваясь и скрип его суставов был похож на скрежет древних мельничных жерновов. А два синих светильника во тьме черепа теперь неотрывно, с неумолимой точностью, были устремлены на неё. На Химуро, прижатую к корням ели, пытающуюся вжаться в землю, раствориться, исчезнуть. Он нашёл её. И тишина после его пробуждения была громче любого рёва.

Хима вжалась в щель между корнями ещё сильнее, словно пытаясь просочиться в саму древесину. Запах влажной гнили, земли и старого мха заполнил ноздри. Он был густым, почти осязаемым, похожим на запах свежей могилы. Холод от почвы, пронизывающий, кладбищенский холод, поднимался по её бокам и спине, медленно вытягивая остатки тепла из тела. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко. И ей казалось, что этот стук разносятся эхом по всему лесу. Мысли спутались, разбежались, оставив одну, выжженную страхом:

- Я не хочу умирать. Не хочу. Не здесь.

Она зажмурилась, вжимая веки так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Зрение отключилось, и мир сузился до звуков. И звуки эти были ужасны.

Сперва это был глухой, тяжёлый скрежет - будто огромный камень сдвигали с места. Потом - сухое, отрывистое потрескивание, так ломаются вековые ветви. Но хуже всего был ритм. Медленный. Неумолимый. Скрип-скрежет, пауза, скрип-скрежет, пауза. Это звучало как шаги. Огромные, костяные шаги, которые дробили лесную подстилку и вдавливали в мягкую почву камни. Звук приближался. Он шёл не прямо к ней, а чуть наискосок, но с каждой секундой становился отчётливей, громче. Хима услышала, как что-то тяжёлое и шершавое проволоклось по стволу соседней ели - возможно, костяная рука исполинского скелета провела по древесине, ощупывая её. Воздух, и без того холодный, будто вымерз окончательно.

А потом наступила тишина.

Будто сам лес затаил дыхание. Даже её собственное сердцебиение, ещё секунду назад оглушающее, стихло, приглушённое этим внезапным, абсолютным безмолвием. Шорох ветра в вершинах прекратился. Не слышно было ни капели, ни шуршания жучка под корой.

Тишина была хуже скрежета. Она была полна вопросов. Он остановился? Ушёл? Или... стоит прямо сейчас в двух шагах, наклонив свой проломленный череп, и смотрит в её убежище, высматривая движение, слушая предательский звук дыхания?

Хима не дышала. Грудь горела от нехватки воздуха, но разжать стиснутые зубы она боялась. Веки, сжатые до боли, она не решалась открыть. Вся её вселенная свелась к темноте под закрытыми глазами и к леденящей тишине снаружи, которая длилась секунду, другую, третью... и грозила продлиться вечность.

Тишина медленно, будто нехотя, стала наполняться обыденными лесными шорохами. Где-то вдалеке упала шишка, мягко шлёпнувшись о мох. Капля, скопившаяся на хвое, прорвалась вниз и звонко ударила о камень. Лес словно выдохнул, вернувшись к своему вечному, равнодушному существованию. Того ужасающего, пронзающего душу, скрипа больше не было.

Медленно, преодолевая страх, который теперь больше походил на глубокое оцепенение, Хима разлепила веки. Мгновение мир был размытым, а потом встал перед ней во всей своей мрачной ясности. Одежда - порванная, грязная - прилипла к телу, вытягивая последнее тепло. Холод перешёл из разряда неприятных ощущений в нечто абсолютное, в саму суть её бытия. Он проникал в кости, делая их хрупким льдом, сковывал мышцы тупой, неумолимой болью. В голове, очищенной адреналином и страхом, проступила мысль: если продолжать лежать здесь недвижимо - эта щель между корнями станет её ледяной, безымянной могилой. И её никто никогда не найдёт.

Собрав волю в кулак, она пошевелила пальцами, одеревеневшими от холода и долгого напряжения. Они не слушались, словно были чужими. С хрустом в шее, похожим на трение льдин, она повернула голову, скользя взглядом по знакомому пейзажу. Мрачный, сырой, тёмный еловый лес. Ничего необычного. Никаких следов гигантских шагов, развороченной земли. Сердце ёкнуло слабой, почти несмелой надеждой. Может, ничего и не было? Сон наяву, порожденный болью, кровопотерей и ужасом одиночества? Галлюцинация израненного сознания, пытающегося найти хоть какую-то форму для своего страха?

С этим, почти утешительным предположением, Хима, стиснув зубы от боли, начала выползать из убежища. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Силы покидали её с каждым сантиметром, на который она отползала от корней. Края зрения темнели, сознание плыло, грозя вновь обрушить её в беспамятство. Она поднялась на колени, и все вокруг нее закачалось. Руки, упёртые в холодный мох, дрожали. Усталость и холод достигли такой степени, что даже страх казался теперь роскошью. Роскошью - на которую не осталось душевных сил. Что бы ни было там, впереди, уже не имело значения.

И тогда она подняла взгляд.

Он стоял там.

Костяное чудовище. Неподвижно, как древнее изваяние, прислонившись спиной к стволу исполинской ели. Его гигантская фигура, высотой под четыре метра, сливалась с вертикалями древесных стволов, но её невозможно было не узнать. Глазницы, две чёрные бездны, были прямо на неё устремлены. В их глубине мерцали два тусклых, синих огонька - холодные, не моргающие, полные немого внимания.

Но в его облике что-то изменилось. Теперь через грудную клетку и одно плечо был перекинут рваный, обвисший лоскут. Он был из тёмной, почти чёрной кожи, потрескавшейся от времени, густо поросший по краям таким же серо-зелёным мхом, что покрывал его кости. Плащ. Или то, что от него осталось. Он висел нелепо и странно, придавая скелету вид какого-то забытого, одичавшего стража.

Мысль, возникшая в голове Химы, была лишена всякой эмоции, лишь горькая, циничная усмешка где-то на дне души.

- Забавно. Решил принарядиться перед тем, как прикончить меня. Ну что ж… церемонный тип.

Она не двинулась с места. Силы для бегства закончились. Да и смысла не было. Она просто сидела на коленях, мокрая, дрожащая, и смотрела на него, смиряясь с неизбежным концом. Ждала рывка, сокрушительного удара, хруста своих костей в его исполинской хватке.

Прошла минута. Другая. Время растянулось, стало тягучим и липким, как смола. Но ничего не происходило. Скелет не шелохнулся. Он стоял, опираясь на дерево, и смотрел. Только два тусклых синих огня в чёрных глазницах, казалось, прожигали пространство, упираясь в её маленькую, замерзающую фигурку. Это было не ожидание атаки. Это было безмолвное, непостижимое, полное древнего, ледяного любопытства наблюдение. И это отсутствие действия было в тысячу раз страшнее любой ярости.

Первой нарушила гнетущее молчание Хима. Ей потребовалось усилие, чтобы разомкнуть онемевшие, почти слипшиеся от холода губы. Воздух с силой прошел через пересохшее горло, и звук, который родился, был чужим, глухим, лишенным всяких оттенков.

- Я умру здесь... - прошептала она, и её голос сорвался на хрип. Это была не жалоба, а констатация. Констатация факта, такого же неопровержимого, как камень под коленями.

Два синих огонька в глазницах скелета на мгновение вспыхнули ярче, бросив на окружающий мох и корни короткие, призрачные тени. Раздался тихий, сухой хруст, как у давно не смазанных дверных петель. Гигантский череп медленно, с явным усилием, покачнулся из стороны в сторону. Отрицание? Непонимание?

Всё ещё не веря в реальность происходящего, движимая не мыслью, а последним остатками надежды утопающего, Хима выдавила вопрос:

- Ты... меня понимаешь?

Череп перестал качаться. Замер на мгновение. А потом так же медленно, с тем же скрипящим звуком, кивнул. Один раз, коротко и чётко. Движение было странным, нечеловечески плавным и в то же время каким-то механическим.

Мир для Химы сузился до этого кивка. Все - холод, боль, страх - отступило куда-то на задний план, оставив лишь чистую, леденящую душу нереальность. И в этой нереальности костяная громада колыхнулась. Кости заскрежетали, плащ из мшистой кожи взметнулся. Существо сделало тяжёлый, гулкий шаг вперёд. Потом другой. Оно не спешило. Его походка была неуклюжей, но невероятно устойчивой, будто каждый шаг вдавливал его в саму почву леса.

Хима не шелохнулась. Древний инстинкт замирания сработал безотказно. Она лишь смотрела, как пустые глазницы, мерцающие синим, становятся ближе, крупнее. Её сознание, перегруженное произошедшим, как будто отключилось от тела. Она была лишь наблюдателем. Наблюдателем собственной гибели, которая почему-то медлила наступить.

Скелет остановился в двух шагах от неё, отбрасывая на неё длинную, ломаную тень. Потом, с громким скрипом суставов, похожим на звук падающего дерева, он опустил одно колено на землю. Огромный череп на длинном позвоночнике медленно приблизился к её лицу, навис над ней. Теперь она могла разглядеть каждую трещину на пожелтевшей кости, каждый нарост лишайника. От него пахло сырой землёй, камнем и чем-то древним, не поддающимся определению - запахом веков, проведённых в темноте.

***

Один из синих огоньков в правой глазнице тускло мигнул. И в этот миг в Химе что-то щёлкнуло. Не мысль. Не приказ. Глубокий, подсознательный позыв, возникший будто из ниоткуда. Коснуться. Просто протянуть руку и коснуться этого мерцающего света.

Оцепенение спало с неё, как разбитая скорлупа. Руки, ещё минуту назад лежащие беспомощно на коленях, сами собой поднялись. Дрожащие, посиневшие от холода пальцы медленно поползли вперёд, к черепу, к правой глазнице, где теплился холодный огонёк.

Она не думала об опасности. Не думала вообще ни о чём. Было лишь это непреодолимое влечение.

Кончики её пальцев коснулись синего свечения.

Мир взорвался теплом.

Не внешним, а идущим изнутри. Резкая, почти болезненная волна жара пробежала по её пальцам, ворвалась в ладони, взметнулась по запястьям в руки, а затем разлилась по всему телу. Это было не тепло костра. Это было тепло жизни, возвращающейся в закоченевшие конечности, тепло крови, снова устремившейся по сосудам. Оно сжигало холод, вытесняло пронизывающую сырость, заставляя её вздрогнуть всем телом.

Синий огонёк, которого она коснулась, будто прилип к её ладоням. Он не горел, а словно стёк с кости, втянулся в её кожу, как вода в сухую землю. Свет погас, оставив после себя в глазнице лишь пустую, бездонную черноту и остаточное, быстро тающее ощущение странного тепла.

Череп резко отпрянул, костяная шея с громким хрустом откинулась назад. Теперь он смотрел на неё лишь одним-единственным синим огоньком, горящим в левой глазнице. В этом взгляде не было ни угрозы, ни ярости. Было что-то иное. Напряжённое внимание? Удивление? Пустота?

Хима опустила руки, сжимая и разжимая кулаки. По её жилам всё ещё бежали отголоски странного тепла. Она была жива. Она не была раздавлена. А перед ней, на колене, замер исполинский скелет, утративший половину своего призрачного света и молчаливо взиравший на неё одним синим, немым оком.

Тело все еще ныло, каждый мускул напоминал о перенесенном падении, о стремительном восхождении по крутой стене оврага и ледяном страхе. Но то странное тепло, что влилось в нее при прикосновении к синему огню, не исчезло бесследно. Оно отступило от поверхности кожи, перестав жечь пальцы. Осталось где-то в глубине - тусклым, дрожащим угольком в промороженной груди. Оно не согревало по-настоящему, но придавало сил. Не физических - телу требовались еда и тепло, - а скорее волевых. И вместе с этим призрачным облегчением пришло что-то ещё. Смутное, почти не уловимое чувство, похожее на отзвук чужого присутствия в собственной голове.

Закрыв глаза, Хима не просто ощущала холод земли под коленями и запах леса. Она почувствовала массивную, инертную тяжесть где-то справа от себя. Не зрением, не слухом, а чем-то иным, что будто настроилась всем телом на низкочастотный, за пределами слышимости, каменный гул-биение. Она поняла: гигант все еще рядом. Он не ушел.

Она открыла глаза и убедилась в этом. Костяной исполин так и оставался неподвижной, мрачной статуей, прислонившейся к ели. Единственный синий огонек в левой глазнице все так же был направлен на нее, но его свет казался чуть более приглушенным, уставшим. Попытавшись встать, она почувствовала, как мир накренился, поплыл. Она протянула руку, уперлась в холодный мох, и равновесие медленно вернулось. Она стояла, слабая, но уже не падающая. Подняв глаза на безмолвного стража, она тихо, почти не надеясь быть услышанной, произнесла:

- Спасибо.

Слово повисло в сыром воздухе. Череп с тихим, едва слышным скрипом кивнул. Всего один раз, едва заметно. Этого было достаточно. Костяная громада зашевелилась. Со звуком, напоминающим скрежет древних жерновов, она медленно, с видимым усилием поднялась с колена и вновь оперлась ладонью о ствол дерева, будто и правда нуждаясь в опоре. В голове Химы, сама собой, промелькнула мысль:

- Кажется, ему тоже тяжело.

Мысль была абсурдной. Почему ему? Почему не ей? Откуда она могла знать, что нежити, оживленному костяку, может быть что-то «тяжело»? Возможно, это было то самое едва уловимое «нечто» - слабый отголосок его состояния, пробравшийся по той странной нити, что возникла между ними в момент касания. Сейчас было не время разбираться в этом. Рациональные объяснения рассыпались, как труха, в этом лесу, где из земли вставали скелеты.

Тепло внутри продолжало угасать, таять, как последний снег на весенней проталине. А вот насквозь мокрая, рваная одежда никуда не делась. Холод, временно отступивший, вновь начал свои осторожные, цепкие атаки. Он пробирался сквозь ткань, щипал кожу, напоминал о неминуемой гипотермии, если ничего не изменить. Оставаться здесь значило снова замерзнуть, впасть в беспамятство и, в конце концов, умереть. Нужно было двигаться. Вперед. Это был единственный вариант.

- Тем более, ее костяной спутник…

Мысль сформулировалась сама, и Хима на мгновение застыла. Уже спутник? Эта мысль не столько напугала, сколько насторожила, вызвала внутренний, почти неосознанный протест. Идти по лесу в компании трехметрового ожившего скелета? Но протест тихо угас, не найдя почвы. Страх перед ним трансформировался. Он не напал. Он… отдал часть своего света? Спас от холода? И сейчас просто стоял, и смотрел. Мысль о нем как об угрозе потускнела, уступив место более насущной:

- Одна я тут точно сгину. А с ним… что будет с ним?

Решено. Пора двигаться. Но куда?

Она медленно обернулась, скользя взглядом по однообразной стене елей. Ни тропы, ни признаков жилья, ни ручья. Только бесконечные, мокрые стволы и сырая хвоя под ногами. Выбора, по сути, не было. Надо идти туда, где чуть светлее. Где густота ветвей хоть немного редела, пропуская чуть больше серого, бестелесного света с небес. Она сделала первый неуверенный шаг в ту сторону, волоча ноги по мшистой земле. Потом второй.

И за ее спиной раздался скрежет. Тяжелый, влажный звук шага. Она обернулась. Исполин оторвался от дерева. Он медленно, не глядя на нее, повернул свой череп в ту же сторону, куда шла она. И сделал первый, гулкий шаг. Не вплотную за ней. Сбоку. На почтительной и явной дистанции. Одинокий синий огонек в его глазнице мерцал ровно, указывая путь сквозь сумрак. Путь в неизвестность, который теперь предстояло пройти им обоим.

Глава 2

Чаща

По ощущениям, прошло уже несколько часов. Но лес не менялся, будто они шли по одному и тому же месту, закольцованному в бесконечной, сырой перспективе стволов. Спокойствие еловой чащи, то самое гнетущее, вечное безмолвие, теперь нарушалось тремя звуками. Треском сломанной под тяжелой поступью ветки. Долгим, скрипучим скрежетом, когда исполин переставлял ногу или искал опору для костяной ладони. И редкими, сдавленными всхлипами, которые вырывались из груди Химы, когда особенно резкий порыв ветра пронизывал насквозь мокрую ткань и добирался до кожи.

Дрожь стала её постоянным состоянием. Мелкая, неконтролируемая, она пробегала по спине, сводила челюсти, заставляла стучать зубами. Руки, побелевшие от холода, бессильно обхватывали плечи, пытались растереть их, но это лишь разгоняло по коже мурашки, не принося желанного тепла. Ноги двигались на автомате, почти не гнулись в коленях. Она шла, уставившись в землю перед своими ступнями, видя только мох, корни и мелькающие тени.

Скелет шел тяжело. Его скрип, сначала редкий, теперь стал постоянным фоном - протяжным скрежетом, будто кости терлись друг о друга без смазки. Его ранее прямая спина слегка сгорбилась, массивный череп был опущен. Временами он останавливался, и костяная рука с глухим стуком ложилась на ближайший ствол, будто давая отдохнуть не мышцам, а самой структуре, удерживающей его вместе. Хима уже почти не обращала на это внимания. Сознание сузилось до одной цели: не упасть. Упасть - значит уснуть. Уснуть - значит не проснуться.

Она выбилась из сил полностью. В глазах плыло, в ушах стоял тонкий звон. Мягкий, сухой островок мха у подножия огромной сосны манил её, как пуховое ложе. Ещё пара шагов… и можно рухнуть. Просто рухнуть и всё.

Исполин резко застыл на полушаге. Не остановился, а именно замер, прервав свой скрипучий ритм. Хима невольно подняла взгляд, оторвав его от земли.

Единственный синий огонек в пустой глазнице горел теперь не привычным тусклым свечением. Он пылал. Ярко, почти ослепительно в этом сером полумраке, бросая резкие, прыгающие тени на соседние стволы. Сердце Химы екнуло.

- Ярче, чем обычно, - промелькнула у неё мысль. И следом, с горькой иронией:

-Обычно? Кажется, я и правда начинаю свыкаться с компанией этого костяного уродца.

Она попыталась криво усмехнуться самой себе, но губы лишь дрогнули. И в этот миг скелет рванул.

Движение было резким, неожиданным и пугающе стремительным для такой громоздкой конструкции. Костяная рука, будто пружина, выбросилась вперед, в густую поросль папоротника и молодого ельника. Всё его тело подалось вслед, спина согнулась дугой. Левая рука с грохотом уперлась в большой, покрытый лишайником валун, чтобы сохранить равновесие.

Раздался звук. Не привычный скрип, а короткий, влажный хруст, похожий на то, как сминается под ногой весенний, напитанной водой снег. Он прокатился по лесу, отозвавшись эхом в самых глухих уголках.

Хима вздрогнула всем телом, отпрянула назад. Нога наткнулась на скользкий, торчащий из земли корень. Она попыталась удержаться, беспомощно взмахнула руками и тяжело рухнула на спину как раз на тот самый мягкий, сухой мох, о котором только что мечтала. Воздух с силой вышибло из груди.

Прежде чем к ней вернулось дыхание и способность мыслить, скелет уже выпрямился. При этом кости его скрипели с удвоенной силой, будто возмущаясь внезапной нагрузкой. Он развернулся к ней, загораживая своим исполинским силуэтом часть леса. И сердце Химы, только начавшее отходить от испуга, вновь дрогнуло, замерло на долю секунды.

В его гигантской костяной руке, сжатой в подобие кулака, билось что-то небольшое, пушистое и яростное. Зверёк, похожий на лису, но более приземистый, с короткими лапами и темной, почти бурой шерстью. Он вцепился острыми желтыми клыками в фалангу костяного пальца, яростно тряс головой, издавая горловой, надсадный рык. Его маленькое тело выгибалось в бессильной злобе.

Исполин, поскрипывая, рухнул на одно колено. Грохот от этого падения на землю отозвался в костях самой Химы. Он медленно, очень медленно, стал протягивать руку с пленником к ней. Синий огонек в его глазнице, всё ещё яркий, был прикован теперь не к зверьку, а к её лицу. В этом жесте не было угрозы. Была… настойчивость. И ожидание. Он словно подавал ей что-то. Что-то живое, тёплое и отчаянно сопротивляющееся.

Хима невольно закрыла глаза, пытаясь отгородиться от происходящего хоть на миг. Мир погас - исчезли серые стволы, мшистая подстилка, массивная костяная фигура. Но темнота под веками оказалась обманчивой. Она ощущала не просто отсутствие света. Она что-то чувствовала.

Сначала это было знакомое, уже успевшее стать почти привычным, ощущение - огромная, инертная, холодная масса рядом с ней. Холод не от температуры, а от самой сути. Отсутствие жизни, пустота, обтянутая окаменевшей памятью плоти. Так в её новом, смутном внутреннем восприятии ощущался её спутник. Массивный, неживой, молчаливый ледник, возвышавшийся рядом.

Но посреди этого леденящего безмолвия, прямо в его эпицентре, пульсировало нечто иное. Тёплое. Живое. Яростное и испуганное. Оно ощущалось как тусклая, трепещущая красная точка, зажатая в самом сердце ледяной, безжизненной конструкции. Точка, полная страха, боли и дикой, животной ярости. Контраст был оглушительным даже в этой внутренней, лишённой образов темноте.

Память, мутная и обрывочная, подбросила обрывок знания. Когда-то, давным-давно, в другой жизни, она слышала от какого-то уставшего капеллана или читала в потрёпанном манускрипте: - нежить ощущает саму жизнь. Чувствует её, как слепец чувствует солнце на лице, не видя его. Это их влечёт, как магнитом. Так проклятые отродья выискивают свою жертву и в кромешной темноте склепов, подвалов, пещер и на залитых лунным светом полях.

Не успела мысль до конца оформиться, как красная точка в её восприятии дрогнула, и начала угасать. Не резко, медленно. Как уголь, на который пролили воду. Свет её - тёплый, живой - стекал, таял, растворялся в окружающем ледяном мраке.

И в тот же миг до её ушей дотянулся звук. Уже знакомый влажный, глухой хруст. Звук ломающихся под прессом маленьких, тонких костей. Звук того, как что-то хрупкое и живое навсегда перестаёт быть таковым.

Хима открыла глаза. Реальность, ворвавшаяся в её сознание, была уже не ужасом ожидания, а констатацией свершившегося факта. То, что она видела, было лишь визуальным подтверждением того, что она уже почувствовала и услышала.

Гигантская костяная рука была всё ещё вытянута в её сторону. Пальцы, каждый толщиной с её руку, были плотно сомкнуты. Из-под них свисала мягкая, безвольная лапка с тёмными когтями. Тело зверька обмякло, потеряв всю свою яростную напряжённость. Из его приоткрытой, искажённой в беззвучном последнем рыке пасти тонкой, алой струйкой стекала на костяную ладонь кровь. Она была яркой, почти огненной на фоне грязно-бежевой кости и тёмной шерсти.

Исполин не двигался. Он просто смотрел на неё своим единственным синим глазом, всё ещё ярким. Затем, с тем же ледяным, механическим спокойствием, его пальцы разжались. Они разомкнулись без усилия, будто отпуская что-то незначительное.

Маленькое, обмякшее тело соскользнуло с ладони и мягко, почти бесшумно, шлёпнулось на ковёр из жёлтой хвои и мха. Оно лежало там, неестественно скрюченное. Последняя капля крови окрашивала мох под его мордой в тёмно-красный цвет.

Тишина, наступившая после хруста, была абсолютной. Даже ветер в вершинах елей замер. Хима не дышала, не могла оторвать взгляда от бездыханного комочка шерсти. Тёплое, живое пятно в её внутреннем восприятии исчезло без следа, поглощённое всё тем же холодным, массивным безмолвием, что исходило от исполина. Он не убил зверька из ярости или голода. Он просто сжал руку. Как человек мог бы нечаянно раздавить насекомое, даже не заметив этого. И в этой обыденности жеста заключалась настоящая, бездонная пустота.

Хима понимала. Мертвый зверек, лежащий у её ног на пожухлой хвое, предназначался ей. Это знание проникло в сознание не сразу, а медленно, как проступающая сквозь туман картина. Сначала был шок от внезапности и жестокости произошедшего. Теперь же оставалась лишь холодная, безрадостная ясность. Он поймал добычу. И принес её.

Скелет перед ней медленно колыхнулся, как мачта под порывом ветра, и выпрямился во весь свой гигантский рост. Кости его испустили долгий, усталый скрип, будто перегруженные механизмы. Затем он поднял руку. Чуть согнутый указательный палец, увенчанный потускневшим, ржавым кольцом, медленно, почти церемонно, опустился. Он не ткнул, а указал, точным, недвусмысленным жестом, на безжизненную тушку, лежащую у её коленей.

И в этот момент тело Химы ответило за неё. Живот, до этого лишь нывший тупой пустотой, внезапно скрутило острым, мучительным спазмом. Тошнота подкатила к горлу, горьким комом. Но это была не тошнота отвращения. Это было телесное, животное требование. Нестерпимый, огненный голод, дремавший под слоями шока, холода и усталости, пробудился и заявил о себе с жестокой силой.

-Когда я в последний раз ела?

Память не давала ответа, лишь подчеркивала пустоту. Она была истощена. Она умирала. И для того, чтобы не умереть, ей нужна была еда. Эта мысль была лишена эмоций, просто констатировала факт.

Хима смотрела на скелет, всё ещё не в силах пошевелиться. Он, в свою очередь, наблюдал за ней. Затем его рука переместилась. Костяные пальцы, медленные и точные, нашли своё собственное нижнее ребро, обхватили его кончик. Движение было небрежным и в то же время исполненным странной решимости. Раздался короткий, сухой треск, похожий на то, как ломается сухая ветка о колено. В глубине левой глазницы синий огонёк на миг вспыхнул чуть ярче - не болью, а чем-то иным, словно всплеском энергии.

От ребра отделился осколок, размером с её ладонь. Скелет медленно протянул его ей. Костяной клинок. Хима машинально, почти не глядя, протянула руку. Пальцы коснулись кости. С одной стороны, она была почти гладкой, холодной и сухой, покрытой шершавым, как наждак, лишайником. С другой - край был неровным, зазубренным, острым на вид. Металл кольца на костяном пальце блеснул тускло и безучастно.

Она взяла обломок. Он был неожиданно тяжелым в руке. Холодным, реальным.

Не говоря ни слова, не глядя больше на неё, скелет развернулся. Его массивные стопы с глухим стуком уперлись в землю, и он медленно, со своим привычным скрипучим ритмом, двинулся прочь, к стволу старой, сухой ели неподалеку. Он дал ей пространство.

Рука Химы медленно сжалась вокруг костяной рукояти. Теплота её собственной ладони начала понемногу отгонять холод кости. Её взгляд, наконец, оторвался от исполина и опустился вниз. На маленькое, тёмное тело, лежащее на мху. Шерсть была взъерошена, глаза прикрыты тонкой плёнкой. Из полуоткрытой пасти всё ещё сочилась алая ниточка.

Тишина вокруг была полной. Не было ни ветра, ни птиц. Только её собственное прерывистое дыхание и далёкий, равнодушный скрежет костей её спутника, остановившегося в тени дерева. Она сидела на коленях, сжимая в одной руке костяной нож, а другой опираясь о холодный мох. Внутри бушевала не битва между отвращением и необходимостью - отвращение было слишком большой роскошью для умирающей. Бушевало что-то иное: глухое сопротивление против того, во что её теперь заставляет превращаться этот лес. Но под этим сопротивлением, глубже и сильнее, лежал простой, неумолимый инстинкт. Он стучал в висках, сводил желудок и заставляла пальцы крепче сжиматься вокруг гладкой, местами шершавой кости.

Взгляд её застыл на тушке зверька. Она ещё не двигалась. Она просто смотрела, ощущая тяжесть инструмента в руке и пустоту в животе, которая начинала казаться единственной правдой в этом мире.

Глаза девушки на мгновение блеснули, в них мелькнуло не решение, а лишь первая, робкая вспышка мысли. Ладонь, до этого сжимавшая костяной клинок так, что побелели костяшки, разжалась. Пальцы онемели от напряжения. Хима медленно, с тихим стоном, поднялась на ноги. Мир снова закачался, но на этот раз она устояла.

Она осмотрелась, не поворачивая головы, скользя взглядом по деталям, которые раньше не замечала. Мертвое тело зверька. Мягкий, сухой островок мха под ним. Крупные, переплетенные корни старой сосны, образующие естественное сиденье. И где-то неподалеку, сквозь вечный гул в ушах, пробивался другой звук - негромкое, настойчивое журчание.

- Вода!

Слово прорезалось сквозь туман в голове, будто вспышка. И вместе с ним вернулось осознание жажды. Горло, пересохшее от страха и криков, которые оно так и не издало, сжалось. Жажда, всё это время приглушенная адреналином и ужасом, теперь заявила о себе в полную силу, присоединившись к мукам голода.

Сначала она осторожно, взяв зверька за лапу, оттащила тушку чуть в сторону, на более голую землю. Потом, не выпуская из руки костяной клинок, двинулась на звук. Ноги её были ватными, она шла медленно, предельно внимательно, опустив взгляд. Она научилась. Мокрый камень, скрытый мхом, корень, выступающий из тропки - всё это она обходила, делая неуверенные, но точные шаги. Третье падение в её состоянии могло стать последним.

Тонкая, чистая струйка родника оказалась совсем близко, в небольшом углублении между камней. Вода была темной, почти черной от палой хвои на дне, но на изломе, струйки светились прозрачным хрусталем и даже на вид были холодными. Хима присела на корточки, и её тело скривилось от боли в мышцах. Она уже собралась сложить ладони лодочкой, как до её ушей донесся звук.

Треск.

Но не тот, к которому она начала привыкать - не скрип и скрежет костей. Это был другой звук. Чёткий, сухой, резкий. Как будто наступили на большую, высохшую ветку и переломили её пополам. Звук шёл от того места куда ушел скелет.

В голове, почти без её участия, пронеслась мысль, быстрая и обрывистая:

- Может, и не придётся есть его сырым...

Но это было потом. Сейчас её весь мир сузился до журчащей воды. Она больше не думала. Она зачерпнула воду сложенными ладонями и поднесла ко рту. Первый глоток обжёг холодом, второй прошёл легче. Она пила жадно, шумно, с закрытыми глазами, чувствуя, как живительная влага растекается по иссушенному телу, проясняя мысли. Потом она снова зачерпнула воды и омыла лицо. Ледяная вода смыла пот, грязь и слезы, оставив кожу чистой, стянутой и онемевшей. Она вытерла лицо о менее грязный рукав и вымыла руки, стараясь оттереть темные пятна засохшей земли.

Возвращаться было тяжелее. Теперь её внимание привлек плоский, широкий камень, лежащий на краю родника. Он был тяжелым, с неровными краями, но его поверхность была почти ровной. Мысль была простой и практичной. Она с трудом подняла его, обхватив обеими руками, и, согнувшись, понесла назад, к месту своей временной стоянки. Камень давил на руки, спина горела.

Она дошла и с глухим, приглушенным стуком опустила свою ношу на землю рядом с телом зверька. Камень лег неровно, одним краем уйдя в мягкий мох.

Хима опустилась на колени перед этим импровизированным столом. Она положила костяной клинок на камень. Лезвие легло на серый камень с тихим щелчком.

Теперь предстояло самое тяжелое. Она перевела взгляд с холодного, острого обломка ребра на маленькое, беззащитное тело рядом. Вокруг стояла тишина, будто лес замер в ожидании. Голод в ее животе скрутился в тугой, болезненный узел.

Разделывать тушку оказалось куда сложнее, чем представлялось. Обломок кости хоть и был острым, но плохо подходил для тонкой работы. Неровные, зазубренные края то и дело цеплялись за густой, плотный мех, и Химе приходилось с силой дергать клинок. Острая костяная пластина с трудом прорезала упругую плоть, скользила по пленкам и сухожилиям. Она работала медленно, методично, стиснув зубы от концентрации. Сначала - длинный, неуверенный разрез вдоль брюха. Потом - отделение шкурки, которая отходила с мягким, влажным звуком.

Запах ударил в нос - резкий, медный, плотный. Запах свежей крови и сырого мяса. От него закружилась голова, и в горле снова подкатила тошнота, но теперь уже другая - смешанная с нетерпением. Глаза её, уставшие и воспаленные, невольно блеснули, когда первые, темно-красные ломтики мяса, отделенные от тонкой шкурки, с тихим шлепком упали на плоскую, еще влажную поверхность камня.

Треск сучьев в лесу, сначала интенсивный и настойчивый, постепенно начал стихать. Он сменился другими звуками: глухими, тяжелыми шагами и знакомым мерным потрескиванием костяного остова. Скелет возвращался.

Он появился из-за деревьев, и картина эта на мгновение заставила Химу замереть. В его исполинских руках, а точнее, в складках его истлевшего, мшистого плаща, который он перекинул через плечо, лежала целая охапка веток. Ветки были разные - и крупные, сухие сучья сосны, и мелкий, смолистый хворост. Плащ, казавшийся таким же ветхим, как и его владелец, выдержал немалый вес, превратившись в некое подобие грубого мешка.

- Он ведь ещё и прочный, - мелькнула у Химы мысль.

Скелет, не глядя на неё, тяжело опустился на землю поодаль, сложив свою ношу в аккуратную кучу. Он сидел неподвижно, его единственный синий огонек был устремлен куда-то в пространство между деревьями. В его позе, в чуть более согнутых плечах, читалась та же усталость, что и раньше, но теперь она казалась глубже, основательней.

Хима посмотрела на аккуратную груду сухих веток, на неподвижного исполина, затем на свои окровавленные руки и скудные, но такие желанные ломтики мяса на камне. В голове прозвучала мысль, лишенная былого страха, но полная горького, измученного недоумения: ,

- А он ведь обо мне почему-то заботится.

Она отвернулась, сжав челюсти. Сейчас не время для этого. Она снова взяла костяной клинок и, отставив в сторону почти разделанную тушку, потянулась к груде хвороста. Её пальцы, ещё липкие от крови, выбрали две сухие, прочные палки - одну потолще, с небольшим углублением, другую - потоньше, с заострённым концом. Она видела, как это делают. Теоретически.

На практике это оказалось невыполнимо. То ли не хватало сноровки, то ли она делала что-то не так, но тлеющих угольков, а уж тем более огня, высечь не удавалось. Ладони саднило от трения, пальцы онемели и плохо слушались. Хима едва слышно всхлипнула от бессилия и безнадежно уставилась на кучку хвороста и свои неумелые руки.

Её отвлек скрип - знакомый, медленный, как от пробуждающегося механизма. Она обернулась. Скелет зашевелился. Его костяная рука медленно поднялась, и палец с ржавым кольцом указал сначала на подстилку сухого, серого мха под соседней елью. Затем рука плавно переместилась и ткнула пальцем на подножие большого валуна в паре шагов от неё. Камень был испещрён причудливыми красными и золотистыми прожилками, словно венами.

Недолго думая, Хима подчинилась. Она отползла от своего неудачного кострища и, покачиваясь от усталости, собрала охапку самого сухого, пушистого мха. Осторожно, почти благоговейно, сложила его в указанном месте - у самой грани валуна. Потом отползла на несколько метров, села на корточки и замерла в ожидании.

Скелет медленно поднялся. Он подошёл к камню, опёрся одной ладонью о его шершавый бок для равновесия, а другую руку, та что с кольцом, поднёс к самой поверхности камня, к месту, где одна из золотистых прожилок выходила наружу. Он замер на секунду, а затем резко, с силой, провёл костяным пальцем по камню.

Первый раз - только скрежет и тонкая ржавая полоска, оставленная кольцом. Второй - то же самое. Хима уже хотела отвернуться, решив, что и это бессмысленно, но он ударил в третий раз. На сей раз, вместе с резким звуком удара, в темноте вспыхнули искры. Несколько мелких, ярко-белых точек, вырвавшихся из-под пальца. Они, словно живые, прыгнули вниз, прямо на кучку сухого мха.

И мох затлел. Сначала почти незаметно - тончайшая струйка сизого дымка поползла вверх. Потом появилось крошечное красное пятнышко, которое стало медленно, неотвратимо расползаться, пожирая сухие волокна.

Далее дело было за малым. Дрожащими от нетерпения руками Хима подложила к тлеющему комочку несколько тонких, смолистых веточек. Потом наклонилась и осторожно, короткими выдохами, начала раздувать уголёк. Дым щипал глаза, но она не останавливалась. И вот огонёк - сначала робкий, красноватый - лизнул древесину. Затрещало. Пламя окрепло, схватилось за хворост, поползло выше. Оно было небольшим, но настоящим. Живым и тёплым.

Следом к огню потянулись и нарезанные кусочки мяса. Хима насадила их на концы очищенных от коры тонких, но прочных прутиков. Руки её всё ещё дрожали, уже не только от холода, но и от ожидания. Она протянула импровизированные шампуры к пламени.

Запах изменился. Резкий, медный дух сырого мяса стал смешиваться с другим, глубоким и дразнящим - ароматом жареной плоти. Жир зашипел, упав на угли, и пламя на мгновение взметнулось выше. Хима не могла оторвать взгляда от меняющегося цвета мяса - с красного на серый, а затем на тёмно-коричневый, с хрустящими, поджаристыми краями.

Тепло от костра было не просто физическим ощущением. Оно медленно растекалось по её промороженной коже, проникало сквозь мокрую ткань, разгоняя ледяную оцепенелость в мышцах. Это был первый источник тепла, не внутренний, чуждый, как тот, что дал ей скелет, а внешний, привычный, созданный её, с его помощью, собственными руками.

Она посмотрела на своего спутника. Он сидел неподвижно, в нескольких метрах от света костра, словно не нуждаясь в его тепле. Его единственный синий огонёк отражался в бликах на влажных костях и смотрел не на пламя, а на неё. На её руки, медленно поворачивающие шампуры над огнём. В этом взгляде не было ни голода, ни интереса к пище. Было то же самое безмолвное наблюдение. Но теперь, в оранжевом отсвете живого огня, его костяная фигура не казалась такой уж абсолютно чуждой. Она была частью этого пейзажа - ещё одной деталью сурового леса, которая, по своим непонятным причинам, помогала ей не умереть.

Первый кусок мяса, который она осторожно стянула с прутика, обжёг пальцы. Она подула на него и откусила. Вкус был сильным, диким, немного горьковатым от дыма и смолы. Он не был похож ни на что, что она могла бы вспомнить. Но это была настоящая, горячая еда, утоляющая животную, сводящую с ума боль в животе. Она ела медленно, с закрытыми глазами, смакуя каждый крошечный кусочек, чувствуя, как тепло еды присоединяется к теплу костра, медленно возвращая её к жизни.

Глава 3

Костяное ложе

Тушка зверька, и без того небольшая, уменьшилась наполовину. Небольшой костерок превратился в серьезное, устойчивое пламя, которое могло протянуть до утра - запас веток, принесенных скелетом, оказался щедрым. Вечер сгущался, серые тучи, висевшие весь день, потемнели, стали тяжелыми, низкими. Хима, чуть приободрившаяся после еды, с досадой отметила первые редкие, холодные капли, упавшие ей на щеку, а затем на тыльную сторону ладони. Спать под дождем совершенно не хотелось. Даже с костром. Промокнуть насквозь снова - это значило свести на нет все труды.

Она размышляла, стоит ли пытаться соорудить хоть какой-то навес из оставшихся веток, или просто забиться под корни той самой огромной ели. Мысли были вялыми, медленными. Дождь начал усиливаться, его шум стал сплошным, шелестящим фоном.

И в этот момент скелет, до сих пор неподвижный, начал медленно, почти церемонно, заваливаться на бок. Он делал это не как падающее дерево, а с какой-то странной преднамеренностью, опускаясь по дуге. Слишком уставшая, чтобы удивиться, Хима просто молча наблюдала. Теперь она и её костер оказались в естественном треугольнике - с одной стороны большой, тёплый от огня валун, с другой - длинное, костяное тело её спутника, завернутое в кожаный плащ, легшее слегка наискосок к камню, с третьей - узловатый ствол дерева. Образовалось что-то вроде узкого, защищенного с двух сторон пространства.

-Заперта…

Сердце ёкнуло, пропустив удар. Она невольно посмотрела на череп, лежащий теперь почти на одном уровне с её лицом. Синий огонёк в глазнице тускло светился. Шаг назад и огонек на мгновенье вспыхнул.

Одновременно с этим несколько верхних ребер, обращенных к небу и обтянутых кожей плаща, начали медленно приподниматься. Движение было плавным, но сопровождалось тихим, едва заметным хрустом, похожим на потрескивание старого деревянного пола. Грудная клетка приоткрылась, словно гигантская, мрачная раковина.

Хима инстинктивно отшатнулась, но волна паники не пришла. Её накрыло другое - та же отрешенность и смутное, интуитивное понимание, которое она уже испытывала раньше.

Она медленно подошла к распахнутому костяному своду. Заглянула внутрь. Оттуда пахло сырой землей, старым камнем и тем же сухим мхом, что рос на костях. Она согнулась и осторожно заползла внутрь, как заползают в низкую пещеру. И, свернувшись калачиком, уместилась внутри. Пространства было ровно столько, чтобы лежать, не касаясь холодных костей по бокам.

И тогда ребра начали опускаться. Медленно, с тем же неторопливым скрипом. Они не захлопнулись, а мягко, точно, вернулись на свое место, сомкнувшись над ней. Последнее, что она успела отметить перед тем, как её окончательно накрыла тень, - это внутреннюю сторону того самого истлевшего плаща. Капли забарабанили по нему глухо, отдалённо.

Неимоверная, всепоглощающая тяжесть наконец разлилась по её телу. Не тяжесть страха, а тяжесть предельной усталости, накопившейся за этот бесконечный день. Мышцы расслабились, дыхание стало глубже. Холод снаружи больше не доставал до неё, а тепло от костра, отражаясь от валуна проникало внутрь ее костяного ложа, оставаясь в этом маленьком укрытии.

И Хима погрузилась в тяжелый, беспробудный сон.

Комната была наполнена шумом - оглушительным, бесформенным гулом, в котором тонули крики, треск и тяжелые удары. Воздух стал едким, горьким. Дым, сначала тонкой сизой пеленой, уже начал проникать внутрь, щекоча ноздри, заставляя глаза слезиться. К горлу подступил ком - горячий, тугой, от бессилия и ясного, холодного понимания:

- Неужели нам нигде не будет покоя?

Резкий окрик, раздавшийся прямо над ухом, слился с грохотом. Огромный тяжелый шкаф, темная массивная тень, рухнул перед дверью, перекрыв выход сокрушительным ударом, от которого задрожали половицы. Пыль взметнулась облаком, смешиваясь с дымом.

Крепкая, как железный обруч, рука схватила ее за плечо, впиваясь пальцами в кость. Ее развернули. Лицо мужчины перед ней плыло, как отражение в беспокойной воде. Черты искажались, дробились дымом и тенью. Его рот, перекошенный гримасой, в которой смешались ярость и бездонное отчаяние, что-то кричал. Губы двигались, выплевывая слоги, но до нее доносился только сдавленный, приглушенный рев, словно он кричал из-за толстого стекла.

Очертания комнаты - окна, мебель, трещины на стене - поплыли, растеклись, как мокрые чернила. А в ушах нарастал звон. Высокий, пронзительный, он заполнял все пространство черепа, вытесняя остальные звуки, превращая мир в вибрирующую, болезненную белую пустоту. Рука на ее плече все давила, но ее сознание начинало уплывать, растворяться в нарастающем гуле и сужающемся тоннеле зрения.

Пробуждение было мучительным. Все тело покрыл холодный, липкий пот, будто её окунули в ледяную воду. Рёбра ныли тупой болью. Шея затекла и отзывалась резким прострелом при малейшей попытке повернуть голову. Кости, как выяснилось, были отвратительным ложем. Девушку мутило, а по рукам и ногам пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь. Возможно, это были последствия кошмара. Или просто накопленная усталость и потрясения вчерашнего дня вышли наружу.

Хима сжалась калачиком в своём костяном укрытии, стараясь дышать тише и ровнее. Скелет-исполин над ней не шелохнулся, не издал ни звука - лишь неподвижная громада, заслонившая небо.

Девушка закрыла глаза, пытаясь ухватиться за обрывки сна. Но кошмар, хоть и показал клочок чего-то, что могло быть её прошлым, не принёс ясности. В голове по-прежнему была пустота. Ни имени, ни цели, ни понимания, как и почему она оказалась в этом богом забытом лесу. Рычащий мужчина, дым, падающая мебель - всё это было просто набором бессмысленных, пугающих картинок. Они не складывались в историю.

Глава 4

Узы

Снаружи лагерь представал странной картиной. На фоне огромного, покрытого мхом валуна и лежащего рядом костяного гиганта, тлела маленькая, почти чёрная кучка углей - всё, что осталось от вчерашнего костра. Дождь кончился, но небо вновь затянула сплошная, тяжёлая пелена серых туч, не оставляющая надежды на солнце. Влажный воздух был неподвижен и густ, как вата. Всё вокруг, деревья, земля, камни, блестело мокрым, тёмным блеском. Над лесной подстилкой стелился низкий, молочный туман, скрывающий подножия стволов. Тишина стояла абсолютная, мёртвая, нарушаемая лишь редкими тяжёлыми каплями, падавшими с хвои. Это было утро, лишённое всякой свежести - лишь сырое, уставшее продолжение ночи.

Прошло несколько минут молчания, нарушаемого лишь собственным неровным дыханием. Хима потянулась и прикоснулась кончиками пальцев к внутренней поверхности ближайшего ребра. Кость была холодной и сухой, как камень на берегу реки. Секунда промедления - и рёбра над ней ответили. С тихим, скрипучим шелестом они поползли вверх, раскрывая сырое, серое небо.

Выбравшись наружу, Хима с трудом распрямилась. Каждое движение отзывалось тупой болью в суставах, мышцы ныли и плохо слушались. Прохладный, влажный воздух обжигал кожу, заставив её вздрогнуть и активизироваться. Нужно было двигаться, что-то делать, просто стоять было нельзя - холод проникал слишком быстро.

Раздался скрип. Но не тот, к которому она начала привыкать - не лёгкое потрескивание, а тяжёлый, протяжный, почти стонущий звук, будто огромные каменные плиты сдвигались после долгой спячки. Она обернулась.

Скелет поднимался. Его движения были неестественно медленными, лишёнными прежней, пусть и неуклюжей, плавности. Каждое сочленение, казалось, сопротивлялось. Он не встал во весь рост, а, опершись спиной о массивный валун, так и остался в полусидячем положении. Его череп был опущен, пустые глазницы уставились куда-то вглубь лесной чащи, в непроглядную стену из мокрых стволов и тумана. Синий огонёк в единственной глазнице светил тускло, будто на последнем издыхании.

В глубине души Химы, откуда-то из самого подвала сознания, выполз холодок. Мелкий, цепкий.

- А что, если он не встанет? Что, если он останется здесь, этой костяной горой, и она останется одна?

И следом, прежде чем она успела испугаться этой мысли, пришла другая, более странная и необъяснимая:

-Да я без него никуда не пойду.

Холодок внутри сжался в ледяной комок. Почему не пойдёт? Откуда эта уверенность? Это не было решением, не было даже страхом одиночества. Это ощущалось как физическая невозможность, как если бы её ноги вдруг отказались бы ступать в сторону, противоположную от него. Чувство было чужим, словно навязанным. Будто кто-то вшил эту мысль прямо в её инстинкты.

Её глаза, широко открытые, начали бесцельно метаться по лагерю - по почерневшим углям, по мокрым веткам, по каплям на мху. Спина непроизвольно сгорбилась, будто под невидимой тяжестью. Рука сама потянулась к груди, к сердцу, которое вдруг начало колотиться неровно, сбивая дыхание. Воздуха не хватало.

-Откуда эти мысли? Мои ли они?

Паника начала накрывать её с головой. Она прикрыла глаза, пытаясь отгородиться. И в тот же миг где-то на самом краю восприятия, не в глазах, а прямо в сознании, мелькнула едва уловимая вспышка. Не свет, а скорее ощущение синего. Холодного, безэмоционального, абсолютного. И волна паники, как отрезанная, начала отступать. Не потому, что нашлось объяснение, а просто потому, что её словно смыло, уступив место странному, пустому спокойствию.

Хима глубоко, с дрожью, выдохнула. Пытаясь понять, она сосредоточилась, стараясь «нащупать» внутри, то самое привычное присутствие - холодную, массивную громаду своего спутника. Но в темноте сомкнутых век было пусто. Обычно различимое присутствие, пятно инертного холода, теперь будто растворилось. Слилось с общей тьмой, стало едва заметным.

Она открыла глаза, и её взгляд упал на скелет. Он всё так же сидел, неподвижная костяная громада, прислонившаяся к камню. Но теперь эта неподвижность казалась не покоем, а чем-то иным. Усталостью, истощением? Или просто равнодушием камня, на который она по ошибке возложила странные надежды?

В любом случае, если просто стоять на месте, исход будет плачевным. Эту простую истину, выжженную холодом и голодом, Хима усвоила намертво. Вздрогнув, она отвела взгляд от неподвижного спутника и двинулась туда, где он недавно лежал. Расчет был прост - под его массивным телом, укрытым кожаным плащом, земля и мох должны были остаться сухими даже после ночного дождя.

Так и оказалось. Она набрала пригоршни серого, пушистого мха, который почти не впитал влагу. Потом собрала вокруг немного хвороста - не идеально сухого, но хотя бы не промокшего насквозь. Всё это она отнесла к кучке еле тлеющих угольков, чёрных и хрупких, как обуглившаяся кость.

Раздувать огонь было мучительно. Лёгкие саднило от частых, коротких выдохов. Глаза слезились и щипало от едкого, белого дыма, который валил от мокроватой древесины. Но упрямство и отчаяние оказались сильнее. Угольки покраснели, заполыхал первый жадный язычок пламени, и вскоре он превратился в небольшой, но приемлемый костерок, у которого уже можно было согреть окоченевшие руки.

Так и оказалось. Она набрала пригоршни серого, пушистого мха, который почти не впитал влагу. Потом собрала вокруг немного хвороста - не идеально сухого, но хотя бы не промокшего насквозь. Всё это она отнесла к кучке еле тлеющих угольков, чёрных и хрупких, как обуглившаяся кость.

Раздувать огонь было мучительно. Лёгкие саднило от частых, коротких выдохов. Глаза слезились и щипало от едкого, белого дыма, который валил от мокроватой древесины. Но упрямство и отчаяние оказались сильнее. Угольки покраснели, заполыхал первый жадный язычок пламени, и вскоре он превратился в небольшой, но приемлемый костерок, у которого уже можно было согреть окоченевшие руки.

С поверхности водной пленки, искажённой лёгкой рябью, на неё смотрело лицо незнакомки. Волосы, цвета грязной соломы или вымокшего сена, слиплись в неуклюжие пряди, выбившиеся из когда-то простой, а теперь бесформенной причёски. Лицо было бледным, почти землистым, с тёмными полукружиями под глазами. Глаза были зелёными, но не яркими, не живыми. Тусклыми, как старые замшелые камни, с потухшим, усталым взглядом, в котором читалась не дума, а лишь глубокая, животная усталость. И шрам. Чёткая, розоватая линия, ещё слегка припухшая, тянулась от нижнего края правой глазницы вниз, к середине щеки, будто чья-то жестокая рука провела бритвой по щеке, оставив кровавый росчерк, навсегда разделив её лицо на «до» и «после», о которых она ничего не помнила.

Она провела ладонью по воде, смазав и без того нечёткое отражение. Смотреть больше не хотелось. Вернувшись к костру, она обнаружила, что мясо уже покрылось золотистой, аппетитной корочкой. Желудок, будто получив сигнал, требовательно и громко заурчал. Она ела быстро, почти не жуя, чувствуя, как приятное, сытное тепло разливается изнутри, отгоняя остатки утренней дрожи.

Но вот холодок на сердце, липкий и тревожный, никуда не делся. Он сидел где-то глубже еды и тепла. Прикрыв глаза, Хима погрузилась в неглубокий, тревожный сон, что-то среднее между бодрствованием и дремой, где граница между кошмаром и реальностью снова начала таять.

В лёгкой полудреме, её воспоминание поплыло, как туман над водой. Она увидела себя со стороны, но картинка была нечёткой, размытой по краям. Как будто Хима смотрела сквозь мутное стекло.

Сначала, смутные ощущения. Не сама боль, а её далёкое эхо. Не холод, а воспоминание о холоде. Она видела, как её тело, маленькое и беспомощное, лежит между корнями. Движения были вялыми, замедленными, будто бы Хима шла под водой. Потом картина перескочила: вот она уже идёт, пошатываясь, и падает в овраг. Падение было не резким, а плавным, почти беззвучным, как в тяжёлом сне. И обморок - не тьма, а просто выцветание картинки, переход в серую, небытийную мглу.

Потом - пробуждение уже в ложбине. В этом сновидческом состоянии всё вокруг ребер, этих серых дуг, было окутано туманом безразличия. Она ощущала их не как кости, а как сгусток чего-то тяжёлого и холодного. Не леденящего, а просто лишённого тепла. Как большой, гладкий булыжник, пролежавший всю зиму в тени.

Но затем фокус резко, почти болезненно, сузился. Всё лишнее расплылось, и остались только два элемента: её рука и ребро.

Она увидела, как её собственная ладонь (такая знакомая и такая чужая) тянется вперёд и царапается о шершавый край. Движение было робким, неловким. И тогда появилась кровь.

В этом блёклом, туманном мире она была единственным ярким пятном. Не просто красным - алым, живым, сочным. Она выступила каплей, повисла, и в ней, казалось, пульсировал тихий, далёкий свет - слабый отсвет жизни, тепла, биения сердца. Этот свет мерцал, как крошечный уголёк.

И эта капля, этот тёплый светящийся след, коснулась серой, безжизненной кости.

Произошло что-то необратимое. Кость впитала кровь. Это не было похоже на то, как вода впитывается в песок. Это было так, как если бы сам цвет крови, этот яркий, кричащий алый, начал стекать с поверхности капли, затягиваться внутрь пористой структуры ребра. Алая капля теряла насыщенность цвета, темнела, превращалась в бурое пятно и на глазах исчезала, поглощённая серой массой. Всё это заняло мгновение, но в замедленном восприятии сна растянулось на несколько долгих минут. Пришло понимание, это была тихая кража чего-то важного.

И только после этого, словно отозвавшись на кражу, мир вокруг сгустился и пришел в движение. Земля словно вскипела. Из неё, с протяжным, далёким скрежетом, похожим на скрип старого дерева, начала подниматься фигура. Она была большой, смутной, больше похожей на тень, чем на что-то материальное. От поднявшейся во весь рост тени, повеяло холодом, который ощущался не как отсутствие тепла, а как легкое, неотвратимое давление.

А потом в этой тени вспыхнули две точки. Не яркие, а тусклые, синие, как свет далёкой, холодной звезды пробившийся сквозь ночной туман. Они не горели - они просто были. И смотрели. Их внимание было простым фактом, таким же неоспоримым, как холод камня. Они уставились на неё, и всё туманное видение, не выдержав этого простого, бездумного взгляда, начало распадаться, таять, унося её обратно - к реальности костра, дыма и тревоги, сидящей холодком в груди.

Открыв глаза, Хима вздрогнула. Прямо перед ней, в туманной дымке утра, были два холодных провала глазниц. И один-единственный, еле тлеющий синий огонёк в левой из них. Он горел не ярче уголька в костре - тускло, неровно, будто фитиль догорающей свечи.

Холод под сердцем не просто остался - он разросся. Липкие, невидимые нити страха поползли по всей груди, сковывая дыхание, делая каждый вдох судорожно-коротким.

Они смотрели друг на друга. Немая сцена: костяной исполин, бессильно прислонившийся к валуну, хрупкая, грязная девушка без прошлого и цели. Замерший вокруг лес. Даже туман, казалось, не шевелился. Только тихий, прерывистый треск углей нарушал абсолютную тишину.

И где-то в самой глубине, под слоями ужаса и непонимания, в Химе начало прорастать холодное, кристально ясное знание. К этому всё и вело. Каждая деталь складывалась в чудовищную мозаику.

Нарастающий, тяжёлый скрип его движений. Неуклюжесть, с которой он сейчас поднимался. То, как он поймал и принёс ей зверька - не из жестокости, а демонстративно, словно показывая: вот жизнь, она нужна тебе. И самое главное - её кровь на кости. Влажный хруст пробуждения земли. Видение в овраге, которое теперь всплывало с пугающей отчётливостью: её кровь впиталась, и древние кости сдвинулись с места.

Её жизнь, её кровь разбудили его.

А этот холод в груди, он был не просто страхом. Он был предчувствием. Счётчиком. Он напоминал, что время на исходе. И тихо, неумолимо шептал о том странном даре - волне тепла, что вошла в неё от синего огня. Ничего не бывает просто так. За дары нужно платить.

Эти мысли пронеслись в её голове не как череда размышлений, а как ураган - стремительный, сокрушительный, вырывающий с корнем последние надежды на случайность. Не она выбрала его. Он выбрал её. И теперь их судьбы, хрупкая нить её жизни и тысячелетняя тяжесть его костей, были сплетены в один узел. И этот узел затягивался. Холодок в груди пульсировал в такт еле заметному мерцанию синего огонька.

Оторвав взгляд от мерцающего огонька, Хима перевела его на свою ладонь. На ту самую, что уже однажды уже была ранена об его кость. Пальцы медленно потянулись к поясу, нащупали холодный, шершавый предмет - обломок ребра, её костяной нож. Она вытащила его. Одна рука крепко сжала гладкую часть, другая, та, что должна была совершить действие, слегка подрагивала.

Понимание неизбежности уже поселилось в ней холодным камнем. Но знание - одно, а действие - совсем другое. Причинить себе боль, сознательно, даже ради чего-то, было невыносимо сложно. Инстинкт цеплялся за жизнь каждым фибром, протестуя против самого намерения.

Она поднесла обломок острой костяной кромкой вплотную к ладони, к месту между указательным и большим пальцами, где кожа была тоньше. Зажмурилась.

Резкое, неумелое движение - короткий, жгучий укус. Она ахнула сквозь стиснутые зубы и тут же разжала веки.

На ладони зиял небольшой, неглубокий порез. Но он был достаточным. Края разреза медленно разошлись, и из них, будто из невидимого источника, начали набухать алые капли. Они собирались, сливались, образуя на бледной коже небольшую, дрожащую лужицу. Боль пульсировала ровно и остро. Хима едва слышно всхлипнула.

Не глядя на скелет и не обращая внимания на, как ей показалось, вспыхнувший ярче синий огонёк в его глазнице, она сделала несколько осторожных, шатких шагов в его сторону. Ноги были ватными. Она подошла вплотную к его массивному боку, к дуге рёбер.

Зажмурившись снова, она прислонила окровавленную ладонь прямо к холодной, шершавой поверхности ребра. Коснулась.

Произошло несколько вещей сразу. Несколько алых брызг упало на мох под ногами. Но основная масса крови, тёплая и липкая, не стекала. Она будто прилипла к кости, а затем начала впитываться. Как тогда, в овраге. Быстро, жадно, оставляя на серой поверхности лишь тёмный, быстро бледнеющий влажный след.

Жгучая боль в ладони начала странным образом стихать, словно её высасывали вместе с кровью. Сама кость под её рукой, наоборот, стала теплеть. От неё начал исходить едва уловимый, сухой жар, как от камня, пролежавшего на солнце. А вот её собственная ладонь, и вся рука до локтя, начала стремительно холодеть. Холодела изнутри, будто из неё вытягивали не просто кровь, а саму жизненную теплоту.

Ребро под её пальцами дрогнуло. Едва заметно, с тихим скрипом. Этого было достаточно. Инстинкт самосохранения, заглушенный было решением, взревел в последний раз.

- Хватит!

Она рванула руку назад, оторвав ладонь от кости с тихим, отрывистым звуком. Взглянула на неё.

Разрез уже не кровоточил. Края ранки, ещё секунду назад сочные и красные, будто сжались, посветлели. На их месте оставалась лишь тонкая, влажная розовая линия, больше похожая на старый шрам, чем на только что нанесённую рану.

И в тот же миг мир дрогнул. Не снаружи, а внутри её черепа. Почва под ногами поплыла, закрутилась вихрем. В ушах поднялся высокий, звенящий гул, вытесняя все звуки леса. Голова наполнилась свинцовой тяжестью. Темнота по краям зрения сомкнулась, стремительно съедая свет.

Она не успела даже испугаться. Ноги просто подкосились, перестав слушаться. Хима медленно, мягко, как подкошенный колос, начала оседать на сырую, мшистую землю.

Последнее, что запечатлело её мутнеющее сознание, прежде чем тьма накрыла с головой, был один-единственный образ. Синий огонёк. Тот самый, в пустой глазнице исполина. Он горел теперь не тусклым тлением, а ровным, уверенным, ярким свечением. Холодным, безжизненным, и от этого - бесконечно чужим.

А потом - ничего. Только беспамятство, густое и бездонное.

Глава 5

Подножье

Тепло. Горячее, сухое, приятно ленивое. Оно исходило откуда-то сбоку, и ему вторило потрескивание - мерное, тихое, убаюкивающее. Мир казался небольшим, замкнутым, защищённым. Пахло старой деревяшкой, воском и чем-то ещё - сладковатой пылью и временем.

А потом всё остальное отступило. Книга. Она лежала на столе, массивная, тяжёлая, в потрёпанном кожаном переплёте, от которого веяло прохладой и тайной. Страницы были не белыми, а тёплого, медового оттенка, шершавыми под пальцами. Текст на них не просто читался - он впитывался через глаза прямо в самое нутро, каждая буква, каждая завитушка старого шрифта. Буквы объмные, слегка выпуклые и выступающие над поверхностью листа, были выведены каллиграфическим подчерком. Слова складывались в предложения, предложения в абзацы, а между абзацами - иллюстрации. Нечёткие, нарисованные тонкими, дрожащими линиями рисунки: изогнутые стебли, резные листья, невзрачные цветки, корни, похожие на скрюченные пальцы. Под ними - подписи, сухие и ёмкие: свойства, места произрастания, способы применения.

Взгляд не читал - впивался в эти страницы. Зрение сужалось до узкой полосы пергамента, до зелёных пятен чернил. Каждая деталь казалась важной - жилка на нарисованном листе, пятнышко на ягоде, едва заметная пометка на полях другим, более торопливым почерком. В голове не было мыслей, была лишь всепоглощающая жажда новых знаний - ухватить, понять, запомнить. Чтобы это знание, эта сухая, спокойная мудрость страниц, заполнила собой всё пространство сознания.

Тепло от огня играло на краях страниц, заставляя золотистый пергамент мерцать, а тени от букв - чуть шевелиться, будто травы на лёгком ветру. Этот мигающий свет был единственным движением в застывшем, сгущённом мире книги. Всё остальное - тяжесть тела на стуле, скрип дерева где-то в темноте, сам воздух комнаты - растворялось, переставало существовать. Оставалась лишь книга. И страница. И тихий, ненасытный шёпот знания, струящийся из этих пожелтевших строк.

За спиной раздался голос:

- Химуро-о-о. Хима-а-а..

А потом очертания книги поплыли, края иллюстраций расплылись, как акварель по мокрому пергаменту. Откуда-то со стороны донесся сначала едва слышимый скрип. Он стремительно нарастал, но не становился громче - просто стал отчетливее, реальнее, вытесняя собой мерное потрескивание огня. А следом испарилось ощущение тепла и сухости, уступив место влажной прохладе, и воспоминание окончательно развеялось, как дым, оставив после себя её имя.

Сознание цеплялось за границу сна, не желая возвращаться. Девушка не открывала глаза еще какое-то время, прислушиваясь к своим ощущениям. А ощущения были странные.

Она лежала на спине, но не на плоской поверхности. Было ощущение, словно она в гамаке - тело слегка прогибалось, поддерживаемое в нескольких точках. Время от времени ее потряхивало - не резко, а плавно, с едва уловимой раскачкой. Воздух был неподвижным, густым и пахло сырой землей, старым мхом и тем неподдающимся определению запахом вековой спячки, что исходил от ее спутника.

Она открыла глаза.

Над ней висела тонкая полоска вездесущего серого неба, по бокам ограниченная знакомым, истлевшим плащом из темной кожи. Он нависал, как потрескавшийся от времени балдахин. Полоска неба медленно двигалась слева направо, подтверждая ощущение качания. Она лежала, покачиваясь в такт мерному, гулкому шагу, завернутая в грубый, истлевший плащ, который пах сырой землей и вековой пылью. Его складки образовывали нечто вроде гамака или люльки, переброшенной через нечто твердое и неуступчивое - через костяные выступы его спины, через лопатку или ребро. Каждое движение исполина отдавалось в ее теле глухой вибрацией, скрипом сухих суставов, и узкая полоска серого неба над головой медленно плыла меж ветвей.

Вслед за этим наблюдением память услужливо и безжалостно подкинула отрывки последних событий: острый край костяного обломка, короткий жгучий укус на ладони, тёплая кровь на серой, шершавой поверхности ребра, и тот леденящий холод, что пополз изнутри, вытягивая силы, прежде чем тьма накрыла с головой.

Холодок, было пробежавший по спине от этого воспоминания, тут же исчез, подавленный более простым и насущным пониманием. Оно пришло не мыслью, а физическим требованием тела: сухость во рту, сжавшаяся пустотой под рёбрами тоска в желудке.

Собравшись с мыслями, она шевельнулась и легонько ударила боковой стороной ладони по костяной спине перед собой. Старый плащ приглушил и без того слабый удар, но размеренный скрип шагов стих, качка прекратилась. Девушка почувствовала, как костяная фигура начала опускаться - плавное, контролируемое оседание.

Секунду ничего не происходило. Затем раздалось тихое поскрипывание, и один из краёв её кожаного кокона пополз вниз, открывая более широкий обзор. Хима аккуратно приподнялась в наполовину раскрывшемся укрытии, оценив расстояние. До каменистой, укрытой мхом земли было чуть более метра.

Найдя взглядом плоский, свободный от корней участок, она развернулась, ухватилась руками за край плаща и аккуратно соскользнула вниз. Миг невесомости - и земля мягко, с глухим упругим стуком встретила её ноги, слегка согнувшиеся в коленях.

Она выпрямилась. Втянула ноздрями прохладный, влажный воздух, и его запах ударил в сознание с новой силой - сырая хвоя, гниющий мох, влажная кора. Лес. Все тот же бесконечный, богом забытый лес.

Хима потянулась, разминая затёкшие мышцы ног и спины, ощущая, как каждое движение отзывается глухой усталостью. Она обошла неподвижную фигуру своего спутника и, сделав небольшую паузу, подняла взгляд на его череп.

Пустые глазницы безжизненно уставились на неё. Внешне скелет не изменился - всё те же покрытые мхом кости, тот же истрёпанный плащ. Но синий огонёк в левой глазнице горел теперь ярче и казался чуть крупнее, насыщенным холодным, неземным сиянием.

- Всего один, - промелькнуло у неё в голове, и она поежилась, снова ощутив призрачное воспоминание о том, как второй огонь растворился в её ладони, наполнив тело кратким, чужеродным теплом.

Отведя взгляд, она осмотрелась. Местность изменилась, пусть и незначительно. Густота леса ослабевала: стволы елей стояли реже, между ними проглядывали заросли папоротника и жухлой травы. Земля под ногами шла под небольшим, но заметным уклоном вверх. Воздух казался чуть менее спёртым, а сквозь вечный туман пробивался чуть более рассеянный, бледный свет.

За время её осмотра скелет успел выпрямиться во весь свой исполинский рост и каким-то неуловимым движением поправил плащ на костяных плечах. Теперь он стоял неподвижно, и его единственный горящий глаз был прикован к ней, полный немого, терпеливого ожидания.

В голове Химы, сама собой, пронеслась мысль:

- Он нёс меня. Возможно, он знает, куда идти.

Она приняла этот вывод со странным, почти апатичным смирением. Безнадёжность уже давно перестала быть острым чувством - она стала фоном, таким же постоянным, как сырость в воздухе.

Вновь взглянув на него, она коротко, почти небрежно, махнула рукой вперёд - жест, который невозможно было истолковать иначе. Продолжаем путь.

Скелет ответил тем же, чем всегда: низким, сухим поскрипыванием суставов. Затем развернулся и, не оглядываясь, двинулся вперёд тяжёлой, размеренной поступью, вдавливая стопы в мягкий грунт склона. Хима сделала глубокий вдох, ощутив на лице влажную прохладу лесного воздуха, и пошла следом.

Они продолжали подъём, и ландшафт медленно, но верно перетекал из одного состояния в другое. Тот густой, душный хвойный мир, где свет едва пробивался сквозь лапник, отступал, но не сдавался. Ели и сосны всё ещё стояли тёмными, монументальными стражами, но между их стволами теперь возникали просветы, заполненные иным лесом.

Появились другие деревья. Седлоспины - так отозвалось в глубине памяти Химы, когда она увидела первый ствол. Их кора была не просто белой, а матово-серебристой, как старая луна, и отслаивалась длинными, закрученными завитками, похожими на стружки. Ветви, лишённые листвы, были неестественно прямыми и острыми, словно осколки вулканического стекла, торчащие во все стороны. И бледнокоры - деревья с гладкой, почти лиловой корой, испещрённой сетью тонких, будто бы светящихся изнутри, голубоватых жилок. Их редкие листья, уже распустившиеся, были не зелёными, а цвета тусклой меди, и не шелестели, а лишь изредка поскрипывали на ветру, точно кожа.

Это было начало лета, но лес не знал тепла. Он лишь допускал чуть больше света, чуть меньше той удушающей влаги, что висела в низинах. Воздух оставался прохладным, колючим, но тяжесть сырости в нём действительно чуть ослабла, дышать стало немного, совсем немного легче.

Её спутник двигался иначе, и эта перемена в нём была, пожалуй, самой значительной. Его шаги стали не просто тише - они обрели грацию, чудовищную и беззвучную. Исполинская костяная фигура, прежде громоздкая и неуклюжая, теперь скользила между деревьями с призрачной лёгкостью. Скрип почти исчез, превратившись в далёкое, похожее на шепот шуршание - будто ветер играл сухими листьями на его рёбрах. Когда Хима, время от времени, останавливалась и прикрывала глаза, чтобы перевести дух, она замечала, как изменилось его восприятие, в темноте закрытых век он воспринимался отчетливее тяжелее.

- Он набирается сил, - подумала она. Ни страха, ни удивления. Констатация. Ее кровь предала ему сил…

Временами ее взгляд выцеплял редкие ягоды, которые она уже ела вчера, но сейчас она уже была уверена в их съедобности. Знание о них проснулось внезапно. Откуда-то из глубины памяти всплыла картинка на полях, виденной во сне, книги и подпись:

– Съедобно.

Насытится ими было невозможно, но вот немного притупить подступающую жажду вполне.

С голодом было сложнее. Но её глаза, теперь уже более внимательные, снова выхватили из пейзажа узнаваемый силуэт: розетку жёстких, колючих листьев у края старого, заросшего оврага. Снова в памяти всплыло ощущение шершавой бумаги, запах пыльных чернил. И снова, чётче, чем в прошлый раз, явились строки, будто напечатанные на внутренней стороне век:

«Сурковая репа… клубень… сырым есть нельзя… варить… пекти в золе…»

Она осмотрела землю вокруг и нашла нору - небольшой, аккуратный вход под корнями. И рядом - несколько свежих, разбросанных клубеньков, словно кто-то торопился и обронил добычу. Она собрала их, три штуки, тяжелые и неказистые.

День клонился к концу, отягощая плечи и ноги свинцовой усталостью. Место для лагеря обозначилось само - крупный скальный выступ, тёмный и сырой, образовавший полукруглую нишу. Его окружало кольцо поваленных бледнокоров, стволы которых, уже подгнившие и мягкие, лежали как гигантские кости. Место было почти идеальным. Скала закрывала тыл. Массовое падение этих деревьев, как подсказывало знание, всплывшее из глубин памяти, означало одно: почва здесь была переувлажнена, пропитана насквозь, что и погубило их неглубокие корни. И наконец, на гнилой древесине кое-где виднелись неказистые, бледно-серые наросты - Болотный огневик. Если собрать его споры, мерцающие тусклым фосфоресцирующим светом, в кучку, размером с ноготь большого пальца, то они могли заставить тлеть даже слегка сыроватую ветошь.

Выложив три тяжёлых клубня у подножия камня, Хима направилась искать воду. Её спутник, в свою очередь, развернулся и неторопливо зашагал в сторону одиноко стоящей сухой ели, его костяной силуэт растворялся в сгущающихся сумерках.

Пройти пришлось чуть больше двухсот шагов. Сначала она услышала журчание - звонкое, настойчивое. Потом увидела исток: довольно крупный горный ручей, срывавшийся по расщелине рядом со скальным выступом. Вода билась о камни, разбиваясь на миллионы хрустальных брызг. Звук опьянял, манил. Она опустилась на колени, прильнула к струе и пила долго, жадно, пока холод не начал сводить скулы. Потом омыла лицо и руки. Грязь сошла, но отражения в быстрой воде не было - лишь мелькающие тени и пена.

Уже собираясь возвращаться, она в сумерках различила знакомые очертания ещё одного съедобного растения в паре десятков шагов. Рассмотреть точно не получалось. Она сделала несколько шагов в ту сторону.

И мир качнулся.

- Усталость, - мелькнула первая мысль. Но сделав ещё два шага, она замерла. Холодок под сердцем, было притихший, вдруг ожил. Это уже не было смутным предчувствием. Это были чёткие, ледяные пальцы, сжимавшие её сердце в тисках. Боль была внезапной, удушающей. Она рефлекторно схватилась за грудь. Дыхание перехватило. Края зрения поплыли, окрашиваясь в пепельно-серый цвет. Где-то вдалеке, со стороны сухой ели, прекратился мерный хруст ломаемых веток.

Инстинктивно она отступила на шаг назад. Ледяная хватка ослабла, но не отпустила. Ещё шаг. И ещё. Она отходила назад, к ручью, дрожа всем телом. Когда она вернулась на то место, где только что пила воду, пальцы разжались. Остался лишь знакомый холодок, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

К лагерю она шла пошатываясь, почти не чувствуя ног. Внутри бушевала тихая, холодная паника.

Спутник уже был там. Он сидел неподвижно у сложенной охапки сухих сучьев. И череп его был повёрнут прямо на неё. Обычно ровный синий огонёк в глазнице теперь трепетал, как пламя на сквозняке, неровными, беспокойными всполохами. И на его костяной ладони, лежавшей на колене, были видны обломки коры и тёмные, засохшие наплывы смолы. Словно он с такой силой сжал ствол ели, что размочалил его в щепки.

Оставшиеся приготовления Хима взяла на себя. Не из желания, а потому что суета позволяла не думать. Тонкие ветви легли в основание, более толстые образовали неровный конус. Сухой мох нашёлся неподалёку. Скелет, уже привставший, начал подносить руку с кольцом к камню, но её резкий, отрывистый жест остановил его. Он опустился обратно, продолжая механически очищать костяную ладонь от прилипших щепок и смолы.

Девушка направилась к подгнившему стволу. Аккуратно, вместе с куском древесины, она сняла болотный огневик - гриб тускло мерцал в сумерках бледным, фосфоресцирующим светом. Она двигалась плавно, стараясь не потревожить споры раньше времени. За её действиями наблюдал одинокий синий огонёк, теперь снова ровный и спокойный.

Аккуратно, стараясь не дышать в сторону гриба, Хима вытрусила на подходящий плоский камушек мерцающие споры. Быстро сгребла их в кучку щепкой и накрыла сухим мхом, поверх мха аккуратно опустился гриб. Через пару мгновений растопка начала тлеть, от гриба потянулась тонкая струйка едкого дыма. Потом появился первый робкий язычок пламени, облизнувший смолистую ветку. Не дожидаясь хорошего угля, Хима быстро разломила найденные клубни пополам, насадила на очищенные прутья и выложила к краю жара. Пусть готовятся медленно, подрумяниваясь в дыму.

Пока еда пеклась, она сидела у огня, протягивая к теплу закоченевшие пальцы. И пыталась понять. Перебирала события: ледяные пальцы у сердца, внезапно стихший хруст веток, позже - обломки коры на его ладони. Значит, в тот момент он тоже почувствовал что-то. Что-то, что заставило эту древнюю конструкцию схватиться за дерево. Насколько вообще нежить может чувствовать? Она отогнала этот вопрос - сейчас он был бесполезен.

Немного помедлив, она тихо обратилась к неподвижной тени:

- Ты же тоже что-то почувствовал?

Череп медленно повернулся. И кивнул.

- Ты знаешь, что это было?

Скелет лишь пожал костяными плечами.

- Возможно, нам нельзя далеко друг от друга отходить, - прошептала она, больше себе, чем ему. Огонёк в глазнице мигнул - один раз, коротко и ясно.

Дальнейший ужин прошёл в тишине, нарушаемой лишь треском горящих веток и звуками её неторопливой трапезы. Клубни оказались плотными, пресноватыми, с сильным землистым привкусом, но они наполняли желудок тяжёлой, реальной сытостью.

После ужина, Хима засунула в костер край толстой ветки, почти бревна, когда пламя стало ровным и глубоким, скелет, как и в прошлую ночь, лёг, прикрывая лагерь своим телом. Рёбра с тихим скрипом поползли вверх, открывая тёмную полость. Но на этот раз Хима не сразу полезла внутрь. Она встала напротив черепа, держа в руках несколько пластов припасённого сухого мха. Скелет не шелохнулся. Считая это молчаливым согласием, она осторожно уложила мягкую подстилку между изгибами рёбер, создав подобие грубого матраса.

Затем забралась внутрь, подобрав ноги. Она умещалась почти целиком, лишь ступни оставались снаружи, упираясь в область тазовых костей. Было тесно, холодно от кости, но сухой мох смягчал жёсткость, а отражённое тепло костра создавало призрачную прослойку уюта.

Она провалилась в сон почти мгновенно, не борясь с усталостью.

Глава 6

Руины

Проснувшись, Хима осознала, что проспала всю ночь без сновидений. Этот факт не вызвал ни облегчения, ни разочарования. Память рано или поздно вернётся сама, заключила она, с холодной, почти отстранённой логикой.

Она ещё немного полежала неподвижно, перебрав в уме события вчерашнего дня. Затем легко прикоснулась к шершавой поверхности ребра. Раздался знакомый тихий шелест, и костяные дуги поползли вверх, открывая сырое утро.

Выбравшись, она размяла затёкшую шею и принялась извлекать из груди спутника остатки сухого мха. Когда последний пласт был убран, рёбра мягко вернулись на место, и костяная громада с глухим скрежетом начала подниматься.

Не обращая на это особого внимания, Хима подбросила в тлеющие угли охапку сухого мха и несколько веток. Через пару минут едкий смолянистый дымок снова заструился над лагерем.

Следующий час прошёл в размеренной работе: поход к ручью, проверка замеченного накануне растения. Оно оказалось ещё одним земляным орехом. Копать не пришлось. Скелет, словно угадав её намерение, просто вонзил костяные пальцы в землю, вырвал целиком пласт дёрна и аккуратно положил ком у её ног. Внутри лежал один, но крупный клубень.

Оставшееся время было потрачено на приготовление пищи - та же простая процедура у огня. Затем лагерь был оставлен. Они двинулись дальше - без слов, без жестов, в установившемся молчаливом порядке. Он шагал впереди, его плащ колыхался в такт беззвучным шагам. Лес вокруг медленно менялся, а незримая тропа уносила их все выше.

Тяжёлое, привычно серое небо начало сдаваться. К середине дня сквозь разрывы в хмари пробились первые солнечные лучи - бледные, лишённые тепла, но всё же свет. Они резали сырой полумрак леса косыми, пыльными столбами, в которых медленно кружилась лесная труха. Серая пелена не исчезла, но стала тоньше, неровной, как ветхий полог. Влажность, висевшая в воздухе неделимой массой, наконец начала рассеиваться. Дышать стало легче - не тепло, но хотя бы не приходилось глотать холодную, густую водяную взвесь.

Ландшафт менялся заметнее. Хвойные деревья окончательно уступили господство. Теперь вокруг росли в основном те самые седлоспины и бледнокоры, а под их скупой тенью буйно разрослась травянистая поросль. Ковёр из жухлой хвои и мха сменился высокими, по пояс, зарослями жёстких злаков, папоротников с широкими, кудрявыми вайями, колючими кустами с мелкими сизыми листьями.

Идя сквозь эту чащу, Хима невольно отмечала растения. Взгляд выхватывал очертания листа, форму соцветия, и в голове, словно сама собой, раскрывалась карточка из невидимого гербария.

- Зубчатая медуница - листья съедобны в варёном виде, корень ядовит. Серебристый колосняк - зёрна можно размолоть, стебли слишком жёстки. Воронья ягода - ягоды чёрные, блестящие, смертельны…

Знания приходили чёткими, безэмоциональными, как инструкции. Травы, кустарники, деревья. Это было, казалось, единственное, что она могла вспомнить с такой осязаемой ясностью. Книга в тёплой комнате, шершавые страницы, зелёные чернила — всё это оставалось смутным ощущением, фоном. Но сами сведения - свойства, применения, опасности - были выгравированы в сознании.

- Но почему именно они? - промелькнул наконец вопрос, когда она раздвигала руками высокий сухой злак. Почему её память, стёртая до чистого листа, сохранила именно это? Кто она была? Травница? Лекарка? Учёная? Жертва, которой вбили в голову чужие знания?

С момента первого пробуждения в промозглой яме между корнями у неё не было роскоши размышлять. Была только цепь выживания: боль, холод, страх, бегство, ещё боль. Теперь же, шагая по редколесью под бледным солнцем, она могла позволить себе задуматься. Но что толку?

Она знала лишь своё имя - Хима. Знала, что её кровь пробудила костяного исполина, идущего сейчас впереди, его плащ колышется в такт беззвучным шагам. Знала, что между ними теперь существует связь - не эмоциональная, а физическая, болезненная, измеряемая расстоянием и тем ледяным комком под сердцем, что сжимался, стоило ей отойти слишком далеко.

Всё остальное - кто она, откуда, как оказалась здесь, - было пустотой. Тёмным, бездонным колодцем, в который страшно было заглянуть. Размышления упирались в тупик. Они не меняли реальности. Не грели. Не кормили. Не защищали.

Она посмотрела на широкую костяную спину впереди, на единственный синий огонёк, мерцающий в тени козырька обернувшегося к ней черепа. Он был реальностью. Голод в её животе был реальностью. Знание о травах под черепной коробкой было реальностью. Всё остальное - призраки. А с призраками, как и с этим лесом, нужно было не разговаривать, а просто идти, шаг за шагом, пока ноги несут.

Из бесполезной задумчивости её вырвало нечто инородное. Взгляд, скользивший по корням и траве, вдруг зацепился за обломок доски. Он лежал, почти истлев, поросший бархатистым серо-зелёным лишайником. Но это была не кора, не щепа. Чёткие, прямые углы, ровная, хоть и трухлявая плоскость - обработанное человеком дерево.

Сердце сжалось коротким, тугой спазмом - не страх, а нечто иное. Надежда? Тревога? Неужели где-то рядом есть… люди?

И тут же её взгляд упёрся в шагающего рядом спутника. В его исполинскую костяную спину, в рваный плащ, в пустую глазницу с холодным синим светом.

- А как быть… с ним? - Мысль была очевидной и убийственной.

Она уже открыла рот, чтобы окликнуть его - как вдруг он остановился сам. Резко, без скрипа. Костяная рука медленно поднялась, и палец с потускневшим кольцом указал вперёд, сквозь редкий частокол седлоспинов.

Там, между деревьев, петляла тропа. Вернее, то, что от неё осталось: едва заметная вмятина в земле, заросшая жесткой травой. Но её выдавали камни - плоские, сглаженные временем, уложенные друг за другом на равном расстоянии, как верстовые столбы. Кто-то когда-то потрудился отметить этот путь. Путеводные камни.

В голове пронеслось:

- Заброшена. - И следом, с холодным облегчением: Может, это и к лучшему.

Они двинулись дальше, теперь уже следуя за камнями. Иногда тропа пропадала вовсе, перекрытая упавшим стволом или буйным колючим кустарником, и приходилось обходить, но камни неизменно появлялись вновь, упрямые и немые.

Все чаще стали попадаться обломки - не природные. Кривой железный обод, вросший в ствол дерева. Глиняный черепок, почти растворившийся в земле. Тропа стала чуть шире. И наконец, показалось само поселение. Или то, что от него уцелело.

Не дома. Их скелеты. Полуразрушенные остовы стен из тёмного, посеревшего от времени дерева, проваленные крыши, заваленные гнилушками. Улицы, если их можно было так назвать, были прорезаны колеёй, давно заросшей мхом. Здесь было тише, казалось, даже ветер обходил это место стороной. Тишина была не лесной, природной, а иной - выморочной, неестественной. Здесь не пели птицы. Не шуршали насекомые в траве. Только шелест её собственных шагов и мерный, едва уловимый шорох костей за её спиной.

Хима замерла на краю этого молчаливого кладбища жизней. Перед ней лежали руины. И её спутник, неподвижный, стоял рядом.

Медленно продвигаясь по заброшенному поселению, Хима заглядывала в провалы окон и зияющие дыры в стенах. Картина была безрадостной. Даже в лучшие времена эти домики, видимо, не отличались уютом; теперь же они были полусгнившими остовами, постепенно погружающимися в землю под покровом мха и крапивы. Большинство построек были деревянными и, казалось, могут рассыпаться от прикосновения взгляда. Лишь изредка встречались более стойкие каменные стены, пережившие натиск времени.

К одному из таких «счастливчиков», как мысленно окрестила его Хима, она и подошла. Невысокое одноэтажное строение под частично уцелевшей, но сильно просевшей кровлей. Провал, где раньше была дверь, зиял тёмным прямоугольником. Она замерла на пороге. Скелет подошёл следом и остановился, его череп склонился, безмолвно заглядывая внутрь через дыру в крыше. Немного помедлив, девушка переступила через каменный порог.

Внутри оказалось прохладнее и ещё тише. Несколько каменных ступеней вели вниз, на полметра уходя ниже уровня земли, и упирались в такой же каменный пол. Между плитами кое-где пробивалась чахлая, бледная трава, тянувшаяся к скупому свету из дыр. В царившем полумраке постепенно проступали остатки убранства: разбросанные черепки, полусгнившие доски, прислонённые к стенам, несколько массивных деревянных ящиков с толстыми стенками. И в глубине - каменная плита, массивная, почти в полкомнаты, нечто вроде грубого стола или рабочей поверхности.

Аккуратно обходя обломки, Хима приблизилась сначала к ящикам. К её удивлению, они сохранили форму - возможно, от сырости спасла уцелевшая кровля. Сдвинув тяжелые, грубо сколоченные крышки, она заглянула внутрь. Содержимое было скудным. В одном лежало несколько потрескавшихся глиняных кувшинов, укутанных в плотную, грубую ткань, теперь подгнившую и слипшуюся. Из кувшинов пахло затхлостью и чем-то кислым, смердящим - остатками давно истлевшей растительной массы. Ткань, хоть и испорченную по краям, она осторожно отделила и сунула за пазуху - материал мог пригодиться.

Затем она подошла к каменной плите. В полумраке её поверхность выделялась неестественной гладкостью, отполированной множеством прикосновений. У дальней стены лежали массивные пестик и ступка из того же тёмного камня.

- Рабочее место, - беззвучно констатировал внутренний голос. Травника. Аптекаря. Кого-то, вроде неё.

Она уже собиралась выходить, когда взгляд скользнул по полу и зацепился за едва заметный блёклый блик. Под проросшей у порога травой лежал нож. Она наклонилась и подняла его. Плоское, широкое лезвие, покрытое рыжей плёнкой ржавчины, но ещё прочное на вид. Рукоять - из кости, тщательно обработанной, с едва различимой гравировкой, стёртой временем. В пальцах он лежал уверенно, знакомо. Не оружие. Инструмент. Нож для работы с травами, для срезания стеблей, измельчения кореньев.

Она сжала костяную рукоять, ощущая под пальцами шершавые следы резца.

С этим она вышла обратно под серое небо, в руке зажав ржавый нож. Её спутник неподвижно ждал, его синий взгляд скользнул с её лица на находку, но не задержался.

Солнце, едва успевшее проглянуть, начало быстро сдавать, утягивая за собой скудные лучи. Вечерний сумрак наползал на руины, делая очертания домов расплывчатыми. С этим местом, поняла Хима, и правда было что-то не так. Оно производило впечатление брошенного - поспешно, будто все его обитатели разом ушли, позволив времени делать свою работу.

Её спутник вёл себя иначе. Он шёл почти рядом, его шаг стал осторожнее, чуть медленнее. Череп поворачивался, синий огонёк задерживался на тёмных проёмах, но это была не тревога - скорее сосредоточенность, глухое внимание, обращённое внутрь себя или вглубь этого места.

Повсюду, на каждом шагу, из трещин в камнях тянулись к серому небу чахлые, невзрачные стебельки с мелкими бурыми листьями - Остеофит. Однообразная, унылая поросль.

Они вышли на небольшую площадь. В её глубине стояло здание, не похожее на другие. Каменное, массивное, с грубыми колоннами у входа. Маленький храм или молельня. Хима вглядывалась в его стены, но память молчала.

У его подножия остеофит рос особенно густо, сплошным бледно-бурым ковром. И тут Хима, почти неосознанно, прикрыла глаза. Она пыталась настроиться на то странное внутреннее восприятие, что возникало иногда. Сперва она ощутила знакомый, плотный и безжизненный холод - исходящий от её спутника, стоящего рядом. А затем, глубже, под ногами - другой холод. Рассеянный, подземный, будто идущий не от одной точки, а от всей земли сразу. Он был слабее, но вездесущим. И на его фоне здание, тот каменный храм, ощущалось как провал, как нейтральное, пустое место, где этот фоновый холод просто… отсутствовал.

Она открыла глаза. В этот момент последний луч солнца упал косым золотым клином, скользнул по фасаду и осветил один из стебельков у порога.

Свет стал спусковым крючком. В голове Химы само собой развернулось знание - сжатое, как выдержка из справочника:

«Остеофит. Невзрачный. Корневище похоже на миниатюрные кости. Растёт там, где земля не знает покоя. Отвар даёт силы, но вытягивает жизнь.»

Её взгляд скользнул с освещённого стебелька на всю сплошную поросль у подножия. Затем - на угрюмые стены. И на своего спутника.

Он стоял неподвижно, его силуэт сливался с сумерками. В его позе читалась не тревога, а скорее признание того, чем было это место. Могилой. А эти бледные стебельки - лишь знаком того, что покоится в темноте.

Холодок под её сердцем не шевельнулся. Он стал частью общего холода, что веял теперь от земли. Она не знала, что здесь случилось. Но она чувствовала это всей кожей, всем своим странным, новым чутьём. Её спутник, казалось, чувствовал то же. И храм стоял перед ними - немой, пустой и оттого самый загадочный во всём этом забытом месте.

Не отводя взгляда от бледной поляны, Хима тихо выдохнула:

- Нужно уходить отсюда…

Переждать ночь в стороне от этого места было бы разумнее, заключила она про себя. Скелет бросил на неё короткий, ничего не выражающий взгляд, и они развернулись, направляясь к выходу с площади, пока последние полосы света ещё цеплялись за края крыш.

Но не успели они сделать и два десятка шагов, как Хима замерла. Скелет прошёл ещё несколько, остановился и обернулся. На её лице читалась непонятная тревога - не та, глубокая и тягучая, что навевал храм, а острая, животная. И в следующий миг до неё донесся вой. Леденящий, протяжный, особенно пронзительный в наступающей тишине. Он шёл не из одного места - он висел в воздухе, рождаясь будто из самого сумрака. Секунда тишины - и ему ответил другой, с противоположной стороны, чуть ближе.

Скелет сместился ближе к ней, костяная ладонь приоткрылась, будто готовая схватить или оттолкнуть. Хима сглотнула ком, внезапно вставший в горле. В голове, насмешливо и зло, прозвучал внутренний голос:

- А что ты хотела? Это же лес. Живой лес. Значит, есть и зверьё.

Мысли были верные. А на их основе пришло осознание: ночевать в открытом лесу, даже под защитой спутника, небезопасно. Солнце почти село. Огонь не гарантирован. И вой, повторяющийся с разных сторон, говорил не об одиночке, а о стае.

Все эти мысли, простые и беспощадные, перевесили смутную, иррациональную тревогу от этого места. Хима робко, почти беззвучно, прошептала:

- Нам… стоит вернуться к храму.

Она машинально приложила ладонь к ближайшей кости скелета, будто ища опоры или подтверждения. Взглянула на череп. Ей показалось, что в мигнувшем синем огоньке читалось не просто согласие, а то же самое, холодное и расчётливое понимание угрозы.

В этот момент она боялась по-настоящему. Не древней тишины могил, а когтей и клыков, способных разорвать плоть здесь и сейчас. Этот страх бил точечно, до мурашек, до дрожи в коленях. Даже фантомный синий огонёк, мигнувший где-то в подсознании - отзвук их связи, - не сразу смог подавить эту чисто животную панику.

Они двинулись обратно, почти бегом. Хима шла, не оглядываясь, чувствуя, как за спиной сгущается не просто темнота, а внимание. Лесное, голодное, множественное. Скелет шагал рядом, его скрежет теперь казался не угрозой, а щитом - громким, грубым, но осязаемым.

Когда они снова оказались перед каменным фасадом храма, окружённым морем бледных стебельков, вой будто отступил на шаг. Не смолк, но сделал паузу, будто оценивая новое расположение добычи и ту непонятную, костяную громаду рядом с ней.

Хима прислонилась спиной к холодному камню стены, у самого порога, и закрыла глаза, стараясь унять дрожь. Её спутник встал перед ней, развернувшись лицом к лесу, к источнику воя. Его плащ, обвисший и рваный, вдруг показался ей не тряпьём, а знаменем. Уродливым, жутким, но своим.

Ночь они проведут здесь. Под защитой камня, костей и тишины.

Массивные, чересчур высокие двери из тёмного камня поддались натиску её спутника на удивление легко. Раздался сухой, рокочущий скрип, и тяжёлые створки подались внутрь, открывая короткий коридор, высеченный из почти чёрного камня. Их встретил воздух - сухой, неподвижный, пахнущий пылью и холодным минералом.

Внутри, посреди коридора, стоял невысокий каменный постамент с пустой чашей. По бокам, в нишах, темнели глиняные лампы с короткими, иссохшими фитилями. А слева, на небольшом выступе, лежало несколько знакомых предметов: плоские кремни и короткая металлическая полоска. Огниво.

Хима осторожно взяла его в руки, опасаясь, что оно рассыплется от прикосновения, но металл был прочен, лишь покрыт тонким слоем окаменевшей пыли. Она подошла к одной из ламп - и ей повезло: на дне темнела густая, застоявшаяся жидкость, а фитиль, хоть и твёрдый, казался целым.

Несколько неуверенных ударов - и искры, яркие и резкие, посыпались на смоченный в чёрном масле фитиль. Сперва фитиль лишь затлел, испуская едкий дымок, но потом пламя дрогнуло и вытянулось вверх, неровное и бледно-жёлтое. Как только свет заколебался на стенах, скелет снова налег на створки, и они с глухим стуком захлопнулись, отсекая вой снаружи.

В неровном свете пламени его фигура выглядела почти комично. Потолок, хоть и высокий для человека, заставлял исполина согнуться в неловком полупоклоне, его череп почти касался каменных сводов. Почему-то эта картина показалась Химе нелепой и даже забавной. Она позволила себе короткую, усталую улыбку - то ли от облегчения, то ли под влиянием той самой фантомной вспышки спокойствия, что иногда пульсировала где-то на задворках сознания.

За коридором открывалась просторная, почти квадратная зала, чуть утопленная ниже уровня пола - в неё вели несколько широких каменных ступеней. Убранство её поражало - не богатством, а своей бедностью. Пустые деревянные алтари вдоль стен, несколько каменных чаш с маслом и в конце - такой же пустой, массивный каменный алтарь. Ни украшений, ни росписей, ни символов. Только камень, пыль и тишина.

Скелет, наконец, смог распрямиться во весь рост, едва не касаясь потолка макушкой. Хима, убедившись, что масло в других чашах ещё есть, подожгла одну из них. Оно загорелось неохотно, тусклым, коптящим пламенем, но свет рассеивал густую тьму, создавая островок зыбкого уюта.

На этот раз скелет не лёг, а просто сел на пол рядом с горящей чашей, скрестив костяные ноги. Поняв намёк, Хима устроилась рядом и жестом показала на его плащ. Минуту он не двигался, будто обдумывая. Затем неуклюже, но с какой-то странной ловкостью снял его с костяных плеч и расстелил на каменном полу.

Хима кое-как расправила складки грубого, пропитанного сыростью плаща. - Спасибо, - тихо сказала она и устроилась на импровизированном ложе, подложив под голову свёрток из найденной ранее ткани.

Накопившаяся за день усталость накрыла её сразу, тяжёлой, тёплой волной. Она с лёгкой грустью отметила, что уснёт на пустой желудок, но почти тут же мысль растворилась в нарастающей дремоте. Зато здесь - за толщей камня, прикрытая плащом и рядом с неподвижным, бодрствующим стражем - можно было спать. Не бояться. Просто все отпустить.

И она отпустила, провалившись в сон, пока тусклое пламя в чаше медленно пожирало последние капли древнего масла.

Глава 7

Забытое

Первым пришло ощущение - пустой желудок, сосущая, знакомая тоска под рёбрами. Следом - прохлада, пробирающая сквозь одежду, и лёгкая дрожь в конечностях. Хима открыла глаза. В полумраке над ней проступали всё те же грубые каменные своды. Храм. Они всё ещё здесь.

Она прикрыла веки, пытаясь нащупать свое внутреннее восприятие. Привычный холод спутника - плотный, инертный, как всегда. Храм же не отзывался ничем - ни теплом, ни холодом, просто пустота, глухое, нейтральное место, как и вчера.

Приподнявшись с импровизированной постели, она размяла озябшее тело, наклонилась и подобрала смятую ткань, сунув её за пазуху. Как только она сошла с плаща, раздался тихий шелест - и грубая ткань, подхваченная костяной рукой, ловко накинулась на плечи спутника.

Зал теперь освещали несколько солнечных лучей, тонких и пыльных, пробивавшихся сквозь небольшие оконца под самым потолком. В свете дня бедность убранства казалась ещё более безжалостной. Подойдя к каменному алтарю, Хима тщетно искала глазами что-то полезное. Чувствовалось, что всё ценное - если оно вообще было - отсюда исчезло. Так же, как и население деревни…

В голове всплыл образ: площадь перед храмом, бледное поле остеофита, освещённое косым лучом. Сердце неприятно кольнуло, пальцы непроизвольно сжались. Она старательно отгоняла мысль: почему так много этих бледных ростков? Что за холодок тянулся из земли? Нет. Не сейчас.

Сделав над собой усилие, она даже шлёпнула себя ладонью по щеке - резко, будто отгоняя наваждение. Мысль, не до конца изгнанная, забилась в дальний угол сознания, и Хима переключилась на настоящее. План действий. Нужно что-то решать.

Её спутник сидел, прислонившись к стене, его единственный синий огонёк был прикован к ней. Она подошла и спросила тихо, без надежды:

- Ты знаешь, куда идти?

Череп медленно покачался из стороны в сторону - отрицание, незнание. Раздался приглушённый вздох.

- Значит, для начала - просто покинуть эту деревню, - пробормотала она себе под нос.

И тут её желудок громко, требовательно заурчал, нарушая тишину залы. Хима сжала губы.

- И найти еды, - уже почти шёпотом добавила она, глядя куда-то мимо костяной фигуры, в пыльные солнечные лучи.

Несколько поднимающихся ступеней, пыльный коридор, глиняные лампы, покрытые слоем пыли, и массивные каменные створки. Скелет упёрся костяными ладонями в камень и, с низким скрежетом, толкнул створки наружу.

Костяная фигура шагнула первой, медленно распрямляясь во весь свой исполинский рост на площади. Хима вышла следом. Воздух встретил её свежестью - не той, сырой и тяжёлой, а лёгкой, почти прозрачной. Небо, обычно затянутое свинцом, сегодня было светлым, бледно-голубым, как выцветшая акварель.

Она поравнялась со спутником и просто шагнула вперёд, зная, что он двинется следом. Стараясь не замечать бледные стебельки под ногами, она дошла до середины площади.

И тут заметила. Привычный тихий скрип за спиной стих. Обернувшись, она увидела: в паре шагов позади скелет застыл неподвижно, стоя прямо на небольшом клочке земли, густо усеянном остеофитом.

Хима перевела взгляд с земли на череп - и сердце заледенело.

Огонёк в глазнице погас.

Теперь две пустых, бездонных чёрных дыры смотрели сквозь неё, в какую-то невидимую даль. Ледяной комок под её собственным сердцем начал разрастаться, сжимая лёгкие. Дыхание стало рваным, сбивчивым. Паника подступила к горлу, горячая и слепая.

- Я не останусь одна…

И тогда, словно молния в темноте:

- Кровь. Точно - кровь!

Рука сама потянулась к поясу, нащупала рукоять костяного ножа. Ещё один дрожащий шаг в его сторону. Резкое, жгучее движение - лезвие провело по ладони. Боль острой волной, а следом - тепло, стелющееся по коже. Кровь.

- Совсем немного… Ещё один шаг, и он проснётся.

Но шага не случилось. Нога прилипла к земле, будто корни проросли сквозь подошву. Паника взмыла, и с ней пришло новое ощущение - ледяной холод, поднимающийся из самой земли, через подошвы, через кости.

В глазах начало темнеть. Или это мир вокруг погружался во тьму? Взгляд, полный отчаяния и немой мольбы, впился в неподвижного великана.

Миг. Тишина.

А потом в ушах, сначала где-то на границе слуха, возник шёпот. Тихий, нарастающий, многоголосый. Кровь с её руки капала на землю, и капли исчезали, впитываясь мгновенно, будто земля была живой и жадно поглощало алую влагу.

Могильный холод окутал её целиком. Темнеющий мир уже начал скрывать очертания скелета. А шёпот становился чётче, обретал форму:

- Обманул… Обрёк… Неприкаянные… в скалах…

Голоса сливались, затем снова фокусировались, и до сознания Химы, уже плывущего, донеслось ясно, будто кто-то прошептал прямо в ухо:

- Лжец… В скалах! Твоя кровь…

Тьма нахлынула. В ушах - пронзительный звон, белый и болезненный. И вдруг - синяя вспышка. Сердце рванулось, готовое выпрыгнуть. Ещё одна. И ещё.

Крик, немой и надрывный, вырвался из её груди. Тело дёрнулось, резко выпрямилось.

И она увидела.

Полумрак. Грубые каменные своды. Тусклое, дрожащее пламя в чаше у стены.

Зал. Они всё ещё в зале.

Дрожь. Холод. Но это был уже простой холод - пот на коже, озноб от страха, который отступал, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. Сердце билось часто, но уже успокаивалось. Кошмар. Это был просто кошмар.

Хима обняла себя за плечи, пытаясь унять лёгкую дрожь, всё ещё бегущую по спине. Страх отступал, растворяясь в усталости и том призрачном ощущении синей вспышки, что спасла её от кошмара.

Она обернулась туда, где в полумраке должен был сидеть её спутник. Он был на месте, но что-то изменилось. Прищурившись, Хима всмотрелась. Его кисть, обычно лежащая расслабленно, была сжата в костяной кулак. Потускневшее кольцо на пальце слабо поблёскивало в свете угасающего пламени. Череп был опущен, глазницы скрыты тенью.

В глубине сознания шевельнулась настороженность.

- Всё… в порядке? - спросила она, и её голос прозвучал слабо, всё ещё предательски подрагивая.

Несколько секунд тишины. Затем череп медленно приподнялся и развернулся к ней. Синий огонёк, обычно ровный и спокойный, теперь пульсировал неровными всполохами, ярче, чем когда-либо.

Неприятная догадка кольнула её.

- Ты тоже… что-то почувствовал?

Костяной кулак разжался. И один костяной палец, отчётливо, ударил по каменному полу один раз.

- Да.

В памяти, как всплывающий обломок, проявилось знание - чей-то голос, усталый, назидательный: «Иногда, на местах, где смерть забрала слишком много… земля впитывает не только тела. Она впитывает боль. Тоску. Остатки душ, что не нашли покоя. Такие места становятся… проклятыми. Они помнят.»

Больше ничего - ни лица, ни контекста. Но сейчас это не важно.

- Это были… души людей? - прошептала она, уже почти не сомневаясь.

Огонёк в глазнице, было начавший успокаиваться, вспыхнул с новой силой. Череп медленно кивнул.

Хима хотела закрыть лицо руками, спрятаться от этого знания, но внезапно замерла. Взгляд её прилип к собственной ладони - к тому месту, где в кошмаре провела лезвием по коже. Там, на бледной коже, отчётливо виднелась тонкая чёрная полоска. Не шрам, не царапина. Как будто тень кровеносного сосуда, нарисованная изнутри.

Холодок под сердцем вздыбился, превратившись в ледяной шип. Голова закружилась, в висках застучало. Тошнота подкатила волной, стремительной и неостановимой.

Она не успела даже вскрикнуть. Свет поплыл, звуки растворились в нарастающем гуле. Последнее, что она успела осознать - это пристальный синий взгляд из темноты, и собственную ладонь, отмеченную чёрным знаком.

Дребезжащий, старческий голос, прорезающий тишину комнаты, звучал ядовито и недовольно:

- Эти идиоты думают, что скрыв наши семейные знания, они смогут жить спокойно? Нет, нет… нашему роду никогда не будет покоя.

Тяжёлая деревянная дверь со скрипом захлопнулась. Комната, когда-то такая манящая, теперь казалась ловушкой. Сухая, цепкая рука впилась в её плечо.

-Садись и слушай, - проскрипела старуха. - В тебе по-настоящему течёт кровь наших предков. Твоё стремление к травничеству… моему искусству… радует. Но пора передать тебе иную грань моего таланта.

В этот момент фигура старухи показалась ей невероятно скрюченной и чужой, почти пугающей.

- Слушай же. Всё в этом мире взаимосвязано. Каждое действие находит отклик. Зная основы и имея врождённый дар, можно черпать силу из самой природы… и её проявлений. Ты же знаешь, что существуют светлые и тёмные силы?

Повисло молчание, рождённое внезапным, леденящим страхом перед этой дряхлой женщиной.

- Ну же! Отвечай!

- Да… - дрожащий голос прозвучал едва слышно.

Глаза старухи блеснули в трепетном свете свечи.

- Всё это - чушь. Нет ни злых, ни добрых сил! Это всё - проявление граней этого мира, и нельзя их делить на хорошие и плохие. Она криво усмехнулась.

- В тебе течёт моя кровь. А значит - и мой талант. И я поведаю тебе о нём.

Старуха наклонилась ближе, и её шёпот стал шипящим, похожим на шелест сухих листьев на ветру. А еще, в нем что-то было змеиное, пугающее.

- Порой, когда на земле проливается слишком много жизней и крови… это место впитывает часть неупокоенных душ. Становится проклятым. Такие места могут порождать нежить… Но они же позволяют черпать из себя силы… тем, кто наделён соответствующим даром…

Воспоминание начало меркнуть, расплываться. Вспоминание ушло, но оставило после себя знание. Правила. Понимание механизма. Дар… и его цену.

На удивление, за время беспамятства тело полностью успокоилось. Дрожь ушла, сердце билось ровно и глухо. Хима открыла глаза.

Она лежала на том же месте, свернувшись калачиком на грубом плаще. Над ней, неподвижно и беззвучно, нависала костяная громада её спутника. Он стоял, склонив череп, и синий огонёк в его глазнице горел ровно, наблюдая. Ждал.

Взглянув на руку, где оставалась чёрная отметина, девушка чётко осознавала: это была метка, клеймящая не тело, а саму душу. Неудивительно, что первое её созерцание повергло её в такой всепоглощающий ужас.

Недаром старуха так настойчиво твердила, что её сила - не благой дар, а лишь опасный талант, за который всегда приходится платить и который требует невероятной осторожности.

Та площадь… она пережила поистине страшное событие. Само пребывание рядом с ней было опасно.

По щекам покатились слёзы - тихие, горькие. Прошло столько времени, а гнев и ненависть душ, впитанных той землёй, всё ещё не утихли. То, что она пережила, не было простым кошмаром. Это было стремление - слепое, яростное - излить всю свою боль и ненависть на живую, уязвимую душу.

Они прокляли её, когда она спала и была уязвима. И если бы не её связь со спутником, не тот синий огонь, что бился где-то в глубине их странных уз, она была бы уже мертва. Хотя это лишь отсрочка от неизбежной смерти, если не разорвать связь с этим местом она все равно умрет…

Вытерев слёзы и окончательно успокоив дыхание, Хима принялась перебирать в голове обрывки кошмара. Не сами образы - те были смутны и бесполезны, - а слова. Голоса твердили о предательстве, обмане. И о скалах.

Скалы. Это слово задержалось в сознании, тяжёлое и твёрдое, как сам камень. Оно не было частью её страха - оно было ключом. Последней, робкой надеждой. Если ответы где-то и были, то только там. В камне. В чём-то, что пережило и кровь, и проклятие.

За время её размышлений синий огонёк в глазнице спутника успокоился, вернулся к своему обычному, ровному свечению. Сам исполин занял прежнее положение, уставившись в темноту залы, неподвижный и безмолвный.

Она понимала: осталось дождаться утра и как можно скорее выдвигаться в путь. Каждая минута промедления, могла стать последней.

Глава 8

Некрополь

Как только первые бледные лучи солнца пробились в окна залы, окрашивая пыль в движущиеся золотые полосы, стало ясно - время выдвигаться.

Хима мысленно подвела итоги. Их «добыча» за время пребывания в этом проклятом месте была скудной: сверток старого полотна и ржавый нож из дома травника; глиняная лампа и огниво из храма. Каждый предмет она перебирала в руках, ощущая их вес, шершавость, холод. Решение взять их с собой далось тяжело. Пока ночь ещё цеплялась за углы, она пыталась лихорадочно применить обрывки знаний о подобных местах и вещах, в них найденных.

В голове всплывали отрывки - голос старухи, резкий и настойчивый:

- Предметы впитывают… место диктует свойство …

Воспоминания были фрагментированными, будто страницы из книги, вырванные и перемешанные ветром. Что-то мешало собрать их воедино, как будто сама память сопротивлялась.

Поняв, что ясного ответа не будет, Хима решила обратиться напрямую к тому, что старуха называла «даром». Она прикрыла глаза и попыталась ощутить найденные в селении вещи.

Но в ответ была только пустота. Та же самая, что исходила от стен этого храма. Предметы молчали, были мертвы для её внутреннего восприятия.

Исходя из этой тишины и, возможно, из глубокого, подсознательного чувства обречённости, она и приняла окончательное решение. Оставить их при себе. Все же лучше, чем ничего, они еще могли пригодится…

Она аккуратно завернула нож и огниво в ткань, привязала свёрток к поясу. Лампа осталась на полу - слишком хрупкая, слишком бесполезная в дороге. Вставая, она бросила последний взгляд на пустой алтарь и на неподвижного спутника, уже ждавшего у выхода. Его синий взгляд был направлен на дверь, на утро, на неизвестность, что ждала их за стенами этого немого, мертвого места.

От храма вверх, в сторону склона, уходила одна относительно широкая улица, мощенная когда-то крупным булыжником, теперь почти полностью скрытым слоем перегноя и мха. Идя по ней, Хима старалась не смотреть в стороны, где из щелей между камнями и у оснований развалин проглядывали чахлые, бледные кустики остеофита. Их было уже меньше, чем в центре, но каждый встреченный стебелек заставлял её внутренне сжиматься.

Чем дальше от центра поселения, тем куцее становились останки построек. Дома превращались в бесформенные груды гнилых брёвен и камня, затем и вовсе исчезали, уступив место густому подлеску. Вскоре спутники покинули последний след человеческого жилья - покосившийся плетень, почти рассыпавшийся в прах. Проклятое поселение осталось позади, затянутое утренним туманом, поднимавшимся из низины.

Их вновь принял в свои объятия лиственный лес. Седлоспины и бледнокоры, знакомый, почти родной сумрак под их скудными кронами. О былом присутствии человека теперь напоминала лишь едва заметная, заросшая жесткой травой тропа, и путевые камни - те самые, плоские и сглаженные, - упрямо ведущие вверх по склону, будто зовущие куда-то.

Только тогда, когда между деревьями окончательно скрылись последние намёки на руины, Хима позволила себе глубокий, облегчённый вздох. Лес, за это время ставший уже привычной, пусть и враждебной средой, теперь казался почти безопасным. Здесь не витала та сгущенная, немая ненависть, не струился из земли леденящий холод неупокоенных душ. Здесь были только деревья, тень, влажная земля и тишина - нарушаемая щебетом невидимых птиц и шелестом листвы.

Вместе с успокоением вернулись и притупленные до этого чувства - голод, жгучий и назойливый, и жажда, сжимающая пересохшее горло. Глаза сами собой начали всматриваться в буйную травянистую поросль, выискивая хоть что-то съедобное. Лиственный лес, пропускавший куда больше света, оказался щедрее. В зарослях папоротника и у корней деревьев мелькали мелкие, тёмно-синие и ярко-красные ягодки. Хима срывала их почти на ходу, не разбирая, отправляя в рот кисловатую, терпкую мякоть. Это не утоляло голод, но хотя бы обманывало желудок, давало крохи сил.

К середине дня местность стала меняться. Лес редел, стволы стояли всё дальше друг от друга, а склон под ногами становился всё круче. Тропа, прежде прямая, начала петлять, огибая каменные выступы, промоины и поваленные стволы.

С этим пришли и новые сложности. Продвигаться вперёд стало заметно труднее. Хрупкое тело девушки, явно не привыкшее к таким нагрузкам, быстро сдавало: ноги становились ватными, в груди кололо, а дыхание сбивалось в короткие, частые глотки. Она вынуждена была делать короткие, но регулярные передышки, прислоняясь к стволам и чувствуя, как дрожь бежит по уставшим мышцам.

Но трудности не обошли и её спутника. Его исполинские размеры, бывшие преимуществом на равнине, здесь стали препятствием. На особо крутых участках ему приходилось пригибаться, его костяная спина выгибалась дугой, а массивные костяные руки упирались в землю или в стволы деревьев, помогая подтянуть тяжёлую конструкцию вверх. Его движения, обычно плавные, стали скованными. Тихий скрежет костей теперь звучал чаще, суше, будто суставы противились каждому новому подъёму. Он не останавливался, но его продвижение тоже замедлилось, став тяжёлым, упорным преодолением собственной громоздкой формы и массы.

Тропа становилась всё круче, а дыхание Химы - всё более прерывистым и свистящим. Жажда, уже не первый час тлеющая в горле, разгорелась в настоящий пожар. Взгляд её, помутневший от усталости, бессознательно искал хоть какой-то намёк на влагу в расщелинах скал и под корнями стелющихся кустарников.

И удача улыбнулась. В стороне от тропы, в естественном каменном углублении, темнела лужа дождевой воды, скопившаяся за долгое время. Её нельзя было назвать озерцом - скорее, большая, неправильной формы лужа, окаймлённая гладкими, отполированными водой камнями. Но вода в ней была прозрачной, и по самому краю, на влажной почве, рос молодой конский щавель - его копьевидные листья ярко и сочно зеленели на фоне серого камня.

Не раздумывая, Хима спустилась к воде. Она пила долго, зачерпывая воду ладонями, чувствуя, как ледяная влага гасит внутренний огонь. Потом сорвала несколько листьев щавеля. Их кислый, вяжущий вкус показался невероятно свежим, очищающим рот от пыли и горечи усталости. Она съела немного, а остаток, инстинктивно следуя привычке, сунула в сверток.

Спутник её ждал на тропе, неподвижный, как часть пейзажа. Его синий взгляд скользнул по воде, но не задержался - он, казалось, не нуждался ни в чём, кроме её присутствия.

Отдохнув около часа, они двинулись дальше. И вскоре тропа, петлявшая между валунов, наконец, вывела их на небольшое, почти ровное плато, зажатое между двумя скалистыми стенами.

Первое, что бросилось в глаза, - это развалины. Несколько невысоких каменных остовов, сложенных из почти чёрного, грубо отёсанного камня. Они не были похожи на деревянные дома покинутой деревни. Эти постройки казались древнее, приземистее, прочнее. Время не стёрло их, а лишь сточило углы. Вросшие в каменистую почву, они казались по истине древними.

Выложенная тем же булыжником, что и внизу, тропа уходила дальше, вглубь плато, прямо к подножию высокой скальной стены.

Солнце, ушедшее с зенита, ярко сияло в почти безоблачной вышине. Прохладный, упругий ветерок трепал спутанные, грязные пряди её волос. Позади остался тёмный, сырой лес и та проклятая площадь, но это не приносило облегчения - лишь глухую, навязчивую тревогу, что пульсировала где-то под рёбрами в такт её сердцу.

Они проделали уже немаленький путь. Сначала - бесцельный, слепой, полный страха и борьбы за каждый вздох. Потом появилась цель, пусть и смутная. Но вместе с ней пришло и осознание - неминуемой смерти, того, что эти скалы впереди лишь хрупкая, призрачная надежда её избежать.

Хима опустилась на землю, прислонившись спиной к полуразрушенной каменной стене одной из древних построек. Она подставила лицо солнечным лучам, но их тепло почти не пробивалось сквозь кожу, холодную изнутри.

Уставший взгляд скользнул с неподвижной костяной фигуры рядом на собственную ладонь. И то, что она увидела, заставило душу сжаться в ледяной комок. Тонкая чёрная полоска, что появилась после ночного кошмара, стала толще. Обзавелась ответвлениями, мелкими, как трещины на высохшей глине. Кожа вокруг приобрела синюшный, неживой оттенок.

Изменения коснулись и её внутреннего мира. Холодок под сердцем, уже ставший привычным спутником, разросся. Теперь он не просто пульсировал - от него расходились острые, колючие ощущения, будто ледяные иглы впивались в ткань души.

Она откинула голову назад, упираясь затылком в шершавый камень, и тихо, почти беззвучно, простонала:

- Быстро… Слишком быстро.

Она была измотана - и телом, и духом. А впереди - только скалы. Хрупкая надежда. И полное, всепоглощающее отсутствие понимания, что ждёт её там. Именно это и пугало сильнее всего - не конкретная угроза, а эта бездонная неизвестность, в которую ей предстояло шагнуть.

Она закрыла глаза, позволив себе ещё несколько мгновений тишины и неподвижности. Потом глубоко, с усилием вдохнула.

- Ещё немного… и нужно идти дальше, - прошептала она в пустоту. Слова растворились в ветре.

То, что издалека казалось тёмным провалом в скале, оказалось громадными вратами из чёрного, отполированного временем камня. Они на голову превышали даже исполинский рост её спутника, и этот масштаб вселял немую, тягостную тревогу. Перед ними, утопая в земле, стояли две массивные каменные чаши, заросшие мхом и наполненные мутной, неподвижной водой.

Несколько секунд спутники просто стояли, уставившись в немую громаду. Первым ожил скелет. Он медленно повернул череп к Химе. Секунда тягучего молчания - и она кивнула, коротко, словно давая разрешение на что-то неотвратимое.

Массивные костяные руки упёрлись в одну из створок. Послышалось напряжённое потрескивание - звук не скрипа, а нагрузки, ложащейся на древние сочленения. Хима инстинктивно отшатнулась, наблюдая, как исполин наваливается всем телом, упираясь костяными стопами в каменный порог. Казалось, он срастается с вратами в единую, напряжённую арку.

И тогда раздался скрежет - низкий, рокочущий, режущий слух. С усилием, рождающим новый поток сухого треска, створка дрогнула, а затем, со стоном, поползла внутрь. Образовалась щель - узкая для его громады, но достаточная, чтобы он мог протиснуться, и широкая для её хрупкой фигуры.

Из темноты понесло спёртым, ледяным воздухом, пахнущим каменной пылью, сыростью и чем-то неуловимо древним, как запах замкнутого склепа. Дневной свет, робко пробившись внутрь, осветил лишь начало широченного, невообразимо высокого коридора, высеченного прямо в теле скалы, а дальше взгляд тонул во всепоглощающей кромешной тьме.

Хима сглотнула подступивший ком, заставила себя сделать шаг вслед за спутником. Взгляд её метнулся по стенам. По обеим сторонам, на равном расстоянии, в камне были высечены кронштейны, а в них - рукояти факелов с навершиями, почерневшими от старой копоти. Чуть поодаль от входа стояли две каменные чаши поменьше, а подле них - глиняные кувшины. Большинство были разбиты или покрыты паутиной трещин, но пара казалась целыми, их горлышки были запечатаны пробками и залиты смолой.

Подойдя ближе, Хима с надеждой взяла один из уцелевших сосудов. Он был тяжёлым. Лёгкое движение - и внутри донеслось глухое бульканье. Масло.

Следующие полчаса прошли в сосредоточенной работе. В ход пошла найденная ткань, распущенная на полосы, обмотанные вокруг навершия факела - рукоять для него протянул скелет, так как до креплений на стене ей было не дотянуться.

И вот сноп ярких, жёстких искр упал на пропитанную ткань. Раз. Другой. Ещё. Сначала лишь едкий дымок. Потом края почернели, затлели тусклым красным угольком. И наконец, с шипящим вздохом, ткань вспыхнула подрагивающим, чадящим пламенем. Огонь заплясал на сквозняке, бросая прыгающие, гигантские тени на стены и на неподвижную костяную фигуру, стоящую рядом.

Шаги и мерный скрип костей гулким эхом раскатывались по каменному тоннелю, отражаясь от влажных стен. В неровном свете факела мелькали небольшие алтари, грубо высеченные в нишах, заставленные странными сосудами и иссохшими, обвитыми паутиной свечами. На одном из них взгляд Химы зацепился за деревянную, когда-то ажурную дощечку. На ней был выведен символ: чёрный полукруг, который перечёркивала вертикальная белая линия, заканчивающаяся странной, закрученной загогулиной. Знака она не знала, но от него веяло немой, древней угрозой.

Вскоре в лицо ударил поток влажного, холодного воздуха. Ровные стены тоннеля сменились шершавыми, естественными скальными поверхностями, покрытыми скользким мхом. Потолок начал опускаться, заставляя костяного исполина согнуться, его плащ цеплялся за выступы.

И вот впереди, сквозь пелену темноты, замаячил тусклый, рассеянный свет. Ещё несколько шагов - и они вышли из тоннеля.

Открывшееся зрелище заворожило и ужаснуло одновременно.

Они стояли в огромном, естественном каменном гроте. Высоко в своде зиял широкий провал, сквозь который в полумрак пещеры спускались косые, пыльные столбы солнечного света. Они освещали пышный, изумрудный мох, густо покрывший стены, словно живой гобелен. Мох оплетал колонны и полуразрушенные арки - остатки древней кладки, поддерживающей свод. У правой стены темнело небольшое озерцо, его стоячие воды поглотили нижнюю часть какой-то небольшой каменной постройки, напоминавшей часовню.

Но в этой почти волшебной картине было то, от чего кровь стыла в жилах.

Повсюду - между колоннами, у самой воды, даже частично погружённые в озеро - стояли огромные прямоугольные плиты и саркофаги из того же чёрного камня. На них, рядом с ними, на полу лежали кости. Человеческие. Покрытые толстым слоем мха и времени, но сохранившие свои жуткие, узнаваемые очертания. Черепа, рёбра, тазовые кости - всё было разбросано с какой-то странной, беспорядочной небрежностью, будто последние почести были отданы здесь давным-давно и больше никто не приходил упорядочить этот покой.

Потрясённая, Хима невольно прикрыла глаза. И тут же ощутила холод. Пронизывающий, всеобъемлющий. Но сердце её, уже приготовившееся сжаться от ужаса, вдруг уловило разницу. Этот холод был не таким, как на проклятой площади. Он не исходил из земли, не впивался когтями. Он витал в самом пространстве, обволакивая, но не трогая. Он был спокойным, инертным - как отрешённое, безразличное присутствие чего-то огромного и давно уснувшего.

Сжав кулаки, она открыла глаза. Осталась неподвижна, как и её спутник. Он застыл в нескольких шагах, его костяная фигура была напряжена по-иному - не для борьбы, а в странной, настороженной чуткости. Он тоже чувствовал это. Ощущал это место.

И тогда в голове, ясно и неумолимо, всплыл назидательный, скрипучий голос старухи:

- Порой люди возводят храмы для поклонения божкам… на местах, особо полных силой. И… иногда… сам божок может обратить внимание на такое место. Но это… крайне редкое событие. Почти невозможное.

Голос сухо рассмеялся - звук, похожий на трение сухих веток, - и растворился в тишине.

Хима стояла, глядя на заросшие мхом саркофаги, на кости, на провал в своде, откуда лился холодный свет. Понимание накатывало тяжёлой, неотвратимой волной. Это была не только братская могила, пропитанная болью. Это было место силы. Древнее, забытое, поглощённое природой. И, возможно, не совсем мёртвое.

Среди замшелых колонн и плит, меж белеющих в полумраке костей, явственно угадывалась тропа - узкая, протоптанная когда-то множеством ног, - ведущая к тёмному уступу скалы, под которым прятался небольшой каменный храм. Его очертания терялись в тени нависающей скалы, словно само место старалось скрыть его от посторонних глаз.

- Вот и финал пути, - тихо, без интонации, произнесла Хима, и слова повисли в сыром, неподвижном воздухе.

Пройдя сквозь тишину и кости, они оказались перед новой дверью. Она была не столь высока, как те, что встречались раньше, но всё же позволяла скелету пройти - правда, изрядно пригнувшись. Выполнена она была из потемневшего от времени, но всё ещё прочного на вид дерева, и это была именно дверь, а не врата. Но главное было не в её виде.

Главным было ощущение - леденящий, цепкий холод, струившийся из щелей вокруг косяка. Он был тоньше, острее того, что витал в гроте, и куда более направленным. Сердце Химы напряжённо забилось, каждый мускул тела сжался, готовясь к отпору.

Как будто уловив это немое напряжение, её спутник медленно протянул костяную руку. Палец с потускневшим кольцом зацепился за железную скобу. Раздался скрип - не просто сухой, а пронзительный, будто рвали ткань самой тишины. Дверь, сопротивляясь, отворилась.

Из темноты понесло запахом - затхлостью, тленом, и чем-то давно, безнадёжно умершим. Глаза Химы за долю секунды окинули пространство внутри.

Это была одна большая, несоразмерно высокая зала, отдалённо напоминающая ту, что в поселении. Но здесь её захламляли полуразрушенные книжные шкафы, груды сломанной мебели, рассыпавшиеся свитки. И по центру, в неровном круге, выложенном из человеческих костей, восседала фигура.

Скрюченная, на вид совершенно иссохшая, она напоминала мумию, одетую в истлевшие лохмотья. Сидячая поза казалась неестественной, застывшей на века.

Несколько секунд они стояли неподвижно, взирая на это немое подобие человека. Но как только скелет, согнувшись, протиснулся в дверной проём и встал во весь рост в зале, цепкий холод, струившийся навстречу, вдруг дрогнул и устремился назад, к сидящей фигуре, словно втягиваясь в неё.

Хима, собрав волю, переступила порог.

И в тот же миг в воздухе тускло засветились синие огни. Они возникли будто из ниоткуда - маленькие, холодные искорки, плавающие в темноте у стен, у потолка. Их свет был призрачным, бледным в сравнении с тем ярким, почти яростным пламенем, что пылало теперь в единственной глазнице её спутника.

Он шагнул вперёд и встал так, что его костяная громада полностью прикрыла хрупкую фигуру девушки, став живым - если это слово тут уместно - щитом.

Холод сгустился вокруг сидящей фигуры, стал осязаемым, почти вязким. И тогда раздался треск - короткий, сухой, похожий на звук ломающейся вековой льдины или раскалывающейся каменной плиты.

Фигурка шевельнулась.

Не резко, а медленно, с невыразимой, скрипучей неохотой. Голова, больше похожая на череп, обтянутый пергаментной кожей, повернулась в их сторону. Из-под нависших клочьями тканей в полумрак залы глянули две точки - не синие, а тёмно-янтарные, тусклые, как закопчённые стёкла. В них не было ни жизни, ни безумия. Была лишь непомерная, давящая тяжесть долгого, долгого бодрствования во тьме.

Тишину разорвал сухой, словно ломающиеся ветви, голос, лишённый всего живого:

- Ты сдохнешь. И я поглощу твою никчёмную душу…

Две янтарные точки уставились прямиком на Химу, словно минуя костяную преграду. Холодок под сердцем впился в плоть острой болью, но мимолётная синяя вспышка где-то внутри заставила его отступить, подавила панику.

Пересохшими губами Хима вымолвила:

- Кто… ты?

- Ах, ещё не сдохла… - голос затрепетал, пытаясь издать подобие усмешки. - Теперь я вижу. В твоих жилах течёт дар, сродни моему. Тогда ты умрёшь чуть позже. А для начала… я хочу с тобой побеседовать.

Тёмные точки ярче вспыхнули в тени капюшона.

- Весь мой бесконечный век меня звали Веск. Я - смерть этих земель. А как зовут тебя, ничтожество?.. А, впрочем, это неважно. Разрушь эту костяную рухлядь и не трать моё время. Для тебя должно быть честью умереть от моей руки!

Ужас сковал Химу ледяными тисками. Но её спутник, напротив, двинулся вперёд - медленно, неумолимо, костяные стопы глухо стучали по каменному полу.

Веск издал новый, раздражённый треск:

- Ты даже не смогла её подчинить? Я зря потратил на тебя время. Умри, никчём…

Слово замерло в воздухе. Янтарные огоньки вспыхнули ярче. На секунду спутник замедлил шаг, но не остановился. Хима, почувствовав, как угроза отступает перед его тихим напором, двинулась следом, держась в его тени.

Костяной круг у ног Веска задрожал. Из груды останков вырвались и начали собираться два растрескавшихся скелета, их кости скрежеща, складываясь в уродливые фигуры.

Но не успели.

Резкое движение костяной руки исполина - не удар, а короткий, сокрушительный взмах. Раздался нещадный треск, и оба скелета разлетелись на куски, рассыпавшись грудами мусора у стен.

- КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! - голос Веска затрещал от ярости, иссохшая фигура дёрнулась.

Спутник уже преодолел круг костей. Его гигантская костяная рука протянулась вперёд и сомкнулась вокруг скрюченной фигурки Веска, подняв её с каменного сиденья. Синий огонёк в его глазнице пылал холодным, безжалостным пламенем.

И в этот момент раздался окрепший, чёткий голос Химы:

- Постой. Не убивай. Пока.

Она сделала шаг вперёд, выходя из-за костяной защиты. Её лицо было бледным, но голос не дрожал. В нём звучала не просьба, а решение - странное, необъяснимое, но твёрдое. Её глаза были прикованы к тёмным янтарным точкам, пойманным в костяную ловушку.

От зависшего в костяной хватке Веска отвалился кусок, когда-то бывший частью ноги, и с глухим стуком ударился о камень. Взгляд Химы машинально проследил за ним. Губы её тронула едва заметная, презрительная усмешка.

- И кто тут ничтожество? - пронеслось в голове.

Но вслух она произнесла твёрдо и холодно:

- Кто ты, Веск?

Он попытался изречь проклятие, но сжавшаяся сильнее костяная хватка задушила звук в горле.

- Я… проводник смерти в этих землях. Служитель этого храма, - прошелестел он.

Новый вопрос прозвучал как удар: - То поселение у подножья скал… Это ведь ты сделал.

На этот раз смех удался - сухой, трескучий, полный безумной гордости:

- Никчёмные отбросы! Они послужили основой моей силы! Но как твоя…

Голос стал совсем похожим на шелест сухих листьев:

- …стоило лишь посулить им благосклонность их божка, как они сами прыгнули в мой ритуал… кхм-кхе…

Губы Химы сжались в тонкую, белую полоску. Внутри закипала ярость - горячая, слепая, но она сумела задавить её. Пока что. Она вскинула руку с проклятой чёрной меткой перед самым «лицом» твари.

- Ты знаешь, как от этого избавиться?

Янтарные глазки вспыхнули. Голос, уже почти нечеловеческий, прошипел:

- Ты… ты… Как ты смеешь владеть таким талантом, если даже не смогла защититься от этого никчёмного проклятья?! Я убью…

Слова вновь оборвала сжимающаяся хватка. Поняв, что прямого ответа не будет, Хима задала последний вопрос, голос её стал металлическим:

- Как ты провёл ритуал?

- О-о-о… - прошипел Веск - Ты хочешь узнать о моих знаниях… Я нашёл это место. Изучил тексты. Собрал кровавую жертву. Провёл ритуал и заточил эти никчёмные души в себе! Я - владыка этих мест!

Ярость захлестнула Химу с новой силой. В голове мелькнул насмешливый голос старухи, но она уже ничего не разбирала. Словно заведённая, она подняла руку и с силой сжала кулак - не физически, а волевым порывом, направленным на связь, на нить, что тянулась к её спутнику.

Огонёк в глазнице гиганта потускнел на миг. А его костяная рука с силой сжала истлевшее тело Веска.

- Ты… - успел просипеть тот.

Раздался хруст - не кости, а чего-то сухого и пустотелого, словно ломалась скорлупа. Костяные пальцы сомкнулись вплотную.

И в тот же миг лопнула невидимая струна. Мир потерял все звуки - наступила абсолютная, давящая тишина.

А из раздавленного тела Веска рванула во все стороны ледяная, колючая стена невидимой энергии. Она пронеслась по зале, обогнула Химу, словно признавая в ней родственное, прошла сквозь неподвижного спутника, не тронув его, и исчезла за стенами храма, будто вырвавшись на свободу.

В ушах звенело от внезапной тишины. Спутник резко разжал кулак. Из него струйками посыпалась пыль и обрывки истлевшей одежды. Огонь в его глазнице вспыхнул с прежней, даже большей яркостью.

Миг… ничего. А потом в голове Химы, глубоко внутри, раздался голос. Нечеловеческий. Тонкий, как лезвие, тихий, но всепоглощающий, заполнивший собой каждую мысль:

«Интересно… Я помогу…»

И тут же смолк.

Скелет шатнулся и тяжело присел на каменный пол, не сводя с неё синего, пристального взгляда. А Хима, бледная как смерть, медленно опустила взгляд на свою руку.

Проклятая метка исчезла.

Послесловие

Тишина, что воцарилась после, была иной - не гнетущей, а зыбкой, будто зал затаил дыхание. Воздух, очищенный от леденящего присутствия Веска, теперь был просто пустым, выстывшим, пахнущим только камнем и пылью столетий.

Темная зала, немые свидетели в виде древних письмен на стенах, два невольных спутника, нашедших друг друга в аду чужих проклятий… И свобода. Хрупкая, внезапная, еще не осознанная до конца свобода от неминуемой гибели.

Всё это повисло в звенящей тишине, наполненной отзвуком только что отгремевшего выбора. Хима смотрела на свою ладонь, где ещё секунду назад чернела метка, клеймившая душу. Теперь кожа была чиста, лишь память о холоде под сердцем напоминала о цене и о связи - живой, пульсирующей нити, протянутой к костяному исполину, который теперь сидел напротив, его единственный глаз, полный немого вопроса, был прикован к ней.

Этот отрывок их общей судьбы был завершён. Ловушка захлопнулась, поглотив своего создателя. Но путь… путь ещё не окончен. Он лишь вышел из тёмного леса на неизведанное плато. Куда он приведёт - в новые руины, к новым тайнам, к свету или к иной тьме - ведомо лишь безмолвным богам, давно отвернувшимся от этих земель. Или, быть может, тому самому незримому присутствию, что шевельнулось в глубине скал и прошептало: «Интересно… я помогу…»

Оренбург.

Октябрь 2025 – январь 2026