Закоулок

Каприс

Глава первая: Натяжение

Холод, щедро замешанный с поднимающимися с земли тяжёлыми испарениями, едва ли был способен связать на нагревшихся перепонках окон внятный глазам узор заиндевелых перьев, а может ссыпающихся в никуда членистых лепестков.

В помещении было накурено и дым куда как охотнее, стелясь под потолком бросал на гладкую полировку стола явно самим дьяволом вышколенные до самого что ни на есть фантасмагорического вида следы, неясные пока что тени.

Трогательно прерываясь на особо трагичных нотах плакала скрипка, звук её покачивал на колыбельных, развязных волнах невнимательную, уставшую публику. Но внимал музыке со всем возможным усердием единственный благодарный слушатель.

Ядовито-рыжий узел скрученных лощёным змеем волос изрядно поистрепался, женщина была уже далеко не юна, по крайней мере не так юна, как скрипач, терзающий струны в этот поздний вечер.

Но её красота была очевидна всем. Красота дерзкого осеннего цветка, которую сгубит первый же заморозок, первый же душевный надлом.

Яркие, синие глаза её лихорадочно сверкали на заострившимся лице. Совсем молодые той тайной, неистовой любовью к музыканту, чьей музой она себя мнила.

Чьи тонкие, обнажённые запястью так часто целовала, прикладываясь к пульсирующим синим венкам, проступающим под тончайшей кожей с жадностью стригоя и надеждой праведницы, лобзающей икону.

Иногда она яростно трясла головой, отчего рот её гневно кривился, сбрасывая с обнажённых плеч чужие, грязные ладони. Мужчин самых разных сословий и нравов сегодня набилось как сельдей в бочке и все желали найти на сегодня приятную, желательно женскую компанию и неблагопристойного веселья на дышащую смрадным телесным жаром липкую ночь.

Музыкант устало и блаженно прикрыл веками тёмные, совершенно ничего не отражающие глаза. Без живого блеска, подобные акульим, зрачки его чуть-чуть сузились.

Сия странность совершенно не привлекала внимание, он был подобен холодному озеру, столь же равнодушному и невозмутимому, столь же неинтересному на первый, и лишь на первый взгляд…

Глава вторая: Разрыв

Из резного хрустального графина сцеживали последние капли водки. Её тяжёлый дух забивал ноздри, заставлял туманиться рассудок. Чёрные завитки волос музыканта слиплись и пристали к чистому белому лбу, поражая своим контрастом.

Юноша втягивал в себя этот малоприятный запах с каким-то упоением, все больше сгибаясь в пояснице, смычок едва-едва касался струн, рука устала, и запястье как казалось молодому мужчине вот-вот готово было раскрошиться на мельчайшие мраморные крошки.

Мелодия оборвалась, сладострастная улыбка едва тронула тонких и хищных губ скрипача при единственном взгляде на замершую женщину, чем-то похожую в этот момент на застигнутое лучом света ночное насекомое.

Отставив скрипку саму по себе надрывно плакать провисшими струнами, кавалер наконец потянулся к своей леди, что должно быть истосковалась уже, несколько упоительных часов следя за его виртуозной игрой.

Кончики их пальцев коснулись друг друга, свет загадочно мерцал в складках аметистовой газовой ткани, покоящиеся в трогательных локтевых ямках, стекающей по запястьям вниз, практически к полу…тёмное шалбере осыпалась закатившимися за тень от стола звёздными крупинками- блёстками, пачкала капрон чулок, набиваясь в ажурные нити вышивки.

Музыкант подмечал даже подобные мелочи. Враз накатило раздражение, когда хочется ворчать древним патлатым волком на пустолунное небо.

Маетно было ему, совершенство уже раздражало, самая мелкая неряшливость выводила из себя, а естественные вещи, такие как липкий любовный сок на ладони и аромат, впитавшей за жизнь, не одну каплю духов кожи — откровенно говоря вгонял в меланхолию.

А она была счастлива сейчас, исполненная достоинства и в самом деле готовая выполнять малейшую его прихоть. Пьяные и прокуренные голоса вокруг, резкие женские, похожие на вскрики чаек, всем их обладателям уже становилось невыносимо скучно.

Музыка имела власть, она придавала их вечеру толику осмысленности. Недешёвая еда, которую все эти люди пережёвывали под его музыку сыпалась из ртов и вряд ли могла утолить что-либо кроме телесного голода. Ох, как скрипачу это было знакомо, он сам пил свою музыку, вкушал её как хрустящий крупный ломоть хлеба…

Ах, если бы они знали, что и музыке иногда нужна пища. Внимание… и даже больше чем внимание.

— Анастасия, пожалуйста, пока выдалась минутка… — тон юноши казался чересчур капризным, он мог бы заставить её спасительно ощутить лёгкое сомнение, или же умилиться его порывистости…

Его неожиданно крупные для музыканта, но все же изящные пальцы завладели её ладошкой, потирая нежную внутреннюю поверхность.

Прошлись по линиям жизни и сердца, скользнули холодными ногтями по основанию её собственных, унизанных колкими кольцами с вспыхивающими в искусственном свету мертвящими бриллиантами…

— Анастасия, дорогая… Я не устану вам повторять, как благодарен той минуте, когда встретил вас и что наши судьбы крепко сплетены…моей музыкой.

Да, она разулыбалась его словам, оставаясь все такой же бледной, точно краски жизни покидали её с каждой минутой. Но глаза влюблённой женщины сияли все ярче, куда как ярче камней, украденных кем-то у неведомых богов вулканов.

Пошатываясь, Анастасия наконец обошла стол, на инстинкте потянулась к его инструменту, где сплавлялся кипящий накипью конский волос, гнала хлёсткую волну к грифу провисшая струна, издавая густой, басовитый звук «соль».

Седые прядки слабея и истончаясь выбились из причёски дамы пепельным пухом. Женская рука с вздувшимися суставами пальцев подрагивала, все сильнее сжимая его руку.

Мужчина с будто прилипшей к устам усмешкой вновь негромко позвал свою спутницу по имени.

— Моя милая Анастасия, что в этот вечер исполнить для вас? Лишь для вас, а не на потеху здешней публике.

Он ловко ухватил инструмент свободной рукой, притягивая его к своему колену, а затем потащил кверху. Привычным мостиком устраивая в уютной выемке плеча. Наслаждаясь благодарственным поцелуем, полным слепого, незаслуженного обожания.

Рот женщины был привычно влажен и послушно приоткрылся в ответ на его желание, затем, она торопливо призналась что устала, что ей так нужно попасть домой…

Тогда скрипач останется наедине с публикой, а она незаметно уйдёт, как уходила всегда, чуть приоткрыв тяжёлую дверь и ускользнув в ночь невесомым осенним призраком…

Только на этот раз она не вернётся из хоровода увядающих листьев… А он, исполнив своё обещание, наконец сыграет каприс и для неё.

Примечания:

1. каприччио или каприс- Каприччио (итал. capriccio — «каприз, прихоть», также каприс) — это инструментальная пьеса в свободной, причудливой форме, отличающаяся виртуозностью, сменой настроений, неожиданными музыкальными оборотами и быстрым темпом. Жанр позволяет композитору игнорировать строгие правила формы ради фантазии, часто используется для демонстрации технического мастерства исполнителя.

Основные характеристики и история жанра:

Происхождение: Возникло на рубеже XVI–XVII веков как полифоническая инструментальная пьеса, близкая к фантазии или токкате.

Эволюция: В XVIII веке каприччио стало сольной виртуозной пьесой (каденцией), а в эпоху романтизма часто сближалось с этюдом.

Особенности: Часто включает быстрые пассажи, скачки, «прыгающий смычок» (spiccato) у скрипок, яркие гармонические контрасты.

Кривая дорожка

— Я бы не советовал тебе, даже шутки ради, пытаться прыгнуть прямо в середину, — с предельно серьёзным лицом посоветовал мне мой не менее пьяный, как мне тогда казалось, приятель.

— Расшибёшься, костей не соберёшь. А достать мы тебя уже не сможем. Это будет так, если ты окажешься среди подходящих людей. Я серьёзно говорю — так уже бывало. Люди по глупости падали туда и не могли выбраться самостоятельно. Это тропа такая.

Я скосил глаза на говорящего, поморщившись от слишком резкого, визгливого голоса моего сегодняшнего собутыльника. Вот гонит, то ли насупив кустистые чёрные брови.

По лицу видно, что гонит, как и то, что его мамка точно подгуляла с кем-то с прославленного бахчами Таджикистана. Да и сам Сашек, как представился тот, горячего нрава, в чем я успел убедиться сразу же после знакомства, чуть не заехав тому в нос за предъявы.

Потом разговорились более-менее, он нормальным показался, и вот мы здесь.

— Это здесь, — указал он на проулок, как раз в трёхстах шагах от ларька, где у нелюдимой женщины неопределённого возраста можно запастись куревом. Об том сам Сашок мне тут же и поведал.

Я поддержал идею, будучи только за, меня нещадно ломало по этой теме.

Сам проулок был достаточно широкий, такой, чтобы в нем могли развернуться две колымаги вроде моей. Только если бы дорогу с двух сторон не ограничивали канавы, скрытые сейчас от глаз прохожих бетонными блоками.

Как я успел заметить, одна из канав, блестящая поверхностью застоявшейся воды, как ни странно чистой поверхностью между прочим.

Ни мусора в ней, ни пакетов ни утопленных дохлых кошек на крайняк не наблюдалось и в которую я ещё, следуя природной склонности запустил окурком от последней сигареты в моей пачке. А канава была к тому-же, при всей своей узости по видимости довольно глубокой.

Того и гляди на дне мелькнёт что-то живое, рыба типа, ага. Место же, которым пугал меня чувак, с которым я познакомился пару часов назад и впрямь выглядело запоминающемся.

Если разбить проулок на части, то мы бы стояли на его второй четверти, как раз у левой границы круга, граффити; спирально закрученная лестница, хреново прорисованное на самом деле.

Что-то вроде гипнотизирующей спирали кем-то намалёванной дешёвой краской частично на асфальте, частично на стенке горелого гаража.

Давнишний рисунок.

Тут только придурок ошибся бы! Всё напоминает спираль.

Неясно, где начинается, если бы не железные штыри, воткнутые в асфальт, изображающие перила от лестницы. И то, лестницы, похоже, для каких-то гномов, не для людей.

Самая длинная палка едва достигает моего колена. Всего их штук восемь, словно частокол, вогнаны в асфальт, вбитые так, что кое-где он даже растрескался, кусками развалился, а из земли вовсю прёт трава, тянущаяся навстречу солнцу. К свету тянется, гляди-ка!

А самая короткая палка- тщательно вбитое железное полукружие уже в самом рисунке, отделяет первую ступень от остальных, ближе к центру круга ограничивает, чуть заступая за линию спирали. Да и рисунок цветной, коричневой краски из баллончика явно не пожалели.

Только вот художник, похоже, рукожопый — тут ничего не сделаешь. Перевожу взгляд на Шурика, с трудом ворочая распухшим от многократных возлияний языком. Мямлю

— Заливаешь, « — смеюсь, представляя ситуацию. Ему бы книги писать с такой фантазией. — „И кто же эти подходящие, по твоему мнению?

На что мой приятель отвечает нецензурным выражением, вызывая смех у обоих. Он продолжает изливать свои мысли.

— Присесть, штыри перебирать, дойти так даже до того штыря, что в асфальт утоплен и все случится. „Туда“ попадёшь если… подходишь.

— А если кто-то на него поссал? Кто-то, кто тебе эту историю втирал? Вон туда, прямо в трубу залил, тип давай, ага? — с превосходной логикой, едва работающей сейчас, я с ехидцей осведомляюсь.

А потом, какого-то чёрта, присаживаюсь, задирая пятки, с трудом сохраняя такое положение и равновесие, ухватываю за ржавый крайний штырь (ржавчина пачкает ладони, кожа неприятно свербит) и перебираю каждый в руках пробираясь на корточках к забитой так, что лишь край выпирал, трубе.

Внутри ржавой трубки как ожидалось, оказался мусор. Окурки, пластиковая палочка от чупа чупса и ещё невнятная мелкая дрянь. Хлопать со всей дури по земле я не собирался. Так, дурковал.

Потом, все что я вспомнил, — шаги моего нового знакомого сзади и болезненный, до белых молний, распарывающих виски, удар по голове. Потом чужая рука распирает, натягивает карман моей куртки.

Вытягивает мобильник, с матом грубо откидывает прицепившиеся к чехлу ключи, да так что и мою руку царапает. Ключи от дома звякают об асфальт, который уже приласкал мою физиономию, и зрение само собой милосердно гаснет. Лошара.

Прихожу в себя, когда уже почти угасает вечерний свет, скребу пальцами по земле, цепляюсь за что-то металлическое, последняя труба, ага. Так тебе и надо! Поливаю и себя, и его отборными матами.

Со злобой ударяю кулаком об асфальт, да так, что кажется и краска подмокнув от крови, что с башки натёкла, прилипает к коже на сгибе ладони. Боль при движении жестоко прошивает тело, отрезвляет, ещё и по рёбрам получил. Заслужил.

Привстаю медленно. Тащит вперёд, почти теряю равновесие. Неверные шаги. Прямо в круг, первая ступенька, рисунок. Отмечаю про себя, вторая нарисованная ступенька проваливается под ногой, выемкой в асфальте, что за хрень, от неожиданности спотыкаюсь, следующая!

Глубже, ударяясь боком о твёрдую стену. Такую же серую как и все вокруг, даже серее, чем асфальт, адски холодную.

Странный камень бликует, стремительно, до простреливающей в виски боли, поворачиваю голову, на дороге растянулся скрюченный чёрный силуэт, большой для лежащей собаки, не помню поблизости собаки, собачников так же не видел.

Все произошло так быстро. Да человек это… Это же… Кричу, срывая голос, куда-то бросаюсь в панике, спотыкаясь, почти срываюсь с узкого скользкого карниза, мелькают коричневые, цвета дерьма ступени.

Удачно валюсь спиной на самый край этой же лестницы. Чудом не ухнув вниз, в темноту, противную, должно быть. Скользкую как гадины, душную. Ступени впиваются в бока, больно давят, но под пальцами разъезжаются как глина, омерзительно. Мне ещё никогда так противно, мутит, словно бы от похмелья. Но все куда хуже. Намного хуже!

Не хочу! Не хочу подниматься наверх, видеть это. Спину, мою грязную футболку. С позавчера ношу. Глюк. Может, я просто ужрался в хлам и лежу в баре, удобно положив щеку на горсть смятых салфеток, вытащенных и использованных… Да плевать!

Приподнимаюсь, встать-то сил нет, ползу на четвереньках. Ползу, пачкая свои штаны, а спиральная лестница длинная, под сильным уклоном, расширяется книзу, заполняя, как я понял, центр рисунка…

А мне казалось, она не такая и длинная. И не видно что в темноте. Пытаюсь встать, а ноги снова… ступени мягкие, скользкие… глина как она есть…, а упрёшься рукой или ногой — холоднючий камень… То же самое и со стеной.

Словно именно я делаю все это реальным… Поднимаю несмело взгляд, не знаю, расширены ли от ужаса мои зрачки, совсем не слышу своего частого дыхания… А в глаза свет, лазурный, словно небом над морем плеснуло.

Ступеньки лестницы разделяются, открывая ещё более коричневый камень, до черноты, весь в трещинах, тёмных, глубоких, как та канава где-то в другом месте, а сами ползут на стены, нависают над головой уже через пару шагов по этому, уже твёрдому исподнему лестницы, без шуток, подобно арке над головой… чёртовой арке из ступеней. Там я их и увидел. Всех.

Точно из тёмного подъезда выхожу… с вывернутой лестницей… По лицу веет этим невозможно синим, тёплым светом, как листком сухим проведёшь по коже. Ломко, приятно. Капельку царапающее прикосновение. Такой вот странный свет. Такое место.

Жмурюсь… слишком смелый очередной шаг, даже вскрикнуть не успел, неожиданно теряя твёрдую опору под ногами. Падаю на что-то душистое, мягкое… цветущие травы, лес… Да, лес внизу!

Настоящий лес, утопленный в синем мистическом сиянии. Не отвожу потрясённого взгляда от пышных крон. Пытаюсь все это осмыслить, пока с трудом. Другие не могли выбраться самостоятельно. Переломанные, едва живые.

Падали и разбивались. Наступали прямиком в середину. Угодив в ловушку, никогда не видели этого чуда. Я ловлю себя на том, что впервые за вечер улыбаюсь. Пусть все что угодно, даже если бы я умер. Это того стоит…

Тяну к лесу руку… И вдруг распахиваю глаза, бездумно уставившись на проржавевший обод трубы, вбитой у самого начала тропы.

Допрос

Полумрак и сахарно- белые полукружия увитых госпожой-метелью ажурных спинок. Далёкое свечение стынущих без солнца небес над безликими громадами многоэтажек.

Слишком затянувшееся прогулка позволила тогда в полной мере замёрзнуть и увидеть город именно таким.

Неприветливым и грозным к тем, кому не нашлось места в тёплых, заботливо оснащённых узких комнатках.

А только совсем недавно…

Казённые стены, воняющие плесенью и мокрым кирпичом то смыкались, то вновь расходились, тревожа больное сознание, они, пропитавшиеся точно губка страданием, агрессией и виной таились там, за побелкой и душевой плиткой.

Кирпичи их отирались бурыми, цвета старой крови боками друг об друга, нетерпеливо осыпалась на тонкую шкурку побелки вздыбленная пережжённая глиняная шерсть, — заставляя похрустывать и пучиться шершавые обои по другую сторону…там у входа.

Полумрак допросной сам по себе высасывал последние силы, оскаленной пастью вгрызался в дрожащие от напряжения вены, алкая живого.

Все ещё живого… Вопросы, вопросы. Доказательства и пристальные, обвиняющие взгляды. Как выдержал, взамен угнездив у самого сердца колючее, не отпускающее страдание.

Фантомную загнанность того, другого. Он, до сих пор околачивался где-то в этом же городе. Непойманный, ничуть не похожий на того запуганного воробья, вдруг сбитого промокшей от совсем недавно пересечённого, да невозвратного брода кошачьей лапой.

Лавки лакомо светились в темноте, где-то там, за ними фривольно льнула к земле темнота, которой было все равно, кого пригреть в своей обширной утробе.

Его, незнакомца, так схожего внешне лишь. Не его вовсе, одного из хищников, чья участь от века делить с ней, с холодной темнотой слишком просторное ложе.

Такое могло случиться с каждым, верно. Не знающим тонкостей, ловящего неподготовленным разумом стрелы обязательных наветов. Стрелы, пронзающие в нужных местах, так как лучник, пустивший их через чур усерден в своём рвении.

У нас есть твоё тело и мы можем делать с ним, что захотим. Мы сможем поймать твою душу, чтобы оставить тело. Вот что говорил его взгляд.

Век назад, сейчас и дальше, они останутся неизменными в своём рвении вырвать нужные слова из сжатого страхом горла.

Глядя на следователя он видел палача, что лишь разминался, демонстрируя свои пыточные инструменты, как кокетливая женщина отодвигает полу одеяний, являя пылкому взгляду точёные лодыжки…

Только вместо мелодичных смешков и откровенных взглядов этот скрежет неприветливых стен.

Бросив последний взгляд через крупинки снега, парящие в воздухе он развернулся и ушёл прочь, наконец-то отпустив от себя мерзкое воспоминание.

Взгляды на людей

«К моей заметке о рассказе. Прошло достаточно дней, чтобы написать его…»

Она сидела впереди меня, я не очень хорошо помню, как она выглядела. На самом деле я выбрала её чисто случайно. Я искала человека, на которого обычно никто не обратит внимания.

Женщина средних лет. Не слишком старая, чтобы источать специфический запах забродившего, отвратно сладкого пота.

И, к сожалению, она уже не была способна вызвать у меня симпатию, некий интерес, мечты о раздельных восторгах юности.

Вспоминается, что на ней был бесполезный сейчас, в эту пору, берет: выцветший, малиновый оттенок, крашеная шерсть. Вдобавок сплошь покрытый катышками и перхотью.

Вещица, скажу прямо, безвкусная вещица. Ветер уже вовсю протягивал свои многочисленные руки, хлёсткие прикосновения его вызывали стойкие ассоциации с ощущениями после многочисленных пыток.

Когда-то, что может ощущать боль, уже отмирает, так сказать за ненадобностью и остаётся только это смутное чувство.

Мне казалось, — женщина, а она сидела ко мне спиной, нахлобучила эту вещицу скорее по привычке. Не вполне осознавая того, что она делает.

Берет, впрочем, был данью прошедшей не так давно эпохи. Его положено было носить.

Стигматами выступило на памяти, да так, что не проглядишь. Лишь можно осторожно огибать мыслями священный рубец, если мне было бы позволено уточнить.

Моё внимание увлекло её почти лисье лицо. Вздёрнутый, острый нос. Большие, широко открытые глаза. Они не были запавшими. Не тонули в глазницах, лишь опускались уголками книзу, тяжёлые веки прикрывали их. Женщина казалась внимательной.

Её ничто не могло уже заинтересовать. Я старалась проследить направление её взглядов. О, она смотрела в никуда.

Только я чувствовала в ней ещё что-то. Пожалуй это можно назвать жизнью. Моя случайная пассажирка словно светилась таким на фоне окружающих. И с каждым мигом все больше. Не думаю, что она могла узнать несколько случайных моих взглядов.

Неприлично подолгу смотреть на людей. Долг надлежащего, праздного или нет… внимания в том, чтобы уделить ему не более семи, восьми секунд.

А открытый интерес является уже своего рода социальным флиртом или даже вызовом, что возможно равно по значению. Даже если человек имел в виду совсем иное, он все равно пытался бы понравиться или напугать.

Также я заметила пару ямочек на щеках женщины, смешливая? Лёгкая в общение? Наследуемый признак, незаметно располагающий к себе. Губы, сжатые в тонкую полоску, отнюдь не пухлые.

Это было бы перебором. Торчащие из-под берета короткие, оттенка горького, подтаявшего шоколада пряди. Они слабо вились, полностью закрывая шею, цепляли кончиками светлую куртку.

Она бы могла быть одной из служащих. Она могла бы быть счастлива в браке и просто иногда мечтать о теплом солнце, о том, как доверит его лучам неловкое тело.

Чтоб сотворить мне с ней превращая случайную попутчицу в персонажа чудной истории. Как я её вижу? А вижу её той,

что заботится о последних в мире драконах.

Покрытую пеплом, царапинами от цепких когтей под своей курткой. Вижу, как она берет драконье яйцо в грубые, большие ладони, покачивает им из стороны в сторону. Словно просит наконец проклюнуться.

Вижу, как бесстрашно она смотрит на уже повзрослевшее чудовище, нависшее над ней, рычащее, капающее вязкой слюной. Протягивает руку, заставляя то вздрогнуть и распластаться по земле в привычной покорности. Может и напишу иную историю о ней. Но чуть позже.

Ссылка

Чуждый мир, мир, с которым у него была своя странная связь.

Обыкновенный городской сумасшедший, верил, что его письма адресату доставляет самый скорый на ногу почтовый, — сам огонь.

Не даром он так деликатно подпаливал исчёрканную рунами бумагу, заставлял значки становится более глубокими, въедаться в бумажные волокна под редкими синими вспышками на самых кончиках пламенных языков.

Под чадящим вонючим дымом, что только изредка пах как-то пряно, именно сгорающей бумагой и полынью.

Мужчина только смеялся, торжествуя, представляя, предчувствуя, как кому-то в руки сейчас спланируют чёрные огрызки пепла с продавленными на них символами.

Невесомые пушистые пепелинки, крепче стекла и железа, которые остаётся только сложить как увлекательный пазл… Прочесть.

Ухмыльнётся, может быть. Он же знает…как? Это единственное, что беспокоило. Хотя его невидимый адресат умён. Нельзя сомневаться в его дальновидности и опытности.

Он, забывшись ругается, мол отпустите уже, я не виноват, что все так. Это так же неизменно как яркий синий цвет неба над головой.

Ночью да, темно, приходят тучи, приходит вездесущий дым и смог, но неизменно. Синее, только колос— солнце покачивается туда-сюда. Что толку безвольно сотрясать воздух.

— Ты! Ты, наперсник, ученик, тот, кто внимал так жестоко преданно, получишь ещё одно послание, без сожаления отданное всепоглощающему рыжему зверёнышу пляшущему на тоненькой витой, уже отвердевшей углём, нити.

В неровных строчках жарко корчится червь, жалкое, какое все жалкое, ни капли интересного для воплощённого ублюдка, который даже не смеет взглянуть на звезды.

Он лишь чувствует, может часами стоять напротив того, к кому тянется всей своей сущностью, вновь и вновь бессильно сжимая кулаки.

Ветер, безветрие, иногда ты выше и я ощущаю движение прямо над головой, да, тут стоит здание и ты опять расхаживаешь по этажу по давней привычке. Сморгнуть только непрошенные слезы.

Тут ветер, пыль, вытянувшая когтистые коричневые пальцы неловко растопырившие веер листьев— игральных карт, ветка дерева, вяло дрожащая над головой и снова это, синее!

Может руку протянуть, вызывая недоверие у прохожих к своей персоне, плевать.

Обыкновенный призрак, почему бы ему не вытянуть руку вверх, растопырив пальцы, потом отряхнутся как большой злой собаке и споро уйти прочь. Забавный чудак, наверное.

Дома его уже ждёт, нет, не ждут сын, жена, которую так сильно раздуло за последние пару лет… Наверное, это медленно разворачивается проклятие, заботливо выстилая дорогу в личный ад.

Та, которую он пытался полюбить…женщина даже не замечает как она некрасива теперь, уродлива и внешне и…

Но зачем сразу так критично, приятель. Обыкновенная самка. Жалкий червь в рунных строчках, инестая иса.

Впору смеяться, со всхлипами, выкриками. Это не написать. Не важно. Чуждый мир.

Банка

Снежный накат никак не хотел поддаваться ударам ледоруба, дворник не останавливался, чтобы смахнуть выступивший у него на лбу холодный пот.

Мороз крепчал и затруднял дыхание. Мимо, не поредевшая и к вечеру тянулась толпа, что исчезала в недрах большого, недавно построенного торгового комплекса.

Дворник ненавидел это громоздкое, уродливое здание, построенное на месте никому не нужного пустыря на который раньше и внимания никто и не обращал. Не обращал же!

Но теперь это здание дало ему, какую ни какую, но работу. Ему, как и выходцу из Азии, приехавшему в Россию на заработки можно было бы надеяться на лучшую работу.

Но дело в том, что он проживал и вырос в этой стране, родившись в самый разгар того кризиса. И осознание того, что все эти наряженные барышни, судорожно прижимающие к себе пакеты с продуктами, которые он не мог позволить себе на свою нынешнюю зарплату.

Все эти офисные работники, вроде успешные, но уже попахивающие за версту тухлым мясом, вонью безысходности. И совершенно никому не было дела до него, а ведь он был ничуть не хуже их!

Дворнику оставалось лишь молча раз за разом ударять ледорубом по ледяной корке, ещё немного, и он рассечёт ударом вон тот вплавленный в лёд окурок.

Он знал, что эта работа не терпит халатности когда наступает зима. Что экономные, точные удары, забирающие так много физических сил, — согревают.

Когда он распрямился, чтобы вновь наметить место для нового скола в этом утоптанном людьми насте и окинул безразличным взглядом уже оконченную дорожку, что кое-где даже оголяла тёмный асфальт, то умудрился и обжечь слишком понимающей усмешкой парочку молодых людей.

Ботинки у девушки ужасно скользили, но её приятель умудрялся каждый раз подхватывать свою спутницу. И они конечно же направлялись в этот Центр, в поисках развлечений, донельзя бесполезных.

Как наклеенная на местных лавках жвачка. Звякнула, прогибаясь под ударом уже затупившегося несколько дней назад острия жестяная банка…

Ему оставалось ещё пара часов «невидимой» для прочих работы и схватка с безжалостным ночным морозом, на сцене, освещаемой лишь проезжающими мимо автомобилями.

* * *

Ледяной ветер бывает нежен, как прикосновения тех, кому доверяешь. Он просачивается сквозь ткань шапки, и кажется, даже внутрь головы, делая её лёгкой.

Он же может всколыхнуть мучительные воспоминания или видения, точно умоляя упасть в нечистый в нашу промышленную эпоху снег. Прикрыть глаза.

С утра небо снова затянет тяжёлыми тучами…

Право забрать тебя

Через хребет ближайшего дома перелезла ночь. Дыхание, обжигая растрескавшиеся нёбо уходило прочь из неподвижно лежащего на асфальте тела, глаза уже заволокла поволока, ниточкой зрачка где-то внутри обрывалось страдание.

Тише, тише, уже наползает туман, укрывая надёжными, мягкими ладонями кошачье тело… Вот он перекатился дальше, оставляя на асфальте только тёмную лужицу крови, словно смыл.

В переулке зазвучали чьи-то шаги, косматая, старая ведьма, пригибается, точно её сейчас должны ударить. Сотни шнуров-верёвочек с целым множеством узелков на шершавых шерстяных стержнях, просоленных потом.

Лоб её низок, только среди морщин внимательные, по-вороньи тёмные глаза.

Старуха идёт вслед за туманом, медленно, по-паучьи горбя спину, перебирая тонкими ногами. Шаг её быстр, лёгкое сухое тело как скомканный лист бумаги и кажется вот — вот отшвырнёт в серую влажную стену порывом ветра.

Многосуставчатые, нечеловеческие пальцы перебирают нити, ища нужную, крепкие жёлтые ногти сдавливают конец одной да резким движением отрывают ещё пушистый, совсем юный узелок.

Мелодичный, призрачный, несуществующий звон расходился бы во все стороны, он бы был желанен, ожидаем… Торжественность и будничность момента, беспощадное, пошлое в чем-то явление.

Только шарканье старых ног, да узлы, так же громко, как падение песчинок в часах царапают землю. «Когда я в пути я ни за что не отвечаю.»

Заклятием, давними чарами с уст.

Старуха ещё мгновение стоит. Её длинная, худая тень ладно вливается в широкие трещины асфальта, или же сочится из них. Она не оборачивается и пропадает.

Но за мгновение до этого, все же решившись, сияющая пёстрая, трёхцветная кошка жмётся к ней, выбравшись из укрытия среди помойных баков.

Пройдёт семь часов, прежде чем дворник, едва морщась, закинет костлявое, изломанное от пинков местной шпаны тельце в мусор.

Трое

Бледное тело, вытянув окостеневшие руки лежало на поленьях. Запёкшаяся кровь выделялась на блестящем, тщательно натёртом когда-то самим хозяином плакарте точно ржа.

Это тёмное пятно делало рельефные узоры похожими на безобразно переплетённых в любовном угаре земляных серых змей, что выползают только по ночам.

В то заёмное время когда всякая нечистая сила ухая и завывая носится с холодными смертными ветрами по курганам-холмам, предрекая гибель самым лучшим.

Старые обычаи, не честное погребение в земле, а так, ох, старики будут ворчать ещё долго после того как взметнувшееся пламя пожрёт плоть и кости убитого в бою.

Накрапывает мелкий дождь, а вдова, даже не потрудившись скрыть тёмной тканью буйную гриву чёрных, как воронье крыло кудрей смотрит, глаз не сводя куда-то в небо, на виднеющиеся далеко за пологим скатом берега кромку леса.

В дикие кущи, в леденящую кровь нутро зелёного великана, поглотившую тогда не мало народа. Выпустившую взамен тяжёлый отблеск того самого клинка, отнявшего, вырвавшего душу из тела, душу, которая боролась с хваткой безжалостных когтей смерти несколько дней к ряду.

Вдова не заламывает руки, стеная и плача, она поджимает губы, и смотрит, смотрит покрасневшими от недосыпа и невыплаканных слез глазами туда, за реку.

Держится костлявыми, за столь короткое время похудевшими пальцами за ворот. Мнёт его, точно желая освободиться от удушающей висельной верёвки.

Капли дождя кажутся ей тёплыми, насмешливо настоящими по сравнению с ней, по сравнению с темным от выступивших вен челом того, кого она потеряла.

А поганый дождь даже не может смыть тёмную ржу, расползающуюся по нагруднику, не смотреть только.

Мужчины все сделают за неё, ей остаётся развернуться и на негнущихся ногах пройти по знакомой до последнего камушка тропе наверх, потом стопы ударяться о камень дороги, а там уже недолго осталось и до врат в опустевший дом.

Хищную птицу, раз за разом разевающую мощный клюв, вцепившуюся кривыми ястребиными когтями в деревянное неудобное ложе хозяина так никто и не посмеет отогнать.

Но многие поклянутся, божась, что когда взметнулся ревя, безжалостный огонь, то её силуэт; что вдруг стал куда как ярче самого жаркого пламени, прикрыв своими крылами застывшее в мертвенном покое своём лицо война, заходясь в

громком, торжествующем клёкоте.

Неотвратимость

Вода подбиралась к огрубевшим за годы почти до полной нечувствительности стопам, жевала песок, маслянисто блестела, манила и тут же отбирала надежду на кратковременное облегчение. Соленая тварь, глотку опалит не хуже расплавленной меди.

Не напоит, лишь смочит зубы, распухший шершавый язык, а потом так и вовсе заполнит собой, заставит давиться, голову задирать, потопит, оставляя после себя лишь изъеденный рыбами кусок мяса. Так ему казалось. Так будет.

И так хочется пить, уже давно хочется и слюны нет. Все кончено. На этот раз для него не оставили шанса ускользнуть.

Юноша с тоской обвел взглядом лица других несчастных, уже привычно пошевелив побелевшими от натуги пальцами; веревку затянули, постарались. Терзай дьявол пучин их благопристойные души. Убийцы.

Они сейчас могут наслаждаться лучшей пищей, пить, нет, не нужно о воде другой. Валять в постели любимую женушку, поучать детишек, если конечно кто — то из этих bastardo соизволил дать потомство.

А солнце едва-едва начало сползать вниз, скатывается с зенита, нет…нет пали, мучай, не надо заката не надо прибоя… Пожалуйста…

Не смей, не двигайся солнышко. Остановись, сожги все на этой проклятой земле с дикими, звериными порядками, беззаконием.

Молю, сожги их поля, кожу на лицах и пусть скот дохнет, исходит мухами, которые тоже должно быть будут прилетать, роится в язвах, слизывая соленую как морская вода кровь, напитываясь ей, разбухая.

Все это думалось ему без какой-либо ненависти, другие кричали еще пару часов назад, он тоже, но не до срыва глотки как у некоторых.

Не до в истерике истерзанных, обгрызенных языков и щек, разбитых о чертовы столбы затылков. Сидеть было уже неприятно, холодно, мокро. Подбирается, ленивая прозрачная жижа.

Внимание привлекает серый до кажущийся полупрозрачности краб, гадкий морской муравей. Да, он не похож на муравья ни капли, скорее на жука падальщика. Но об этом думать тоже совершенно не охота.

Липкий пот стекает по лицу и шее, пропитывает ворот рубашки, простой, хлопковой. Кто он был, кто?

Пот высыхает, стягивает кожу, как пронзительно тихо вдруг, лишь дыхание четверых казненных хриплое, сбивчивое, а у кого-то, совсем рядышком размеренное.

Его привели куда как-позже.

Определённо не женщина, хотя там дальше, позади он слышал бабий надрывный плачь и крик.

Без пощады. Хотя чем женщины лучше него. Все они умрут на закате. Казненные.

Бормотание, безумное, кто-то уже свихнулся, потек разумом как подстегиваемая волнами корка тягучей, медленной и такой опасной воды, делающей истоптанный солдатами песок ровным, мягким, вязким…

Такова же зыбкая надежда выкорчевать из влажного песка тяжелый крепкий столб когда вода подойдет совсем уж близко.

Он вкопан глубоко, но мужчина все равно возит пятками туда-сюда, отодвигая липкий песок, ямка тут же заполняется водой, песок осыпается и все по новой, Танталов труд. Он слышал о Тантале. Интересно, сдался ли тот уже?

"Веками стоял он в прозрачнейшем озере, покоящемся среди садов. Ветви деревьев, усыпанные плодами, нежно оглаживали его волосы. Виноградные гроздья призывно раскачивались пред очами.

Вода озера доходит ему до подбородка. Но лишь только он, истомленный жаждой, наклоняет голову, вода исчезает, обнажая черную сухую землю.

Стоит ему, мучимому голодом, протянуть руку к ветке дерева, как порыв ветра отводит ее так далеко, что не дотянуться. Да к тому же и скала, нависшая над его головой, держится каким-то чудом, в любую минуту готовая раздавить нечестивца."

Пронзительно, мерзко кричат чайки. Бесшумные хлопки крыльев, каковыми были раньше для него— теперь слышны, биением крови в ушах, страхом, колотящимся где-то в горле комком сердца.

Пролети ближе, о, чайка, овей меня ветром. Мне не хватает… Мало благого воздуха… скоро его не будет совсем, незаметно не станет. Боги, дьяволы спасите меня, молю.

А вода уже смочила колени, темное, неотвратимое ползет вверх по домотканым штанам, щиплет ранки, о которых он и забыл уже. Срывается каплями с ресниц влага, смешиваясь с потом, разъедает, а кожа раздражена и вся давненько горит как после пощёчин.

Пощечины ему давали да, и кто, шлюха, из деревенских, еще солома в волосах, девчонка, тебе бы мамке помогать на поле с золотыми как ее волосы тяжёлыми колосьями под ярко-голубым как ее глаза небом, а туда же, в город.

Красивые наряды, богатые, щедрые клиенты… ох мечты… но, все то же старое платье, в потеках остающихся от ее труда, крови и рвоты, на которую можно махнуть рукой как и на себя. А деньги то ты все равно пропьешь, глупая.

Цинга, алкогольный противный душок, давнившие оспяные ямочки на посеревшей но до сих пор сохранившей свою мягкость и юную свежесть коже.

Яркие глаза-осколки иллюзий, не должно таких быть у шлюхи, тупая замыленность и все же такие яркие… ведь какая-то отчаянная надежда в наглых, вызывающе чёрствых взглядах иногда...жалкая и такая смешная…

Как понимает сейчас. Зачем вспомнил милую которой, зачем-то уже нет. Одинадцать песо ночь. Только жаль себя. Безумно жаль. Нет, он мужчина, он не должен.

Лишь насильно запрокидывает голову. Сжимает губы. Нос забивает слизью, вонью собственного немытого тела. Сколько их держали, несколько дней? Меньше, нет, куда как меньше.

Назойливый голос окликает раз за разом. Нет, все казненные слишком погружены в себя чтобы так могло получаться. Но окликает же. Именно его. Голос тот сиплый, даже не лишившийся природной бархатистости своей.

Приятный хотя и, подпортился. Таким как раз таки говорят богатенькие моты, напыщенные пасторы в церквях, жуликоватые актеришки среди пестрой ярмарочной толпы, выманивающие звонкое у простаков.

А еще знается, этот человек не кричал раньше, не весть откуда, но ведаю же. Этот не выманивал спасения для себя у жестокой судьбы. Не унизился в отличие от нас всех. А сейчас гляди ка, решил языками почесать, меня выбрал? Неужели близость смерти так скучна для него?

— Эй парень, язык проглотил что-л.? Гляди, волна то спешит к тебе?!

Все это издевательски так, фиглярски, весело. Молчать? Ответить? Поднимаю глаза на него. Совсем рядом оказывается. Смотрит в упор не мигая. Точно зрачками черными дырищу прожигает.

Напротив вовсе, и не виделось как напротив за своею скорбью. Камзол солдатский, в таких были те солдаты которые— черная-черная волна ненависти да одно злорадство.

Море теперь и во мне, пенится, выбрасывает из нутра своего мусор, дохлых китов и водоросли с темной мутью со дна.

Все гадкое, протухшее давным-давно, но уже никакое. Смотри! Давись! Твое, для тебя. А он продолжает, ухмыляется, губы кусает, да так, что они его же кровью подведены, разводами по подбородку, не высыхает, не тускнеет, такие нахально яркие.

Если наклонится к нему, ударить же головой можно, лбом нос разбить, заткнуть наконец мразь эту. Ненавижу. Снова свое заводит;

— Что зверенышем смотришь? Как есть звереныш. Укусить хочешь, верно. Вижу хочешь..

Фокусируюсь, но все расплывается, слезы непрошенные текут. Мотаю головой без смысла, и все равно вслушиваюсь в этот голос, отвечаю вдруг что-то, с непривычки собственный то голос глухой, нежданно тихий.

А мой собеседник он невзрачен, грузен, как есть постаревший пастор попавший в опалу за ересь или булочник, потихоньку травящий покупателей крысиным ядом потехи ради. Все мы тут убийцы. И убивают нас тоже убийцы, ха, всё они так считают. Нас убьет море. Нас просто убьет море.

А он, головой встряхнул, задрал подбородок повыше, точно знает о чем я думаю, прохвост. Каштановые, едва тронутые сединой пряди скользят по щекам, длинные. Вьются чуть от влаги. Радушное, все же привлекательное лицо. Пройдешь мимо такого спокойно, точно так и надо.

— Одежу с чужого плеча прихватил. Дрянь дело что не снять. Может, поможешь мне этом, звереныш? Зад весь вымок, вода как матушка подмывает а, если уже в штанах тяжело от страха и скрипа зубовного. Пованивает от тебя знатно. Понимаешь к чему веду. Но такое дело тут спорое. Богородица да сыночек ее простят этот грешок.

Мерзко хохочет, разглядывая меня уже с ненормальным, фанатичным интересом. Привязался то. Не надо было слова вякать.

От взглядов этих тошно, хотя отвлекает от...

— А ты парень не убивал так. Вижу что крови не нюхал, попачкался, брюхатой не вскрывал.. Ах, а я сколько в свое время, разгулялся пока матушка Богородица не сказала "Хватит!" да не свернула мое дельце об очищение рода человеческого. Все ко мне приползали, пузо как у свиньи разбухшее. Вымя ого-го будет готовенькие они значит грешников выкармливать во грехе зачатых. Показал бы руками! — На крик срывается, с взвизгами, до костей пробирает — Развяжи крысеныш! Ох, покажу руками!

Вздрагиваю, гнев пьянит лучше вина, знает, знает выродок, случайно было. Обернулось так. По больному. Почему не он и за меня и за себя. Я бы жил, у меня бы семья была. Счастье какое— никакое!

Всё было бы, и хорошее и дурное. Почему!!!! Почему так не справедливо! Нечестно! Своими руками. Говорит я зверь, глотку перегрызть мерзости такой.

Нет, человек я, но почему со мной ни так. Все ни так, судьба монету дурную выдала, цыганом сделала да бедовым, чужаком вечным. Пустотой, плевком под ноги!

— Замолчи. Оставь меня. — закрываю глаза, а вода ласково-ласково по животу сквозь рубаху волнами скребется, прилив грядёт. Ветер свежий. А эта дрянь зловонным дыханием, смрадными своими словами губит все.

Мир, что впитать пытаюсь. Услышать напоследок. И правда этот человек замолкает на время. Понимает точно или устал, силы потратил на плевки ядовитой гадины.

Истерический смех откуда-то сзади, снова женский, песней прерывается, поющая глотает слоги, слова, но повторяет одно и то же раз за разом.

— «Ninnananna, ninnaoh,

questobimbo a chilodo?'»

Отблески солнца на волнах, легкие, как перышки феникса, сияющие златом. Блески на платьях богатых. Каменья драгоценные. Монеты на монисто. Хотя без табора я, Приблуда без отца и без матери. Крови народа дороги не видно почти. Масть черная да черты лица.

Едва-едва, мазками. Не найти мне там сил мне. Жаль солнце мое золотое. Заалеет, кровавым будет сегодня. Я знаю это под проклятия чужие, под неспокойное дыхание врага, да, уже врага.

А женщина та, ее голос грудной, певчий да поруганный, сорванный. Голос убийцы продолжает звучать даже когда смолкает как кажется насовсем.

— "Lodaròalla Befana…

chelotieneunasettimana.

Lodaròall’UomoNero

chelotieneunannointero."

Снова его слова, этот человек напротив прерывает странное очарование этой смертельной песни. Ввинчивается прямо в разум, оплывает льдом талым в висках, сковывает, подчиняет своей вероломной, жестокой воле.

— Как прозывают, волчонок, звереныш мой? Ты же мой теперь, правда? Я вижу твое лицо, слышу твое дыхание. Это делает тебя моим полностью. Баю-бай, баю-бай, этого ребёнка кому я отдам? Себе отдам, не Бефане. О нет.

А смерть, что смерть. Тянись ко мне. Только я у тебя есть. Страшно тебе, вижу страшно. Хочу стать для тебя смерти страшнее. Столбы не удержат, веревки прах. Правда, мать Святая Богородица позаботилась о тебе, славно? Славно тебе?

Он бормочет что-то еще, но я слишком выдохся и устал, не могу уже бороться. А поет…продолжает…низкий вой, вот уж у кого волчий. Волчица.

Лица не вижу. Там морда волчья, и глаза, взгляд лесной, янтарный сквозь листья. Тьма перед глазами. Тьма в людях.

"Lodarò all’UomoNero

Chelotieneun annointero.

Lodaròall’Uomo Bianco…

chelotienefinché è stanco."¹

Дух зла с лицом прохожего, ты и не захочешь ничего предпринять. Незачем. Остановится— пропадешь совсем. Мимо пройдет, встретитесь еще.

Но все же доносятся, въедаются прямо под кожу, шевелятся промеж напряженных жил, мешаются с тем, где бьется потаенное одно, все о ней, жизни.

О благословенном ином, будущим для одного меня лишь с этой топкой грязью, какую нашёптывает вкрадчиво, почти любовно.

Как мол, накрепко связанная, травила малых сироток казенных, денег ради. Долго травила, покуда делилась с кем надобно, да лихая суш сосущая прихватила, алекторином чудным неистребимая.

Пожег дом семейный, а до того убил ножом братца, снова деньги, прямо в глаз зрячий, затем шею лезвием мирным, маслом пахнущим и хлебом. Кровью до сих пор сочась, теперь снова мажет по хлебушку в доме другом, забава то.

"Lodaròal Saggio Folletto

chelorenda…"

Вода уже плещется у самого подбородка, поцелуями любовницы обласкивает кадык, пытаюсь приподняться хотя бы чуть— чуть.. руки, задранные кверху не ощущают ничего, раньше хотя бы была боль, пронизывающая, пульсирующая вместе с той песней.

А он снова смотрит, смотрит и ждет ответа. Имени ждет. Слов моих, душу удерживающих в теле, не отдающих и ее и силу мою.

Требует, угрожает мне. Младенцы, обреченные умирать вцепляются в пуповины, не дающие больше ни капли того, что так необходимо им, не развитые, с едва намечающимися руками и ногами…

Бледные женские лица без глаз с немыми провалами ртов, вздувшиеся от трупных газов, обкраденные, все они ждут моих слов вместе с ним.

Плавают рядом в холодной соленой воде. Кружат, опутывают мои ноги в сетях длинных пшеничных волос.

Все пропадает когда вода захлестывает щеки черноволосого молодого мужчины, забивает нос разгулявшимися на ветру волнами, заставляя носоглотку взрываться обжигающей болью, а шею выламывается вверх, в провальной попытке задрать голову.

То первобытное.

Казнь состоится вот-вот и не избежать расплаты за содеянное, он лишь что-то шепчет, когда его враг скользит губами по его лбу, так сильно наклонившись вперед, насколько позволяют скрипнувшие влажные веревки.

Мир застилает мутная пелена воды. Прибой приходит тихо или громко. Но он всегда неотвратим.

Примечания

1. "Баю-бай, баю-бай,

этого ребёнка кому я отдам?

Я отдам его Бефане,

она позаботится о нём неделю.

Я отдам его Черному Человеку,

он пробудет у него целый год.

Я отдам его Белому Человеку,

который будет заботиться о нём, пока не устанет.

Я отдам его Мудрому Эльфу,

который вернёт мне замечательного человека."

ninnananna — f — колыбельная

ninna — бай-бай

farlaninnananna — идти бай-бай / баиньки

Befana — добрая старая фея

L’UomoNero — Бабай, колдун, мрачный человек, черный человек

L’UomoBianco — волшебник, добрый человек, белый человек

Citto (cittino) — ребёнок на тосканском диалекте

Цвет заката

«Менно-онлет, менно-онлет,

Хрупкие кости свои променяю

На воду и камень.

Нежную кожу сменю на оковы металла…»

Больше меня никогда не назовут предательницей. Я просто знаю это. В прошлом меня будут помнить как Инару.

Я, конечно, заслужила, чтобы меня называли предательницей. Но, с другой стороны, никто даже не попытался меня понять. Да и не обязаны! Так, что всё теперь на своих местах.

Вот, только закончу чёртово заклятие

и смогу отомстить.

Странно, я совсем не чувствую злости. Но, разве в моем возрасте можно… да, что я про возраст-то? Какой толк?

Мне недавно исполнилось двенадцать зим. Я не особенно красива и знаю. Просто знаю, что я не должна волноваться по этому поводу.

Ведь красота не главное. Так мне всегда говорила мать. Хотя, ей— то легко. Она всегда была воздушной, впитавшей в себя красоту цветов нашего края. И она не была мной.

А, что до меня, то меня за глаза называли тенью. И ясно кого, тут не нужно этих ваших насмешек!

Я действительно предала, предала своих людей. Своё общество. Они не имели не малейшего понятия, кого впустили в свой круг.

Не ведали, кем был тот, кто создал меня. Теперь же мне придётся с чистой совестью уходить. Хоть я не особенно разбираюсь в таких понятиях, но понятие «долг» мне завещано с детства. Мне бы только закончить.

Почему не идут треклятые слова? Это так долго!!!

Мне жаль. Честно- пречестно! Ну, появитесь же!

«Нежную кожу сменю на оковы металла!

Линнисто-киэ, теолаонлет,

Душу смею разорвать я на ветер и пламя.

Буде же небо царствием!

И жаром мне песни знакомые станут…»

Я так хочу прижаться головой к маминому животу, услышать, как толкается мой братик.

Т-шшш, она не узнает, что я скажу тебе. Я буду приглядывать за тобой. Если вспомню.

И когда-нибудь ты станешь самым великим воителем, нет, лучше, ты будешь героем. Не будешь давать в обиду слабых. И не позволишь чтобы кого-то называли предателем. А теперь поспи, хорошо?

Девочка, звавшаяся Инарой провела рукой по сбитой коленке, даже не поморщившись. Умирающие сияние круглой, цвета несвежей речной пены на камнях, Луны, омывало её склонённую голову.

Широко раскрыв слезящиеся глаза та, не на миг не переставая бормотать вглядывалась в сумрак. Жёлтая прядь волос, выбравшиеся из-под обруча на голове упрямо была поймана тонкой рукой изгнанницы.

Девочка вырвала её и бросила к подножью камня на котором стояла. Злобное выражение словно накладывало на лицо девочки лицо той, кто скоро войдёт в свои права.

Это был образ женщины с прищуренными, глубоко запавшими глазами, властными чертами и острым подбородком. Образ королевы, вызывающий ужас у подданных, с неимоверными амбициями и врождённым коварством рода.

«Крыльями ночь за спиной

Отнимает покой мой…

Севера звезды глаза заменят ласковые.

Не.не взгляну милые боле на вас!»

Лёгкие лучи солнца коснулись влажной от пота кожи. Серые, почти прозрачные глаза той, что была Инарой, без опаски взглянули на восходящее солнце.

Зрачки были как две иглы, а затем приобрели сходство со змеиными и зажглись этим яростным светом, дарующим жизнь и тепло.

В них навсегда оставались плескается обновлённое солнце и множество колючих звёзд, составляющих дорогу небес.

«Кэоло, конэм’т атак-

Мягкие пряди волос не узнают руки чужой,

Острый гребень заменит железом пшеницу.

Буде же так, чем не смертельна краса,

Коли мой взгляд и мой нюх

Чует лишь дичь в вас.

Мудрость и мощь,

Кэомоонлет!

Яд кинжалов— зубов,

Мне…»

Вот, теперь я слышу, внутри моих ушей словно бы открылись ещё уши, а на моем языке остаётся ваш дух. Уже поздно просто. .Я уже всё сказала, уже не предатель… Прощай Инара, это всё так.

«Мне одиночество неба,

Осколками снов доэат.

Сделает сердце Драконьим.»

Наскальный рисунок

В этом городе потери не переносимы. Но он возвращает отнятое и сожалеешь еще больше о том, что не отрекся. Каждое слово его жителей могло бы стать солнцем в огромной вселенной. Но все молчат, потому что не умеют говорить и их звуки подобны звериному плачу.

Конечно, ты, путник можешь остаться и научить их. Они быстро учатся, только вот их слова также способны сарказмом погасить и единственную звезду, сияющую над городом в дневное время. Так что поостерегись! Об этом тебя попросит тот слабоумный старик, раз за разом разжигающий одно единственное светило.

Но ты опять же не услышишь этих слов. Образы родятся из твоего сердца, разрывая его на куски, безумным роем облепят веки, вынуждая в муке закрыть глаза.

"Половинки черной луны в зрачках"

Этот город заполонили призраки, им нужно тепло. Всем, и мертвым и живым. Спроси у старика,он сделает вид, что услышал твой вопрос. Ведь ты уже спрашивал и не раз.

Но ты должен знать и о том, как ему дорог твой голос. Призраки, — это только его тени, а много ты обращал внимания на свою тень?

"И оскал невинных пленяет того, кто слаб."

Стой, подожди! Ты ведь уже бродишь по этим узким улицам. Запах прелых цветов и кошачьей мочи пропитал твой широкий плащ.

"Не пытайся понять— хриплый голос

Выводит наказ.

И закончился воздух так скоро

В поджавшихся легких..."

Ты наш. И у тебя нет слов, одно окровавленное перо, вырванное из твоего крыла будет расписывать неравнодушные стены. Только эти самые слова не лягут на язык и тем более не зажгут звезду, зачем городу такой опасный безумец?

В этом городе потери не переносимы, не так ли? Ты потерял себя приятель: смотри, там на заросшей площади создают солнце..

"Чье нанизил ты сердце на когти?"

Глупый призрак который свой мир потерял, но себе сам построил город..

*ТУТ БЫЛ Я*

А ребенок, ну как вы могли спутать его со стариком?! Кто наконец объяснит ПУТНИКУ, что это все таки не неряшливо нарисованная морковка, а самая настоящая "замечательная" ракета.

В тончайшей полоске амальгамы

— Ты все еще хочешь перерезать себе горло?

Юноша сглотнул, держа разбитую пивную бутылку совсем близко к вздрагивающему кадыку. Так плавится отчаяние.

Постоянно смачиваемые слюной губы выдают подавляемое возбуждение и страх, тщательно запрятанные за внешним раздаем.

Вызовом наблюдающим за ним, покорностью тщательно продуманному эффектному сценарию.

Я выжидаю его ответа минуты две, раскаленное как плевок оловом на кожу, время, время до того как его застывшая маска пошла болезненными мелкими трещинами, какие бывают на коросте обширной раны.

Юноша задрожал, жутко оскалился. Его зрачки расширились и застыли в неподвижности, но по белоснежной склере глаза скользнула влага.

Выплеснулась наружу сперва тонким, как пленочка на вареном яйце ручейком по внезапно покрасневшей коже вниз, к носогубной складке.

Он даже не дышал, отчаянно пытаясь сдержать рыдания перед мной, таким близким, невозможно знающим его зеркальным отражением.

— Я не могу больше, я устал, я слабак, эдакая мразь... — на последнем, жестоком слове его голос сорвался, прозвучав противно и тонко. — У меня ничего не получается, я заслужил свою смерть всей своей жизнью, всей моей паршивой ублюдочной жизнью! Понимаешь?

Пальцы вокруг осколка в истерике сжались, на пол, исчезая за краем и пачкая белоснежную майку, полилась человечья кровь.

Я втянул носом его запах, видя что он как завороженный уставился на невидимые мне пятна. Слаще меда, слаще нектара, знал бы ты чем обладаешь..Вот ты сейчас издеваешься, искушая, извиваясь причудливым опиумным дымом...

— Ты слишком торопишься сегодня, не так.. — его охрипший голос был тих, мои губы двигались отнюдь не синхронно с его. Теперь то он испугался, особо когда парня словно бы резко схватили за руку, отводя острый край прежде, чем та случайная царапина разверзлась беззубым алым ртом.

Выплескивающим все новые потоки жидкости, жидкости, которой, если бы все произошло, никогда больше бы не будет у меня.

Он разжал руку, отпуская опасный для нас обоих предмет, тот упал, исчезая из поля моего зрения, пачкая его зловонными остатками пива.

Будь моя воля, я сейчас бы прижал моего, так любящего монологи и единственного собеседника к себе. Что хочется— надавить на ту царапину на шее языком, болезненно расширяя ранку. Обжечь поцелуем, позже долго разглядывая сморщенную, покрасневшую кожу..

— Потчуешь себя иллюзиями. Никогда.

Газировка

Похожий на отрезанный кусок сердца парус был безобразно скомкан, порван, лохмотья клочьями стелились по палубе, шершавой от бородатых подсушенных водорослей и вздыбившейся щепы.

К проливу тянулись мутные потоки застоявшейся воды из колодца, что выпирал на месте капитанского мостика.

Эта вода была отнюдь не гостеприимной к злосчастной команде корабля.

Моряки то и дело с испугом оглядывались по сторонам. Некоторые из бедолаг уже покинули дощатую палубу.

Спустили на воду шлюпки. Да только лодки с людьми пробыли на поверхности среди волн всего ничего.

Побултыхались, затем отрываясь от ненадёжной, предательски приступившей сами законы природы и здравого смысла с криками удивления и гвалтом.

Послушные веслам лодки лишь по началу, затем, застывали едва достигнув купола невысокого неба. Отливались в нем плоской картинкой.

Далекие крики смолкали и купол сморщивался, прогибался словно под одышкой.

Из колодца выплескивалась новая порция коричневой торфяной воды, отчаянно пахнущей кока-колой.

Небесные складки становились складками ткани на грязно-зеленой футболке, стоило телу под ним снова пошевелится.

Перевернутый корабль— нашивка съехал куда-то вбок от возбужденного жеста собеседника и кола стекла таки и на шорты, переставая плескать на ткань с принтом далекого берега мне неизвестной тропической земли.

Мой приятель выругался, развеяв только что созданный мирок из ничего.

Ловец крыс

Так что-же не дает сквозь лесную зелень силуэт разглядеть? Мы раздумывали, считали что то пылает мятеж небес,но это она!

Растаскивает свет по кусочкам, не оставляя в дар ему и возможности задержаться на палой листве, кустах да ветвях.

Время застало "крысу" в разгар ее деятельности, сковало, пойманные в путанную сеть волос острые, точь-в-точь крысиные когти, лучи; они даже отсюда покалывают мои сузившиеся зрачки.

Серые косы, одна целая, вторая распустилась, запуталась с колючим, вязким мехом.

Да, в такое только свет и ловится. Острые иглы-лучи под ее выкрашенными ядовито- зеленым лаком ногтями опаснее скальпеля.

Ходят слухи что в других местах, местах, которые различны, а иногда и противоположны, противопоставлены друг другу так, что соприкоснись они хотя бы на миг, ничего то, кроме её, "крысы" и не осталось бы, не выжило; Она носит лишь тонкую цепочку, продетую в крошечное отверстие в аккуратных ноготках промеж средним и безымянным пальцами.

Впрочем и этого достаточно. Погань, а не безделка. В час быка с неё капает не больше чем кровь мучеников и не меньше чем золото философов.

Были иные слухи, безумные домыслы. Главное, — мы поймали её! Сейчас само время, ветки и высокая трава на нашей стороне!

Темный женский силуэт пригибается, блеклая кожа, невзрачный облик, глаза соскальзывают.

Всё полностью никакое, кроме вызывающего лака на когтях и прошивающих пряди волос пыльных лучей света. Он словно бы узнает меня, отчаянный пленник, умоляющий если не о свободе, то хотя бы об освобождении чтобы пропасть в ничто.

Бросок, крысиное шипение, ногти раздирают кожу на моих щеках, царапают десна, разбрызгивают травяной сок лаковой шелухи на заскорузлых пластинах её ногтей и я, наконец, преодолевая муку, сразу же проглатываю "крысу" одним глотком.

Сыто икаю и мое брюхо начинает ходить ходуном? Старое дупло живота осыпается трухой и древесной гнилью. Теперь у "крысы" наконец-то появился свой собственный дом.

Эллинг¹

Всё началось с тихунчиков. Тихунчики опасны для всех, для всех, ну, разве что, кроме таких вот как я.

Тихунчики такие крохотные и медленно умирают от навязчивого шума. От резких и громких звуков.

Их в таких беспокойных местах и не сыщешь. Но, если ты ходишь тихо и совсем не умеешь разговаривать, — то тихунчики лишь множатся вокруг тебя.

Как вы уже поняли, они могут проживать только в очень тихих местах. А такие вот как я, — еще и в тех, где есть не очень глубокие и спокойные заводи.

Такие заводи полны неспешной, аристократичной рыбешкой. Такое дело как у меня, не требует особых умственных или физических усилий.

Тихунчиков отлавливаем, отрезаем их лапки, но никогда их шерстку, — такое нанесет жуткие травмы. Оторванные лапки тут же сцепляются промеж друг другом и умеют накапливать звуки.

Любые звуки, если вы понимаете… Чем больше звуков накоплено, тем сильнее дрожат лапки в своем рукопожатии.

На такой вот энергии мощной вибрации у Ворчунов все их машины работают.

И работают до тех пор, пока все-все звуки, запертые в рукопожатии и пойманные мной в момент рукопожатия не будут исторгнуты.И рукопожатия не разомкнутся.

Тогда к моей заводи снова приходят Ворчуны, менялы.

Они надевают мягчайшие ткани, каждый раз для меня и мне подобных-это то еще развлечение— поглядеть что на этот раз они нахлобучили на свои ноги или же по песку волочат какой-то "шумоподавитель" грохоту от которого куда как больше, чем видимой пользы.

И это вот каждый раз привлекает тихунчиков, ну а тех кто попал под их "чары" уже не спасти. Бедолаги навсегда остаются безмолвной частью здешних заповедных мест.

Таким как я им, несчастным, разумеется уже не стать. Сам то я, если честно, плод любви запертого в моем сарае ведра, что ранее был подполковником Диболе Ямекином и его нежданной невесты, которой никогда не суждено стать женой, ныне она пребывает в облике весла.

Так они ныне и приходятся друг дружке, весло в ведре. Я не бессердечный, чтобы их разлучить хотя бы на мгновение даже по великой нужде.

Как-то раз конечно, был такой случай, один из заказчиков лапок тихунчиков весло взял, покрутил да покрасовался с ним.

Молодой еще, зеленый, не замечал как тихунчики, невидимые из-за обычной пыли уже сползлись к нему, убаюкивая,заставив привалится к стене сарая, сесть и начать превращаться в полезную в хозяйстве табуретку.

Это все было без меня, поэтому всем пришлось так то смирится. А я вернул все так, как было после меняльных дел. В другой раз Ворчуны такое заметили и унесли подальше необычного инвалида.

Что-то среднее между между стиральной доской и тем, что это ранее было. Такое произошло весной, и мне говорили Ворчуны еще что и я появился по весне. Поскрипывающей лодкой в грязном иле у берега.

Этот скрип раздражал и отгонял тихунчиков и я смог вырасти с игрушечки, размером всего-то с ладонь до размеров полноценной лодки.

А с половодьем меня забрала морская вода всего и сразу. Ворчуны предрекают то и дело что однажды я вполне смог бы стать кораблем. Но они постоянно что-то там себе придумывают и изобретают. Надоеды.

На берегу хожу в основном бесшумно. Прирученные тихунчики бегут следом куда бы я не отправился.

Сейчас я довольно богат и ни в чем не знаю нужды. Все дары ворчунов лежат на каком-то там "особенном счете". В глаза его как и другие мои собратья я и не видел. Трогать не трогал. Но главное, что у меня это есть.

А у многих других нет. Мне сказали что о таком Ворчуны могут только мечтать. Этого достаточно. Но в целом мне ничего от них и не надо!

И ни в чем кроме смолы да мха я не нуждаюсь! Нет, соврал…Я бы хотел женится. Но подобных мне так мало.

Особенно тех, кто способен хотя бы иногда превращаться в человека и разговаривать, даже договариваться, что таить то, с вещами.

А найди я свою единственную и неповторимую любовь, как бы я смог познакомить ее с моими родителями, уберечь от тихунчиков.

От шума они буквально беснуются пока не помирают вовсе или не изменяют, утихомиривая раздражитель навсегда. По крайней мере назад еще никто не превращался, только вперед.

Да и я не смогу вынести его слишком долго из-за образа моей жизни и чувствительных ушей. В панике я просто становлюсь полностью лодкой и перестаю что либо понимать вовсе.

Лишь в монотонной и безмолвной среде я могу снова вернуться в человеческий облик. Ясно, что лукавлю, верно?

Я уже нашел свою любовь. Только вот она уже замужем, плавает на мне с моим торговым партнером. Я сам упросил его. Для укрепления связей и чего-то там еще…

А что до моей любимой. О, она не умеет молчать. Она визжит от восторга, брызгается водой.

Я едва могу вынести это, остаться в сознании. Так они и идут, сладостные воспоминания о ней, вспышками, украдкой пойманным счастьем.

Мой единственный друг и деловой партнер, ее муж всё-всё знает о моих чувствах и он пообещал мне, что однажды расскажет ей о них.

Однажды, когда она будет готова..

Примечания

1. Эллинг- лодочный сарай, иногда имеет два яруса.

Лампада феи

Керосиновая лампа, потрескивая, медленно разгоралась. Становилось светлее, трепетный огонек набирал силу. Он же знал, что это лишь видимость, не более.

Стоит неуклюжим и нарочито небрежным движением опрокинуть лампу: как они весело вспыхнут, вопя во всю мощь своих обожжённых легких о помощи, которая тут, на отдаленном краю пирса, возможно никогда к ним не пожалует.

В следующем месяце, четвертого числа, юной хозяйке этого места исполнится на год больше и она на какой-то жалкий не прожитый промежуток догонит свой настоящий возраст.

С ней не угадаешь никогда. Посеребрила ли её виски седина, или же, изменяя своим правилам, мышиная шерстка девичьих, редких, тонких и по своему обыкновению спутанных волос осталась бы такой лоснящийся.

Словно бы покрытой невидимым электростатическим сиянием.

Сперва было невозможно, а потом стало и неважно делать проигрышные попытки понимать причину появления этого "нимба".

Захотелось протянуть руку к перекладине сидения перевернутой лодки, под которой они оба ютились. Стряхнуть застарелый морской песок, сковырнуть присохшую с прошлого рыболовного сезона пену с почерневшего дерева.

Невольно припомнив скорбную судьбу русалки, безнадежно влюбленной в мечту об обретении некой таинственной субстанции, "души".

Затем, крепко прижав к прохладному дереву ладонь, зажмуриться. Прислушаться к потрескиванию её лампы. К звукам мятежной морской бури снаружи, отдаленным ударам грома, стуку дождевых капель, уже нечастому.

Неравномерная дробь по просолённому дереву. И суметь наконец-то отпустить себя. Паранойя, едкая раздражительность проваливаются в прошлое. На время.

Стоило лишь вдохнуть странный, дразнящий ноздри, пыльный запах покинутой, неизвестной земли, Terra Incognita...

Их знакомство было пронизано неприятием и грубостью с самого начала. О, эти двое терпеть друг дружку не могли.

Оскорбления, сперва всерьез, дабы уколоть побольнее. Затем по привычке и в шутку. Двое бесприютных бродяг, что оставались осколками человечности на самом краю общества.

Выросшие из презрения к ним. Невидимые. Из них двоих убивать умел только он. Из них двоих жить дальше могла только она.

Стоило обратить внимание на отблески света на днище лодки и можно было заметить, что оно хорошенько зашкурено, покрыто всё еще липкой, а в кое-каких местах сочащейся из мертвого дерева странной бурой смолой.

Смола пахла одуряюще, нездешним колдовством. Многочисленные странности бросились ему в глаза не сразу, постепенно.

Разматывались перед наблюдателем как пружина в старых, еще отцовских карманных часах. Он так и не решился их продать, даже в нужду.

Всяческие мелкие, не бросающиеся в глаза чужеродные условности. Скрипящие просоленной галькой под ногами, невыносимые чудеса.

Искристые вспышки в темноте под донцем, нет, это не щели в корпусе лодки, а ярчайшие искры. До боли напоминающие далекие звезды. Мирно спящие в застывших в кажущимся трупном окоченении небесных ладонях.

И неохотно выдающие свою тайную жизнь движением столь неприметным. Ведь не желается ему снова поглядеть, туда, наверх, поодаль от грешной, грязной земной жизни.

— Это созвездия того места, из которого я некогда выпала. Как и ты, жестокосердный ранее, выпал из всей этой потешной и мишурной, человеческой своей жизни. Но, смотрю на тебя и одолевают меня сомнения, участвовал ли ты вообще в том? Нет, не лицемерь. Оправдание твое в том, что им есть против кого наконец-то сплотится. Не размыкая рук.

Она говорила что-то еще, подобное, распрямляя свою извечно горбатую, странно мягкую на ощупь спину.

И распластывая по соломе, воняющим рыбой сетям и всему этому, небрежно застеленному драной дерюгой серые, полупрозрачные крылья.

Под чешуей внахлёст, что сразу бросалось в глаза, словно бы вручную прошитые пульсирующими нитями вен и сосудов.

По форме невозможные отростки не напоминали ничего, кроме изогнутого клинка его рабочего ножа и вызывали любопытство вперемешку с отвращением.

Он не мог, просто не мог отвести от змеящихся по полу пластин взгляда, пока крылья под болезненным внимание не начинали мерцать.

А ведь однажды он не сдержался и выяснил насколько красна ее кровь. Ярче чем у людей. Алее заката. До слез восторга!

Продольный шрам на чешуйчатой живой материи уродливого отростка крыла, торчащего из её гибкого как кошачий хвост, сегментированного позвоночника не раз умывал он слезами болезненной жалости и восторга.

Впрочем, она сама далеко не сразу упросила его нанести эту рану, заочно определяя себя виновной еще и в этом.

Всё, чтобы утолить его звериную жажду, понятную ей.

Хищной, пожирающей чужие воспоминания, тоскующей по неизвестным в этом мире созвездиям, которые он ведал теперь наперечет куда лучше, чем небо собственное.

Между щелей в корпусе лодки по бокам натянуты веревки и вручную ввинчены самодельные колышки, что эти веревки и держат.

На них сушатся промокшие от брызг её и его вещи, стучат друг об дружку тюки с барахлом и грубая обожжённая глина чайника. Голод сводит утробу у обоих.

Голод терзает и бестий, что без конца преследуют каждое из её созвездий.

Нарисованных тут же. На вогнутом лодочном куполе, с выдранными им же досками для расширения места. Знал он и имена бестий и повадки каждой.

Они всегда одни и те же, но у каждой твари свой стиль охоты. Загонщики...

Созвездия же порождали детенышей каждую ночь, те из них, кому не повезло быть пожранными истекали этой самой чужеродной смолой; Кровью, которой покрывались её крылья каждый раз, когда охота выходила успешной.

Тогда-то испуганный звездный выводок, быстренько подрастая, занимал брешь, которую некогда заполняла разомлевшая, и от того растерзанная туша созвездия- прародителя.

— Звезды похожи на ваших пауков и на овец одновременно. Ты просто до этого смотрел не туда, как и ваши наблюдающие за небом. — Говорит она, скрывая за по-детски пухлыми губами четыре своих языка.

Каждый из языков знающий лишь свою речь. А людская речь давалась ей все лучше, с грубыми, примитивными первыми словами. Выученными тут же в порту у пьяной матросни.

Девчонка не раз говорила о его безумии. Что он видит в ней совсем не то, что есть на самом деле. И каждый раз он почти что верил в это.

Пока с незримым приходом ночи этот знакомый человеческий облик не размывался перед его пульсирующими зрачками сызнова. Даже сейчас.

Руки охватывал тремор, тело, — мерзостный жар и между тем бросало в холодный пот. Он не замечал уже неловких, почти что детских рисунков. Лишь вот это всё.

Он убивал и возвращался сюда в конце своих бесплодных скитаний по затихшему, почуявшему недавнюю смерть городу.

Заползал на коленях под прибитые к уключинам и бортам многочисленные тряпки, вырванных из найденных на мусорных свалках вещей.

Дрожащий, потерянный, обессиленный от пережитого, словно бы от ночи продажной любви.

С потяжелевшими в причинном месте штанами. Упивался криками, смутно ощущал как бьется под его плотью незрелое, уродливое тело.

А после, поломав между ними что-то опять, утыкался лицом в её холодный живот. Стараясь согреть дыханием и горючими слезами раскаяния.

Гладил лебединый пух чужого разбитого в кровь виска, там где они оба замирали, натужно дыша в густом как смола мраке.

Но, она никуда не уходила, плакала, жалея его загубленное сердце. Зачем же он всё так же возвращался, словно пес в конуру, встречая её?

Полз, точно принимающая посвящение христианская монашка. Едва ли не скуля, желал касания хозяйской руки.

Желал зрелища раскрытых крыльев, сияющих в лучах керосиновой лампы. Неизменно следуя заведенному порядку и со стоном скорби, невыносимой душевной муки от которой только в петлю.

Дьявол поглоти, боясь что она ушла, исчезла из его жизни без следа. Ни оставив ему от себя ни запаха, ни клочка мышиной шерсти, ни отзвука ее хрипящего, простуженного смеха.

Чтобы находить её каждый раз. А с ней вместе,- целый мир, которым он был обделён с детства. Выдрав из грудины вместе с сердцем полным керосинового огня.

Ужин у матушки.

Увы, время имело паскудное свойство прорастать сквозь стены. Мой единственный недруг, упрямо пряча в рукава дрожащие кисти рук, обвиняла. Она обвиняла в этом качающиеся город, меловые трущебы.

Чары ослабевали. Хульдра создала их, когда мы с ней еще только-только встретились и она была так юна. Это случилось где-то денька два назад, не меньше.Тогда они, каждая из её сестер-отражений и усыновили меня.

Даровали мне чугунное тело, потому что моё, из костей и крови следовало поберечь.Давно это было. Сперва я не верил. Всё глядел на то, как она откалывает серебряным серпом чугун.

Затем серп сменил совок для золы,словно для меня серпа пожалели и все это произошло так естественно, так буднично, что диву даёшься.

Смотрел, как расплавляет чугун в печи в обычной деревянной миске, из которой, кстати, я только что поел овсяную кашу с завитками папоротника в ней.

Или же мне казалось, что свежие ростки пытались проклюнутся из моего же языка? Видел ещё и то, как хульдра лепит своих маленьких, хрупких ладонях из чугуна нечто паукообразное, членистое, замысловатое.

Прищипывает тут и там бугристый металл, дует на него, чуток остужая:

-"Быть этому как каше, должно как не твердый, не мягкий, в самый раз."—

Так было мне сказано. А потом она без жалости смяла фигурку, над которой столько вдохновенно работала в ладонях и бросила на пол. К своим копытцам.

А я ведь еще тогда заметил, что с ее ногами, походкой— что-то сильно не то. Хотя у моей бабушки были больные ноги, но это…

Ещё секунда и я смотрю и смотрю на ее покрытые жестким коровьим волосом колени. На то, как вгрызаются копыта в земляной пол под широким подолом.

На прилипшее к копытам сено. Повсюду была эта прелая трава. Это от неё так пахло.

Отчего-то мне так стыдно, я краснею, глупо, пятнами, уши, задняя часть шеи. Всё пылает от стыда. Отшатываюсь от неё, спиной падаю на лавку, с лавки.

Она по-девичьи хихикает. Я то все то уже понял. Понял, что всего у нас в обрез в том миге, где наши жизни сплетены. Что я не любил её, безымянную, ни единую из своих жизней. А вот она меня...

Как водится, ничем хорошим это не заканчивается. И каждый проклятый раз она находит меня, крадет. Заботится обо мне.

Короткий коровий хвост, безмятежный смех. Странная еда. Одно только, что хульдра все всегда делает наоборот, всё приводит к моей кончине.

Обычно, это начинаешь осознавать, когда время, подобно плесени со стен покрывает и её. Дымка столетий поверх рваной, домотканой одежды. Да, она воняет стойлом, но даже королевы древности никогда не носили на себе подобного.

Чары ослабевают. Мои чугунные суставы двигаются вяло. Следующий вдох я делаю по привычке, но не получается.

На этот раз я прожил даже меньше, чем обычно. А от тела в котором жил не осталось даже костей. Обманут. Но отомщен.

Человеческая сила это не то, что можно выбросить, о чем можно забыть. Да, со мной наигрались. Со странным, уродливым дитя.

Но этого хватает чтобы схватить её за горло. Тоскливый взгляд материнских карих глаз без видимого белка, жалость мучает нас обоих. Смертный час настигает нас практически одновременно.

Три комнаты

В моих воспоминаниях в этом доме было гораздо больше комнат, чем сейчас. Я как-то даже пересчитал на пальцах. Всего три.

Но, когда я был маленьким, то их было возможно и с дюжину. Если не больше. Ведь, каждый раз, когда я входил в каждую из комнат, то они отличались от того, что было прежде.

Ведь от твоего присутствия комната преображалась.Словно бы ты приносила с собой новую, ни на что не похожую обстановку и атмосферу. Обращала мое внимание на иные вещи взглядом, поворотом головы, движением руки.

Так, словно бы передавала мне тайное право распознавать их впредь.

Ты зажигала огонь в нашей печи, сложенной из грубого кирпича. Затем ненадолго уходила, оставляя меня в одиночестве.

Всё начиналось, когда огонь выдыхался, изнашивая и выедая саму суть пахучих сосновых дров. Они ведь умеют плакать смолой. Ты помнишь? Была зима, я простудился и ты пыталась согреть меня.

Тени выцветали, сползались от углов крохотному пятачку перед печкой, что неожиданно становился самым темным местом в комнате.

Меняли форму знакомых предметов, уступали утренним лучам.Танцу крошечных пылинок в них. Старые, кружевные занавески вспыхивали изнутри.

Я и не знал ничего более яркого. Всё, что казалось мне знакомым обретало нежный ореол света.

Затем распахивалась дверь в коридор и доносились первые, неуверенные звуки музыки. Скрежет и шуршание старой пластинки.

Затем заходил кто-то ещё. Конечно же я не помню его лица. Знаешь, комната тут наполнялась этим человеком.

Его колющей, как пузырки шампанского энергетикой, смехом.Его способностью оживлять предметы вокруг и наполнять их историями.

Ведь и я теперь полон историй с головы до ног. Историй обо мне, которой ты иногда с тоской рассказываешь.

С этой вот неловкой улыбкой, с этим взглядом в себя, когда действительно можно меня увидеть. Иногда неправдивых, при посторонних, с сардонической, виноватой усмешкой за то, что это так непримечательно звучит.

Прогнала его, совсем прогнала. Приблизив чужих, посторонних. Безчувственных, шумных и пустых. С той презрительной злобой к себе отвергая то, что необходимо, что любимо.

Ты ведь так любила его.Замыкаясь в своем мирке без смысла и цели. Если бы все было иначе, я бы посетил этот мир и все прочие.

Если б по-другому, я бы отпустил все твои воспоминания и они стали бы моими крыльями.

Не желаю быть тенью у печки, призраком бесконечно перемалываемых костей и прелого как последняя земля горя, столь привычного тебе и опостылевшего мне.

Пленником этих ледяных стен, которые не может согреть память. Не думай обо мне, увидь наконец эти три комнаты, а если понадобится и всю эту дюжину комнат в них. Оно того стоит.

Пыль на пустоте

Я давно уже во всем разочаровался. Единственное, что осталось в моем владении было столь убого, столь эфемерно. Но именно это и было моей правдой, великолепной «Lilia mea immaculata"¹.

Ослепляющая, бездонная пустота вокруг. Было бы кощунством заполнить чем-либо это пространство. Но, право слово, почему бы и нет? Отчего же, черт побери, я не должен это делать?! Кто осудит?

Я напрягаю память, сызнова чертыхаясь и бормоча непристойности, ведь это так непросто.

Тогда было утро! Да станет утро! Не какое-то выдающиеся утро, увольте, право слово. А словно бы пропылённое, заезженное множеством таких же невразумительных рассветов, негостеприимное утро.

А я, я лежал бы на боку и мельком читал слезящимися после вчерашнего глазами что-то, какой-то текст на раскрытой странице случайной книги, а моя щека хранила бы на себе рельефный, красный отпечаток книжного корешка.

Я знаю, что было там на размытой от пролившегося ранее персикового сока, словечки-слова на жёлтой, сморщенной бумажке. Они обязательно бы были такими: «Sapienta est potentia et pulchritudo est aeternitas. Fortis et magus, humilis et sapiens, felix et be nevolens, pulcher et magnificus."²

Словечки, слова облекают меня как вторая кожа. Становятся тканями моих одеяний и помыслов, свистят в дыхании моем и задевают уста мои бризом морским. Прощальным, осенним, да это покажется приятным, но нельзя только лишь дышать, правда?

А ещё я чую георгины, их запах настойчиво лезет в нос, причём тут, позвольте, георгины? Назвать бы себя так же- Феликсом, нет, Георгом раз георгины, Георгом Фелом. Хорошее, внушительное имя для, скажем, профессора. Скорее кого-то, совсем недавно ставшего профессором.

Такое уточнение меня устраивает, и вообще, профессора ли? Хотя…можно упомянуть неплохого человека, активного в общественной и раз он действительно неплох, то и в личной жизни. Может быть, даже он бы смог претендовать на то, чтобы однажды назваться денди.

Теперь то я оглядываю себя уже полностью, без сожалений, начисто позабыв о чем-то важном. На мне спортивный костюм, для пробежек? Всевдоспортивный стиль?

Когда же я стал таким небрежным к себе. Мой «спортивный» костюм состоит из темно-синих брюк- «дудочек» с лампасами³ по бокам, что сужаются у голени и расширяются к лодыжке.

Так же на мне светло-серая водолазка с вышитым гербом университета, в котором я ныне имею склонность читать лекции и собственно работать.

Герб вышит прямо на ткани, справа на груди, строго напротив сердечной чакры. К сожалению не вижу его полностью, только что-то похожее на ножку факела, из которого к тому-же торчит золотистая нитка.

Если бы я соизволил наконец подняться с пола, то и ткань сдвинулась бы, провисла и легла на теле в нормальное для неё положение. Я бы встал, конечно, да что-то мешает.

Между делом подмечаю, что на мне ещё надета светло-коричневая куртка, если уточнить, куртка -бомбер⁴, сползшая вниз с плеч и фиксирующая руки в районе локтевых сгибов, прижимая их к моим бокам согнутыми наподобие цыплячих крылышек, когда кто-то, дурачась, изображает цыплёнка.

Отчего кожу этих местах неприятно покалывало. Но почему я терпел дискомфорт, нет, иной вопрос, почему я её не снял? Превосходный вопрос! Наверное я совсем недавно заявился куда-то, скажем в гости, или же вовсе собирался уходить.

Последнюю догадку подтверждает то, что я обут в зелёные, стильные кроссовки с замшевыми вставками, что маскируются под официальную обувь, и почти успешно.

Левая кроссовка, её носок запачкан меловой пылью. Аутсол⁵, я уверен так же весь забит растоптанным мелом. На эглете⁶ отсутствует блестящая вставка с видимой мной стороны.

Я её сам расковырял чем-то острым, может штопором, чтобы эта белиберда не блестела. Мне сей белый блеск отнюдь не был по душе. Врал с удовольствием кому-то, мол потерял.

Так же в пользу того, что я действительно собирался уходить было то, что под моей щекой лежала мягкая классическая бейсболка из кашемира с вышитой монограммой⁷.

Эту монограмму я разглядывал ни раз и не два и мне она не интересна для рассмотрения. Мельком я с удовольствием отмечаю, что предпочитаю сочетать комфорт и стиль в своём нынешнем образе.

Определённо поддерживаю активный образ жизни и отказываться от этого не собираюсь. Даже если это даётся непросто. Ведь я так долго шёл к тому, что я сейчас из себя представляю.

И то, как я сейчас одеваюсь- это результат моих поисков себя. Сейчас моя приверженность традициям позволяет мне держать себя в узде.

Никогда не был бунтарём, хотя нет, вру, может тогда, когда я был бунтующим против всего мира прыщавым задохликом, что на деле едва смел поднять глаза на собеседника.

Прошлое теперь то не имеет ко мне никакого отношения. Я уважаю свою работу и своё время. Каждая секунда- мимолётна и в свои сорок два года я действительно начал замечать течение времени.

Выглядеть непринуждённо и между тем, внимательным к деталям это целое искусство, не так ли? Оглядываясь на себя вновь и примирясь с некоторыми фактами; Я беру на себя смелость прийти к выводу, что по характеру несколько эгоистичен.

И действительно довольно самоуверен и это вот, частенько выходит за рамки того, когда о человеке со вздохом говорят, что он, дескать «знает себе цену».

Будучи консервативным, конечно же, я понимаю что мне незачем слушать этих выдумщиков, начитавшихся статеек в жёлтых журнальчиках, авторства на редкость холёных «психологов» и доморощенных «специалистов по выводу разномастных абьюзеров на чистую воду», в голос поучающих всех этих вот бездельников и неуверенных в себе нестабильных истеричек.

Я просто старина Георг Фел, славный малый из Небраски. Живу, следуя своим немногочисленным и не выдающимся принципам.

Пожалуй, стыдливо признаюсь, что несколько ленив и не желал бы выходить из зоны комфорта. И я не один такой. Кто бы ни сидел напротив, не читал буквы, составляющие меня, тот этим и грешит.

А мне было достаточно небольшой охоты в местном лесу с одним из моих близких друзей.Понятно, отчего так тяжело встать, как раз таки из-за того, что мою ногу держит Этерн Милис, но что это я, все перепутал из-за гула в голове.

Его же ещё в старшей школе прозвали Лисом, Милтерном, мягкое ударение на «е» я уж его настоящее имя и забыл! Интересно, почему он так вцепился в мою многострадальную конечность?

А брюки неудобно натянулись от такой вот позы и хватки и стали несколько узковаты. До меня доносятся отдалённые голоса, что становятся чётче и яснее с каждым мгновением.

Они явно взволнованы. Что-то о том, что я вывихнул лодыжку когда и упал. И что я очень некстати дрыгаю ногами и мешаю её вправлять.

И, мол, меня чудом собрание сочинений Альберто Фортиса⁸ не погребло под собой с головой. Так вот откуда та книга… Та самая книга.

Короткая вспышка боли в ноге и мне действительно легче, я наивно думаю, что надёжно её захлопнул, как захлопнула Пандора свою незабвенную шкатулку бед, отпихивая от себя подальше как ядовитую змею.

Обманчивая надежда? Лишь одно из моих качеств на сейчас? Но это всё- они и есть? О чем это, черт побери, я думаю пока для меня несут лёд.

Когда столько рук тянутся ко мне, когда меня спрашивают, в порядке ли я? Надо бы отвлечься и описать этих троих, что сейчас столпились вокруг меня. Итак, начну с того, кого упоминал ранее, Лиса, с Милтерна то есть.

Он у нас фитнес-тренер смешанной группы, не совсем примерный семьянин с такой то профессией. Фанат спортивного питания, углеводная диета или что-то такое.

Мой одноклассник в старшей школе и бывший однокурсник, что не был столь усидчив и усерден. Иногда его можно спутать с тем самым человеком из ящика, что ведёт просветительские передачи о здоровье.

Это он мою ногу вправил, вроде успешно… Только вот всё равно похож на этого диктора, что даёт свои советы даже когда об этом никто не просит.

И даже сейчас, когда я так- то, пострадал, он пытается выделываться ими перед единственной женщиной в нашей небольшой компании. Она, насколько мне известно с его же слов, давно его привлекает, но у него нет и шанса.

Он жуткий эгоист в отличие от меня и разумеется, не стал бы выслушивать бывшую миссис Пульмер, нашу вдовушку с её бесконечными, явно почерпнутыми из бульварных женских романов фразочками и манерочками.

Ведь у Софи, простите, Софии, что специально искажала произношение своего имени на греческий манер. Даже не побывав в Греции, чтобы понять, как это правильно произносится.

Но это не мешало ей требовать, чтобы её называли именно София, с ударением на «о» и имела за собой и земельный надел, пожилого слугу- «домового распорядителя» и собственно дом.

И всё как полагается героине Джейн Остин, вплоть тенистого сада, располагающего к размышлениям. Чем, в том числе так же желал обладать наш неугомонный Лис.

Проживающий по достижению полового созревания, как известно, едва ли не в гараже его же матери.

Да и Софи обладала редкостной проницательностью. Была замкнутым, «холоднокровным» и довольно практичным человеком. Конечно же, ей было понятно, что с порывистым и непрактичным Лисом у них ничего хорошего не вышло бы.

Скорее она обратила бы своё внимание на меня самого, но это вряд ли. Ранее мы имели с ней недолгие отношения, вплоть до её становления миссис Пульмер.

И если бы этого не произошло вовсе, я опасаюсь, что всё равно тогда наши отношения зашли бы в тупик. Прогнили, чадя застарелым, взмокшим и заплесневевшим непонятно от чего, порохом.

Это время для нас было лишь ослепительной белой вспышкой, какие бывают на Солнце, несущей погибель всему, до чего дотягивается ядовитое сияние.

Так что мы предпочли выбрать некоторую удалённость друг от друга и щитом между нами, безопасной гаванью, встал наш общий третий друг.

О существовании которого я намекнул ранее. Когда упоминал, что в комнате нас трое и что я действительно слышал три взволнованных голоса над собой.

Они прозвучали надо мной тогда, когда я упал, но не буду развивать ту тему.

Этот третий друг приглашал нас к себе, наше общение с Софи было редким, а в последние годы оно стало каким-то благожелательным, затем дружеским, каким-то смиренным и неожиданно частым.

Мы действительно стали более мудрыми за эти годы. Сейчас мой взгляд задержался на ней. Довольно скромное, цвета тёплой охры платье до колен.

Недлинные, вьющиеся каштановые волосы завитками по плечам, невыразительные глаза, цвета заварного ложного кофе из цикория или кофейной пыли из одноразовых пачек на кассах супермаркетов.

Когда-то мы с ней вместе скупали их, тратя скудное студенческое содержание на универсальный бодрящий напиток.

Напиток, который позже мы могли выпить, согреться. Уютно сидя в её съёмной комнатке, которую она делила и оплачивала с ещё одной такой же студенткой; Эту беспокойную особу, к слову, я так и не ни разу не застал в комнате, когда бы не приходил.

Возможно, она даже и не спала на противоположной кровати у левой стены, на которой мне было запрещено сидеть.

Но приходилось выслушивать о ней самые самые дикие сплетни от Софи и до них мне также не было никакого дела.

Мы смотрели по-кабельному дурацкие и такие значимые для нас кулинарные передачи. Некоторые блюда оттуда, состоящие сплошь из экзотических ингредиентов я приготовил самостоятельно и отведал уже позднее, в зрелом возрасте, но моё разочарование от этого лишь усилилось.

Всё было не таким! Тут не хватало чего-то, не доставало того единственного компонента, что постоянно присутствовал в моей жизни ранее.

Ничто не смогло бы сравнится по сладости с неловкими поцелуями с Софи, в девичестве Нефоленс? А, верно, Фаленс, она же любила шутить, помнится, что если за меня выйдет, то будет действительно уже «Не Фоленс».

Было бы у меня время обрести приятную привычку смаковать это воспоминание о нас. Но пришлось наконец отвести от неё взгляд и уставится на алый, цвета «Саприя⁹» форзац книги, что лежала рядом.

Наверное её кто-то из них случайно подтолкнул ко мне, когда вокруг меня происходила вся эта возня.

И сказал им, что всё в порядке. Что моя нога больше не болит. Сдержанно поблагодарил Лиса, у меня просто не было моральных сил имитировать восторг.

Мне не надо всей этой суеты вокруг меня. На моей душе «кошки скребли». Миссис Пульмер, вдовая миссис Пульмер, как обычно непреклонная, строгая, попыталась разрядить обстановку и даже попыталась неловко пошутить.

Ну конечно, она давно уже разучилась шутить, но все улыбнулись из вежливости. А я даже не обратил внимания на предмет шутки, выбираясь из вязких воспоминаний.

Сделать это удалось одновременно с тем, как я наконец-то поднялся на ноги не без помощи моего третьего друга. Мне не хотелось все это время о нем упоминать, я тянул как мог.

Но однажды надо было бы это сделать и практически подвести этим черту. Мой третий друг всё ещё цеплялся за меня, едва ли не в рот мне смотрел. Ещё бы, чуть не лишился основного клиента.

Его звали Магнус, а его булочная носила такое лишённое фантазии, невзыскательное название по его фамилии: Хуммел. Булочная «Хуммел». Как-то так.

Магнус частенько выручал меня в нашем непростом периоде с Софи, лично подавая нам кофе, сперва как помощник его престарелого отца, затем сам как владелец.

В его булочной подают действительно неплохой кофе. Мистер Хуммел прослыл человеком тактичным.

Он был единственным, кто действительно пытался уговорить меня прислушаться к Софи, не давить на неё.

Он наблюдал, как из общительной, несколько легкомысленной девушки она превращается в замкнутого, параноидального человека.

Как старательно она пытается соответствовать своему новому окружению. Боится ошибиться, опозорить свою новую, полную предвзятости семью в глазах общества. Его советы нам обоим в своё время здорово облегчили жизнь.

И мы действительно не желали терять нашу Софи из поля зрения. Оставить её без дружеского участия. Магнус был полноватым и ленивым человеком, можно даже сказать он был меланхоликом.

От того он просто пускал свои текущие дела на самотёк и булочная выживала в нашем городишке только чудом. Но, выживала же.

Я лишь иногда помогал разобраться с бумагами и платежами, если заходил к нему. Софи доставались юридические вопросы.

Она здорово поднаторела в этом деле после того, как на неё обрушились многочисленные проблемы, связанные с тайными интрижками её супруга и не вовремя всплывающими не погашенными займами и исками.

К которым она так же не имела никакого отношения до этого момента. Добавить к тому беспокойство от навязчивых родственников её покойного мужа, что явно не желали так же мирно уложить свои претензии под гробовую крышку.

В общем, поэтому только, никто никогда и не слышал, чтобы Магнус занимал у кого-то денег в долг. Тогда как, я, так и не смог в своё время расплатится по счетам.

Зря я от него отошёл. Зря сказал, что все со мной в порядке. Мне оставалось только наблюдать, как мой близкий друг нагнулся и наконец-то взял в руки упавшую книгу.

Мой мысленный крик, обманчивая надежда, все это оглушило меня. Заставило замереть и пассивно наблюдать как он, вместо того, чтобы вернуть книгу на полку, всё же её пролистал.

Так же мне было досконально известно, что он там сможет увидеть. По-дурацки улыбнувшись, почти скрыв улыбку за пухлыми щеками с этого ракурса, Маркус прочёл начало фразы; -"Знание-сила».

Софи, она же София Пульмер, вы же помните, как правильно с её точки зрения читается её греческое имя, немедленно откликнулась ему. Некстати, так некстати демонстрируя свою эрудированность: «А красота-вечность!»

Я не имел никакого права прерывать их, но я потянулся к ней, что-то крикнув. Уже ощущая, как разрушается мой мир, едва наметившийся.

Как трескается и осыпается, как выцветает моя память о несуществующей, нереальной Небраске.

Об этой, так и оставшейся для меня неясной, о, я списывал поначалу на сотрясение мозга в результате неловкого падения эту самую мыльность, неясность контуров.

Знание о спортивных снарядах и плотном запахе самца в гараже Милтерна и пива по выходным. Сидя с ним на тех же пивных пластиковых ящиках и запахе пороха, как на охоте, так и от его многочисленных подружек. Что причудливо смешивался с запахами духов и молока от женского тела.

Со всеми этими неудачными свиданиями, которые он гордо именовал «Вечеринками» и мог неделями упоминать их в наших разговорах по случаю и без, оставляя мне горький привкус разочарования.

От него я и услышал, как удар под дых: «Сильный и великий, смиренный и.» Все заканчивается обычно на этом этапе.

Я видел как Магнус, всегда такой внимательный к другим подаёт мне руку, чтобы я мог на неё опереться. Руку, которой больше не существовало. Я уже не мог лгать себе. Просто не мог!

И я всё ещё слышал как тот спрашивает с опаской: «-Старина Георг, всё ли с тобой в порядке? Приятель, ты побледнел как полотно. Почти в цвет твоей бейсболки.» — Затем он тихо и неумело рассмеялся, всё это звучало так, как если бы я попытался вдруг подражать его смеху.

Одновременно с тем до меня донёсся самую малость резковатый голос женщины, которую я бы мог возможно полюбить.

Она что-то шепнула Лису про меня или про Магнуса, а может про нас обоих. А затем пропали и они, а я остался один. И уже не был никаким Георгом Фелом.

Как обычно, я был занят тем, что ожидал, пока на ум мне не придёт очередной афоризм из некогда услышанных мной. И я стану его подобием. А до того момента созерцать белую, сияющую пустоту, которую было бы преступлением заполнить…

Примечания

1 Моей непорочной лилией (лат.)

2 Знание- сила, а красота- вечность. Сильный и великий, смиренный и мудрый, счастливый и добрый, красивый и великолепный (лат.)

3 Лампа́с или Ланпа́с — просветы контрастного цвета на брюках, входящих в комплект повседневного и парадного военного обмундирования офицеров и генералов. Лампасы служат идентифицирующим признаком командного состава в мирное время. В полевых условиях исключаются как демаскирующий признак командира. Ныне элемент украшения одежды.

4. Куртка-бомбер, бомбардировщик, лётная куртка, куртка «пилот» — верхняя одежда, тип куртки, созданный для пилотов ВВС США во время Второй мировой войны. Со временем из преимущественно военной экипировки она перешла и в обычную одежду.

5. Аутсол- слой подошвы, непосредственно контактирующий с поверхностью земли. Иначе подмётка.

6. Эгле́т (фр. aiglet, англ. aglet), или пистончик — металлический или пластиковый наконечник шнурка, необходимый для облегчения вдевания шнурков в отверстия и предохранения концов шнурков от расплетания (разлохмачивания).

7. Монограмма- вязь из двух или более букв.

8. Альберто Фортис (итал. Alberto Fortis, 10 ноября 1741, Падуя — 21 октября 1803, Болонья) — итальянский писатель, путешественник, учёный-натуралист, этнограф и картограф. (Википедия)

9. Саприя- Речь идёт о расцветке. Саприи отличаются своими необычными крупными цветками ярко-красного цвета с белыми или жёлтыми точками. Цветки являются двудомными и обоеполыми, в отличие от цветков раффлезии, они имеют 10 лепестков (точнее, брактей — чешуевидных листьев прицветника) и имеют меньший размер, около 20 см в диаметре. Все представители рода (три вида) — растения-паразиты, которые бо́льшую часть своей жизни проводят в тканях растения-хозяина; в качестве хозяев обычно выступают лианы из семейства Виноградовые (Vitaceae), относящиеся к родам Тетрастигма (Tetrastigma) и Виноград (Vitis).

Я свяжу с твоим именем

Часть первая.

Тени, подобно мышам, бросились врассыпную от разом поблекших лучей, напомнивших наблюдателю острые когти кошки, что, сверкнув в быстром движении, мгновенно рассекают серую шкурку.

Дверь приоткрылась на самую малость. Этого вполне достаточно, чтобы заметить, как на мгновение затеняется от промелькнувшего силуэта дверной проём.

И возможно, этого мига хватило, дабы дверь успела слабо скрипнуть петлицами. Но, увы, недостаточно для осознания наблюдателем того, что же именно тот увидел.

Через щель скорее угадывался, чем был виден мрачный коридор. Недлинный, прямой как кишка. Тусклый свет пробивался из коридора щедрее, но это лишь подчёркивало его мертвенную обезличенность.

Стены, пол, воздух — всё пропахло вечной нищетой. Как будто сам дом здесь стирал все следы человеческого присутствия.

Никакого напольного настила, одни трухлявые доски да свежие планки вперемешку, последние пропахшие скисшей смолой, брошенные плотником прямо поверх гнилья.

Если бы там кто-то и находился в этом узком просвете меж стен, доски бы заскрипели под неловкими шагами, а значит привидилось и это.

Тем более что прочие жильцы-невидимки прикладывались к бутыли не ведая разницы между ночью и днём. Время тут — переменчивая хозяйка, такая же ненадёжная, как погода. Она может разъедать камень, но она никогда не изведёт пятен с души. Но полно об коридоре и больше людях, таящихся за дверьми.

Доходный дом и всё в нём было устроено так, чтобы сэкономить место. Размещая вещи, людей и предметы плотно. Дабы невзыскательный жилец смог протянуть руку и тут же достать всё необходимое.

Извлекая предметы, стены, полки и ящики, а и кое- где и потолки, и застенные щели, наполненные пылью, тряпками и неожиданными находками; Словно бы из дешёвой цыганской шкатулки.

Забитой бижутерией, в которой, внезапно, мог бы затесаться мутный, покрытый царапинами камень.

И в нем лишь искушённый ценитель-ювелир смог бы угадать если не кусок стекла, то раухтопаз. Способный принести небольшой прибаток, умещающий чужую жизнь в такую вот конуру.

Стылый, осталяющий испарину от речного тумана сквозняк проникал через тонкие стены пристройки. Кто-то из двух вошедших поёжился с брюзгливым выражением лица.

Железный нож тускло блеснул и быстро скрылся в рукаве потрёпанного, видавшего виды кожаного плаща.

Мало кто, как оказалось, обратил внимание на опасную кромку. Для другого это было просто ещё одно эхо в темноте, отражающееся от стен его собственного разума. Те части, которые от него скрывались. Те части, которые он позабыл. Те части, которые, как ему представлялось в мечтах, могли и должны были стать иными.

Скошенный, крашеный облезлой, местами выгоревшей краской под охру потолок словно бы давил на вошедших и к тому же был изрядно закопчён от маслянной лампы, что коптила тут несколько месяцев к ряду. Но кому бы пришло в голову приглядываться к потолку?

— Как ты вообще живёшь в этой крысиной норе? — неприязненно спросил незванный гость.

— А что ещё остаётся, перебиваюсь как-нибудь, ещё и в долг. И жильцами сие местечко не славится с тех самых пор, как тут повешенного сняли.

— Не удивляет нисколечки, да? — снова говорит собеседник, не услышав в ответ ни слова.

Чувствовалось, что собственный голос его давно не звучал, слова произносились натужно, с заметными паузами.

А сейчас он даже несколько подбадривал в этой обстановке, где тяжёлая атмосфера всё сгущалась и сгущалась, подпитываемая пришедшим извне мрачным гостем,

который принёс с собой сырость городского, пронизанного туберкулёзным смогом тумана — едкой взвеси, зависшей над мостовыми в местах, откуда не уходит тень.

Въевшийся в одежду чужака запах крови и адского серного, лихорадочного жара, таящегося под бледной кожей, не мог не насторожить, но отчего-то оставался без внимания. Вопиющее заявление о безразличии природы к нашим брезгливым чувствам. Вот чем он был, этот гость.

Изредка слышен надрывный кашель — мучительный и сухой. Слезы — валюта проклятых, и теперь у него есть вечность, чтобы их потратить. Принявший у себя дома незванного гостя хозяин хворает и явно уже не первую неделю.

В его комнате царит душная затхлость, но одновременно от сквозняков, змеящихся сквозь щели в стенах, собачий холод пробирал до самых костей. Ничего уже не могло перебить, даже резкий запах выпивки — тяжкий запах затяжной болезни, итог которой ясен: смерть, тихая и незаметная, как и всё здесь.

— Слишком много суеты.

— О, я сожалею, вас же это тревожит.

— Но не в вашем случае. Коньяк, — это доли времени, разделённые на глотки. Разит изрядно.

— Просто согреться! К слову, а у меня найдётся и по вам. Как и ещё есть, что рассказать об месте, где я ныне обитаю, вместо закуски, так сказать. Предыдущего жильца вещи все здесь как на подсчёт, загнивают внутри и рядышком. Я ничего не менял в обстановке. Сил не так много, сами понимаете… Еле ползаю, извините за шутку. И коньяк этот с лучших времён остался, я с ним бережно. Для особых случаев, так сказать.

— Поведайте же, сделайте милость, а то из хорошего вовсе ничего у вас не найдётся. Не любитель я топтать пыль и скучать. Скучаю когда, сами знаете, к чему руки тянуться.

— Достаточно присмотреться, замечаете же? Человек, что проживал тут до того, как я вселился и может и другие до меня были, ведь тоже вполне могли сиживать за бывшим писчим столом у стены.Окно ведёт на улицу, а стенка то единственная на весь корпус, которая кирпичная. Не это вот всё. Рухлядь! Рухлядь, говорю вам, как она есть! Была же тут и типография, мебель мне знакома тамошняя, была покуда власти не прикрыли заведение… Я сперва сделал такие выводы, как любой бы сделал на моем месте. Всё правда! Только вот, пожив тут, мне пришлось отказаться от этой идеи. Скорее всего он предпочитал сидеть на моей кровати, ведь, если задрать голову, то можно углядеть как через слуховое оконце наверху просачивается свет. В здании то четыре таких, и два из них заколочены досками напрочь, только не оно. Пусть свет всегда тусклый, всегда его не хватает, но лучше с ним, чем без него, понимаете?

— Вам ведь так легко попасть в чужую драму, такие как вы забывают, что каждый сам в ответе за свою жизнь. Впрочем, это не наш с вами случай. У меня нет интереса вас выслушивать. Я тут ни за этим.

— Да, вы бы желали моей смерти, я знаю. Вы ещё с порога позволили разобраться в ваших намерениях относительно меня.

— И как же вы догадались? — Теперь собеседник выглядел раздражённым. Хотя эта ситуация продолжала его интриговать.

— Почему же вы не нападали на меня?

— У меня есть всё время этого мира. Не торопите события. Пока что мне с вами не скучно, вы развлекаете меня как можете.

— О, вы оценили это? Или просто проявляете вежливость? С вашего ракурса не видно, но там есть несколько книг на полке. Полка как была прибита криво, так и осталась. Я пробывал починить, но позже понял, что так и надо. Стена наклонена, и сама по себе не ровная. Ещё до меня дошло, что тут никто никогда не захочет уж более ничего менять. Всё, что можно было сделать, уже тут есть. Всё застыло, словно в янтаре. И стоит мне вернуться ночью с моей работы, где я какой только дряни не переделал, как и я так же сатанею. Вы чувствуете это? Чувствуете?! Вы у меня тут первейший и единственный гость. А о чем я это, о книгах же? На здешней полке лишь несколько книг, серьёзных же книг нет. Лишь потешные рассказы. Это всё тоже бывшего владельца, не вышло как-то выкинуть. А одна из книжек «Духи рождества», мне даже понравилась. Было интересно, отчего двенадцать приведений всё же решились посетить перед смертью старого, нелюдимого богача. Человека скверного, скрягу, не самого приятного в общении и принести с собой воспоминания о его жизни. О злорадстве, ностальгические светлые воспоминания дества, скряга вспоминает школьную дорогу, не все триумфы зрелости, а свою старую школьную дорогу домой, знакомую до последней выбоины.Смерть как подарок на Рождество, катарсис, долгожданное освобождение от самоё себя! Забавно, не так ли? Вот вы меня явились жизни лишить, верно из самой пустоты? Словно ранее вас и не было, словно лишь со мной вы способны по-настоящему существовать! О, ваш нож превосходно справится с этим, не сомневаюсь, а дальше что? Всё то как эти вот книги на покосившийся полке. Ведь тот, кто когда-то был ещё жив, спал на этом провонявшем сыростью и гнилью ложе, «Прокрустова» кроватка верно? Нет! Он то принёс их с собой. Перечитывал по- многу раз все эти мёртвые словечки, как же это печально! — От длинной тирады один из собеседников тяжело закашлялся, он хотел сказать что-то ещё, да не смог, лишь хрипел, хватая воздух ртом.

— Вы, перед смертью, что удивительно для меня, не о себе болтаете. Где же ваша лебединая песня? Сдался вам этот слабак, что презирал, не ценил, дарованную ему жизнь! Этот жалкий самоубийца! Вот, вас послушать, мне даже делать ничего не пришлось бы! Вы, да, вы сами, как ваш предшественник прыгнули бы в петлю за милую душу!

— Вы действительно считаете? — голос у собеседника едва слышен, сиплый после того, как его измучил проклятый кашель.

— Знаю.

— Ну, раз всем всё ясно, приступайте, сэр.

— Всё ещё не просите о снисхождении, мне бы хотелось? Считаете ли вы, что это не имеет смысла? Ведь могу и не торопиться. Вы можете страдать ещё долго до того, как вас настигнет агония и вы потеряете контроль над своим телом. Мне такое нравится, и ещё долго после того, как это случится.

— А вам бы хотелось надо мной поиздеваться? Для чего же вы делаете такое с людьми, вас это заводит?

— Распространённые версии. Скучные.

— Вы сумасшедший?

— Не более, чем вы.

— С чего бы… — Голос собеседника был озадаченным, выровнялся и даже приобрёл некоторую живость, вызванную любопытством.

— Вы ведь сами пригласили меня к себе? Я бы предпочёл улицу.

— Разве вы не хотите моей смерти? Тогда чаю, он как раз заварился. Предпочитаете кипяток?

Дождавшись кивка один из собеседников берет заварник и по чашкам разливается скверный, пахнущий сеном чай. Оба делают вид что так и надо, что представляют лето, луговую траву, всю эту деревенскую отраду выпавших из жизни.

— Какая вычурность манер для бедолаги -нищеброда вроде вас.

— А у вас денег побольше будет?

— А кому понадобятся деньги в нашей непростой ситуации, друг мой?

— Вы убьёте друга?

— Только друзей и убивают. Повернитесь хоть спиной, чтобы я не видел вашего лица.

— Вы ещё и развлекаетесь?

— Изволю потешаться, вы распространитель заразы. Сорная крыса. Рисунки на потолке вашего авторства?

— Нет.

Размашистые царапины, лишь казались случайными на закопчённой извести: на деле же складывались в многочисленные изображения искажённых тел обнажённых женщин которых…впрочем, столько же внимания привлекали и зловещего содержания надписи. Все это смотрелось так чуждо разуму обывателя, так дико и вызывало у того чувство омерзения.

Только вот, при наличии воображения, возможно ли было не услышать в своём разуме те самые отголоски криков от скрюченных фигурок, которые сейчас, в свете тускнеющей лампы в полутьме казались двум наблюдателям фантомами? — Нет?

— Нет, он ведь уничтожил себя, тот, предыдущий жилец, чтобы не стать вами.

— Как забавно то, как вы это сказали…

— Я смог понять. Он был сильнее вас.

— Может быть, тогда это мудрое решение, я мог действительно поспешить с выводами насчёт него, что же до вас? Ведь это лишь одно из возможных решений.

— Верно, речь обо мне, раз вы явились по мою душу.

— По вашу душу. И вы не ищете спасения. Мне это удивительно. Хотя, вы и так умираете. Я могу вам помочь…

— Вы ищете оправданий? Издеваетесь? Вы предлагаете мне?!

— Лекарства.

— Вам это не зачтётся на небесах.

— Мне это зачтётся в аду. Вы никогда не оставите меня, друг мой. Вы не сбежите, накинув на шею верёвку. Вы ведь знаете, что живете в моей старой комнате.

В обители цвергов¹

-«Мы говорим лишь о тех, кто более не нужен в той жизни, что прожита. Но за тобой остается право, которое было и у предыдущих поколений до тебя. Избавь меня от труда снова перечислять то, что я и так озвучивал всем до тебя.» -Голос умолк и я проснулся в холодном поту. Пот стекал по лбу. Наволочка противно липла к щеке. Словно я плакал во сне.

Не припомнить лица говорившего. Лишь голос, скрипучий, дребезжащий, какой-то глинисто- пыльный. Такой, словно мне делали великое одолжение. Меня куда-то тянуло. И я ведал причины этой тяги. Заманивало вниз. Вниз, под землю.

Владелец голоса точно сравнивал меня с животным, которое если и понимает, то только через боль и всё равно ни с первого раза.

Смутно помню, что я был спичкой из опрокинутого коробка. Подобные мне валялись тут же в беспорядке на полировке стола. Мной стоило бы всего раз чиркнуть об состав на боковине коробка и я бы навсегда изменился.

Вспыхнул бы, чтобы возможно исчезнуть без остатка как могут исчезать лишь те, чье предназначение сгореть.

***

Пещера исторгла утробный, жуткий вой. Переходящий в низкий гул. Затем в едва ощутимое отдаленное каменное брюзжание, звук которого не был различим, но от которого по коже пошли мурашки и обуяла нешуточная паника.

Но, мне всё же пришлось негромко ответить моим спутникам, подспудно опасаясь вызвать этот рокот вновь. Уже и не помню толком, что тогда спросил.

Помню лишь, что именно после моих слов откуда-то с потолка раздалось потрескивание. Точно такое, какое бывает от радиоприемника, когда ты рыскаешь по радиоволнам, ища среди белого шума хотя бы что-то, отдаленное похожее на человеческие слова или музыку.

Обрушилось. До меня донёсся сквозь боль перестук мелких камешков, точно звук переломанной напополам кукурузы.

Постукивание семян в детской трещетке. Вот такой землистый, сырой шелест. Есть еще поверье. С таким же звуком скребут о крышку гроба ногти заживо погребённых.

Для меня всё стало так. Отдаленный ужас, принятие скорой гибели. Но всё равно от чего-то надежда, вернее её угасающие отблески, что вдавливались в грудь, ища последнее пристанище около сердечного стука.

Дыхание уже не порождало пар. Медленно вверх скользнуло онемение. Словно бы ожидая этого спускается темнота. И тишина. Я мокрый от пота. Мокро и позорно в моих детских пижамных штанах.

Тело меньше, половина и осталась. Под плотным одеялом душно, жарко. Но, всё так же уютно. Всё равно через плотную, набитую пухом и перьями прослойку пробивается слабое свечение.

Моя пещера удушлива, в ней всё сильнее пованивает. Кошмарный сон закончился. Неловкое движение и я рывком откидываю одеяло. Скатываюсь с кровати на пол. В бок больно впивается острый осколок камня.

Тело моё в одно мгновение раздается в длинну и немного вширь, заполняя собой пространство, а его осталось так мало. Места чтобы жить и дышать. Я так и не смог выбраться из-под душного одеяла, умру в нем и затем мумифицираюсь. Так и будет.

Оно облепляет противное, мокрое от пота и крови тело. Оплетает, как ловят неосторожную рыбку щупальца медузы, парализуя. И я не могу кричать, вообще ничего не могу. Только слушать.

Слышу я теперь многое. Вокруг меня и внутри меня как минимум оркестр из шума крови в ушах, неравномерных ударов моего сердца, скрежета одежды. Треска кожи. Стеклянного шелеста сыпучей земли, эха грохота камней в моих воспоминаниях и опять эти проклятые трещотки.

Словно вокруг меня снаружи собралась бубнящая толпа стариков. Я не смог припомнить громче и отвратительнее этих звуков. Стрекот жрущей посевы саранчи, хруст ракушек, что ломаются под ногами. Гадкий костяной звук, который исторгает из своей утробы темный камень.

Раньше я не обращал внимания на такие мелочи. Ненавижу этот звук. Но куда деться? Теперь то мне не нравится тишина, к которой я стремился удирая от людей в вот такие- норы ходы как этот. Я грезил о ней всю жизнь.

Вот так всё изменилось, под конец. Когда само моё тело издает столько мерзостных звуков, что моему сознанию некуда сбежать от этого ада. И снова просыпаюсь. Под телом колючий ворс ковра. Детское одеяло упало поверх.

Заползло словно живое на озябшее тело. Лежа под ним, прислушиваюсь к гулу города за окном. К шуму труб в ванной, гулу лифта в доме…к чьим то голосам.

А затем наконец встаю, скинув с себя и одеяло и тишину. Теперь то мы сидим рядом друг с дружкой, вокруг остывающего остова, словно вокруг костра. Нас бесчисленное множество.

Мы разделим между собой агонию того, что я оставил позади. Его ярость, страх и скорбь промеж собой, чтобы хватило всем и даже осталось лишку напоследок. У наших ног кровавые капли прорастают алыми самоцветами.

Вены его стали рудными жилами и ушли вглубь камня. Наши ласковые руки обрежут эти подземные цветы чуть позже, лелея сад. Позволяя хрупким росткам наших подземных лоз продолжать расти вглубь, не мешая прочим.

Из его мокрых глаз и слез мы сотворим хрусталь, чтобы ловить золотые капли воды. Такая вода коварна коварна и её не заманить в случайное место.

Но на хрусталь она всегда откликается и далеко от него не отходит. Это действительно была случайность, что я, обычный человек откликнулся на глубинный зов. Но меня тут наверное ждали. Мы ждали. Незваного гостя, жадного гостя. Когда-то нас называли цвергами.

Примечание

1. Цверги- дверги или цверги (карлики) из германо-скандинавской мифологии. Карлики были созданы богами из червей, живших в мясе великана Имира. Они невелики ростом и темны лицом, живут в Свартальвхейме. Под действием солнечных лучей дверги превращаются в камень.

Следы оборотня

Ладони противно липли к покрытому незаметным слоем кухонного жира и уличной грязи подоконнику. Но скоро это пройдет, как и желание поскорей вымыть руки.

Нужно только попривыкнуть.

Поздний вечер, вместо вида на улицу-отражающий все и вся черный цвет-шерл стекла.

В соседних мрачных комнатах поскрипывание, треск.

Можно различить бубнеж телевизора, болтовни родителей не слыхать. Откуда браться треску-приборы, домашние насекомые, химеры из тьмы, ласково лелеемые молодой фантазией. Кто разберёт.

Мальчику десять, скоро одиннадцать. Но пока что только десять лет. Он почти уже не верит в байки. Но только почти. Краешком самым. Он почти что не верит в то, что случайно заметил недавно. Буквально на днях.

Тот случай.

Многие говорят, что все в мире постижимо и правильно. Многие говорят, что ответы можно найти в записях, книгах, блогах в интернете, телевизоре и разговорах тех, кто постарше. Опытных и жестоко сердечных участников кухонных же судебных процессов.

Многие умеют только говорить. Он не многие. Мальчишка не станет судить о том, что так и не понял. Ему только десять лет и скоро будет одиннадцать.

Ноябрь, не лучшее время для того, чтобы родиться на свет. Школа, да далекие от того, что ему интересно сейчас, побасенки, все о том, что будет у него потом, в будущем.

Мальчишка не хочет верить басням и слухам. Он много что не любит. Но мало ли, что он не любит. И наверное скоро уснет, как напомнят о сне. Он не отвечает за это.

Прижимается к стеклу носом и щекой. Оно, как всегда, прохладное. Раньше, до пластика стеклопакета-было настоящее стекло, в его комнате только одном особенном месте оно пропускало свет чуть хуже, чем в других, снизу, справа, у деревянной рамы, на ладонь от косяка и еще пол пальца сверху видно такое бледное большое пятно.

Там деревянная рама занозилась, но затем сгладилась от множественных прикосновений... Но шпросы¹, закреплённые поверху на окне не давали ледяным цветам как следует разрастаться.

Расстояние до шпросов на окне уже больше, его рука до локтевой впадины. Где еще припух красный след от давней прививки. И до форточки не так просто достать, точнее до нее вообще не достать, упираясь в стул ногами.

Форточку и невозможно сразу определить, где она, даже задвижка густо замазана белой краской. А вот в другой комнате стекло было скрыто за шеренгой кактусов, что как солдаты охраняли ледяные узоры зимой и их не уничтожали туманы от его теплого дыхания.

Делали ли подобное родители тайком, мальчишка точно не знал. Но вроде когда выдыхал на стекло на кухне- то мог и найти следы, остатки надписей или разводы, которые он точно не оставлял.

Да и ледяных цветов на теплой кухне не водилось тоже. А вот в комнате с кактусами, от них не помогало даже то, что скучную, неприятную на ощупь паклю вбивали в щели. Ну, когда она чуть размокала и пахла для него приятно...

Пакля пропускала мороз. Узоры инея все равно ветвились, росли. Были. Распускались для него, немного похожие на папоротник, даже когда паклю незаметно заменили на мягкие гладкие длинные подушечки-ленты, которые сами собой клеились на стыки.

И со стыков эти самые пересохшие подушечки и отваливались ближе к весне, каким-то неведомым образом собрав на себя, на некогда липкую изнанку черную уличную пыль.

Сейчас ему только и осталось, что вялые огни уличных фонарей. Ребенок легко забывает о липнувших к стеклу вспотевших ладошках.

Внизу на улице зеленый помойный бак, крыша подъезда его совсем не закрывает обзор, как то было на кухне. С него все началось. В баке еще лежит, дожидаясь утра их мусор, утром мусоровоз с ним расправится при помощи своей лапы-робота. Настоящая помойная лапа-робот с клешней, отправляющая под пресс что в нее попадет.

Интересно, лопнул ли их красный пакет из-под новогоднего подарка. Пакет то уже старый, но в нем некогда был подарок для его отца. А вдруг кто-либо заглянет в его потроха и увидит, чем семья питается.

Как и чем они живут. Какую газету читают, что им присылали. Мальчику слегка жаль некоторого мусора в пакете.

Когда это еще были вещи, а не мусор, их можно было бы забрать и использовать лучшим образом. Наверное.

Он постоянно рвет неудачные рисунки перед тем, как избавится от них. Линии, это очень непослушные штуки. Точки куда как лучше. Хотя если их много- это тоже никуда не годиться.

Мальчишка правда старается не нарисовать его. Но все равно замечает или зубастую пасть, или знакомый цвет глаз, образ всклокоченных серых волос, темные щели грязно-желтых зрачков. Фигуры героев на листе начинают горбиться, по-звериному жаться к земле.

Иными словами делать все, чтобы как можно меньше походить на первоначальную задумку.

В десять лет рисовать солдат, военные корабли или танки вполне нормально. Но не всегда получается правильно.

Неудачные, несчастные эти рисунки уже никак не исправить. Иногда их бывает жаль, но в следующий раз получится лучше. Иногда он замазывает неудачные рисунки ручкой и рисует что-то другое. Обычно синей, шариковой ручкой.

Один раз он вынул шарик из такой ручки и запачкался, больше такого не делал, к слову. Перепачкал даже раковину, когда отмывал крошечный металлический шарик.

А потом шарик от ручки взял да и выпал из мокрых скользких пальцев, угодив точненько рядом со сливом.

Неуклюжие пальцы лишь подтолкнули его, почти схватив и канализация поглотила шарик навсегда. Что обидно. Ведь почти же схватил.

И у него было лишь две ручки про запас, о чем позабыл и вторая ручка как назло кончилась. Очень не вовремя ручка выдохлась, оставив на бумаге бледную слабую линию.

Паста в стержне просела и истончилась. Тот рисунок так и не был дорисован. Лежит себе тихонько. Его он оставил. Но те рисунки он никогда не оставит себе.

Они добыча помойки. Мысль почти веселит мальчика. Он отходит от окна. Он помнит, как рисовал на подоконнике в прошлом месяце. За окном уныло, серо, но это неплохо когда что-то рисуешь.

Дома лишь половинка дня. Но и этого достаточно. День как день. Никто не ругал, ни с кем не ругался. Иногда поглядывал вниз. С легким навязанным взрослыми отвращением отводил от помойного бака взгляд.

Затем сызнова смотрел, потому что это было... Это самое "охотничье чувство" когда хочется найти что-то, хотя бы примерно. Как делали древние собиратели из его залистанной книжки "Я познаю мир".

Тогда его заполнили под завязку, бак этот.

Еще много мусора у подъезда кто-то вытащил, пакеты возле бака. Иногда мусор казался интересным. Но его нельзя даже тронуть. Что бы там не лежало. Даже если это "вещь которой у тебя никогда не было" такая, как набор фигурок динозавров к примеру...

Только некоторые люди трогали мусор. Им вот было можно. Они словно упивались этим, иногда зарываясь с головой. Приходили с пакетами и сумками порыться вдоволь.

Что-то складывали в эти свои словно традиционно синие клетчатые пакеты и блестящие яркие сумки из пластика, плетеные плотные авоськи и прочее такое. Почему-то мальчишке никогда не удавалось понять, что именно.

Словно то, что они вытаскивали было чем-то придуманным. Держали так ловко и все делали так быстро, быстро укладывали, прятали, приминали.

Этот вот старикашка приходил к баку не раз. С бородой. Хотя позже мальчик выяснил что он ничуть не старик. Что этому человеку наверное столько же лет как его дяде. Он мог быть даже моложе.

Но иногда наблюдающему так не казалось. Приходит и приходит. Так же как он со школы, ко второй половине дня. Лицо никогда не задирает. Постоянно вокруг этого человека бегали собаки. Стая.

Псы очень игривы с ним. Иногда сперва прибегала стая, потом приходил он, иногда наоборот. Мама о таких людях сказала всего раз, мельком то, что они бомжи, бродяги.

Плохо учились, алкаши. Никто никогда не обращает внимания на таких людей и не подходит к ним. И не должен подходить. Это приличному человеку не нужно. Никому не нужно.

Он тоже к ним никогда не подходил.

Но, если тебе почти одиннадцать лет, то ты, то всё на свете видишь.

У тебя достаточно времени и сил, чтобы просто наблюдать.

Иногда с некоторыми вещами можно познакомиться поближе. Но он очень не хочет с ним знакомиться. Он не хочет проходить мимо этой помойки каждое утро. Хотя "этот"... подходит к их мусорному баку где-то ко второй половине дня, ближе к вечеру.

Мальчишка иногда думает, что просто задремал, или иное. Но мыслей, что запрещают слишком мало, чтобы уберечь от правды, зато нехороших много. Громоздятся точно брошенные гнезда на ветках елки...Он же видел. Видел!

Собаки прыгали, лаяли и визжали друг с другом. Не били и не вертели хвостами перед тем чужаком. Они делают это перед людьми, которым хотят понравиться или друг другом.

Собаки то и дело ложились у ног бродяги на спину, подставляя живот. Он никогда не чесал и не ласкал их не кормил и не говорил с ними. С псами этими, собравшимися с окрестных дворов и пустыря за автостоянкой: куда еще местные иногда скидывали свой мусор и который потом сжигали дотла подростки постарше, забавы ради, или это делал кто-то другой.

А когда бездомный отводил взгляд, он постоянно его отводил. Этот взгляд, который никак нельзя было поймать, то псы тут же вставали на дрожащие лапы, чтобы продолжить свою бешеную пляску вокруг помойки.

Он так же как и другие бомжи зарывался в мусор, но пакета чаще всего не приносил. А в тот раз, в октябре-месяце, отвратительное мокрое пятно расползлось по штанам бездомного спереди, унизительное зрелище сопровождало то; Как перегнувшись через бортик мусорного бака, только что обмочившийся бомж странно вздрогнул и словно бы провалился телом внутрь себя самого. Не наизнанку он вывернулся, другое тут.

От того то его многослойные, застиранные свитера-майки-обноски, штаны, грязно-серый ватник частью провалились в тот самый мусорный бак, повиснув на жестяной стенке, частью сползли на грязный асфальт с сильных, напряжённых лап слишком большой темно-серой собаки².

Такие собаки на задние лапы встают, чтобы скажем лапы на плечи хозяина положить или что-то достать наверху, как сейчас. Затем собака отпрянула от бака и встряхнувшись всем телом, не спеша потрусила прочь, уводя за собой свою разом притихшую стаю.

А мальчишка тот час отшатнулся от окна инстинктивно боясь встретится взглядами. Закричав так, как никогда в жизни больше ни разу не закричит.

И долго-долго потом не мог восстановить сбитое дыхание, не в силах даже говорить, язык его мотылялся во рту как никому не нужная тряпка. А позже и объяснить этот "приступ" родственникам тоже не сумел. Случай списали на детскую блаж.

Примечания

1.Шпросы на окнах– это специальное декоративное переплетение, которое позволяет обеспечить их оригинальный дизайн. Они могут стать стильным украшением, придать фасаду здания классический и изысканный вид.

2. Автор имеет ввиду церковно-славянское влъкодлакъ от волк и длак — шерсть, руно, волос; также воуркоулак от новогреческого βρουκόλακας; малороссийское вовкулак; белорусское вавкалак; польское wilkolak; чешское vlkodlak; сербское вукодлак [у Пушкина и у графа А. К. Толстого искаженное вурдалак]; болгарское ворколак; литовское vilkakis; от древнегерманского wer — человек и wolf — волк образовались немецкое Werwolf и английское werewolf; французское loupgarou; итальянское lupo mannaro; португальское lobishomem; y древних римлян — faunus ficarius) — оборотень, принимающий образ волка: это или колдун, принимающий звериный образ, или простой человек, чарами колдовства превращенный в волка. Верования в таких оборотней играют выдающуюся роль в народных сказаниях и распространены по всему земному шару, только в некоторых странах вместо волка являются другие хищные звери. Различают волкулаков двух родов. Превращенные из простых людей, представляются существами не зловредными, а страждущими, несчастными, заслуживающими полного сострадания: они живут в берлогах, рыщут по лесам, воют по-волчьи, но сохраняют человеческий смысл. В. же, превращающиеся добровольно, особливо колдуны и ведьмы, не испытывают от того никаких страданий, пользуются только этим превращением с выгодой для своих целей; рыская волками по ночам, к рассвету они снова принимают человеческий образ.

Задворки

Если меня спросят о том, с чем у меня ассоциируется задворки цивилизации - то мне сразу вспоминаются мотки ржавой проволоки, лежащие в куче пепла. Те места, которые уже не связывают линии электропередач, те места, что еще не отбила себе дикая поросль.

Те места, откуда ушли даже крысы и саранча. Размытые тропы, тогда, когда последний дождь был многие месяцы, если не годы назад. Почему-то такие места привлекают тех, кому больше некуда идти.

Они не строят в них жилище, а если и строят, то оно не отличимо от прочих скудных видов вокруг. Горькая полынь примята теми, кто прошел по ней и следы эти остаются, подобно дорожным картам в колоде у цыганки.

Неясно зверь или человек пересек пустырь. В таких местах кажется что вот-вот да повеет горелой вонью или смрадом бензина. Но ветер переносит запах пыли и знающий человек смог бы отличить один ветер от другого, потому что эти порывистые, незримые движения воздуха и пылевые дьяволы имеют свои особые места для плясок.

Конечно мне вспомнятся и вездесущие псы. Отощалые, пугливые по одиночке, шерсть их в репеях. Лапы их кажутся летом, в мареве жара над землей эдаками ожившими шлепками глины, что наносят лепщики на статую чтобы потом придать форму. Но конечно, этого не будет. Единственная радость в таком месте- небо.

Лечь на спину, опрокинуться в него всем своим духом через взгляд. Оно обладает замечательным свойством красть мысли, дыхание, планы и саму личность смотрящего в него. Нигде так человек не растворяется и не пропадает, по- настоящему удрав от прочего люда и шума как в таком небе.

Куда бы не пошел человек, небо будет неотступно следовать за ним след в след. Отражаться в заполневшей грязные следы ног болотной воде, подмигивать из слезящихся глаз собак и таких же скитальцев. А в конце окажется, что никакого неба вовсе не было, а была лишь усталость и жаркая зыбь. Но и это будет неправдой. Потому что ты уже ничего не сможешь забрать с собой.

***

Я чувствовал, было нечто чудесное в этом сумасшедшем, живущим в конце всех улиц.

Среди тихих, не вызывающих всплеска эмоций книг: книг, не терпящих бешеного перестука сердца и прошибающих навылет мыслей; Только ОН оставался белым пятном на карте.

Невнятным отголоском отвергнутого прошлого к которому я так стремился.

Бывало, ОН мелькал в толпе, бывало и я терял всяческое напоминание о его персоне на десятилетия, годы и годы.

Но, ОН все таки, неизменно настигал меня, как настигает гончая потерявшегося в своем страхе и жажде сохранить себя любой ценой, взмыленного от долгого бега зайца.

Однажды я спрошу его; Смог ли я примкнуть к тому мерцающему подобно маяку, смыслу, который ОН носит под сердцем как любимейшее, долгожданное дитя? И ответом будет мне— "Нет."

Разумеется, твердое и внушительное "нет". Маска отрицания, тяжелой темной паутинкой карнавальной маски покроет его смурное лицо.

И я спрошу его снова и снова.

Покуда ОН не уверится в своих словах таким образом, что я стану казаться таким, как ему надобно.

Точно, я всегда присутствовал в его жизни и мог бы доверчиво брести плечом к плечу с ним. И если выпадет такая честь, — после гибели собственной!

На этот раз у него не найдется для меня никаких слов. ОН отведет вспыхивающий далёкими молниями взгляд и я наконец-то буду волен решать сам за себя. Следуя за божеством и вешним стуком собственного вернейшего сердца.

***

Остатки праздника свисали с веток сдутыми шарами и размеренно падали секунды: снегом в приоткрытую дверь автобуса. Гнусавый голос механически повторял одни и те же фразы, заставляя внимание крошится как старый, пересохший комок грязно-желтого сыра.

Кто-то, поразительно похожий на кого-то дорогого сердцу, поспешно свернул в перехлест тусклых в нависшей тени домов. Картинка сменилась длинными рядами поваленых осин, зачем, как? Человеческий ли план, питаемый глупостью или групость, ставшая планом? Обочины дорог...впрочем, не мое дело.

***

Иногда мне хочется чудесного, — чтобы сговор людей о времени исчез и у нас все было бы как у прочих живых существ.

Когда надо или когда просто удобно. Чтобы мы исчисляли свои жизни опавшими листьями, памятными порывами ветра или сухой травой. Чтобы яркий рой божьих коровок, спешащих скрыться к зиме, — был предвестником празднества последних ягодок облепихи.

Чтобы мы больше замечали, привязывая к этим предметам неторопливо разматывающуюся пружину наших лет и событий. Потому что все так похоже на эту частичку зловредных, изобретенных верно, чтобы нас пленить, часов.

Сперва туго-натуго смотано в самых ранних, оленьих годах. Концентрация сперва всегда на том ведь, верно? Стоит лишь начать вспоминать, как возвращаемся мыслями к юности и детству... чаще всего.

А потом постепенно все свободнее и свободнее, дальше от центра и потому так тоскливо — хлябающее, беспокойно неприкаянное, стремящиеся вытянутся в мятую, но совершенно как бы на первый взгляд, прямую до безыскусности ленту.

Такую хрупкую, что однажды она просто осыпается ржавой пыльцой времени куда-то вниз. Опылив, удобрив собой прочие точно такие же змейки- ленточки. И куда там одержимому часовому коловороту?

Круг за кругом, каждый раз в маленьком своем мире. С выверенными стрелками, пронзающими такой же плененный идеально отполированным стеклом воздух подобно проклятию.

Сжатый. А дышат ли они? Эти стрелки? Просачивается ли через них плененный где-то в шумном скрежете шестерёнок ноябрь? Или горечавка, устилающая раз и навсегда выбранные, хоженые- перехоженые странными зверьми тропы?

Мы робко раскидываемся такими вот нежными, как пух одуванчика думами о том, что могло бы быть, и те на проверку оборачиваются колкой стекловатой.

Но это если приглядеться, как нельзя более острым, критическим взглядом к поребрикам седеющих пуховых семян.

Они точно не вспорхнувшие с дерзким весенним ветром ввысь мечты, навечно переломанные остовы почивших в тайной русалочьей бухте кораблей, с обломанными подводными ревнивыми барышнями крыльями парусов, сгнившим килем!

Навсегда вроде как принадлежащих морю, но лишенных ветреной своей души и оттого бессмысленные.

***

Можно бесконечно писать о времени, можно бесконечно говорить о разнообразных вещах.

Позвольте и мне чиркнуть пару строк об этом.

Если представить, что мимо нас ежедневно проносятся люди, наделенные даром обращать все в прошлое.

Да, это банальная вещь, скажете вы, но нет.

Если представить что я подразумевал под моими словами именно то, о чем сказано. То эта "наибанальнейшая" вещь становится чудесной. Вот так, просто.

Люди проходят мимо, не задевая тебя и взглядом. Они даже не думают о тебе, представь себе. Не замечают тебя, как не замечают своей тени.

И забирают с собой твои воспоминания, все то, что делает тебя таким какой ты есть в этот, к сожалению уже пролетевший момент.

Крадут яркую улыбку твоей матери, вспыхнувшей для тебя, еще ребенка, подобно маяку в ночи так же равнодушно, как и гадкое издевательство таких же, как ты, собственно, ребят, тогда, на перемене в школе. То, самое первое. Когда вы только притирались друг к другу. И выясняли, кого нужно воспринимать всерьез.

Прохожие забирают восторг, охвативший всю душу, когда тебе наконец разрешили оставить при себе твое живое существо; мягкий комочек меха и преданности, который ты долго еще не спускал с рук.

Жестокую боль от разбитой коленки, и летние теплые дни.. Пока ты продолжаешь свой путь— ты становишься все более и более пустым.

Вот как стакан, из которого потихоньку сюрпают чаек. Конечно, сперва тебе с интересом хочется разглядывать чужие лица ища ли знакомых, свою ли судьбу..

А потом, в толпе, становишься таким. Вот, таким как я сказал, возможно даже под задорную музыку любимой группы в наушниках. Для тебя существует только твой путь. И ты не замечаешь…как они..обкрадывают.

Можешь раз за разом пытаться вернуть свое себе.. Опавшими лепестками, частицами мозаики, ох, как много сравнений в этом мире. Но злое чудо уже случилось.

Чудо, которое ты даже не понял.

Чудо, которое я выдумал только что, и которого на самом деле не существует.

Перевал

-Одно я знаю точно, знаю то, когда человек обретает имя, то он точно совершил что-то такое… Возможно даже более чем проступок. Ведь так быстрее, согласись… Это вам не какой-то великий поступок в глазах людских, такое очень сложно.

Невыполнимо, согласись?

Ночь то какая, лунища закатилась, и света не даёт. Вот ты, дружище, надрался и будет тебе. Одни проступки, что сестра то скажет? А я то, эх…дурная голова! И все туда же! С тобой мыкаюсь, от зари до зари. И не деться от тебя никуда.

-Вдовая она, думал милосердия прибавится, мягкости женской. Ан нет. На своём стоит, упёрлась. Непутёвый, перекати-поле. Туды её, баба глупая!

-С чего она глупая, муж помер, хозяйство то тебе не дала разбазарить.

-И ты туда же! Смотри мне! Ты ж мне сам то ближе брата, столько повидали. Что падать, то вместе. Прощаю я тебя, слова твои, говорю же голова дурная, пустозвон старый.

-Чего ж я старый, девки вешаются!

-Веником гоняют девки с задника. Да одёжку бы подлатать, в люди выйти то было бы сподручнее, важно.

Старик хотел к его словам прибавить ещё что-то, про те места, где можно было бы купить ношеную рубаху, или что-то такое, да с насмешкой над тем, но:

-Гляди-ка, что там! — бродяга вдруг осёкся. С досады прикусил язык. Поздно понял что, ненароком выдал восклицанием несвоевременным своим, когда первым из них двоих приметил лунный отблеск на кромке серебра.

Старые глаза оказались зорче молодых и выхватили среди щебня нечто, чего не должно было так оказаться. Не в этом месте.

Монета, яркий кругляш, мог бы и не говорить, мог бы выхватить из грязи незаметно для друга, заодно и спланировал, как бы сделал вид, что споткнулся, или обмотки на ногах подтянуть, или просто притворится, что спину потянул бы.

Есть много способов поднять с земли то, что замечаешь, верно? Так естественно и незаметно, настоящее мастерство.

Но поздно, словно весь разговор этот сделал его другу обязанным, словно пробудил какую-то инстинктивную порядочность, что ни к чему. Что присуща людям счастливым. У которых завтра и хлеб и крыша да и сегодня тоже.

А друг, приятель, кто знает. Сегодня с тобой, а завтра нет. И пусть совесть говорит что они ходят через этот перевал на другие улицы другого города где и живёт та злополучная вдова уже года четыре и четыре года жалобы эти.

Что вместе отбиваются от собак и холода, от тёмного безмолвия и страхов и что два человека хоть присмотрят друг за другом перед людьми нехорошими. И не подойдёт нехороший человек, вдвоём путь держим… А теперь то он сам из таких сделался. Сжался изнутри, съёжился. Досада. Досада одна.

И тот уже заметил, подбежал, принёс монету на руке. Протянул. Хвалит его, сам в драном всем, но радуется как ребёнок. Пока не говорит, что делить её надо, не думает об этом, от счастья сам как монета сияет. Серебром та уж и не вспыхивает, плотно в грязном кулаке зажатая.

Но там она, там, а как к душе то прикипела. Конечно, взять её. Взять. Ледяная. Точно в чужой руке не бывала, точно сам поднял. Черт с ним, хоть приятное…не то, что похвальбы эти.

Стоило ощупать монету сразу ясно, что это серебро, точно отчеканена совсем недавно. Или от Луны отвалилась да шлёпнулась на дорогу. Тяжёлая, с рельефным узором, что просто впивается в пальцы, если бы сжать, то наверное до крови процарапало бы.

Округлый диск, затёртый по краям. В темноте ощупывает и понимает не столь много. Чужие возгласы радости и собственное недовольство. Затем тёмный гнев, да такой, что узор монеты отпечатывается на ладони, разъедая кожу как щёлок и пачкая душу как зола…

Если бы спросили его сейчас о чем-то, ответил бы грубостью.

Звук, точно кости постукивают, когда уставшие стопы шарят перед собой вслепую, по привычке, ища куда понадёжнее поставить ногу.

Небольшие светлые камни, песчаник, тёмные области в углублениях, куда лунные лучи проникают с трудом. Спутник так же аккуратно обходит ямы и трещины, даже те, которые в глаза не бросаются. Себя вроде как бережёт. Для чего бережёт? Сейчас то во всем его поведении некая настораживающая лёгкость.

А такой путь проделали. Чудно это. Отдал так легко монетку, смешливый излишне. Да, байки травит, не унывает, радость то какая у него, действительно. Редкая находка. Но, сейчас что-то не так, чует сердце.

Подозрение, тёмное, вязкое как смола. Холод по спине, или ночь холодна? Конечно, холодна, да не так как надобно. Монета с каждым шагом тяжелее, руку как огнём печёт.

То холодом опаляет, что всерьёз опасаешься как бы из влажной ладони не выпала. Не выпадет. Как бы не так. Его собственное, то есть их. Разумеется. Но мало ли что в голове у другого человека.

Друг косится, поглядывает. Смех когда стихает, совсем другое у него лицо то. А сейчас ещё и вопрос, мол, чего смурной. Натужно рассмеяться в ответ на это. Не один же тут актёришка выискался.

Озябшие руки мелко покалывает, но спрятать их под мышки или под полы своей драной одёжи старик не решается. А та ладонь, что с монетой, вовсе словно в горный снег руку опустить или в ледяной ручей, а потом на ветер подставить, что царит с октября на пустошах. Ноют уже и кости в кистях.

Но жар в сердце сильнее. Сильнее жжёт обида. Обжигает предчувствие предательства. Да так что в висках стучит. А сердце гулким бубном отдаётся в горле, что не вдохнуть. Будто сам воздух отравлен, как свинцовая пыль в шахтах.

Шёпот, словно мысли в голове раздвоились. То и дело непрошеными являются перед ним образы, как влетевший в дом шершень. Которого и ловить то страшно, в ожидании того, что ужалит, и изгнать, а ещё лучше удавить гадину надо бы. Чтобы покой снова вернулся под крышу.

А как давно у него этого не было. Крыши, надёжного приюта. Как муть на дне всколыхнулась и прёт. И лезет во все щели. Одного то его может и пустили бы на постой. Но двоих? Двоих нет, никогда. Никогда не пустили бы. Кто же будет привечать бродяг, не богомольцев?

Друзья мы? Да какие друзья. Разве друзья так поступают, разве таят злой умысел? Разве взгляд отводят? Что и ему приходится отворачиваться.

Какое тут может быть достоинство у таких, как он? Чистое серебро! Блестит же и одному то серебра хватит, чтобы жиреть на нем. Чтобы изменить всё. А двоим? О чем он сейчас думает, что он видит на его месте. И улыбаться то перестал! Вот и подловил я тебя! Вот оно, твоё истинное лицо!

Тягостное молчание, смута в душе. Магмой в разуме гул мыслей, темнеет от гнева в глазах. Запинаться, больная нога, хромота, уязвимость. А он и забыл уже как неудачно упал на подъёме.

Доковылять бы до вершины без продыху. Не давая слабины. Не перед этим лицемерным злодеем Баженом! А ведь притворялся, эти постоянные вопрошания, чем подсобить и помощь когда не просят. Во все бочки затычка. Моложе же, взять больше на себя может. Совсем его бесполезным сделать. Да брехает, мол так и так, он сам дескать, старее, опытнее, путь знает.

Хотя сами этой дорогой множество раз ходили. Хотя слухи ходят, мол нечистая сила на перевале шалит. Вранье. Да, старее. Крепче.

Но тот точно что-то замечает. Просит обождать. Спрашивает, от чего такая спешка, почему не могу подождать его, или же вперёд пропускаю. Почему не могу идти в ногу. Ведь он давно к моей хромоте приноровился. Что я не должен перетруждаться, чтобы себя поберёг.

У самой вершины подъёма темнели крупные валуны. Упали несколько лет назад, когда скала ещё была целой и нависала мрачной кручей, приводя в смятение мысли, вызывая в людях чувство неправильности и опаску. Но под скалой все равно останавливались на ночёвку, больно место удачное, да и он пару раз проводил ночь не смыкая глаз. Лишь к утру забываясь тревожным сном. Чутье не врало.

Несколько человек тогда остались калеками, а кто-то заперт, пропал под этими камнями навсегда.

Их никто не искал. Да и булыжники одно время продолжали осыпаться. Некогда это место избегали, затем дождями вымыло землю и глину на дорогу. Сделало скалы пологими.

За последние годы жизнь пробралась и сюда, кривые, приземистые, чахлые осины годились на растопку, но горели плохо, больше чадили. Жёлтый шиповник раздирал кожу, рвал одежду у неосторожных. Козья ива давала приют птицам.

***

Если путь через перевал и превращался в чавкающее болото, через которое тащились люди и телеги, то тут было сухо. Камни давали уединение, пламя не задувало ветром. Не пришлось бы и нам с Баженом сквозь ночь идти, кабы не попался я за кражей.

Ощипанного гуся, что плохо лежит, брал, но, кажется, меру забыл. А всем вещам в мире мера нужна. Но как помнить о ней, если из-за моего лица и одежды никто не даст работы.

Всем неприметен да- грязен, а что у меня сестра-вдовая да уважаемая и поручится за меня, — так это всё в другом селении, куда за ней не пошлют. Откуда я родом, — никто выспрашивать не будет. А меня подставить чтобы спину иссечь, это каждый рад.

Только обиженных мною, — да черт ещё знает кем всё равно много. Бажен и сказал: «Через перевал пойдём, так скорее будет». Ночь лунная, лето, что нам сделается… Так и шли. А сейчас и он предал. Нет, монета и так словно бы моя, по справедливости. А я бы честно с ним обошёлся, я честный человек. Но взгляд его мне сам за себя сказал.

Бледное, словно бы неживое лицо в лунном свете, что-то и дело погружается в темноту. Незнакомое лицо у знакомца. Мёртвое лицо. Умолк Бажен, и лицо убийцы проглянуло ещё яснее. Яснее, чем Луна светит.

Хорошо, что ночь лунная, хоть и холодна. Не подберётся. Не застанет врасплох. Не ограбит. Кости под камнями не мои будут лежать. Вот увидит. Думал заманить на перевал и избавиться. Другом прикинуться закадычным.

Судьба редко когда бывает милостива к людям, потому что строим мы её своими собственными руками, и наши руки не милосердны. Они грубы и жестоки.

Липкий, смердящий дёготь и паразиты, черви, пиявки на вздутых от гнева венах, грязь под ногтями. Боже, взгляни только на эти руки, и ты ужаснёшься. Зачастую люди есть безбожники, оставленные без присмотра.

Не имеющие ничего за душой, и душам их грош цена. Было дело, размышлял он и у придорожных ночлежек, или же там, где по очереди спят и слушают темноту, чтобы никто не перерезал горло во сне.

Хмурил лоб, и всё об одном. Мол, вся жизнь людей состоит из позора. Стыд — гнилая основа всего, что сыщешь в обществе… Скользкая, склизкая, липкая, пачкающая. А потом все удивляются, почему общество так расшатано. У кого больше денег, те используют иную совесть. А выбор, — получить чистую душу или чистый кошелёк — делает за другого человека его родня. А взять этот выбор в свои руки не каждый может. Это значит отбросить всё, что когда-то любил. Некогда так ясно представлял своё будущее и не делал глупостей, как другие. Не женился, хотя и лишился всего, что имел, в одночасье.

Раньше думалось, что способен заботиться хоть о ком-то. Но забота такая- очередная ложь и предательство себя. На самом то деле, он хотел научить хоть кого-то и показать ему! Но показывать, как оказалось, тоже было нечего. Бажен моложе, крепче, сметливее. В каждой бочке затычка. Ему слово, он в ответ десять о том же. Скользкий тип. Змея подколодная.

Старик нащупал в кармане монету. Край у неё был тёплый, затёртый… Он давно уже думал о ней так, будто в ней и заключено всё, что осталось у него своего: удача, право, знак, ответ. Бажен однажды сказал, что металл ничего не помнит, и старик с тех пор носил эти слова в себе как личное оскорбление.

— Ты давно решил? — вдруг спросил он, вынырнув из собственной трясины мыслей. Бажен повернул голову.

— О чём?

— Когда меня бросить.

Бажен посмотрел на него так, как смотрят на человека в горячечном бреду: без страха, но с тяжёлой, болезненной жалостью. Это было хуже любой брани.

— Я не бросал тебя ни разу.

И вот тут что-то переломилось окончательно. Не в мире — в самом нутре старика. Слишком просто сказано. Слишком правдиво. Слишком похоже на осуждение. Его передёрнуло от гадливости, враз затошнило.

Бажен это заметил. И только тяжело выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости.

— Не надо, — сказал он тихо. — Не надо так говорить.

–Мне решать что я буду говорить, а что нет! Ты мне рот то не затыкай!

Он уже не знал, чего хочет. Ему казалось, что если он сейчас не ударит, то останется голым перед чужой правдой, как перед здешним ледяным ветром.

Что Бажен видит его насквозь: и мелочность, и страх, и эту жалкую жажду всё время быть обиженным, чтобы ни перед кем не отвечать за свою злость.

Запыхавшиеся, забывшиеся после крутого подъёма путники вздрагивают, когда в ночи нежданно скрипит клушица, одна, другая

–«Чарррр… Чьюрра!».¹

Шелест крыльев, стрёкот отдаётся дрожью на скалах под ними. В позвонках.

Сыпучее эхо прокатывается до земли и отходит, чтобы вернуться ещё более зловещим гулом. Небо остаётся безоблачным. Круглый лунный диск сместился к горизонту, озноб, да только до утра ещё несколько часов.

Тот, кто старее берет в ладони осколки серых камней и в раздражении швыряет их вниз. Но птицы больше не издают противных звуков. Не достать их в сумраке, ранив ударом камня. Нет ему отрады.

Он так и не может остановиться, пока под его рукой не остаётся тот самый камень. Единственный, нужный ему сейчас как воздух и словно бы с режущей кромкой. В одной руке камень. В другой монета. Обе руки заняты. В мыслях воцарилась пустота.

Тот, кто моложе, некоторое время наблюдает за чужим буйством — за летящими вниз камнями, за тем, как из-под чужих ног сыплется щебёнка. Только теперь он не ворчит, как привык, а укладывает на камень обе сумы, ищет по темноте стылое кострище; с нарочитым шумом, задевая локтями камни, пыхтя, елозя- вытряхивает снедь на кусок белой ткани.

Затем с треском и хрустом ломает и рвёт можжевельник и ветки осины² на растопку и для подстилок. У Бажена в одиночку долго ничего не ладится. Но в итоге он справляется с тем, что задумал, вспыхивает зарево под треск веток. Неохотно подзывает к себе, а не получив ответа затихает.

Старик зачем-то вспоминает о своей сестре, старой вдове: не один год минул с их последней встречи и его позорного избиения её сыном да смрадной ругани.

Нужен он ей без денег, как же. Теперь и он словно бы не камень держит, а дорогую, да разукрашенную аляповато, золотом да охрой, заветную книжную страницу из приходской книги.

Знает он теперь. Они всё время держат в клетке смятую страницу. Чтобы никто не мог найти на ней слово «свобода». А он просто достал её из клетки, и она вдруг обернулась камнем.

Монета так тяжела, кажется, тяжелее камня, гнёт к земле его спину. Порывистый злющий ветер, который будто бы выскребал тепло из-под одежды, стих.

Надолго ли? Камни под ногами были ненадёжными. Не ровен час осыпью вниз покатятся. Удобно-то как. Его и искать никто не стал бы.

Лежал бы там, в тенёчке, и объяснять, если кому и придётся, — нечего будет. Утоптать камни для тропы другие путники так и не смогли, со скал всё время осыпались новые.

Никто туда и не спускается, своя-то шея дороже будет. Бажен и при лунном свете то ступал осторожнее обычного, то и дело оглядываясь на спутника.

А тот ни разу не пожаловался, только иногда задерживал дыхание, когда приходилось перешагивать через расщелины, крупные трещины в глине, перемешанной с мелким белесым песком, острым щебнем.

— Дойдёшь, — только и сказал Бажен, не глядя на него, будто речь шла о чём-то давно решённом. А его спутник лишь сжал монету и усмехнулся краем рта.

Ему отчего-то почудилось и в этих словах снисхождение. Или насмешка. Или приказ. Он уже сам не мог бы сказать, что именно услышал — только то, что внутри сразу поднялось нечто неприятно знакомое:

«Сейчас тобой опять хотят распорядиться».

Бажен тогда просто шёл рядом, как шёл всегда… Сколько всего они вместе пережили. Сколько? Эти воспоминания только ухудшили всё.

Совсем скверным сделалось дело. Лежит, дрянь такая, притворяясь спящим… Ждёт.

Он не спал.

Монета лежала в ладони, тяжёлая, как будто в ней было больше, чем металл. Он переворачивал её пальцами — и всякий раз казалось, что она становится другой: то холодной, то почти тёплой, будто живая.

Рядом сопел друг. Дышал глубоко, старик мельком видел как мерно вздымается и опускается грудина лежащего.

Спал ли он крепко. Без тревоги. Даже не ворочался. И это после такого дня. Утомительного ночного подъёма, скачков с камня на камень через промоины и всё, чтобы попасть сюда, прямо сюда и вдобавок найденного случайно богатства?

— Легко тебе… — прошептал он.

Серебряный кругляш будто потяжелел.

Он сел. Посмотрел на Бажена внимательнее. Темнота уже не была пустой — в ней как будто кто-то ждал, затаившись между камнями, в складках ночи.

«Сейчас», — подумал он.

Рука сжалась.

Но тот во сне вдруг улыбнулся. Слабо, по-детски, как будто ему снилось что-то хорошее. И от этого стало невыносимо.

Он резко выдохнул, отвернулся. Бажен ведь не спит?

Он ждёт момента, чтобы напасть и вырвать из второй руки. Отнять драгоценную серебряную монету. Старик крепче сжал острый осколок в левой ладони.

Взрезал собственную кожу и почти не заметил этого. Ладонь запекло, как если б руку над костром держал, в белесую от лунного света пыль упали первые капли. Собрались как алый бисер, не спеша пропитывать песок. Судорожно сжатые пальцы начали затекать.

И только перед рассветом старик подумал вдруг с ужасной ясностью: «Если я убью его, больше не останется никого, кто знал меня до падения. Ни останется никого, кто бы меня знал». Пальцы у него разжались.

Потускневшая до черноты монета выскользнула из ладони, ударилась о камень и, звякнув, покатилась в серую осыпь, туда, где её сразу проглотила тёмная щель.

Примечания

1.Клушица и Альпийская галка (Pyrrhocorax): В природе: Это типичные обитатели высокогорий, скал и ветреных перевалов. Они гнездятся в трещинах скал и кружат над вершинами.В фольклоре: Как и все врановые, в средневековой Европе они считались спутниками дьявола. Из-за их страсти воровать блестящие предметы и еду у других птиц, в альпийских легендах галки олицетворяли вероломство, скрытый грабёж и предательство доверия. Существовали поверья, что в этих птиц превращаются души людей, предавших своих соплеменников ради наживы

Клушицы не умеют петь в привычном понимании, у них нет мелодичной, соловьиной или дроздовой песни. Однако, как и все воробьинообразные, они обладают развитым голосовым органом (сиринксом) и издают богатый набор очень специфических, звонких и резких звуков.

Клушицы — коллективные птицы и почти всегда держатся стаями из десятков или сотен особей. Когда такая стая кружит в потоках ветра над каменистым перевалом и все птицы кричат одновременно, в ущельях создаётся иллюзия непрерывного, многоголосого ора или резкого свистящего эха, которое разносится ветром на километры. Этот пронзительный, почти мистический гул среди голых скал часто пугал суеверных путников в древности.

2. В славянском и европейском фольклоре осина — главное «проклятое» дерево, прочно связанное с темой предательства (Иудин грех). На каменистом горном перевале бок о бок с ней могут расти другие горные виды, которые в народных преданиях также олицетворяют предательство, измену, обман или дьявольские козни.

Можжевельник каменистый / обыкновенный (Juniperus):

В фольклоре: В христианских легендах можжевельник обвиняется в предательстве. Считается, что во время бегства Святого семейства в Египет, когда они прятались от солдат царя Ирода, можжевельник затрещал своими ветками и выдал их местонахождение шпионам. За это, согласно поверьям, его древесина обречена колоться, а ветки — дымить едким дымом.

Ива козья (Salix caprea):

В народных сказках: Ассоциируется с непостоянством, двоедушием и сокрытием правды. В фольклоре существует мотив о том, что ива «выдала» врагам тайное место, согнув свои ветви к воде, или пошла на сделку с нечистой силой, укрыв черта в своих сухих дуплах («в тихом омуте черти водятся, а в сухой вербе плодятся»).

Шиповник горный / Дикая роза (Rosa acicularis):

В фольклоре: Жёлтые сорта дикого шиповника в средневековом «языке цветов» и легендах напрямую символизируют измену и предательство. По легенде, белая роза покраснела от стыда за людские грехи, а жёлтая — пожелтела от зависти и предательства со стороны близких, символизм жёлтого как цвета Иуды.

Под оттиском солнца.

В Ферсимелте, городе, выстроенном на хлюпающем торфянике, архитекторы его во всём руководствуются тенями, что издревле отбрасывают на мох первые грандиозные здания.

Следуя контуру этих теней, вымеряют здание следующее. Фабрику, живой квартал, лавки ткачей. Рыночную площадь. Лобное место. И уже новые тени, новые контуры заставляют ломать перья и рвать бумагу.

В конторах у землемеров разгоняют строительные культы и долго преследуют их несчастных последователей за неверные трактовки углов, восходов солнца и иных вещей и объектов, что порицаются обществом. Точно фурии, кружат они над бумагой, производимой из обкатанного на валиках и растянутого на дыбе мха.

Гонениям подвергается и использование оптики в архитектуре. Принято и со всех торон разумно использовать лишь видимую границу мха и плесневого грибка, что слоями нарастает на улицах и чурается солнечного света.

Но, когда садится вездесущее солнце, из подполья выбираются те, кто хранит оттиски солнца прямо в своих зрачках.

Подумайте о городе, как о произведении всяческих оптических архитектурных находок. Ведь в планировании улочек города, в ракурсах взгляда на статуи, в окнах и витражах свет имеет значение тоже. Они работают в темноте, а не на свету.

Ведь глаза их слепнут за то время, покуда они готовятся. И одна только тьма прорезается воспоминанием, и воспоминание ведёт руку куда как вернее циркуля и угольника.

Удерживая в фокусе, отдавая всё своё внимание, — каждый из них одному единственному лучу света.

Из тех, что отражаются от хаотично, на первый взгляд, разбросанных осколков зеркала. Зеркала строго запрещены, их колотят, бьют, секут алебардами. Но этим то жителям Ферсимелта много и не нужно.

Вся их карта — обычная вышитая тканевая салфетка, пересечённая множеством линий с обозначением градуса наклона каждой. Выглядит скучным, обыденным узором, намеченным безалаберной швеёй.

Иногда стражи порядка высмаркиваются в эти платки да бросают оземь, после того, как перемывают заново кости.

Не ведая, что это вид на одну из площадей города в двенадцать часов пополудни. Все эти линии — это углы падения света, наблюдаемые с той точки, с которой и вычислял некогда самый первый человек Ферсимелта, который некогда стоял на этом самом месте и придумывал, будет ли лежать площадь возле двух самых старых зданий.

Некогда стоящих поодаль и свободно от прочих, зданий; что ныне принадлежат, одно властным структурам, второе навроде заброшено и сплошь облеплено строительными лесами, — по которым, как муравьи скользят рабочие.

Мастера собираются, каждый раз незнакомыми друг с другом, и с удивлением и восторгом узнают друг друга вновь, как отпускают солнечный луч на свободу.

Тем временем стройка гремит и лязгает. Не ведая, что было допущено самоуправство. Возникают контуры зданий иных: конюшен, судебной палаты, мостов, рыбных рядов и рядом, — особняков знати. Сперва мох не желает расти, выжигаемый солнцем, но потом приживается сам собой, разрастается, пружинит под ногами.

Особо густо стелится по стене часовни, ползёт по кладбищу, что аккуратно вписывается в тень от лобного места и прачечной. С каждой новой застройкой размер тени все уменьшается, и бедным горожанам приходится нагибаться, а зачастую и ползать, чтобы попасть через низкие двери, подвальные окна в приземистые, все более ужимающиеся строения.

Власти Ферсимелта, лаская поспешными решениями своих сограждан и не жалея средств, конечно же, увеличивают в размерах самый первый ряд домов.

Чтобы стройка могла продолжаться и дальше. На солнцестояние. Лишь два раза в год. В полдень всякая жизнь в городе замирает. Тени исчезают вовсе. Жуткая вонь исторгается подгнившим, перегретым мхом и иная жуть скользит от одного запертого на ставни узкого окна к другому.

Архитекторы города старались вложить всё своё искусство, дабы первичная тень никогда не теряла своих контуров. Но перед светом они оказались бессильны.

Когда солнце в зените, на него направляют свои отражатели жители подполья, сияние заливает их всех и каждого, и становятся невидимы они, как это бывает ночью.

Звенит иная стройка. Переделать, разорить которую уже невозможно, не разрушив весь этот город до основания, навсегда

отвергая первоначальный план.

Тыквенный кот

Заговорить было трудно, как и трудно было найти подходящий для этого рот. С превеликим неудовольствием Джера Когтехват попробовал проникнуть в замысловатую нору сновидений своего ученика Чарла.

Он уже сделал несколько попыток, вот только все они были потрачены впустую. Обряженный в пахучую тыквенную голову, где два огонька октябрьских свечей — от него и есть. А Мастер Кот только и мог, что лицезреть копоть на тыквенной шкуре да зевать. Раз не выходит — делать теперь и нечего.

Старуха-русалка Теза, что хвасталась без всякого стыда о том, что некогда была кошкой редкой йоркширской породы! По её лживым, собственным словам, привезённой силком из-за самого моря.

Теперича тоскливо сидела рядом и бесконечно расчёсывала длинные, от одной улицы до другой, тянущиеся бликующим светом поворотных огней да мерцанием двух светофоров, двухцветные, жёсткие, как и её бывшая кошачья шкура, волосы.

Люди-то, глупцы, недоумевали, отчего так часто в светофоре перегорал один из пленённых огней.

Разговор с ней так же не клеился, но в силу иных причин: вина была не в этой холодной октябрьской ночи. Русалка терпеть не могла Джера, но уходить не уходила.

В отличие от старого кота, она могла напрямую поговорить с его полноватым, круглобоким, неизменно громоздким ученичком, что занимал почти весь порожек и знай себе дрыгал лапами во сне.

От русалки несло болотной грязью и выпитым накануне алкоголем. И только один этот запах отпугивал Рукастых — непревзойдённых мастеров решать проблемы таких призраков, как старый кот Джер, и повергать их поочерёдно в пучину уныния, забвения и безвременья.

А мудрейший кот лелеял каждую из своих проблем и знать не хотел об их исчерпаемости. Младший же всхрапывал так, что его тень перепугано убегала спасаться то в длинные волосы Тезы, то под освещённые глазницы тыквы, в приручённый мрак.

Этого Мышехвост Чарл никогда ему не простит, ведь свечи могли и потухнуть, и что тогда? Тем более вскоре должны были вернуться Безымянные люди — временные хозяева жилища и слуги ленивого Мышехвоста. Привезти с собой неизменный ворох проблем и шанс для Джера встретить новый рассвет.