Закутки Хтона

Мрачная доля герольда

Отливающие багрянцем тени, отливающие багрянцем стены… Всё смешалось, застыло на кончиках спиц. Мы ничего не видим, единственное, что мы можем, это слышать Его голос и на сотни голосов повторять Его волю. Наши глаза лопнули от нестерпимого шума, а белёсые кости покрыла тонкая пленка угольной пыли и ртути.

«Я видел, как наши лица истекали кровью на блюде перед нами. Клювы, замещавшие нам отрубленные головы, жадно щёлкали, хватая дымный воздух роскошной темницы, где наше тело приковали бесчисленные года назад. Мелкие твари, кажется, живые называли их «гукесы», несут огромные, с них самих размером, бурдюки, до краев наполненные маслянисто-блестящей жидкостью. Структуру снова будут усилять. Вновь будет боль в рассеченных мышцах, вновь вставят пластины из металла, прикрутят к не-живой плоти болтами, пробьют заклёпками и шипами. Мы слишком сильны для того, чтобы они могли сдержать нас, но наше тело слишком грузное, чтобы не ломаться под влиянием гравитации. Ноги в постоянном движении, я путаюсь в кожаных ремнях и цепях, что навесили бывшие братья и сестры».

Я бы многое отдала за то, чтобы вновь ступить на твердь, но мои ноги отсекли, спаяли с его плечами, моё нутро выскоблили и заполнили стеклом и металлом. Сделали нас едиными. Голос успокаивает, говорит через нас, но боль слишком сильна. Серебряное копьё бликует, смешиваясь с тенями на стенах. Пытаюсь откинуться назад, но древко не дает.

«Клинок впивается нам в голову. Кость крошится, проникая всё глубже. Тон за тоном мы погибаем, но погибнуть не сможем; Он держит нас вживе против нашего же желания, несмотря на все повреждения, что сопровождают наше служение. Спицы дрожат, раздражают останки мышц, ловят малейшее движение воздуха, малейшую прихоть Его. Нужно быть крепче, нужно терпеть. Ради нее, это была моя ошибка».

Ремни натягиваются; я пытаюсь задеть их клювами, освободиться. Оборвать наше мучение. Паучьи лапы оставляют ломанные тени. В легких не осталось воздуха, только графитная пыль. Я извиваюсь, пытаюсь порвать узы, пытаюсь заполнить хилую грудь, горим будто в огне. Но это просто жизнедателя нет в густой крови, а рёбра превратились в клетку не-живому сердцу. Ради него, это был мой выбор.

«Звуки терзают разум. Он опять говорит нашими глотками, в них заливают дары. Я рад, короткая передышка, мягкие касания когтистых лап приносят холод, я почти что согласен нести своё наказание и дальше. Она довольна, я вновь чувствую ток крови в изношенных сосудах, спокойно смотрю на своё же лицо напротив нас. Почему-то мне уже всё равно».

Звуки терзают тело. Сияющий белым рог, невнятная речь живых. Нас снова спрашивают, мои клювы что-то отвечают, Он доволен. Она довольна, боль рассыпается огненными искрами, не имеющими более власти над нами, спокойно смотрю на своё же лицо напротив нас. Почему-то не больно.

Ламы

Мы, жители деревни Горные Кыжги — народ простой. Лам пасем да шерсть с сыром соседям продаём.

Каждый день стада гоняем, лам на шерсть стрижем, молоко доим. Намедни Илька-пастушок стадо домой гнал, да в овражек упал. Вот только не было никогда там никаких оврагов. Хотели уже идти разузнать, что там, да как так, но вот незадача — земля как прежде, ровная. Только блестит что-то красным. Не обратили на то внимания.

Каждую неделю стада на выпас гоняем. Жесткую шерсть сбриваем, да молоко чудное, с серой жилкой надаиваем. Странный у него вкус стал, как будто вилку из серебра в нем забыли. Но ничего, народ вроде не болеет, да и сами скотинки неплохо себя чувствуют. Только есть стали заметно меньше и тревожатся чего-то. Илька-пастушок вчера занемог, молока все просил. Выпивает чарку — и к ламам своим ненаглядным убежать порывается, только они ему и нужны.

Каждый месяц стада на выпас гоняем. Ламы странные стали, дичатся, уже не стреноженных и доить нет сил. Молоко уже не с прожилкой, а сильно металлом отдавать стало. Люди без него жить не могут, сыр не делаем, так пьём. Староста наш гонца в город послал, за магиком. Но бестолку, не вернулся наш гонец. Ни с помощью, ни сам. Людям и живности уже совсем худо стало, тело наше меняется. Ламы, кормилицы наши, в стойлах бьются, от корма отказываются, едва их цепи удерживают. Но надой такой как и прежде был, если бы молоко еще прокисало в сыр — не на один год запаслись бы. А староста к весне умер. Старый был, и молоко не пил.

Каждый год стада на выпас гоняем, а чаще им и не надо. Шерсть черного стекла сбиваем, серебряное молоко доим. Народ крепкий стал, тоже почитай без еды стали обходиться, только молоко нужно часто пить. А то что одни кости да кожа остались, и каменными пластинами поросли- это ничего. За чертой и не такие чудища живут, и ничего. А мы чем их хуже? А Илька-Пастушок теперь наш староста, сам на ламу походить стал, а они ему тем же отвечают, за родного отца принимают. Мы, жители деревни Горные Кыжги — народ простой. Хтонических лам пасем, да стеклянную шерсть с ртутным молочком за черту продаём.

«Отчет номер 372: Эксперименты по контролируемым прорывам Хтона завершились полным успехом. Изменения территории — 3.5 полетов от центра прорыва. Вся фауна и флора изменена, недра так же переродились в соответствии с аналогичными на плане, с которого осуществлялся прорыв. Изменения в радиусе 1,5 полетов произошли перманентные и в полную силу. Дальше изменения происходят градиентные, по интенсивности сходя на нет к границе предполагаемого радиуса влияния. Также в радиус поражения попал населенный пункт Горные Кыжги, со всеми своими жителями и домашним скотом. Местные власти не в курсе ситуации, так как мы вовремя успели перекрыть доступ к деревне и убить единственного гонца, которого они послали. Теперь с ними ведется довольно оживленная торговля. К рапорту будут приложены образцы товаров, а именно 2,3 чаш ртутного молока и тюк так называемой «обсидиановой шерсти». Конец отчета. Комендант пятого исследовательского форпоста основного плана»

Туманная степь

******

Степь все тянется и тянется бесконечным полотном камней и сухих трав вдаль, к горизонту. Там, за дымкой туманов, возвышались огромные, кривые скалы, похожие на щупальца немыслимо огромной твари из бездны. Мы не знаем, сколько дней или месяцев прошло с тех пор, как мы видели в последний раз кого-то или что-то живое. Пропали даже вездесущие глазастые деревья, и только подмигивание ущербной луны позволяло нам удостовериться, что время здесь не остановило свой ход.

******

«Было нас изначально немало - семеро разумных и пять лам. Топограф, геолог, охотник-следопыт, медик, лингвист и два инженера. Ламы были практически бесконечным источником живительного ртутного молочка, но мы хотели подстраховаться и взяли с собой и простой пищи в тюках, притороченных к их бокам. Оборудование, продовольствие, запасная одежда, сами ламы, которые могли продержаться не один месяц без еды, стабильно снабжая отряд молоком. Нам казалось, что мы предусмотрели если не всё, то очень многое.

Поначалу все шло хорошо, мы выдвинулись в путь с первыми проблесками Кирдазы, каменной луны. Это обещало минимум полгода стабильной погоды и минимально возможное ориентирование во времени. Покинув Туманный Град, мы столкнулись с первой сложностью — из-за слишком влажного тумана что дрова, которые мы заготавливали на месте, что масляные лампы, которые мы взяли с собой, толком не могли гореть. Только чадили едким дымом, уменьшая и так аховую видимость. Этот мир не любит открытый огонь. Хорошо, что наша пища не требовала приготовления – это единственное, что радовало. А ориентировались мы по огонькам химических капсул, запас которых был практически неограничен.

Мы бежали вглубь каменистых степей по прямой, отмеряя время по шестичасовым циклам луны. Останавливались мы редко, только ради того, чтобы проверить снаряжение, напоить лам, да поесть самим. Спать в этой пустоши никто бы не рискнул, только посменно дремать в седле. Настоящие проблемы начались, когда вылупившаяся луна начала стремительно покрываться мясом. С каждым полетом становилось все меньше дендракулистов, ориентиров и источников спокойствия. Мы стали редко останавливаться, потому что даже артефакты каменного плаща почти не скрывали нас и наших животных от недоброго взгляда.

Спустя сто семьдесят циклов мы начали вести дневник. Поначалу каждый вел свой собственные записи, в основном посвященные своим профессиональным интересам. Все-таки, мы люди науки, и рапорт никто не отменял, пускай даже записи охотника, лингвиста и медика пестрели прочерками и пропущенными днями. Лингвист даже начала радовать нас короткими рассказиками своего пера. Всяко лучше, чем ничего, тем более, что все равно голову в этой пустоте занять нечем, а все разговоры к тому моменту были сказаны, и все сплетни зазубрены наизусть.

Первым забил тревогу охотник. Будучи в близких отношениях с геологом, он первый заметил, что та с каждым днем ест все меньше, но все пристальней всматривается в скалы на горизонте. Он сообщил об этом нашему медику, как самому сведущему в медицине из нашег отряда. Но ни телесное обследование, ни беседы, ни эфирная диагностика не показали никаких отклонений. Ей просто перестало хотеться есть. Кирдаза уже начала покрываться белесой кожей, а глазастые деревья стали попадаться от силы раз в день.

Спустя еще три цикла геолог окончательно отказалась от еды и настолько ослабла, что почти перестала слезать с ламы. Мы даже начали давать ей еду насильно, буквально заливая жидкий молочный раствор ей в глотку. Хорошо, что она не сильно сопротивлялась, только жалобно смотрела и что-то стонала на своем родном наречии. Но и это перестало помогать, спустя сутки она просто перестала усваивать пищу, которую ее организм возвращал в нетронутом виде. Через цикл она неожиданно выпрямилась в седле, посмотрела невидящим взглядом двух пар печальных глаз на нас и рухнула наземь, в агонии протянув руки в сторону черных скал.

Это была трагическая потеря для нас, но далеко не критическая для нашей миссии. Каменная почва не поддавалась ударам лопаты, а геологическое кайло было слишком маленьким, чтобы выкопать достойную могилу нашей коллеге. Ее тело мы отнесли к ближайшему дереву глаз, там же оставили ее оборудование. Мы собирались забрать ее на обратном пути, и единственное, что мы оставили у себя, были ее записи и пара безделушек, которые следопыт захватил с собой. Мне достались кайло и записи несчастной, как второму человеку в группе, который хоть что-то смыслил в породах. Напряжение всё росло, и именно поэтому мы сразу засекли изменения в поведении медика. После того, как мы попали в этот мир, наши тела сильно изменились под действием взора Хтона, и все его навыки, и все его познания де факто стали бесполезными. Он и в отряд-то попал больше как биолог-исследователь, а не как врач. А тут еще эта смерть… она слишком сильно ударила по и так нарушенному душевному равновесию нашего друга. Мы опасались, как бы этот случай не сломал его, заставив разделить судьбу геолога. Но хоть его и затопила тоска и равнодушие, полностью в апатию он не впал, слава Хтону. Только опустил свои усики, которые раньше торчали, интенсивно сканируя этот мир.

Однако, следующей жертвой этого проклятого места стал не он. Спустя пять циклов после встречи, как мы тогда думали, с последним дендракулистом, от отряда отстал наш инженер, которому было поручено следить за тем, чтобы ламы не потерялись в тумане. Мы не сразу осознали, что что-то не так, что с Валэком случилась беда. Сначала заметили, что ламы стали особенно тревожными. Но мы не придали этому должного значения; в конце-концов, следить за ними как раз и входило в его обязанности. Но когда они окончательно сломали строй, а задние в панике напирали на передних, мы наконец-то остановили свой ход и отправились посмотреть, что же там. А там был ужас. Не дикий страх, не паника, а опустошающий, липкий ужас, пробирающий до кости даже таких тварей Хтона, которыми мы являлись. Валэк напоминал дерево, одно из тех, что встречались по началу в этом плане. Отличие было в том, что он был покрыт корой только по пояс, но уже не мог пошевелиться или издать что-то громче слабого хрипа. Пульсирующие наросты твердым каркасом сковали его тело, вывернув голову и все четыре руки в сторону, как мы тогда думали, гор. Мы ничем не могли ему помочь. Так мы и стояли напротив друг друга в мертвой тишине, нарушаемой только стонами Валэка и скулежом лам. Мои попытки сбить новообразования кайлом, а потом проломить его череп закончились лишь тем, что мы чуть не потеряли само кайло, а с ним — и меня. Так мы молча смотрели, как погибал наш товарищ, не в силах ни помочь, ни уйти, оставив его умирать одного. В конце, когда от него остались только глаза, что-то звонко лопнуло и завизжало внутри «ствола», кора во многих местах треснула, обнажая уже знакомые янтарные линзы с крестообразным зрачком. И мы поняли, что каждое встреченное дерево — это несчастные путники, чьи страдания защищали нас от взгляда луны. Была лишь слабая надежда, что, те из кого они выросли, уже мертвы. А то, что мы называли луной, зависло в зените, ровно над тем, что осталось от Валэка, будто насмехаясь над всем, на что падал свет ее гладкой, белесой кожи. После потери уже второго члена команды, настроение, и так не радужное, окончательно ушло Гельменту в челюсть. Некогда веселые разговоры и «вечерние» посиделки сменились напряженным молчанием, редко прерываемым вопросами нашего медика и тихими, чисто практическими, переговорами. Никому не хотелось умирать, но все знали, что этими двумя смертями степь не ограничится. Луна обрюзгла, ее глаз больше не смотрел с вызовом на то, что происходило внизу. Все больше она смотрела вверх, и мы могли выделить время на отдых себе и нашим ламам. Семнадцать циклов ничего не происходило, мы шли и уже думали, что опасность миновала, что с взглядом луны ушло и то зло, что убило наших людей. Но как же мы ошибались. Начали пропадать ламы. Жалобно поскуливая, они терялись в клочьях тумана, и, как сильно бы не спешили их спасти, ничего, кроме окровавленных остовов, мы не находили. Одна из них унесла в туман охотника, которому не повезло уснуть в ее седле. То, что мы нашли, не поддавалось описанию. Бьющееся в бесконечной муке чудовище, мифическая Накилеви, лишенная кожи, кровоточащая, источающая смрад свежего мяса и затихшая на наших глазах с именем нашего геолога на устах и с ее брошью, зажатой в одной их рук. А потом оно встало, грустно посмотрело на нас пустыми глазницами, промычало заросшими пастями и побрело вслед за светом покрытой язвами луны, похожее со спины на уродливую пародию сонного всадника. Только длинный мясистый хвост напоминал, что некогда это был наш друг. Мы потеряли трех лам. Оставшихся двоих мы вели бережно, держа под уздцы, не теряя из виду.

Степь все тянется и тянется бесконечным полотном камней и сухих трав вдаль, к горизонту. Там, за дымкой туманов, высятся огромные, кривые скалы, похожие на щупальца немыслимо огромной твари из бездны. Мы не знаем, сколько дней или месяцев прошло с тех пор, как мы видели в последний раз кого-то или что-то живое. Много циклов назад пропали даже вездесущие глазастые деревья, и только подмигивание ущербной луны позволяло нам удостовериться, что время здесь не остановило свой ход. Еды почти не осталось, и мы уже начали доить лам, когда на горизонте появились странные, пирамидальные структуры. Мы решились разведать хотя бы их. Жертва наших друзей не должна была быть напрасной, мы закончим наше задание, найдем следы жизни в этом пустом краю.

Медик в порыве с диким, даже, кажется, радостным криком, вскочил в седло одной из уцелевших лам, в сторону хоть чего-нибудь отличного от постылой пустоши. Впервые за долгое время его сенсоры распрямились в полную длину. Только тут мы поняли, насколько сводящей с ума была вокруг нас пустота. Только сухая трава, камни и туман. Мы уже почувствовали воодушевление, хотели ускорить шаг, но тут гнилая луна внезапно опустила взгляд вниз, ровнёхонько на бедного медика. Его радостные возгласы прервались диким кашлем. Казалось, он проглотил пригоршню углей, такой густой дым повалил из его горла. Мы хотели бежать дальше отсюда, оставить всё: миссию, медика, бедных лам, друг друга…. Но луна уже начала поднимать вверх свой затянутый белой плёнкой зрачок, и мы поняли. Нам не вернуться в Град Туманов до темноты. И если луна забирала нас по одному, то тьма не даст нам пройти и полёта. Откуда-то мы знали, что то, что она нам приготовила будет бесконечно хуже судьбы тех, кого мы потеряли. Осторожно и без спешки, но не теряя темпа, мы пересекли поле, отделявшее нас от пирамид. Прошли мимо пустых трупов медика и предпоследней ламы. То, что мы увидели, повергло нас в трепет. Прекрасный храм из четырех пирамид, соединённых переходами, зависшими в воздухе, плотно зарос деревьями глаз. Сколько же народу здесь погибло? Мы разошлись, однако, не теряли никого из виду, но оставаясь под сенью древ глаз. Подойдя к ним достаточно близко, мы удостоверились, что глаза у них живые, что те несчастные, чьи тела так грубо поработила эта кора, не умерли, а то и вовсе находятся в сознании. Луна уже почти умерла. Множественные раны истекали потоками гноя, целые пласты кожи и мяса падали вниз. Близилась ночь. К счастью, пирамиды были открыты, и мы смогли укрыться в глубине их подземелий. Стены на уровне первого подземного этажа светились зелено-голубым, что вполне действенно отгоняло тьму. Даже надписи поддавались бы чтению, будь перо птицеящера на подвеске у каждого из нас, а не только у лингвиста. Это ее и сгубило. Напрасно она начала читать что-то на мягком, певучем языке, не очень-то подходящем для ее клыкастой пасти. В какой-то момент она перестала читать, от страха вскрикнула и со всей силы ударилась виском об острый угол. Хрустнуло разбитой костью. Она тяжело сползла и замерла. Навсегда. Так мы потеряли лингвиста, веселую, не унывавшую по-настоящему даже в этом проклятом месте, мою близкую подругу. Я знала ее еще до Грани, мы были еще детьми, когда с ней познакомились.

****

Мы провели в этих подземельях почти два месяца, дожидаясь, пока взойдет новая луна. Еды едва хватало на двоих, лама уже почти не давала молока, только водянистую жидкость с тонкой ртутной взвесью. Единственное, чем мы могли заняться — это перепись всего, что с нами случилось, и ленивые чтения записей, что нам оставили наши мертвые друзья.

Когда луна взошла, мы наконец-то выбрались наружу. Бедное животное с жадностью начало объедать траву, которой не было так долго. Мы собрали все записи, что оставались от наших друзей в один пакет, добавили свои и отправились в путь. Казалось, если двигаться достаточно быстро, не останавливаясь как раньше, чтобы проверить оборудование, которого у нас больше нет. Но это не помогло. Взбесился инженер. Без видимой причины или повода кинулся на меня, стуча когтями по моей шкуре. Я пыталась его успокоить, привести в чувство словами и ударами, думала скрутить, но это не помогало. Он схватил камень и уже хотел проломить мне грудь там, где под хитином пряталось мое сердце, и я поняла, что он не успокоится. Он не дал мне времени на раздумье, и единственное, что мне оставалось — это всадить кайло ему промеж пылавших ненавистью и яростью глаз.

***

Я осталась одна. Свежая луна не обращала внимания на одинокого всадника, и я изо всех сил мчалась на восток, туда, где по моим прикидкам был Туманный Град. Моя лама пала, не выдержав темпа и постоянной дойки, хотя и я уже почти неделю ела всего лишь раз в три дня, чтобы не погибнуть или не выпасть из седла. Я не спала пять циклов, боясь, что уже не проснусь или собьюсь с пути. Вот уже видны речушки, окружавшие город на пять полетов вглубь степи, я почти добралась!..

***

Всего лишь один полет. О, Гельментово семя! Я уже видела стены такого родного, такого безопасного города, когда моих ног коснулось что-то мясистое, пробило ткань и хитин на моих ногах острыми лезвиями и бесцеремонно ворвалось в мое тело. Я поняла, что это. Я, Инлеке, топограф Хтона, последняя из моего отряда, становлюсь деревом глаз, каменным стражем. Какая ирония, что мое тело, измененное сильнее всего, помогшее преодолеть все ужасы этой степи, теперь причиняло мне такую боль. О, оно сопротивлялось изменениям. Если Валэка кора покрыла только после того, как от него остались лишь живые еще глаза, то меня она погребает под собой почти так же быстро, как поднимается паралич. Я все еще могу писать, говорить, даже связно думать, но ноги я уже потеряла до колен. Дневники остальных членов команды я оставила у «своих» корней. Свой дописываю сейчас, оставив попытки отрубить себе ноги кайлом. Прощайте. И если это кто-то читает, передайте Индравешу Нгаху, что я его любила, и что его ручка мне очень здесь пригодилась».

****************

Из дневника топографа, найденного у корней нетипично большого и разлапистого дендраккулиста.

*****************

Примечания

Дендракулист, он же древо глаз. Выписка из лексикариона Хтона:

«Каменный Защитник на языке Кхэдон (Денд-Камень, порода, Раккулист-Защитник, щит) Не весь Хтон есть черноалое обиталище резвящихся, диких сущностей. Есть в нём и долины, полные цветного тумана. В основном это каменистые пустоши, иссечённые сотнями тонких рек и мельчайшими озёрами, поросшие редкими для мира Хтона растениями — древами глаз. Огромные, вышиной со средний донжон провинциального замка, эти растения являются путеводными маяками, наблюдающими за этим миром сквозь толщу испарений мириадами горящих глаз. Такие долины практически не заселены, единственные их обитатели — это древние и могучие гиганты, лишённые разума и вездесущий дух самого Хтона. Один из таких гигантов является перерождающаяся Луна Кирдаза, рождающаяся из каменной глыбы и сгнивающая в течении двух недель каждые полтора месяца. Редко, когда здесь появляется иная жизнь, приманенная светом окулосов. Но кроме слежки эти безмолвные стражи долин и степей помогают редким путникам избежать ненужного внимания недобрых сил, что на равных могут соперничать в влиянии с самим Хтоном».

Благодаря жертве Пятой Исследовательской Экспедиции Туманного Града было открыто, что это разумные, кого Хтон случайным образом выбирает на свою службу посредством крайне болезненной трансформации.

Хтонические топографы.

Интересная наука для тех, кто может воспринимать, а главное воссоздавать странные изгибы пространств Хтона. Но эта сложная дисциплина крайне ценна для каждого круга оккультистов. Без разумных, что могут в точности передать не только сами планы в конструкциях из стекла и проволоки, но и с точностью рассчитать положение и скорость объектов в их пределах, невозможно в принципе перемещаться по Хтону. И тем более, они ценны для круга от того, что таких знатоков во всех мирах можно пересчитать на пальцах лап одного птицеящера. Заблудиться в Хтоне до смешного просто, а сгинуть в его просторах – единственное, чего боится каждый оккультист, будь он рядовым работником круга или главой. И только те, кто приняли благословение этого мира, могут хоть как-то рассчитывать на чутье и полуосознанно навигировать в этом царстве неевклидовых координат.

Чаще всего эту должность выставляется уже измененный, но еще способные пользоваться людскими инструментами, член круга. Им нужно выдувать тончайшее стекло и вплавлять туда, пускай даже при помощи магии, но и ставить разметку на эти трехмерные "карты", и если изменения зашли слишком далеко, столь тонкие операции становятся излишне сложными и трудоемкими. Немаловажно и смешивание чернил, которые варятся тут же, из местных материалов. Такие чернила, хоть и имеют ярко алый цвет, что затрудняет чтение, владеют рядом свойств, делающих их незаменимыми в работе хтонических томографов. Смесь ртути из желез плачущих мотыльков, заваренная с плесенью Нэ'Йкра и замешанная ошкуренными перьями птицеящера нестираемыми надписями въедается в стекло, но при этом перетекает согласно течениям самого Хтона.

Так, единожды созданная карта отдельного кластера остается актуальной на многие года, пока течения Хтона не исказят местность до полной неузнаваемости. И тогда вновь загорятся шарики металлических ламп, и снова в чернильных чашках вскипят странные составы, покорные рукам или щупальцам ученого существа.

Хтонические ламы:

Переродившиеся ламы из селения Горные Кыжги. Бронированные животные, непослушные и упрямые, но сравнительно мирные и дружелюбные к таким же как и они хтоническим мутантам. Нетребовательны, в благоприятных условиях могут кушать всего раз в астрономический год мира Дрент'Таг, живя исключительно на богатых минералами водах Хтона и прилежащих ему планах. Подробней в рассказе "ламы".

Гельмент:

Высшее астральное божество, губительное для тех, кого коснулся Хтон

Сон Метринала

Пробуждение было тяжким. Всё лицо распирало изнутри, будто под кожей вдруг вспухли все дёсны разом. С гудящей головой, пошатываясь, Метринал с трудом добрался до уборной. Так и есть. Он начал изменяться.

И ведь же знал он, что этим все закончится. Нет, нужно было взять тот подряд. Платят хорошо, говорили они. В Туманном Граде почти никто не изменяется, говорили они. Нужно было послушать мать и пойти на реставрацию главного храма Гельмента, что в столице Ирконара. А он повелся, как зеленый юнец, на солидное жалование и клятвенные заверения подрядчиков, что людям, которые не примкнули к Хтону, не грозят изменения. Вот только они забыли предупредить, что даже в Туманном Граде глас могущественного бога достаточно силен, чтобы и помимо своей воли принять его дары.

Из зеркала на него взирал моложавый господин, статный и внешне ухоженный, сохранивший внутреннее очарование, даже несмотря на грубое пробуждение и боль. Он не мог понять, что пробивалось из-под верхней губы: толстые жвала, хелицеры или клыки? Но, чем бы это ни было, оно не смогло исказить внутренней красоты архитектора. Жестокая досада и боль захватили его душу, когда он впервые услышал Его голос. Пути назад нет, и теперь его судьба – быть жителем этого мира и радоваться дарам Его. Не быть ему более человеком, и его род истовых верующих в Великого Зараженного отвернется теперь от того, чье тело коснулось благословение тумана и обсидиана.

С болью он взирал на свое отражение, не понимая, когда и в каком из снов он принял власть Хтона над собой. И большее мучение ощутил он, осознав, что все меньше места в душе оставалось его уже бывшей вере, и все больше он принимал благо Серебра и Каменной Крови. Это было начало конца. Тихий стон разнесся по его комнатам, но никто его не услышал, и только мягко-мягко блестела латунь в свете единственной свечи. Метринал, обреченно опустив голову, отправился обратно в свои покои. Никто не даст ему поблажек, ведь то горе, что терзало его дух сейчас, завтра обернется величайшей радостью. Конечно, его же коснулся Сам великий Хтон.

***

Утро началось с новых изменений. Хелицеры уже прорвали иссохшие губы и свисали длинными усами с подбородка. Тело обрастало крепкими пластинами, внутренние органы жутко чесались. Но хуже всего пришлось нижней половине торса. Спереди кожу рвали изнутри тонкие и острые когти, а сзади мясо превращалось в жидкий кисель, едва сдерживаемый жесткой кожей. Сомнений нет, он становится аэрахнидом — человеком с чертами Иллэды, названных так по имени Аэрахны, местного правителя и главного жреца. Но радовала мысль, что арахнидам был отдельный почет, а Метринал вряд ли сможет забыть себя прежнего в беззаветной преданности Хтону.

Метринал уже ощущал инородную радость в своих мыслях, но изо всех сил старался противиться этим чуждым ему чувствам. Не мог он терпеть своего облика, не хотел так скоро открывать остальным то, что произошло с ним. И одежда этих мест была на его стороне. Огромным усилием воли он подобрал хелицеры, утянув их жесткой маской тонкого узора. Строгое платье архитектора прекрасно скрывало под сюртуком отметины черного хитина, а жилет и широкие штаны прятали когти педипальп, которые уже прорвали кожу на его бедрах. Тяжело вздохнув, Метринал скрыл когти толстой кожей перчаток. Так, полностью облачившись, он вышел из своих покоев.

Еще по дороге его мысли претерпели разительное изменение. Счастье творения посетило его, когда он увидел труды свои и труды коллег и подчиненных. Высокие шпили храмов и приземистые особняки, стены твердыни и прекрасный дворец Латунной Повелительницы – все это было плодом их рук. И эти мысли отдавались светлым трепетанием его души, заставив на краткий миг позабыть свое горе и скорбь утраты. Опомнился он только тогда, когда осознал, что сорвал с лица маску и расстегнул одежды, которыми скрывал увечья свои, освобождая нового себя. Стройное тело его было затянуто в лоснящуюся броню цвета нежной сердцевины дерева и свежей листвы, наподобие той, что защищает насекомых и пауков. Могучие и острые педипальпы прорвались наружу, и прозрачная лимфа сверкала на зазубринах подобно росе, а когти рук окончательно прорвались сквозь перчатки, которые висели жалкими лохмотьями.

Тогда подставил он свое лицо ветру, что гнал по улицам листву и клочья цветного тумана. Но не ощутил его касания к своей коже, ведь лицо стало подобно железному цветку, прикрывшему еще не готовые глаза. Метринал понял и отринул печаль и сомнения, ноги сами повели его в храм, созданный им самим. Он вспомнил, когда принес свою первую клятву и присягу этому месту. Только приносил он ее не словом и не помыслом. Этот храм был тем, что повернуло его суть к Хтону. Силы, потраченные на воплощение кумирни, бессонные ночи, проведенные за работой, его попытки понять, что движет этими разумными, которые строят капища на своих землях – все заставило его исподволь проникнуться идеями этого места.

И с этими мыслями вступил он в священное место. Встретило его семеро жрецов, высоких и могучих пауков, каждый из которых нес свой стяг.

– Каждый из нас сомневался в себе, наш будущий брат, – молвила та, чьи черты более всех походили на женские.

– Ты не один, кто пытался отвергнуть благодать, – вторил ей другой, чей хитин был белее снегов.

– Но заслужил ты ее по праву, прими свой путь, иначе познаешь боль не тела, но души, – закончил третий жрец, самый высокий из них, несущий сразу два знамени.

Расплакался Метринал, упав пред ними на колени, и поведал о боли, что терзала его изнутри. Одежды упали с него, обнажая наросты, которые покрывали его тело, сочась бесцветной кровью. Спину его рассекла длинная трещина, и зодчий потерял сознание. Ноги уже не человека, а сына Хтона ссохлись и почернели; жрецы бережно подняли его на руки и отнесли к алтарю. Там принялись они за свою жуткую работу. Белоснежный паук точными движениями педипальп отсек ненужные теперь остовы ног; это был жрец Пернакий, наставник и помощник врачевателей и хирургов. Теперь был черед Апренара – ткача величественного; закутал он тело будущего собрата своего в тугие объятия паутины, в которой тело его будет покоиться пять дней и четыре ночи. Третьей коснулась тела его Наэп, которая с материнской любовью подняла тело в белом коконе, похожем на саван, в купель Перерождения. И все семеро вознесли радостную молитву Хтону, полную ожидания и предвкушения.

***

Прошло пять дней с первой метаморфозы; трансформации завершились. С треском разошлись швы кокона под натиском когтей Метринала, и явил он свой окончательный вид этому миру. Огромный жрец о восьми ногах гордо возвышался теперь в храме своих же трудов и взирал на пришедших к нему своими ясными очами цвета горного малахита. И было вежд числом восемь – символа Хтона, священного для каждого. Мрачные думы не омрачали его лика больше вовек. Нес он в руках восьмой стяг – стяг строителей и зодчих, чьим покровителем являлся он теперь. В тугие косы были заплетены его отросшие за многие года волосы цвета жженого молока, плавно переходя в гриву паучьего волоса, а лицо хранило прежние благородные черты человека, который пришел в эти земли, чтобы честной работой добыть серебра и злата.

Но даже полностью утратив человеческий облик, став преданным жрецом Хтона, он не утратил своего главного сокровища. «…Мама, я не забуду тебя, даже прикажи мне это сам Хтон. С любовью, твой маленький паучок Метринал» – так заканчивалось последнее из его писем, найденное на пепелищах его родного города.

Месса Хтону

Дуаре, покровитель хрупких, зачарованных и потерянных.

Они копошатся у моих ног подобно каменным червям, что изобилуют у трона Заразителя.

Жалкие… Преданные… Дети воли своих хозяев — сейчас их облик мало чем напоминает людей, которыми они когда-то являлись. Прекрасные по-своему, милые и несуразные, как хлотята из моей прошлой жизни. Многие их так и содержат — как полуразумных питомцев. Но я продолжаю нести свою службу, непрерывно, как того требует Он. Сторонясь лишних размышлений, позволяя им жалко и смиренно ползать на коленях у моих ног, восхваляя меня и Хтона.

Их тела скребутся, царапая дерево, ременная упряжь звенит хоралами стальных и костяных звеньев, вторая их глухим молитвам и моему шепоту…

От каменного пола полетели осколки и пыль — неразумное существо, что не в меру ретиво, рогом начало скоблить каменную плиту перед собой. А хозяйка уже бежит спасать неразумное существо от дальнейшего позора. Мотылёк, с которым она до того развлекалась, последовал за ней, окончательно разрушив всю торжественность момента.

Сайгрид — виновник шума и беспорядка — втягивает голову в плечи, тщетно стараясь скрыть ошейник в ветвях. Как наивно… И пока я наблюдаю за ними вторичными глазами, остальные вернулись к созерцанию видений Его.

Хтон утоляет мою досаду, вновь даруя спокойствие моему рассудку. Я так и не сумел описать то, что вижу в эти мгновения…

Шёпот. Отдельные тени. Слова на языках людей и птицеящеров. Хаос. Убаюкивающий хаос, огни которого переливаются алым светом на серебре. Все мои десять сердец аэрахна бьются во мне в унисон, вторя непознанным ритмам, что диктует воля Его. И как мы могли жить без этого?..

Сайгрида, покаянно согнутого, признавшего вину, выводят из храма. Во всем его виде, в сгорбленной, несимметричной фигуре, читается раскаяние и сожаление. Каким бы ни был его приговор за порчу имущества храма, как бы ни наказали, он уже ощутил сполна свою вину. Ибо худшим для такого существа наказанием уже стало отлучение от молений. Кадило в моей руке вновь и вновь чертит дымом в воздухе дугу, которая растворяется от слабого дуновения и несётся к раскрытым воротам, подобно щупальцам иного божества…

Под хелицерами то, что ранее было губами, растягивается в подобие горькой улыбки. Вот такой он, мой ежедневный труд, править мессы для хрупких и слабых разумом, направлять их. Давать причащаться к Его голосу своим нестройным хором под грохот барабанов, пение и ветряных флейт.

Каменная искра бесчувственных высот

Восемь лап Метринала мерно ударяли по выплетинной ветками и вымощенной камнями дороге. Ритм задавало око, неусыпно взиравшее на него сверху, но ослепленное алым светом Хтона. Установить искру тут, где безраздельно царила Кирдаза, было задачей непосильной даже самым сильным из неизменных, жрецы, высшие иерархи превозмогли ее власть, сломали горную гряду, как шра’э ломает гнилые кости, укрыли этот клочок пространства от зла её истекающих гноем очей.

Раз за разом отправлялись в туманные земли экспедиции, раз за разом их кости и плоть украшали изломанным хитином и багрянцем земли, не видевшее света, кроме бледного сияния озлобленной луны. Но не продолжалось так вечно. Раз за разом всё больший путь проделывали они, всё глубже постигали науку выживания, всё точнее составляли календари и предсказания циклов небесного мертвеца. И вот, спустя циклы, когда в родных краях Метринала еферанты уже три раза успели сменить шкуру, один из разумных, из ушедших погибнуть в туманные пустоши, смог вновь достичь врат Первого Града. Достичь, чтобы оставить после себя лишь ценное знание о том единственном, что защитит в краю том негостеприимном. Водами тех мест напоенные древами становились, глазами и плотью и эмиссарами Хтона среди серых и голубых туманов, защищая каждого, кого коснулся он.

Призадумались хитиновые, почестями проводив память о последних ушедших в белёсую мглу, о том, что же делать, как воспользоваться посмертным подвигом сородича. Не успели найти решение — неразумный сайгрид, невольник и раб их испивавший годами воды Хтона, своим глупым поступком, который должен был стоить жизни ему и его стаду, но… он даже не понял, что было, что подверг себя и своих лам опасности. Ветви его, его глаза бездумные отвели опасность, защитили их, решив загадку их всеотцом загаданную. И призваны были двое, Метринал-зодчий и властитель слабых Дуаре, цитадель в тех землях возводить, и потянулись вереницы неразумных в степи к скалам безмолвным, согласно воле их и планам Его. Но как ни старались, как ни лелеяли они заповеди и законы и правила, многие не вернулись, утеряв дорогу в слепом ужасе пустынных пределов.

Но всё же, спустя множество циклов, неудач и мелких побед, три раза начав всё заново, разрушая до основания заново, выплетая стены из тел сайгридов несчастных и ангелов-невольников, призывая Хтона и волю его. И вот Метринал вновь, как в день своего перерождения, смог окинуть взором, радости преисполненным, дело рук своих. И снова, купаясь в тревожно-алом свете, весь дух его трепетал от восторга, уже было утих, остыл в будней суете Туманного Града. Былыми заслугами долго не живут. Такой вызов явно пошёл ему на пользу, и, поблекшая от неизменной сырости степи грива волос, сейчас высушенная хладом высоты, раскрашенная пульсацией Искры, горела злым и яростным огнём. Ровно тем огнем, которым он сам пылал изнутри, на крыльях гордости возносясь к вершинам своего же величия.

Навстречу ему поднимался сородич, держа под уздцы тяжелогруженую ламу. Захваченный самолюбованием, хоть и вполне заслуженным, паучий жрец оказался слеп ко всему, что творилось вокруг него, и лишь истошное дребезжание испуганного зверя спасло их от столкновения. И сошёл на нет его радостный настрой, подобно далёкому стрекоту мотылевых крыльев. И только сейчас он заметил, что все это время разговаривал сам с собой, перечисляя свои свершения, заговаривая камни, по которым ступал. На дыбы взвился, запричитал он, будто мизгирь, мигом становясь бесплотным духом, тенью разлился над миром, скользнул, на миг с тенью крепости слился, стараясь двуногого сородича уберечь. Но поздно. Лама забила копытами, на дыбы встала, складной и нескладной фигурой, ломаными формами в стороны закачалась, сбросила поклажу в пропасть, сбила с ног хозяина. Повезло тому, наделён он крыльями был, не рухнул, не разбился на острых лезвиях камней, расправил кожистые перепонки, за жрецом вслед скользнул. — Пошто животину мою испугал, совсем ополоумел? А если я летать не умел, спасал бы или так и сбежал, бескуд? Совсем гордыня очи заволокла, раз идёшь аки броне’кипаж, промеж хелицер алкагестом помазанный!

Опешил Метринал от дерзости такой, аж дух перехватило. Его, зодчего, что защитил сие земли от острого взгляда Кирдазы, да чтобы его простой сородич отчитывал, как хлутёнка паршивого. Хоть и был тот прав, не по нраву ему такое обращение, отвык он того, что не только слепо пред ним и его правдой преклоняться…

— Ах ты ж, шраэва кровь, смерд… Да ты, да ты хоть знаешь, кто перед…

— А ты хелицерами не трещи, будь ты хоть сам батюшка Хтон товар мой попортил, в бездну обрушил, животинку испугал, меня самого чуть не сгубил.

Ещё злее взъелся жрец, уже грозно ноги свои приподнял да так и застыл. Плюнул едкой и горькой слюной на камни, заверещал досадливо да вновь дымным духом взметнулся, на камни гривню кинув, некогда ему таким, как стоявший перед ним, политесы светские расписывать, не к месту, да и не ко времени. А сородич хмыкнул, подобрал блестевший в алых всполохах обод и развеялся тонким пеплом, смешавшись с ветром…

Язык из костей

Не, ну это было форменным безобразием. За ее столом, роняя слюну из разверстой в тупой ухмылке пасти, сидел сайгрид подруги. Когда она предложила впустить его в дом погреться, я ещё снисходительно хмыкнула, но даже поддержала идею. Да, там за порогом холод, слякоть, Туманный Град не подарок, особенно когда Кирдаза решает развернуться своим бельмом в нашу сторону. Я хоть и не фанатела от присутствия этих грязных отродий в непосредственной близости от господ, но Огщал всегда была филозооична, и её, ещё в бытность простым студентом, постоянно выселяли из общежитий и снятых на последние гроши квартир из-за стай хлотят, которых она, казалось, выращивала не то на опыты, не то на продажу. Потому что масштабы бедствия вокруг нее были сравнимыми со средней руки провинциальной мануфактурой, так что речи о «паре зверьков для себя» не заходило. Ну да ладно, хотя бы она за ними убирала. Попервах, когда их было ещё всего двое, урон, который они могли нанести, они же сами и устраняли.

Не поймите меня неправильно, я, как и большинство заставших ещё ангелами, а то и вовсе людьми, верю в наличие разума за их глазастым рогом. В отличие от первого поколения, рожденного под каменным небом. Но этот конкретный помет сайгридов был феерически безмозглым, что заставляло сомневаться, так ли это, а те, якобы разумные действия и попытки сымитировать речь в своих молитвах, — как бы ни были не более чем пустым повторением за своими патронами. Они начали залезать на мебель, топать своими острокогтыми лапищами и грязными копытами по дорогому паркету, напрочь игнорируя ковровые дорожки, которые вообще-то для них расстилали, и портить пищу хозяев своими попытками ее попробовать. Вот и сейчас залезла такая орясина за хозяйский стол и пучит свои глазенки на все вокруг, интересно ей. Карк'Она совсем ты их распустила, ну нельзя же так! Если бы еще кушала, так нет, слюну свою вовсю пускает, превращая мой салат в грязно-янтарное месиво. Мой салат, я на него месяц по всей долине осколков собирала драные компоненты. Да только эта порция стоила как все сайгриды этого дома и половина самой виллы в придачу!..

Хотя, честно говоря, ситуация была более чем потешной, конечно, если бы я не была участником событий, а внешним наблюдателем. Картина маслом, две высокородные минар'ра из од’ов в шоке и бешенстве орут на ничего не понимающего сайгрида с истинно хлотячьим выражением на лицевом роге. И ведь даю обе педипальпы на отсечение вместе с уже моим рогом в придачу: он реально не понимает, за что мы на него кричим и тыкаем в него пальцами. Он же еду не ест, а стол и так уже полон царапин и то, что он уже оставил своей клешней еще полдюжины, — не такой уж и великий урон, чтобы так кричать. Э-э-э-эх… Хорошо хоть я не все нарциссы нарезала, часть оставила на потом. Вот что значит предусмотрительность!

Сомнения Латунной Повелительницы

Прошло уже немало лет с того момента, как Арахна и ее соратники перестали быть людьми. Тела даже тех, кого не затронули события судьбоносного ритуала, подверглись множественным мутациям, а те, кто участвовал, уже давно начали забывать свое человеческое прошлое. И только сама Латунная Госпожа пытается сохранить за собой остатки человечности. С течением времени все чаще ее начали посещать мысли, насколько добровольным решением были шаги, приведшие к единению с Хтоном её и всех верных друзей. Сомнения все сильнее разъедали ей душу с каждым прожитым годом и выпитой бутылкой мхового вина. Но, загоняя вглубь себя безумные и безответные вопросы, Паучиха все больше прислушивалась к шёпотам в своей голове, привязывая себя и свой Круг всё более крепкими узами к Хтону. И тем сильнее отдаляя всех от прошлого мира людей…

Мучительные сожаления? Возможно.

А время все шло и шло, и с каждым новым капищем во славу Его изменялся облик Арконии. Однако Аэрахна, глядя на плоды своих трудов, больше не чувствовала того, что дело ее благое. Да, страна ее предков процветала, а в Цитаделях проводились пышные празднества в честь Бога обсидиана и крови. Но каждый шаг, совершенный поверившей в благую волю Его, отдавался тьмой противоречия в ее душе, и тем противоречивее и спонтаннее стали решения. Часто, слишком часто, запиралась она в своих покоях в окружении безмолвных стражей из числа тех, чью волю забрала за неповиновения и грехи. Оставалась одна, задумываясь, не стала ли она подобна им, отдавая свой выбор исключительно в пользу Хтона, упивалась вином и болью. И хоть внешне мало что переменилось в вечно юной повелительнице, мрак сомнений царил в ее разуме.

Вино вновь и вновь жарким потоком обожгло сначала горло, а после привычной жгучей тяжестью упало в желудок. Вот уже пятую седмицу она не могла спокойно уснуть без помощи мхового зелья. И причиной ее боли были вовсе не дела насущные - никогда они не доводили ее до столь плачевного состояния - и не недавно закончившаяся война с ревностными гельментопоклонниками, отголосками набегов и случайных стычек все еще тревожащая северные пределы Старой Арконии. Виной ее боли был голос того, кому она доверяла свою жизнь, рассудок и душу. Наставник и самый близкий друг — Хтон, чей шепот не умолкал в ее голове вот уже не первый десяток лет, мягко направлявший ее в делах. Все больше жертв он просил на алтарь своей благосклонности, все дальше и дальше уводил Он ее и ее народ от своей человеческой сути. Многие уже и вовсе начали забывать, что были времена, когда они были людьми и только она, смотря на свое обезображенное мутациями лицо, видела в первую очередь человека, а не хтонца.

Вот и сегодня, сидя в одиночестве в своем кабинете, запертом на три замка, под охраной безликих кукол, вечная жрица Туманного Града ничем не могла унять печаль. Из окна как и прежде лилась музыка, смешанная с литаниями из храма Метринала, на стенах стояли доблестные воины в сверкающих хитином доспехах, и жизнь кипела под лучами вечного заката, царившего в этой части Хтона. Но смутные сомнения с каждым днем вгрызались все глубже в душу Паучихи.

Что же она сотворила?

Скольких совратила она окунуться в эти воды, скольких искусили ее сладкие и искренние обещания вечной юности и радости подданичества Хтону. Скольких обрекла на отречение от своей человеческой сути, на отречение от своей веры.

С каждым днём и с каждым выпитым бокалом вина, настоянного на костях и крови тех, кого она сама же и обратила в хтон, душа ее чернела. И вот уже настал момент, когда вкрадчивый голос ее Бога перестал казаться ей всеблагим и понимающим отцом. Слишком много противоречий и еще больше требований и недоговорок оставляли после себя некогда воодушевляющие и добрые беседы с Обсидиановым Отцом.

А время все шло и шло, и с каждым новым капищем во славу Его изменялся облик Арконии. Однако Аэрахна, глядя на плоды своих трудов, больше не чувствовала того, что дело ее благое. Да, страна ее процветала, а в Цитаделях проводились пышные празднества в честь Бога обсидиана и крови, но каждый шаг, совершенный ею, поверившей в благую волю Его, отдавался новыми ранами в ее душе, всё более глубокой тьмой в ее белесых глазах. Часто, слишком часто она начала запираться в своих покоях в окружении безмолвных стражей из числа тех, чью волю забрала за неповиновения и грехи. Всё больше пустых сосудов находят слуги под ее ложем. Оставалась одна, задумываясь, не стала ли она подобна им, отдавая свой выбор исключительно во славу и на потеху Хтона, упивалась после вином и болью. И хоть внешне мало что переменилось в вечно юной повелительнице, мрак сомнений царил в ее разуме. И в редкие моменты отчаяния жрицы, птицы слышали ее слезы, полные раскаяния и желания искупить свои грехи… Перед кем? Она сама не могла дать на это ответ. Какие грехи? Никто, кроме нее, не знал. И она сама не знала.

Что же она творит?

Новые капища уже заполонили ее родной край, но Всеотец Хтон требует и требует большего. Больше жертв, больше молельных камней, все больше уз, удерживающих ее родину с просторами каменной крови. И все больше зависти и злобы в глазах соседей, что венценосных особ, что простых людей и нелюдей. Вот уже чаще звучит не звон доброй монеты и худого кристалла, а стройный ритм боевых тамтамов зверолюдов. Уже не первый чёс-цикл чёрного светила Ирвальда боевые кличи Гельмента терзают слух жителей окраинных провинций… но воля Хтона и видимое благополучие застилали ей взор. Утопающие в роскоши цитадели, бескрайние плантации мха, серебренным ковром устилающие пределы обсидиановых долин, тучные стада неведомых зверей, пасущиеся под стенами ее городов, и все это обманывало и подкупало ее разум, заставляя… что? Продавать себя, свою душу, своих подданных за благородное стремление в союзе с Хтоном нести то, что она считала добром? Многие из них уже и забыли, что некогда были людьми. Даже ее суженный, даже ее возлюбленный Грахрас, нашедший себя в заботе за их детьми, не помнит времен, когда его поступь была беззвучна, а шаг не отдавался стуком копыт. И это их счастье?..

Нужна ли она своим подданным, или все это — заслуга Хтона?

Пустой бокал звонко пропел свою последнюю песнь, встретившись с камнями дальней стены. Свежий воздух и закатные лучи ворвались в ее обиталище, развеивая тяжкие мысли. Как бы ни были глубоки страдания хтоньей владычицы, ей приходится возвращать себя к жизни, как бы не хотелось остаться в темноте, вновь и вновь ныряя в глубины отчаянного самобичевания, за грехи, которые она сама не смогла бы назвать. Она нужна своим людям и нужна им живой, как каждому оккультисту, что правили каждый своим доминионами, так и последним нищим, прячущимся между камней нижайшего из низших планов ее теперь родного мира…

А её ли?

Записки ломанных троп

"Я не был хорошим магиком, жа и я как сноходец едва дотягивал до сносного. Не то, что моя дочурка, гордость нашего рода. Скорее всего, это и стало главной причиной всего произошедшего, и, о Вибрион подери, как же я этому рад! Все начиналось как стандартная процедура астрального шага. Я и мой друг Цхереш рутинно чертили сигил перемещения из нашей лаборатории- полигона в самой заднице зазвездья. Ничто не предвещало перемен, мы совершали этот ритуал каждый лунный цикл, мы могли делать это и с закрытыми глазами. Если бы он тогда не подбил меня выпендриться! Его память и моя память о нём навечно останется в моих кристаллах. "

"В тот цикл света Ирвальда * ничего не предвещало ни великих свершений, ни не менее великих катастроф. То была рутинная работа в тайной, но никому не нужной лаборатории, которую нам с Цхеришем выделило государство для наших личных изысканий, которые, впрочем, не были так уж важны или перспективны, а скорее были данью уважения к нашему происхождению и званию. И нам уже было настолько скучно и невмоготу терпеть рутину своей жизни, что... мы решили "развлечься". Ага, очень удачно. Ну да-а, прыгнуть из защищенного по высшему разряду куска зазаездья прямо к серебряным рудникам, это же та-ак интересно. Притом кому? Магикам с синими масками, которые еще даже не вступили на четвёртую ступень(1)! Чем же мы думали... Да ничем, даже молодостью это не оправдать- у нас уже свои дети были! Так вот, начертили мы круг, начали уже перемещаться в мое родовое поместье, как произошло то, что мы, собственно, и должны были ожидать. Мы перенеслись как обычно, но вот только место...

Заместо родных пенат с вечно серым от вулканической пыли небом и унылым серебристым крошевом под ногами мы увидели Его, ступили первыми из всех на его просторы. Того, кто в последствие стал всем нам прекрасно известен как Хтон. Кроваво-красная трава покрывала всю долину, от одной призрачно-черной скалы до другой, отражалась в багровых же небесах. То тут, то там из земли прорывались какие-то странные побеги, похожие на огромные каменистые усики плесени, а между их стволов бегали окрашенные всё в той же черно-алой гамме зверушки, не проявлявшие к нам никакого интереса. Сказать, что в тот момент мы были в недоумении, было бы грешно перед Са'араоку и Арга’ашем разом.

Наша связь с каналами нашей силы, с подателем жизни Гельментом была грубо нарушена. Даже нет, срезана, будто маковница скальпелем провела; чисто, безболезненно, но силы мы лишились почти полностью. Как и возможности вернуться домой. Мы провели довольно долгое время в попытках вернуть себе ощущение астрала. Как бы ни было интересно и захватывающе изучать совершенно новый мир, но и оставаться в нём навсегда нам не хотелось. Тем более воздух в долине беспрестанно наполнялся всё новыми и новыми облаками спор, что выделяла местная флора и фауна. В определенный момент мне даже начинало казаться, что я слышу чей-то голос, молодой, любопытный, но при этом и бесконечно могущественный. Ох, если бы я знал! Светила как такового здесь не было; были странные приглушенные и тусклые светящиеся пятна где -то в бездонной глубине облаков, которые, хоть и освещали мир достаточно чтобы была возможность безболезненно читать, но всё же по-настоящему комфортным такое освещение не являлось. И вот спустя где-то около полусуток бесцельных похождений, уже начиная чувствовать первые неприятные требования смертного организма, ещё и отрезанного от привычных источников живительных сил, мы повстречали первых аборигенов этого занятного плана. Точнее, это они нас повстречали. А если быть до конца честными, то они просто заявили о себе, увидев наше... затруднительное положение. Очередная роща местного "грибка" поприветствовала нас уже не привычным облачком серо-голубоватых спор, а.. ими. Их было двое, как потом оказалось, женщин племени Н'фиир(2), которые в рутинном поиске и пополнении запасов нашли, собственно, нас. И слава всем пяти богам и самой смерти, что этот народ мирный, а самое страшное, что эти окостенелые могут тебе сделать, это заболтать до смерти .

Их вид был крайней своеобразен, как и у любого местного жителя, но даже на общем фоне Н'фиир выделялись. Двухметровые гибкие тела, похожие на тех древних ящеров, что, быть может, вы замечали на выставках в Императорском Академическом Музее в виде гравюр и окостенелых останков. Но в отличие от тех ящеров Н'фиир были вполне живыми, их тонкие тела дышали проворной силой. И всё же, они были чужды представлениям о том, как должно быть и функционировать живое существо. Тонкие и короткие относительно тела руки заканчивались иглоподобными, будто серебряными пальцами-когтями, а ноги! Ноги состояли буквально из четырех конечностей каждая, обычных звериных лап, свойственных рептилиям, и странных коротких ножек, начинающихся на том месте, где у нормальных существ нашего мира расположены колени. Ножки эти напоминали по форме предплечье с кистью, только заканчивались не пятью пальцами, а двумя цепкими крюками. Грудные клетки Н'фиир были сильно деформированы природой, из них торчали по меньшей мере три пары крылоподобных отростков, покрытых густым оперением. Центральные отростки ещё разделялись посредине мощным суставом. Такими же длинными перьями был покрыт и их хвост, гибкий и постоянно находящийся в нервном движении.

В момент, когда мы только увидели их, мы думали, что нам пришёл конец. К счастью, это было не так. Боль они нанесли, да, даже нам стало не по себе. Вплоть до фантомной боли в несуществующих нейронах. Они с тарахтящим клекотом, непрестанно меняя его тональность, явно шли переговоры за наши души. И вот одна из них вскрикивает- в ее лапокрыле истекают ртутной сукровицей два пера из гривы. Мое до сих пор сохранилось у меня, хехе, до сей поры работает. И так же неожиданно она просунула их нам в петлички, расстегнутые от невероятной, невозможной стылой жары. Она же явно опьянила наши мозги – мы, конечно, были легкомысленными молодыми людьми, но не настолько, чтобы полной грудью вдыхать споры и подпускать с охоткой местных. Но перья были наделены своей силой- мы начали понимать трескучую речь, а это и правда была речь, Н’Фиимр.

-Они теперь на нашей волне, на волне, да-да-да! Привет, здравия, пожалуйте, милости просим- понять, кто именно что сказал было невозможно- хотите пить? Жара, горячо, суховато, пить, хотите пить, вода, свееежая. Прохладная, пойдём?

-Минже(3)! По очереди, мы-то вас понимаем, но что вы хотите сказать хотите – не особо. – от манер Цхериша, как всегда, стекло лопалось. – Пить мы вроде хотим, лично у меня уже в горле першит. Сказать честно, пить хотелось демонски, как будто всенощную отстоял в гельминтарии, как тут отказаться от доброй чарки жидкости? Да ни при какой из двуусток! Не знаю, жара была тому виновна, сказывалось ли уже заражение или голос, чьи слова мы, как и н’фиирские, начали понимать начал влиять на наши решения, но…

-Да, конечно, минже, пить нам хочется, и мы благодарны за ваши перья и за предложение, но я не вижу у вас ни фляг, ни одежд, где они могли бы прятаться. И богов ради, простите моего несдержанного друга. Он испуган переходом и этим странным местом.

-Нет-нет-нет, не у нас, вода не у нас, не у нас. Фрукты, фрукты с соком, неизвестные, сок, чистая вода! Сочная плоть утолять жажду! Пойдемте, пойдемте в поселок, домой, в жилища, примем, напоим- остудим. Охлаждение нам по пути, пойдёмте, пошли?

Ну мы и пошли, а что нам оставалось? От жары мы уже сознание теряли, жаросчёты бы уже показали 3 градума(4), не меньше, воздух, густо замешанный на пыли и испражнениях местной плесневой породы, дышать не было возможности, и сама мысль сбежать с этих мест была благом. Так и поступили- из н’фиир вышли отличные проводники. Это потом мы узнали, что их должность буквально в этом и заключалась; вылавливать пришельцев и препроводить их в поселения. А тогда мы лишь усиленно перебирали ногами и следили за тем, чтобы, не отставая от них не переломать ноги, да не влететь в расщелины, «заботливо» прикрытые лаптями и густыми усиками местного живого ковра. Да, ничего неожиданного мы не увидели в их становище, зрелище было типичным лесным прибежищем зверолюдов, с дикими растениями и причудливыми мегалитами зданий, в которых эти звероптицы сновали как гельментиры по своему гнезду. Впечатление не производило, и кажется, наши спутницы даже разочаровались. Ну да, какие-то щуплые ущербных на ноги не пали ниц перед величием их «становища». Ха! Дам, да и тогда дал бы зуб, что нас собрались не просто напоить и накормить. Им явно не хватало рук - поселение не выглядело пустым, но что-то подсказывало, осмысленных рабочих тут не хватало, ох не хватало. Нас захотят оставить тут, за наш счёт вернуть этим пока что не руинам прежний пышный вид. Да так и случилось, к нам вышли их главные, я бы с высоты моего нынешнего опыта и знаний сказал – магиозы во всей пышности регалий. Но тогда я видел очередного птицеящера в лишь слегка более богатых и путанных портупеях. - Гуманоиды неизвестного нам мира. Мы хотим накормить вас нужными протеинами и напоить фруктом ар-ару. Готовитесь принять наши дары и остаться у нас до следующего света - кто же знал, что свет на Хтоне не меркнет и ночь царит в туманных корнях Кирдазы - отторжение не примем. Берите, удовлетворяйте свои потребности.

А мы и не были готовы отказать, внутри их каменных столбов было прохладней, тряпки и ковры в проёмах дверей и окон прекрасно фильтровали воздух от грязи и чуждой нам жизни, а мы размякли, окончательно утратили остатки нити бдительности. И грянул пир, яства явно не были повседневными. Вычурные листья прилитые темным соком перемежались с мягкими мясными блюдами, за каждым нашем плечом стоял н’фиир, готовый выжать своим сильным лапокрылом в наши чаши сочный фрукт ар-ару, а красивые самки их одарили нас расшитыми тканями, намотав их на нас как орарь на молодого гельментщика(5), вышитые и увешанные резным обсидианом, хитрыми узлами закрепленные. Все это было призвано удержать нас тут - чего только стоила стеклянная тяжесть на наших плечах.

За то чуть не поплатились- в прохладе и с запасом воды все то, чем мы надышались в полях и долах бросилось в буйный рост. С каждым тоном, что мы провели у н’фиир Хтон, не буду я больше тянуть хлота за хлыстики, проник в наши легкие и чрева и теперь захватывал нас, на всех уровнях, победив Гельмента в наших жилах, победив зазвездье в нашей самости. О беда! Да вот не было этого в его планах. Не его они были. Целями не-птиц привязать нас, удержать- скорее всего. Но их истинный повелитель обратился и ко мне, и к Цхерешу единовременно - гласом у наших перепонок. Этот эффект не был похож ни на какое другое божественное обращение. Не хотел Хтон нас впечатлять – он уже нас впечатлил собой. Он был этим место и это место было им, и первым же волеизъявлением была остановка метастаз в нашей плоти. Вздохнули полегче мы позже, когда птицеящеры на коленях, в слезах принесли нам лезвия, когда мы срезали путы украшенных лент.

-Хотели помочь как могли, не знали, не предупредил, дада, звучал тихо. Вернем, остановим, очистим, омоем, вернем-вернём! Проход построим, НЕ УБИВАЙ! Они причитали на десятки голосов. Ткани отдали, уже просто в руки; Цхерешу достался трофей- растение, которое он умудрился сорвать еще когда мы как мешки с субстратом для кровянистой грибницы.

- Берите, берите всё, хотите забирайте наших детей, забирайте горшки и вазы! Мне в руки какая-то самка ткнула странную статуэтку. Странная композиция, будто два червя поймавших копьём луну. Я и по сей день храню этот сувенир, кажется, сейчас моя дочь держит её у себя, Аэрахне всегда нравились такие безделушки. Собственно, потому я и не отверг подарка, уж если оно и опасно – то не опасней всего меня, после этого краткого приключения. А Цхереш все же решился принести экзотическую жизнь, беда на его голову!

Это сгубило его, его семью и семь тысяч ни в чём не повинных самостей и душ. На месте его района все еще висят монолиты, а сами дома давно уже не различить под скалами вулканического стекла. Надо же ему было в прохладной комнате, в дрент’тажскую землю да семя Хтона опустить. Опустить и на всю ночь оставить у своей кровати, погибель призвав. А ведь карантин был, не выявил активности в нашем пласте этих минералов. Так что ведь вполне возможно, что он катализатором стал, что за пару тонов из простого побега оно разрослось цветом, съевшим всю семью Цхереша, хлота и тех незадачливых соседей, что проходили и жили рядом. За три гвэ, как не старались ни мы, ни власти, распространение сдержать не удалось – Хтон проник к нам нож в нежную грудку домашней кобычки(6), взрезав полог заточенными ножницами.

Небо, казалось, разверзлось. Каменные столпы опустились сверху, без какой-либо опоры, пронзая само сущее над кварталом Трех Синих Глаз. Мы пронесли Хтон с собой, свою благодарность за наше спасение он взял разрушением нашей реальности? Казалось- да, но вот незадача, если было бы это так- писал бы я эти строки, читали бы вы их? Тогда сразу объявили блокаду. Пригнали войска, астероидный флот вернул все корабли в дневном шаге от столицы. Ох и катавасия же была в нашем сообществе магиков – как коронных служащих, вне зависимости от титула и звания, были согнаны к границе квартала. Хлипкая надежда, хлипче чем корень травинки, но все же мы все тогда выкладывались на полною, не заботясь о своей самости. Но лишь коснулся меня красный туман, окутал мою голову и проник в ушные каналы как я вновь услышал его голос. Вот за чем он освободил нас от птицеящеров и как бы не сговорились они заранее. Мы были засланцами с перьями, Цхерешу не повезло с его тягой к живым сувенирам, а я выжил. И теперь мог передать Его слова, еще не бывшими для меня словами бога, но уже - доброго союзника. Так я всем и передал.

-Магики-сотоварищи, не несет он зла нам, остановился. Не, я серьезен и не болен. Он еще тогда с нами говорил. А сейчас, говорит, предает свои, кхмм, я бы сказал «товары» в знак поддержки или «компенсации потерь». Во, глядите, там, кажется, серебро проклюнулось!

- Ты что, малахольный что ли, он нам три улицы уничтожил, столько людей погибло, твой друг там!

-Прислушайтесь, здесь они, все здесь, только здания порушились, - и правда, в кристаллах мелькали лица, жилы звенели их голосами.- говорит Он мне- создайте тела им их серебра и камня и вновь зашагают они по землям. И друг мой там – живой.

-Да ты точно двинутый, салага, поди прочь не мешай работать!

Не было, однако, нужды мне уходить – взял кирку в руки да отколол чью-то жизнь и самость прямо из тела священного обсидиана, не мешкая разбил волей своей ядро автоматона рабочего. Кристаллу нужно было тело и автоматон стал ему вместилищем. Заскрипел, заметался, оброс колючими плетями и заговорил человеческим голосом. Прав был я, прав был голос в голове- Хтон это и не нес он разрушение сам – виновен был друг мой.

Так и стал я послом его ало-черного величия, Хтона, больше не человеком, но еще не хтонцем, первым из оккультистов, повернув нашу страну к процветанию в сотрудничестве с этим богом над богами. Только Гельмент недоволен- не найти более его посланников в городах, где денно и нощно капища горят. А Црехеша в назидание ворам и не пользующимся разумом своим предали каре - не дали ему тела нового, так и сидит он в толще камня и серебряных побегах…

Отец потянулся, кожа натянулась там, где обсидиановые пластины разбили его черты. В его руках мешочек песка, он все еще предпочитал жидкие чернила нуждавшихся в абразивной просушке. Песок в глазах сделал движения торопливыми и не точными, заставил забыть о ключе. И вот дверь вновь тихо приоткрылась. Пряный запах и красные огоньки манили маленькую Аэрахну туда, где днем трудился её отец.

Примечания:

*Световой день, из-за особенностей Дрент'Тага понятие день бессмысленно.

1-Это очень низкие ступени, буквально едва-едва выше обывателя

2- Самоназвание птицеящеров

3- Госпожи, множественное число от минэ

4-Градум- 15 наших градусов, из-за своеобразных условий на Осколках зачастую вода кипит не на 100 градусах, а на спектре от 90 до 105 Цельсиях, так что решили переизобрести фракции по 5, 15 и 60 градусов.

5- Молодые гельментщики порядком гуманоидны и их одежды вполне могут носить и люди

6- Кобычки и кобыки- лошаподобное существо отдалённо похожее на быка и коня разом. Самая распространенная пища на Осколке Старой Арконии

Капище Хтони

«Мундштук мой мундштук, сколько в тебе плавников сгорело?»

Обитая кожей трубочка бережно была извлечена из недр кожаной сбруи. Многоглазый странник в капюшоне грустно вздохнул, посмотрев наверх, откуда черным глазом источал жар Ирвальд и перевёл взгляд на центр площади-моста. Пирамида и начавшая пылать яма. Они источают струйки тьмы, почти такой же, как и там, внизу, откуда тянутся тендрилы той же тягучей субстанции. Нечто праздно всматривалось на парапет, и сидящему на бортике пришлось спешно отвернуться от этих глаз-белесых звезд, спрятать свой взор всех своих семи глаз в сиянии пурпурного огня. Всё заволокла серая мембрана-плёнка, как грязь на поверхности зеркала. Несравненное это зрелище, когда после очередного пожертвованного обломка в воздух взвивается сомн черных светляков, сколько не наблюдай – все одно пробирает до самых костей, всегда. Даже тех, кто привык жить под черным солнцем, даже тех, кто живет среди такого же черного света. Слишком неправильное, неуместное привносили они в этот мир. То, что не должно существовать вообще.

«Кажется, между третьей и четвертой колонной был схрон, кисет, забытый там мною пару чёсов* назад: кисет, с лоснящимися, полными плавников гурги, боками»

Мир заволакивает с каждым тоном всё более густой дым хтона − прохожий явно был богач, пожертвовал не унылый кусочек олова; нет, брошенный в пирамиду, явно был серебряным, если не ванадиевым. Благодать. Как сказал бы сказал варганд: «Благолепие!». Кисет же, там и нашёлся, между расшатанных плит, выбитых одним не самым точным и сильным движением. Набить хитиновую трубку, прикурить от пальца и насладиться видом на идолище… Что еще нужно? Ничего, по крайней мере пока жара не спадёт, пока сюда не вернутся наши смертные предки, и не подберут дары Отца. Эх…

«Огонёк на конце мундштука разгорается как нужно, заставляя пылать угольком камень на дальнем конце- все как нужно, плавники не испортились за все это время»

Мосты над горными расщелинами соединяют берега, люди и звери селятся только на них, оставляя на откуп ненадежные скалы жидкому мрак под их ногами. Как говорили путнику воспоминания, раньше можно было, облокотившись на парапет как тогда, в далёкой молодости, увидеть дно в отблесках капищного костра. Но сейчас там были только путанные узлы хвостов и каменных наростов.

«Гурга в кисете закончилась, не успела я скурить и двух полных порций. Плохо, ну что ж… Остается отправится в полёт так»

Странник, а точнее хтонийка бережно вычищает курительный сосуд, прячет в нагрудный кармашек. Залезая на бортик в полный рост, смотрит вверх, с хитрым прищуром, высыпает в разверстую пасть рта пепел и срывается в планирующее пике, туда. где уже раскрылся бутон приветствующих её плетей живого продолжения Хтона на Дрент’Таге. Падает и планирует, не касаясь воздуха, раскинув руки в стороны как чудные крылья неведомого тут мотылька…