Закон семи: Шрамы и Шепот

Глава 1: Человек, который говорит с тенями

Год 828 от Падения.

Элдергрин, северная опушка.

Лес в это время года был особенно злым. Золотисто-серебристые листья маллорнов уже начали опадать, но вместо мягкого ковра они ложились на землю твёрдыми, словно металлическими пластинками. Каждый шаг отзывался тихим звоном, будто ты идёшь по костям древних воинов, и воздух был пропитан ароматом мокрой земли, хвои и лёгкой гнили, что напоминала о скрытых опасностях под ногами.

Элдрин шёл бесшумно.

Высокий, худой, как волк зимой, с длинными седыми волосами, которые он заплетал в тугую косу ещё до того, как они поседели. Внешне ему было тридцать два, но настоящий возраст фередира никто не знал — да и Элдрин никому не говорил. Шрамы на лице и жёлтые глаза показывали, что он живёт на этой земле не первые сто лет. Легенды гласили, что фередиры появились первыми на земле из трещины — древней раны мира, откуда вырвался хаос. Но мутация, полученная в первой же настоящей охоте, со временем превращала их в то, что они называли "обычными смертными". Эти смертные размножались очень быстро, и спустя тысячелетие в мире стало править жестокость и жадность людей, а не мудрость и спокойствие фередиров. Элдрин был одним из последних, кто ещё помнил старые времена, когда лес шептал тайны, а Шепот бездны был лишь далёким эхом.

На поясе у него висели два серебряных клинка — короткий и длинный. На левом предплечье был выжжен старый знак: перевернутое дерево без листьев. Не Белое Дерево Министров Крови. Другое. Более древнее. Более злое.

Он остановился у старого дуба, положил ладонь на кору и закрыл глаза.

— Ты опять здесь, — тихо сказал лес, его голос прошёлся шелестом листьев и вибрацией в коре, как далёкий гул из земли.

Элдрин улыбнулся уголком рта.

— А ты опять подглядываешь, старый ворчун.

Дерево слегка дрогнуло. Где-то в глубине ствола раздался низкий, усталый вздох.

— За чем пришёл, Элдрин?

Элдрин приподнял бровь.

— Я принёс нового жителя в лес Элдергрин. Ты же любишь воспитывать разных мутантов!

С величайшей осторожностью он запустил руку в свою видавшую виды походную сумку — потрёпанную кожу, пропитанную ароматом трав и дыма от костров, — и извлёк оттуда яйцо. Оно покоилось в его ладони, таинственное и безмолвное, облачённое в чешую, которая была твёрже адаманта и напоминала искусную работу Подгорного народа кузнецов. Чешуйки, наложенные друг на друга с безупречным порядком, мерцали и переливались в скупом свете, пробивавшемся сквозь крону древа. Цвет яйца был полон величия и коварства: у вершины оно было густого, мрачного пурпура, похожего на ночное небо над Ноктвейлом; ближе к середине оно вспыхивало аметистовым огнём, словно скрывая в себе частицу древнего пламени; у основания же оно отливало холодным синим блеском, как льды Гилнеаса. Элдрин молча протянул эту мерцающую драгоценность, этот сосуд, таящий в себе семя будущей погибели, к узловатым, покрытым мхом корням Дуба, словно ожидая ответа от самого старого обитателя этого мира.

— Это яйцо... дракона! — зашелестело дерево, его ветви слегка дрогнули, как от порыва ветра, а корни шевельнулись под землёй. — Ты принёс в мой лес дракона и хочешь, чтобы я его вырастил? Много лет жизни превратили тебя в безумца, Элдрин. Откуда оно у тебя?

— Это долгая история, и это не так важно, — ответил Элдрин, его голос спокойный, но с ноткой усталости, как у человека, привыкшего к тайнам. — Так ты возьмёшь его?

— Нет, — прошумело дерево, его листья зашелестели громче, словно в предупреждение. — Отвези его к его сородичам или куда-то, где ты сможешь его воспитать хорошим драконом!

— Что? Нет-нет-нет, старый, я отцом дракона не собираюсь стать. Я фередир, а не крылатое существо, которое питается мясом, — возразил Элдрин, его жёлтые глаза сузились, а рука крепче сжала яйцо, которое слегка нагрелось в ладони, как будто отзываясь на слова.

— По-твоему, здесь, недалеко от Ксирны, ему будет лучше? Отвези его в Драконгард.

— Драконгард? Там же невинные рыбаки да обычные люди, это звучит ещё безумнее, — фыркнул Элдрин, его седые волосы слегка растрепались от внезапного порыва ветра, как будто дерево подшучивало над ним.

Яйцо завибрировало в руках фередира, его чешуя слегка засветилась, переливаясь пурпуром и синим, как будто внутри что-то шевельнулось, готовое вырваться.

— Тебе нужно поторопиться, если не хочешь, чтобы оно появилось на свет у тебя в руках, — предупредило дерево, его корни слегка зашевелились под ногами Элдрина, как напоминание о силе леса.

— Проклятье, — выругался Элдрин, его лицо помрачнело, а взгляд упал на яйцо, которое теперь пульсировало теплее, как сердце в лихорадке.

— И забери мальчика с собой, — добавило дерево, его шелест стал тише, как будто разговор подходил к концу.

— Какого ещё мальчишку?

— Того, что уже третий день ходит за тобой по пятам, думая, что ты его не замечаешь. Принца. Эдрика.

Элдрин тихо выругался.

— Проклятье… Я думал, он давно вернулся во дворец.

— Он хочет стать таким же, как ты. Глупый ребёнок. Но в нём есть огонь. Возьми его. Или он пойдёт к другим фередирам. И тогда я уже не смогу его защитить.

Элдрин снял руку с коры и посмотрел в сторону, где за деревьями кто-то очень старательно пытался не шуметь.

— Эй, принц! — громко сказал он, не поворачиваясь. — Если ты сейчас же не выйдешь, я скажу твоему отцу, что ты опять сбежал из дворца в одной рубахе и с кухонным ножом за поясом.

Из кустов раздался приглушённый мат, а потом на тропу вышел Эдрик.

Ему было семнадцать. Высокий для своего возраста, но ещё тонкий, как молодой ясень. Тёмные волосы растрёпаны, серые глаза горят упрямством и любопытством одновременно. На поясе действительно болтался обычный кухонный нож.

— Я не с кухонным ножом, — буркнул он. — Это кинжал моего брата.

— Твой брат умер три года назад, — спокойно ответил Элдрин. — И этот кинжал слишком тяжёлый для тебя.

Эдрик покраснел, но не отвёл взгляд.

— Я хочу научиться. Настоящему. Не тому, чему учат во дворце. Я видел, как ты в прошлом месяце убил того теневого волка у Старого Камня. Один. Без помощи.

— Твой отец будет искать тебя, до Драконгарда больше месяца пути, а с тобой может ещё дольше. У меня нет столько времени, — ответил Элдрин, его жёлтые глаза оценивающе прошлись по фигуре мальчика, отмечая его упрямство.

— Я буду тихим и послушным, как... как пёс, — пообещал Эдрик, его голос дрогнул от волнения, но глаза не потухли. — Об отце не беспокойся, у него слишком много дел — он даже не заметит моей пропажи.

Элдрин долго смотрел на него. Потом вздохнул.

— Ладно. Идём. Но запомни три правила, принц.

— Какие?

— Первое: ты делаешь только то, что я скажу.

— Второе: если я скажу бежать — ты бежишь, даже если мне придётся остаться.

— Третье… — Элдрин вытащил из-за спины короткий серебряный клинок и бросил его Эдрику. Тот едва поймал. — Если ты потеряешь этот клинок, я сам тебя прирежу.

Эдрик посмотрел на оружие, потом на фередира. На его лице медленно расцвела широкая, почти детская улыбка.

— Договорились.

Элдрин повернулся и пошёл вглубь леса. Эдрик быстро догнал его.

— А как тебя зовут по-настоящему? — спросил он через минуту. — Элдрин — это имя или прозвище?

Фередир не сразу ответил.

— Когда-то меня звали Элдрин вэй Тенебрис.

— А сейчас?

— Сейчас меня зовут просто Элдрин.

— Почему?

Элдрин остановился, посмотрел на него сверху вниз и сказал тихо, почти ласково:

— Потому что те, кто знал моё полное имя, уже мертвы, мальчик.

И я очень хочу, чтобы ты не пополнил этот список сегодня ночью.

Он снова пошёл вперёд.

Эдрик сглотнул, крепче сжал серебряный клинок и двинулся следом.

За их спинами старый дуб тихо вздохнул и прошептал ветвями:

— Наконец-то… эти двое ушли.

Глава 2: Путь в Тени

Элдрин и Эдрик шли молча через опушку Элдергрина, где золотисто-серебристые листья хрустели под ногами, как осколки льда. Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в оттенки оранжевого и фиолетового, но туман уже начинал клубиться у корней деревьев, шепча тихие предупреждения. Элдрин шагал впереди, его длинная коса качалась в ритме шагов, а глаза сканировали горизонт — жёлтые, как у хищника, они видели в сумерках лучше, чем у любого человека. Эдрик, с новым серебряным клинком на поясе, старался не отставать, но его кухонный нож он спрятал в сумку, чувствуя себя глупо рядом с фередиром.

Через полчаса, когда лес поредел, а впереди замаячили холмы предгорий Ксирны, Эдрик не выдержал тишины.

— Куда мы идём? — спросил он, стараясь звучать уверенно, но голос выдал волнение. — Ты сказал "Драконгард", но это же месяц пути. У тебя есть план? Лошади? Припасы?

Элдрин не остановился, но уголок его рта дрогнул в усмешке.

— План? Лошади привлекают внимание. Припасы — в лесу. А Драконгард... там рыбаки знают легенды о драконах лучше, чем кто-либо. Они почитают их как предков. Яйцо будет в безопасности.

Эдрик оглянулся на сумку фередира, где лежало яйцо, завёрнутое в ткань. Оно слегка теплилось через кожу — он чувствовал это, когда шёл рядом.

— А откуда оно у тебя? Это правда драконье яйцо? Я думал, драконы — только в сказках Драконгарда, где они якобы спят в горах.

Элдрин замедлил шаг, его жёлтые глаза на миг потемнели.

— Сказки рождаются из правды, принц. Я нашёл его в трещине у Старого Камня — той самой, где я убил теневого волка, которого ты видел. Волк охранял его, как сокровище. Мутация сделала его большим, с глазами, полными Шепота. Яйцо... оно древнее. Возможно, последнее.

Эдрик сглотнул, его серые глаза расширились от любопытства.

— И ты просто... взял его? А если оно вылупится по дороге? Что тогда? Мы станем родителями дракона?

Элдрин фыркнул — редкий звук, похожий на смех, но с ноткой усталости.

— Если вылупится, мы найдём ему дом. Драконы не для фередиров. Мы — стражи, а не хозяева. Но если оно выберет тебя... — он покосился на мальчика, — тогда, принц, твоя жизнь станет интереснее, чем в дворце с твоим отцом.

Они шли дальше, и сумерки сгустились. Холмы стали круче, а воздух — холоднее. Вдруг Элдрин замер, подняв руку.

— Тихо. Слышишь?

Эдрик напрягся, но услышал только ветер.

— Нет... что?

— Шепот. Не тот, что в голове. Настоящий. Из теней.

Из ближайшего оврага, где туман клубился гуще, раздался низкий рык. Затем — шорох, как будто что-то ползло по камням.

Элдрин вытащил длинный клинок.

— Теневая змея. Мутация от Шепота. Маленькая, но ядовитая. Держись сзади и не геройствуй.

Эдрик кивнул, сжимая свой новый клинок, сердце колотилось.

Из оврага выскользнула тварь — змея длиной в три метра, с чешуёй, мерцающей чёрным, как обсидиан, и глазами, горящими золотом. Она шипела, её пасть капала ядом, что шипел на земле.

— Беги! — крикнул Элдрин, но Эдрик не послушался.

Змея бросилась на фередира. Элдрин увернулся, его клинок вспыхнул серебром, отсекая кусок хвоста. Тварь взвыла, но Эдрик шагнул вперёд и ткнул своим клинком в бок — не глубоко, но достаточно, чтобы отвлечь.

— Что ты делаешь?! — заорал Элдрин.

— Помогаю! — крикнул Эдрик, уворачиваясь от удара хвоста.

Фередир выругался, но улыбнулся краем рта. Вдвоём они кружили вокруг змеи: Элдрин рубил спереди, Эдрик колол с боку. Наконец, Элдрин вонзил клинок в глаз твари — она дёрнулась и затихла.

Они стояли, тяжело дыша. Элдрин посмотрел на Эдрика.

— Правило первое: делай, что я скажу. Ты мог умереть.

Эдрик усмехнулся, вытирая пот.

— Но не умер. И мы победили.

Элдрин покачал головой, но в его жёлтых глазах мелькнуло уважение.

— Ладно, принц. Может, из тебя и выйдет толк. Но в следующий раз — слушайся.

Они продолжили путь, а лес за их спинами тихо шелестел, как будто одобряя.

Глава 3: Тьма Элдергрина

После стычки с теневой змеёй Элдрин и Эдрик продолжили путь через лес, где золотисто-серебристые листья всё ещё хрустели под ногами, а воздух стал тяжелее от надвигающейся ночи. Змея лежала позади — её тело, извивающееся в агонии, уже начало таять в тумане, как и все мутированные твари, рождённые Шепотом. Элдрин шёл впереди, его шаги бесшумны, а жёлтые глаза сканировали тени — он не сказал ни слова о том, что Эдрик ослушался приказа и не убежал, но в его взгляде мелькнуло нечто новое: не раздражение, а лёгкое уважение. Эдрик, сжимая новый серебряный клинок, чувствовал прилив сил — рана на руке от змеиного шипа жгла, но это была хорошая боль, напоминание о первой настоящей победе.

Тьма в Элдергрине наступала не так, как в других краях. Она не опускалась мягким покрывалом, а словно выползала из-под земли, из щелей в коре маллорнов, из потаённых нор. Скудный свет, пробивавшийся сквозь кроны, померк, и лес погрузился в глубокую, зловещую синеву. Над старым замком в нейтральных землях, граничащих с Ноктвейлом, медленно поднимался туман — густой, серебристый, словно дыхание самой ночи. Лес вокруг ожил тихими звуками: где-то в траве пели сверчки, над водой лениво шелестел ветер, а среди ветвей вспыхивали и гасли маленькие огни светлячков.

Они остановились на небольшой поляне, окружённой исполинскими корнями, которые переплетались, словно застывшие змеи. Элдрин молча принялся за дело. Эдрик, пытаясь быть полезным, насобирал хвороста, но фередир лишь фыркнул, взглянув на охапку сырых веток.

— Это только дым пустит, дурак, — буркнул он.

Элдрин достал из походной сумки небольшой мешочек с чем-то серым и порошкообразным. Это была, как догадался Эдрик, таинственная "еретичья пыль" — порох или что-то подобное, о чём шептались во дворце, как о запретном знании. Фередир осторожно рассыпал её на землю, вытащил из-за пояса один из серебряных клинков и, ударив им о камень, высек искру.

Пыль вспыхнула, но не огнём, а странным, зеленоватым пламенем, которое не грело, но давало ровный, яркий свет. Эдрик, заворожённый этим, сел поближе к костру, не отводя взгляда от танцующих языков пламени.

У костра сидели двое.

Пламя потрескивало, отбрасывая тёплый свет на их лица. Они ели молча, наслаждаясь редким покоем, который иногда дарит ночь путникам. Где-то неподалёку тихо журчал ручей, и казалось, что сама природа убаюкивает этот вечер.

Но вдруг…

Из глубины тумана донёсся звук.

Сначала почти неслышный — как далёкий вздох ветра.

Потом он стал яснее.

Это было пение.

Не человеческое и не совсем божественное — голос был чистым, пронзительно красивым и печальным. Он словно плыл над лесом, скользил между деревьями, касался воды и возвращался эхом.

Эдрик поднял голову, прислушиваясь.

— Что… это? — тихо спросил он, глядя в сторону замка.

Фередир не сразу ответил. Он смотрел на туман, скрывающий башни Квенья, так словно видел там не стены… а прошлое.

Пламя костра отразилось в его глазах.

Наконец он тихо произнёс:

— Люди называют это Песней Ночи.

Эдрик нахмурился.

— Песней?

Фередир усмехнулся едва заметно.

— Некоторые думают, что это просто дух. Другие говорят — проклятие этого места. А старые странники рассказывают детям сказку, чтобы те не подходили к замку после заката.

Он сделал паузу, слушая далёкий голос.

— Но правда… старше любой сказки.

Эдрик придвинулся ближе к огню.

— И какая же?

Фередир вздохнул.

Его голос стал тихим, почти задумчивым.

— Давным-давно, когда этот замок ещё не знал тьмы… родилась дочь небес. Её имя было Феллиона.

Он произнёс его так, будто это было не просто имя.

— Она была рождена богиней Гармониона Серидридой. Не совсем богиня… и не совсем смертная. В её крови текла вечность.

Пение в тумане стало чуть громче.

— Более века назад её послали в эти земли. В Рейвинт. Там она встретила жрицу Селены… девушку по имени Астрея.

Фередир на мгновение замолчал.

— И они полюбили друг друга.

Эдрик тихо присвистнул.

— Бессмертная и смертная?

— Да, — спокойно ответил Фередир. — Иногда судьба любит жестокие шутки.

Он подбросил ветку в костёр. Искры взлетели в воздух и растворились среди светлячков.

— Отец Астреи, Кетерик Банж, не верил в такую любовь. Он говорил, что вечность не может идти рядом со смертной жизнью.

Фередир перевёл взгляд на замок.

— Но девушки всё равно обручились.

Пение стало ещё печальнее.

— А потом Астрея умерла. Чёрная Лихорадка.

Эдрик нахмурился.

— И Кетерик обвинил её?

Фередир медленно кивнул.

— Горе превращает людей в чудовищ быстрее любой магии.

Он продолжил:

— В отчаянии Кетерик обратился к Маре — тёмной богине, сестре Селены. Она дала ему силу… но потребовала плату.

Фередир указал взглядом на замок, скрытый туманом.

— Феллиону заманили сюда. В Квенья. Здесь её заперли в клетке из древних печатей и стали выкачивать её божественную силу.

Эдрик сжал пальцы.

— Значит… этот бессмертный генерал…

— Да, — тихо сказал Фередир. — Его жизнь держится на её крови.

Песня в тумане стала протяжной, словно вздох.

— Но Мара захотела большего. Она устроила испытание… чтобы стать Тёмным Шёпотом.

Эдрик тихо спросил:

— Какое?

Фередир ответил спокойно, но в голосе его прозвучала тяжесть:

— Нужно убить дочь Серидриды копьём.

Он посмотрел на пламя.

— Каждый раз Феллиону пронзают. Она умирает…

Он поднял глаза на замок.

— И снова рождается. В той же клетке.

Эдрик побледнел.

— Сколько раз?

Фередир долго молчал.

Пение продолжало звучать над лесом.

— Достаточно, чтобы возненавидеть бессмертие, — наконец сказал он.

Ветер прошёлся по деревьям. Светлячки медленно кружились над травой.

Эдрик снова посмотрел на туман.

— Значит… это она поёт?

Фередир тихо кивнул.

— Да.

Он произнёс почти шёпотом:

— Это Песня Ночи.

Некоторое время они молчали.

Голос из тумана звучал так красиво… и так безнадёжно.

Эдрик тихо сказал:

— Знаешь… это не похоже на сказку.

Фередир смотрел на замок, не отрывая взгляда.

— Я и не рассказывал сказку.

Он сделал паузу.

— Просто старую историю.

А может…

Его голос стал почти неслышным.

— …воспоминание.

И над туманом замка продолжала звучать печальная песня той, кто уже давно мечтает либо о свободе… либо о последней смерти.

Слова Элдрина повисли в тяжёлом ночном воздухе, смешиваясь с запахом озёрной тины и затухающего костра. Эдрик смотрел на профиль фередира — резкий, словно высеченный из того же камня, что и стены далёкого замка. В жёлтых глазах охотника отражалось не только пламя, но и какая-то бесконечная, ледяная пустота.

— Ты говоришь об этом так, будто сам держал то копьё, — сорвалось с губ принца прежде, чем он успел подумать.

Элдрин не вздрогнул. Он лишь медленно перевёл взгляд на свою сумку, где в темноте едва заметно пульсировало драконье яйцо. Пурпурный свет чешуи вступал в странный резонанс с далёким пением Феллионы.

— В этом мире, мальчик, каждый из нас когда-то держал копьё, которое пронзило чьё-то сердце, — ответил он тихим, надтреснутым голосом. — Кто-то делал это ради власти, кто-то — ради выживания. А кто-то... потому что не было иного выбора.

Он резко поднялся, обрывая меланхоличную нить разговора.

— Хватит лирики. Ночь в нейтральных землях не любит долгих речей. Туман с озера — это не только декорация для грустных песен. В нём любят прятаться те, кто давно забыл, как звучит смех.

Элдрин подошёл к краю их небольшого лагеря и вонзил длинный серебряный клинок в мягкую почву у самого берега. По металлу пробежала дрожь, и едва уловимый гул пронёсся над землёй, отозвавшись вибрацией в костях.

— Это охранный контур, — пояснил он, заметив недоумение Эдрика. — Если что-то костлявое или чешуйчатое решит выйти из воды поздороваться — клинок запоёт. А теперь — спать. И на этот раз, принц, постарайся не сражаться с драконами во сне. Нам нужны твои силы наяву.

Эдрик послушно улёгся, подложив под голову свёрнутый плащ. Песня Ночи всё ещё плыла над водой, но теперь она казалась ему не просто плачем, а призывом. Словно Феллиона, запертая в своих небесных и земных цепях, чувствовала присутствие чего-то нового в этом лесу. Чего-то, что лежало в сумке фередира.

Сон пришёл быстро, но он не был мирным. Эдрику виделось, как тени замка вытягиваются, превращаясь в длинные пальцы, тянущиеся к их костру. А над всем этим стоял Кетерик — человек, ставший тенью самого себя, с глазами, полными вечного голода.

— Эдрик... — прошептал голос в его голове, и это был не голос Элдрина. — Освободи нас... или поглоти.

Принц дёрнулся во сне.

В паре шагов от него Элдрин стоял спиной к костру, глядя на тёмную громаду замка. Его рука невольно коснулась выжженного знака на предплечье — перевернутого дерева. Знак пульсировал жаром, отвечая на каждый перелив Песни Ночи.

— Скоро, — прошептал фередир, обращаясь то ли к замку, то ли к самому себе. — Скоро все долги будут выплачены.

Глава 4: Призыв из Тумана

Илитиир поскакал на своём волшебном существе по ночному лесу, который знал наизусть — каждое насекомое, каждый падающий лист, каждый шорох ветки под копытом. Свет ему указывали лишь светлячки, и то для обычных смертных этого было бы недостаточно. А он, илитиир, рождённый в тёмных глубоких пещерах Пурпурфилда, видел в темноте так же ясно, как днём.

Чистокровных илитииров в мире осталось так мало, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Остальные давно покинули свои пещеры и смешались с людьми, фередирами, лунными и лесными эльфами. Бывали даже случаи, когда они соединяли кровь с дриадами. Мир после раскола назывался Аурелия. Для одних он был полон мутантов и волшебных тварей. Для других — тенебрийским исчадием, что пришло, чтобы уничтожить всё живое. Для илитиира же это был просто мир, который нужно было выживать.

У него была лишь одна цель — награда за спасение принца.

Он скакал на юг леса Элдергрина, пока не дошёл до Лоег Куина, известного также как Ничейная земля. Одна из провинций На́нди Су́йала со столицей в Серцэ́анорэ, расположенная на северо-западе страны. Известна своим низким уровнем жизни и бедностью, компенсируемым лишь за счёт многолюдного и активного западного торгового побережья столицы, а также острова Ве Лóтэ и академии науки Ре́хтиэ Койви́эо.

После опустошения, вызванного бурным началом Третьей Северной войны, Лоег Куин стал известен как Ничейная земля и фактически превратился в завоёванные Ксирной обезлюдевшие пустоши, наводнённые вооружёнными людьми всех мастей: наёмниками, солдатами разбитых темерских войск, мародёрами и обычными бандитами, а также полные чудовищ. Дороги между деревнями заполонили лесные разбойники и дезертиры, впрочем, некоторые довольно часто являлись представителями местной оккупационной власти — самопровозглашённым и лояльным Ксирне правителем здешних мест стал барон Дэвид Серцэ́а.

Лоег Куин лежал на северо-западе На́нди Су́йала. Провинция раскинулась в дельте реки Серцэ́а Си́рэ, чьё основное русло обтекало эти земли с севера и востока, обозначая границу с Ве Ми Ла́йка. К западу простиралось Великое море. Ве Лóтэиская и На́нди Су́йаланская границы, как и в других регионах, проходили посередине течения Серцэ́а Си́рэ.

В основном Лоег Куин — это водно-болотные угодья: разлив реки разделил регион на множество островов, образовав бесчисленные болота, топи и озёра. Большую часть территории помимо болот занимали заболоченные леса — хвойные и смешанные, боры и ольшаники. Полезных ископаемых почти не было, кроме северо-восточной части — Серых скал, где, по всей видимости, залегали запасы камня; там даже обустроили шахты и каменоломни. Вся территория региона преимущественно низменная, лишь более крупные холмы поднимались в юго-восточной части Лоег Куина.

К 872 году леса и болота были перенаселены чудовищами многих видов. Особенно распространены были трупоеды и призраки. Водные пути, реки и топи стали домом для утопцев и водных баб.

В Лоег Куине преобладает бедное сельское население, занимающееся в основном земледелием, сельским и лесным хозяйством, рыболовством и мелкими ремёслами, а также звероводством. Помимо этого существовали и локальные производства: в Лóтэмаре производили кирпичи, в Ре́хтиэмаре жители занимались кружевоплетением и художественной ковкой, а на небольших пристанях и в отдельных поселениях развивалось судостроение, в чём широко прославился местный род корабелов. Жители здешних деревень часто подвергаются преследованиям со стороны местных властей, которые фактически терроризируют крестьян, нередко просто-напросто грабя и уничтожая их имущество. Жители Лоег Куина — очень суеверные и несколько отсталые в духовном и социальном смысле люди, организовавшие свою жизнь вокруг базовых потребностей и местных божеств. И без того слаборазвитое во всех смыслах население также сильно пострадало во время Третьей Северной войны, в ходе которой многие лишились своих семей, домов и источников пропитания. В военные годы дошло даже до того, что изголодавшие семьи массово отправляли своих детей на съедение ведьмам, поскольку не могли их прокормить.

Лоег Куин, однако, имеет и экономические достоинства — его столица Серцэ́анорэ является крупным торговым городом и морским портом, а знаменитый остров Ре́хтиэлóндэи и академия Ре́хтиэ Койви́эо — одним из культурных и научных центров Севера, что являет собой резкий контраст с жизнью в глубине региона. Через Лоег Куин также проходит торговый путь, соединяющий южные королевства устья А́ндакойви́эо Си́рэ и Ксирны, а здешние водные линии позволяют осуществлять активную речную коммуникацию и грузоперевозки. Здесь же помимо прочего находится знаменитый дуб Но́рно с центром одноимённого друидского Круга, популярное место сбора путников со всего Севера. В мирные годы здесь проживали и знатные люди — например, тут располагалось поместье знатной семьи Криардонов, поместье лорда де Муливье, позже ставшее деревней Лóтэмар, а также богатая усадьба «празднолюбцев», где проводились масштабные гуляния.

Местные жители чтут и соблюдают культурные традиции Севера — празднуют Ре́хтиэо Мэре́ндэ, в ходе чего центром празднеств является деревня Койви́эмар, куда съезжается вся округа, а гости отправляются в леса в поисках цветка папоротника и проводят романтические вечера. Местом развлечений молодёжи также служил так называемый берег погибших кораблей.

Святилища Амаранты, богини урожая, домашнего очага и плодородия, являются часто встречающимся элементом сельской местности в На́нди Су́йала, и Лоег Куин не стал исключением. Простые статуи-идолы, вырезанные из дерева, изображают богиню в одном из трёх образов: Мать, Дева или Старуха. Вокруг этих алтарей местные крестьяне кладут небольшие подношения еды и питья в качестве дани и зажигают скромные вотивные свечи и лампы. В то же время в Лоег Куине укоренилась и локальная религия, которая призывает обращаться с молитвами к неким Хозяйкам Леса, опекающим местные болота.

Святыни этого культа, расположенные на дорогах или в специальных местах — например, в Су́йаламаре, — свидетельствуют о синкретизме между конфессиями: Амаранта стала одной из Дам, старухой с обвисшей грудью и открытым ртом, полным кривых зубов. Эти статуи часто обагрены кровью — как запёкшимися остатками прошлых жертвоприношений, так и ещё тёплыми следами новых. Обе религии очень древние, восходят почти ко временам первых людей, поэтому изображение святынь имеет несколько архаичный вид.

Кроме того, священники из Ксирны и охотники распространяют веру в Чистую кровь и влияние его церкви, в то время как другие, полагая, что жителям Лоег Куина необходимо отказаться от своей религии, стремятся активно уничтожить религиозные статуи местного божества — Верны Милосердной.

Из рассказов местного населения и некоторых источников можно сделать вывод, что фактически Лоег Куин издавна правили загадочные существа, называемые Хозяйками Леса, хотя некоторые легенды говорят даже о власти над этими землями духов и божеств. Формальную же власть от имени короля На́нди Су́йала здесь осуществляли феодалы — по всей видимости, бароны, резиденция которых традиционно располагалась в районе Энвиня́тамар.

Известно, что король Арон в своё правление послал в Лоег Куин своего верного слугу, рыцаря Мартина из На́нди Су́йала, дабы тот своим присутствием обеспечивал безопасность местных жителей этих диких мест. Внимание высших чинов, в общем-то, не обходило провинцию и в дальнейшем — например, король Адам имел желание создать на её территории цветущий университетский город, который стал бы аналогом Ре́хтиэ Койви́эо, благодаря чему была основана деревня Лóтэмар, но планы эти развития не получили. Здесь также проводила время и знать — так, граф Цветаслав дон Мариус устраивал по лоегкуинскому бездорожью гонки на колесницах, что стало причиной появления деревни Ла́йканóрэ.

До начала Третьей войны с Ксирной над этими землями властвовал барон Властьлион, правивший из На́нди Су́йала. С приходом имперских войск барон покинул замок и бежал с семьёй на остров О́ндостон. Его преемником стал самопровозглашённый властитель — Серцэ́а, также известный как Безумный барон, который поддержал Ксирну.

В масштабах всего фронта именно в Лоег Куине имперское наступление 272 года было временно остановлено реданской армией Габриэля V в ходе кровопролитной битвы, что вынудило армию агрессора остаться за левым берегом А́ндакойви́эо Си́рэ. Безрезультатные бои между двумя армиями привели к многочисленным потерям с обеих сторон, а опустошённые ксирнские войска не смогли взять под полный контроль регион, поэтому до прибытия подкрепления в Лоег Куин бразды правления были отданы имперскому наместнику Луизу.

Илитиир дошёл до ближайшей деревни Лоег Куин как раз во время праздника Койви́эо Ха́нталэ Мэре́ндэ. Деревня раскинулась среди бескрайних болот и топей, где низкие дома на сваях поднимались над водой, словно призраки в тумане. Крыши покрыты потемневшим от сырости тростником, стены из потрескавшегося дерева и глины, а узкие улочки — сплошная грязь, перемешанная с соломой и конским навозом. Фонари из рогов и масляных ламп качались на шестах, отбрасывая дрожащий жёлтый свет на лица людей. В воздухе стоял густой запах дыма от костров, сладкого виноградного нектара, мокрой земли и пурпурных цветов, которые местные вплетали в волосы и венки.

Все жители из соседних сёл и даже из дальних краёв пришли посмотреть на огонь богини-матери и выпить знаменитого виноградного нектара, который приезжие хвалили наравне с местными. На вкус он был слаще мёда и крепче медовухи Гилнеаса.

На холме заранее установили скамью, куда потом усаживали самую красивую девушку деревни. Она изображала богиню Амаранту. Вокруг неё водили хороводы, пели хвалебные песни и приносили дары: молоко, хлеб, масло, сметану и писанки — расписные яйца. На них рисовали не просто узоры, а целые сюжеты из сказок. Существовало даже соревнование с писанками: их спускали с холма, и чьё укатится дальше — тот и победил.

А ночью жгли чучело и пили нектар, и пели песни…

Когда Илитиир дошёл до деревни, он вытащил из сумки небольшую стеклянную бутылочку голубого света и сделал маленький глоток. Этого было достаточно, чтобы его кожа и внешность приобрели человеческий вид. Он спрыгнул с оленя, чтобы не пугать существо громкой музыкой и огнём.

Он подошёл к единственному человеку, что стоял с довольным лицом у старого забора.

— Эй! Благословенна ночь, молодой… — не договорив, он резко замолчал. Парень у забора развернулся всем телом к Илитииру, не прекращая справлять нужду.

Илитиир посмотрел на человека, потом на его член, потом снова на парня и одним резким ударом отправил его в глубокий сон, оставив спящего у забора недалеко от лужи собственной мочи.

Илитиир ругался на своём родном языке. Будет нелегко найти целителя, а уж трезвого — и того тяжелее.

Дойдя до края деревни, где люди танцевали, пели, пили и смотрели, как горит чучело, Илитиир не успел оглянуться, как оказался в плену страстного поцелуя юной девицы. Он оттолкнул её, и в пляске она тут же оказалась в объятиях другого парня.

— Ненавижу людей! — с презрением вытирая рот, сказал Илитиир.

Молодой илитиир посмотрел на луну, потом на пьяных людей и пробормотал:

— До академии Ре́хтиэ Койви́эо слишком далеко. Принц умрёт до того, как я дойду.

— Му́кья! — ругнулся илитиир на родном языке, устало вытер лицо. Рядом с ним блевал рыжий мужчина.

— Эй, пьянь, где у вас есть лекари, жрец, ведьма или травник, ну или хотя бы целитель?

Тот, не поднимая головы, лишь рукой показал по ту сторону костра на молодого парня. Он был удивительно красив: тонкие черты лица, яркие зелёные глаза, обрамлённые длинными тёмными ресницами, и копна светлых волос, слегка растрёпанных ветром и танцами. Сейчас этот красавец обнимался на траве с двумя полуголыми девушками.

— А больше никого нет?

Пьяный рыжий парень только качнул головой.

— Му́кья! — ругнулся Илитиир и направился в сторону юного целителя. Остановившись напротив троицы, он одним взглядом прогнал девушек.

— Парни не в моём вкусе, но ты симпатичный. Для тебя сегодня сделаю исключение, — сказал ему юный целитель.

— Что? Нет времени, — Илитиир одним движением поднял целителя на ноги. — Ты знаешь, как убрать яд Слепящего Ползуна?

— Пф, — фыркнул целитель, — и не таких спасали. Где тебя покусали? Покажи рану, — тот начал шарить руками по Илитииру.

Илитиир ударил его по рукам.

— Не меня! — Он громко свистнул, и к нему прискакал огромный олень. — Что тебе нужно?

— Я… я помогу, но мне понадобится проклятие… его ещё зовут цветок…

— Сердце Красной Девицы. Наслышан о этой легенде! Хорошо, я приведу его. С’арг-тен д’Та́ур отвезёт тебя к раненому. Постарайся держать его в живых, пока я не принесу проклятие, — тот помог Раду сесть на оленя.

— Как мне представиться?

— Скажи, что ты от илитиира! — тот шепнул оленю, и тот резко поскакал. Было слышно лишь крики молодого целителя.

Келдрин посмотрел на небо, потом на пьяных людей и направился в лес, на серый холм, где, по легенде, растёт проклятый цветок Красной Девицы.

Глава 5: Хижина у серени

Пока Илитиир мчался к деревне за помощью, Элдрин проклинал каждый корень и каждый камень на своём пути. Он тащил ослабевшего Эдрика на плечах, словно мешок с картошкой, и чувствовал, как с каждой минутой тело принца становится тяжелее, а дыхание — всё реже и тоньше. Чёрные вены уже доползли до висков мальчика, превращая его лицо в жуткую маску из тёмного мрамора, по которой пульсировала ядовитая жизнь.

— Держись, парень, — хрипел Элдрин сквозь зубы. — Если ты сдохнешь сейчас, я лично скормлю твоё тело тому озёрному гаду. И не надейся, что я буду плакать у твоей могилы. У меня на это времени нет.

Голос звучал грубо, почти зло, но в нём проскальзывала трещина — тот самый затаённый страх, который фередир ненавидел больше всего на свете. Он не привык бояться за кого-то. Особенно за сопливого принца, которого сам же втянул в эту мясорубку.

Полтора часа изнурительного пути сквозь чащу и болотные испарения. Воздух внезапно очистился. В носу защекотало от резкого, почти дурманящего аромата сирени. Впереди, словно призрак из другого мира, возникло Дерево Сирени. Колоссальное. Ветви, усыпанные тяжёлыми лиловыми гроздьями, светились мягким фосфоресцирующим светом, разгоняя вечную тьму Элдергрина.

Элдрин свернул направо, отсчитал двести шагов мимо массивного серого валуна и замер.

Перед ним стояла хижина илитиира.

Она не была похожа на обычное человеческое жильё. Хижина казалась живым продолжением скалы и леса. Стены сложены из плоских камней, подогнанных друг к другу без единого шва, и густо оплетены серебристым плющом, который слабо подрагивал, словно дышал. Крыша вместо черепицы покрыта толстым слоем изумрудного мха и крупными, размером с ладонь, грибами, что светились холодным лазурным светом. Окна — круглые, небольшие, застеклённые тонкими пластинами полупрозрачного слюдяного камня, сквозь которые пробивался уютный янтарный свет. Массивная дверь из чёрного дуба была украшена тонкой резьбой — созвездиями, которые уже давно исчезли с небосвода Аурелии.

Элдрин толкнул дверь ногой. Внутри пахло сушёными травами, старым пергаментом и чем-то металлическим, словно кровь давно высохла на лезвии. Повсюду висели связки кореньев, на полках теснились склянки с разноцветными эссенциями, а в углу мирно потрескивал очаг с фиолетовым пламенем.

Фередир осторожно опустил Эдрика на длинный деревянный стол в центре комнаты. Принц был в глубоком беспамятстве.

— Ну и где же твой спаситель, длинноухий? — пробормотал Элдрин, осматривая рану. Чёрнота вокруг пореза начала пульсировать, словно живое сердце.

Он бросил взгляд на свою сумку. Драконье яйцо внутри вело себя странно: оно больше не вибрировало, а начало излучать ровное, сильное тепло, словно сочувствовало умирающему мальчишке. Элдрин скрипнул зубами. «Не сейчас, проклятая штука. Не сейчас».

В этот момент снаружи раздался бешеный топот и истошный крик, от которого в лесу замолкли даже цикады. Дверь распахнулась, и в хижину, едва не кувырком, влетел молодой целитель Раду, вцепившийся в гриву гигантского оленя С'арг-тена д'Та́ура.

— Остановите это чудовище! Я сейчас выплюну свои лёгкие! — вопил Раду, сползая с оленя прямо на пол и хватаясь за живот.

Элдрин мгновенно обнажил клинок и приставил его к горлу незваного гостя.

— Ты кто такой? И где илитиир?

— Я... я от него! — прохрипел Раду, поднимая руки вверх. — Целитель. Убери железку, старик, если не хочешь, чтобы парень через сорок минут превратился в кучу гнили!

Элдрин медленно опустил меч, глядя на взъерошенного, перепуганного парня.

— Делай своё дело. Где илитиир?

Раду вскочил на ноги. Его взгляд мгновенно стал профессионально холодным, когда он увидел состояние Эдрика.

— Он ушёл за «Сердцем Красной Девицы»... Ох, ну и задачку вы мне подкинули. С'арг-тен, стой у двери! А ты, хмурый, тащи горячую воду и чистые тряпки. Сейчас мы будем спорить со смертью.

Элдрин грубо посмотрел на целителя.

— Сердце Красной Девицы? Это просто легенда! Ты точно целитель?

— У тебя сейчас нет выбора, — усмехнулся Раду, закатывая рукава. — Или хочешь поспорить?

— Главное, — сказал полевой врач Раду, склоняясь над семнадцатилетним мальчиком с раной на всём бедре, — промыть рану. Конечно, сперва убедившись, что она больше не кровоточит. Промыть водой, желательно холодной. Это заглушит боль. Проверить, нет ли в ране ничего постороннего. Затем наложить успокаивающую или заживляющую мазь, если такая есть.

Раду остановился, вытер пот со лба и вдруг затараторил быстрее, словно боялся, что если замолчит — начнёт трястись:

— С твоим талантом к знахарству это должно быть раз плюнуть. И последний шаг — обмотать рану чистой повязкой. Скоро илитиир принесёт Сердце Красной Девицы. Он сильный мальчик, с ним всё будет хорошо. Обычно люди сразу умирают от яда ползунов, но твой эээ... — запнулся Раду.

— Ученик, — резко сказал Элдрин. — Он мой ученик.

— Твой ученик очень сильный! — выпалил Раду и тут же, не переводя дыхания, продолжил, пока руки сами делали свою работу. — Знаете, проклятия — это всегда история. Грустная история, которой зачастую можно было избежать. Я исцелял волколаков, упокаивал игошей и уничтожал археспоры по всему Континенту. И каждая охота начиналась с того, что кто-то мне рассказывал слезливую сказку, а в конце я раскрывал уродливую правду. Хотите увидеть худшее в человеке — взгляните на проклятых.

Он говорил быстро, почти не останавливаясь, словно боялся тишины. Голос слегка дрожал, но слова лились уверенно — умный парень, который прячет нервы за потоком знаний.

— Проклятия считаются довольно странной формой магии, доступной для магов и жрецов, а также для обычных людей в аффективных состояниях. Последние, даже не имея способностей к магии, могут в качестве своего «последнего вздоха» или просто из-за чрезвычайно сильных негативных эмоций преобразовать действительность. Некоторые проклятия можно снять, а некоторые, как считается, вовсе нельзя... — Раду нервно хохотнул. — Вот как у вашего ученика сейчас — классический случай. Яд ползуна сам по себе не убивает. Он проклинает. Превращает кровь в чёрную смолу. Красиво, правда?

Элдрин только кивал и смотрел в окно. Его руки тряслись. Он не знал, что делать. У него было мало времени — яйцо скоро вылупится, но и принца он не может бросить. Элдрин резко встал с места и, ничего не сказав, вышел на улицу. Взял меч и начал со всей злости рубить растения, ругаясь на старом языке фередиров.

К нему подошёл Раду и, вытирая руки тряпкой, спросил уже тише, но всё ещё болтая от нервов:

— Эээм... что фередир, илитиир и простой мальчик делали у озера замка Квенья? Вы тоже одни из тех идиотов-искателей приключений, которые решили, что они всемогущие и могут убить Феллиону?

Элдрин посмотрел на целителя.

— Как тебя зовут, парень?

— Раду! — неуверенно ответил целитель.

— Так слушай сюда, Раду, — тот схватил парня за шкирку. — Конечно, тебе очень за всё благодарен, но... это не твоё дело! Если мальчик к утру не выживет, то ты отправишься вместе с ним в «вечные земли бегать за белыми бабочками».

— Ладно! Ладно, я понял!

Рядом с ними мирно спал С'арг-тен д'Та́ур, а из хижины было слышно, как Эдрик бредит во сне и тихо стонет от боли.

— Я сделал всё, что мог! Дальше всё зависит от илитиира, — сказал Раду.

Элдрин начал ругаться на родном языке, зашёл в хижину, забрал свой меч и арбалет.

— Ты это куда?

— Я помогу илитииру! Ты оставайся с Эдриком!

— С Эдриком? — Раду попробовал имя на вкус и вдруг резко побледнел. — Постой... это принц Эдрик?! Не-не-не-не! Я не буду в этом мешаться! Я умываю руки, возвращаюсь в деревню к празднику. Я не хочу брать на себя смерть наследника Ксирны! — тот в спешке начал собирать свои вещи.

Элдрин громко фыркнул и хрустнул шеей.

— Ты будешь тут сидеть, пока мы не вернёмся! — громко и грубо сказал он.

— А... а ты куда? — неуверенно спросил Раду.

— Я помогу илитииру. Куда ты говорил, он пошёл?

— На... на Серый холм. По легенде там есть проклятые земли, где растут эти цветы!

— Хорошо.

Элдрин направился в сторону спящего животного и спросил у него:

— Ты чувствуешь своего хозяина? Отвези меня к нему!

— Ты не можешь меня тут бросить... — пробормотал Раду.

Элдрин сел на С'арг-тена д'Та́ура, игнорируя целителя, и поскакал в лес.

— Чёрт! Зараза! Сука! — ругался Раду, махая руками.

Глава 6.Сердце Красной Девицы

Ночь над Лоег Куином сгустилась так плотно, что даже светлячки, обычно пляшущие над топями, исчезли. Келдрин шагал быстро и бесшумно, словно тень, оторвавшаяся от деревьев. Серый холм, о котором шептались местные, должен был находиться здесь — на юго-восточной окраине провинции, где заболоченные леса переходили в каменистые возвышенности. Именно там, по легендам, рос проклятый цветок — Сердце Красной Девицы, питаемый кровью и страхом.

Илитиир ожидал увидеть выжженную поляну, усыпанную костями и пропитанную старой кровью. Вместо этого перед ним открылся скромный, поросший высокой травой пустырь. Посреди него одиноко стояла ветхая хижина — скорее лачуга лесничего или отшельницы, чем место, где могла бы расцвести смерть.

Келдрин остановился на краю поляны. Под капюшоном его ярко-зелёные глаза сузились. Мёртвенно-бледная кожа, которую он привык скрывать от человеческих взглядов, сейчас казалась почти обычной, но в его осанке, в каждом движении всё равно сквозило что-то чужеродное, древнее. Он не боялся. Он просто презирал это место и всех, кто в нём жил.

У дверей хижины стояла старушка.

Сгорбленная, в залатанных тёмных одеждах, она опиралась на корявый посох, вырезанный из чёрного дерева. В одной руке дрожала одинокая свеча, второй она крепко сжимала дверь, словно боялась, что та вот-вот захлопнется сама. Свет падал на её морщинистое лицо, подчёркивая страх в глубоко посаженных глазах. За спиной старушки в единственном маленьком окошке мерцал тусклый огонёк масляной лампы.

Келдрин медленно шагнул вперёд. Трава под его сапогами не шелестела. Он возвышался над женщиной, как сама ночь.

— Я наслышан о проклятии, — начал он ровным, холодным голосом. — Местные боятся даже приближаться к этой поляне. Скот обходит её стороной. А молодые девицы всё равно приходят сюда гадать на женихов. Не ты ли та самая местная ведьма?

Старушка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она посмотрела на него снизу вверх, и в её старческих глазах мелькнуло удивление, смешанное с горечью.

— Местные любят болтать, — ответила она спокойно, почти устало. — Сами опорочили меня ведьмой и выгнали из деревни. — Она кивнула в сторону двери, будто указывая на далёкие огни Лоег Куина. Голос её внезапно окреп, в нём зазвенела обида. — А теперь что, отправили ко мне лесного эльфа, чтобы прикончить старуху? — Она резко плюнула в сторону порога. — Да чтоб им всем счастливо жилось и не хворалось!

Келдрин молча смотрел на неё. Потом поднял взгляд к низкому потолку, словно ожидая, что боги или духи сейчас рассмеются над этой нелепой сценой.

Старушка продолжала, уже чуть громче, почти с вызовом:

— Думаешь, если я старая, то и глупая? Раз пришёл — убивай быстро. Не хочу мучиться. Боли боюсь.

Илитиир выругался на родном языке — коротко, резко, почти беззвучно. Громко вдохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Говорил же: не по твою душу я пришёл. Мне нужен цветок. Сердце Красной Девицы.

Старушка долго и подозрительно изучала его лицо. Потом кивнула, будто приняла какое-то решение.

— Хорошо… Я помогу тебе, илитиир. Скажу, где растёт проклятие. Но сначала послушай мою историю. Без неё ты всё равно ничего не поймёшь. — Она отступила в сторону и толкнула тяжёлую, скрипучую дверь. — Заходи. Внутри теплее, а ночь нынче холодная даже для таких, как ты.

Келдрин шагнул через порог следом за ней.

Внутри хижина оказалась ещё меньше, чем выглядела снаружи. Низкий потолок из почерневших балок давил на плечи, словно хотел прижать к земле. Пол был утоптанным, покрытым слоем сухой соломы, старых шкур и рассыпанных сушёных трав, которые хрустели под ногами. В центре стоял грубый каменный очаг, в котором едва тлели угли, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Над очагом висел закопчённый котелок. У дальней стены — узкая лежанка, заваленная потрёпанными одеялами и подушками, набитыми сеном. Рядом — простая полка с глиняными горшками, пучками сушёных трав и несколькими потемневшими книгами в кожаных переплётах. В углу виднелась низкая, почти незаметная дверца в полу, прикрытая старой медвежьей шкурой. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом дыма, мяты, шиповника и чего-то сладковато-горького — то ли старой крови, то ли проклятых кореньев. Единственный свет, кроме очага, давала маленькая масляная лампа на столе и свеча в руке старушки.

Старушка закрыла за ним дверь, задвинула тяжёлый засов и жестом указала на грубую деревянную скамью у очага.

— Садись.

Она подошла к полке, налила в две глиняные кружки тёмный, пахнущий мятой и шиповником чай и поставила одну перед Келдрином. Пар от напитка поднимался ленивыми спиралями.

Старушка подбросила полено в угасающий очаг. Искры взметнулись вверх, и в такт их танцу её голос зазвучал тише, глубже, словно она говорила не с чужаком, а с самой памятью леса.

— В ту ночь я не была этой дряхлой развалиной, — голос её окреп, в нём проступила давно забытая гордость. — Меня звали Элоиса, дочь лесничего. Золотоволосая, с глазами цвета весенней листвы и станом, прямым, как молодая берёза. Мужчины деревни оборачивались мне вслед, но сердце моё оставалось холодным… пока я не заглянула в саму смерть.

Она прикрыла глаза, и Келдрин увидел, как прошлое оживает в пламени очага.

— Снег в ту зиму лёг на Лоег Куин толстым саваном. Волки выли так близко, что казалось, они уже дышат в щель двери. Я пошла в чащу за хворостом и заблудилась. Сумерки затопили тропу, холод сковал ноги. Я упала в снег, уже готовая принять вечный сон… когда мрак расступился.

Голос старушки стал тише, почти шёпотом.

— Сначала появился свет — холодный, лунный, пробивающийся сквозь ветви старых дубов. А затем — он. Дух Леса. Не человек, не зверь, а сама его суть: тень и душа, сотканная из зимнего тумана и древней коры. Он ступал по глубокому снегу, не оставляя следов. Плащ цвета лунного камня скрывал тело, сильное и безупречное, словно выточенное из белого мрамора. Маска лесного лиса, вырезанная из тёмного дерева, была живой — она дышала, глаза её горели янтарным огнём. Он не сказал ни слова, но я услышала его волю в своём разуме.

Элоиса тяжело вздохнула. Руки её дрожали.

— Он вывел меня сюда, на эту самую поляну. Спас. А потом… потребовал плату. Дух Леса всегда берёт самое дорогое. В ту ночь, под сенью вековых деревьев, на ковре из замёрзшего мха, я отдала ему свою невинность. Его прикосновения были обжигающим льдом, поцелуи крали дыхание. Земля содрогалась от нашего союза, а я… я растворилась в нём, забыв о холоде, о доме, о богах. Мне казалось, что сама жизнь входит в меня вместе с ним.

Она открыла глаза. В них блестели слёзы — не стыда, а горькой, выцветшей тоски.

— Наутро я проснулась одна. Ни примятой травы, ни следов. Только иней на ветвях и пустота внутри. Он забрал мою весну и оставил мне вечную осень. С тех пор я живу здесь, старея в одиночестве, и жду, когда он вернётся за остатком платы.

Старушка посмотрела на Келдрина. В её взгляде теперь не было страха — только усталое знание.

— Ты ищешь Сердце Красной Девицы, илитиир. Но ты до сих пор думаешь, что это просто цветок, который можно сорвать, как сорняк в огороде. — Она усмехнулась уголком рта. — Нет. Тот дух, что забрал мою невинность, оставил мне знание, тяжёлее любых лет. Цветок не растёт в одном месте. Его нельзя посадить и вырастить. Он распускается там, где была пролита невинная кровь и совершено страдание без капли милосердия. Там, где дезертиры перерезали горло крестьянской дочери. Там, где мать потеряла ребёнка от безумия барона. Там, где крик о помощи захлебнулся в болотной воде. Его лепестки питаются не дождём, а невыплаканными слезами и предсмертной мукой.

Келдрин невольно сжал рукоять меча. Перед глазами мелькнул образ Эдрика — чёрные вены, ползущие к сердцу, хриплое дыхание в хижине. Время ускользало.

— Если хочешь найти цветок , — продолжила Элоиса, отступая в тень, — иди туда, где боль ещё свежа. Ищи землю, которая ещё не остыла от предательства. Только там ты найдёшь свой цветок… если, конечно, у тебя хватит духа сорвать то, что рождено из чистого страдания.

Илитиир поднялся. Луна уже клонилась к закату, и долина внизу казалась огромным кладбищем, полным затаённых ужасов. Серый холм был лишь началом. Лес всегда брал плату за жизнь — теперь пришла очередь Келдрина заплатить свою.

— Прощай, Элоиса, — тихо сказал он, возвращая лицу привычную маску холодного хищника. — Надеюсь, твоя плата когда-нибудь будет возвращена.

Он шагнул в ночь. За спиной тихо скрипнула дверь хижины. Впереди лежали самые гиблые топи Лоег Куина — руины древней арки, за которой начинались земли, пропитанные свежей кровью Третьей Северной войны.

Келдрин знал: цветок ждёт именно там.

Глава 7: Луна над багряным полем

Ночь над Лоег Куином была густой, как старое болотное масло, и такой же тяжёлой. Луна висела огромным серебряным диском, заливая всё вокруг холодным, мертвенным светом, от которого даже тени казались острее ножей. В воздухе висел густой запах дыма, жареного мяса, пролитого вина и пота сотен разгорячённых тел. Праздник Койвиэо Ханталэ Мэрэндэ бушевал в полную силу. Барабаны гремели так, что земля под ногами вибрировала, флейты и волынки выводили древние мелодии о богине Амаранте и Хозяйках Леса, а голоса людей — хриплые, пьяные, счастливые — перекрывали даже музыку.

Костры полыхали высоко, выбрасывая в небо искры и длинные языки пламени. Тени танцующих метались по стенам ближайших домов и по стволам старых деревьев, словно призраки, решившие тоже повеселиться. Девушки в венках из полевых цветов кружились в хороводах, парни хлопали в ладоши и подбрасывали их в воздух. Кто-то уже валялся под забором, кто-то целовался в тени, а кто-то просто орал старые песни, не попадая в такт.

Элдрин стоял на краю праздничной поляны, глубоко надвинув капюшон. Он смотрел на всё это веселье с тем самым усталым, циничным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда люди слишком громко радовались жизни. «Празднуют, — подумал он. — А где-то в болотах мародёры режут крестьян, а в хижине умирает мальчишка от яда. Но нет — сегодня нектар и писанки важнее».

Он выругался про себя на древнем эльфийском — коротко, зло, так, что даже собственные уши резануло. Провёл ладонью по лицу, стирая невидимую грязь ночи, и шагнул к ближайшей шумной компании. Пятеро парней и три девушки сидели на толстых брёвнах у одного из костров, передавая друг другу большой кожаный бурдюк.

— Благословенна ночь! — сказал он громко, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы немного дружелюбно. — Вижу, вы тут хорошо отмечаете.

Пьяные лица повернулись к нему. Один из парней, здоровый, с красным лицом, широко ухмыльнулся.

— И правда благословенна, дедушка! Присоединяйся!

Одна из девушек — совсем юная, с растрёпанными волосами и венком, съехавшим на бок — протянула ему бурдюк.

— Глотни, старик! От нашего нектара даже такие древние, как ты, чувствуют себя молодыми!

Элдрин взял бурдюк из вежливости, поднёс к губам и сделал вид, что пьёт. Вино было сладким, густым и обжигающим. Он не проглотил ни капли.

— Не подскажете, в какую сторону Серые холмы? — спросил он как можно небрежнее, возвращая бурдюк.

Вся компания разом замолчала. Веселье на лицах сменилось настороженностью.

— А что старому деду делать на Серых холмах ночью? — прищурился самый рослый парень, сжимая бурдюк крепче.

— Там опасно, — добавил другой, уже сильно пьяный, икнул и вытер рот рукавом. — Даже дикие звери обходят то место стороной. Туман, топи, а ещё говорят, там ведьма живёт.

— Да что вы несёте! — громко перебила их девушка, выхватывая бурдюк обратно. — Там обычное зелёное поле, а рядом просто лачуга старой Элоисы. Только и всего. Люди болтают всякое.

— Не ведьма она, — фыркнула её подруга, грубо отбирая бурдюк. — Родила в молодости урода, вот и выгнали её из деревни подальше. Чтобы беду на всех не навлечь.

— Да не так всё было, — спокойно вмешался симпатичный тёмноволосый парень по имени Замир. Он медленно поднялся, и пьяные девушки сразу уставились на него с обожанием. — Мой дед рассказывал… Когда он был молодым, в деревне жила Элоиса, дочь лесничего. Красивая была — золотоволосая, глаза как весенняя листва. Все парни за ней бегали. А она никому не давалась. Говорила, что поцелует только суженого, который ей во сне является. Однажды зимой пропала в лесу. Семь дней и семь ночей её искали. Ни следа, ни крика. Дед думал, что весной найдёт только кости… А на восьмой день она сама вышла из леса. Здоровая, румяная, сытая. Но ничего не помнила.

Рыжая девушка, стоявшая чуть в стороне от компании, громко фыркнула. Она явно была не из этой деревни — чистое лицо в веснушках, свежий запах леса вместо перегара и дыма.

— Не помнила или не хотела говорить? — вставила она резко. Все повернулись к ней с неприязнью. — Она знала, где была и с кем провела ту неделю. Дух Леса подарил ей дар — видеть будущее. А взамен… она понесла его ребёнка.

— Да в лесу её кто-то трахнул, вот и родила уродца! — заржал один из парней.

— Шлюха она была, — подхватила пьяная девица. — А потом гадать начала, чтобы прокормиться.

Замир смотрел только на рыжую.

— Правды мы никогда не узнаем. Но после её возвращения в деревне начали находить обезглавленных кур и гусей. Животные по ночам орали от страха. Вот за это её и выгнали.

Элдрин слушал молча, но внутри всё напряглось.

— Интересно, — тихо сказал он. — Так в какую сторону мне идти? Хотелось бы лично поговорить с этой ведьмой… Элоисой.

Рыжая девушка шагнула вперёд.

— Я проведу вас, — заявила она громко и решительно. — Мне тут всё равно делать нечего.

Замир уставился на неё с изумлением.

— Саша! Ты что несёшь? Там опасно! Ты даже этого человека не знаешь. Что, если он тебя убьёт?

— Я сама решаю, Замир, — отрезала она. — Ты мне не указ. Даже если ты сын старейшины, это не делает тебя моим господином. Я из другой деревни и своей жизнью распоряжаюсь сама.

Элдрин выругался про себя на древнем эльфийском, устало вытер лицо и грубо бросил:

— Да плевать мне на вас всех. Проводники мне не нужны. Сам найду. Просто скажите направление.

Саша не отступила. Она схватила его под руку и потащила к оленю. Замир попытался остановить её, но девушка грубо фыркнула и отвернулась.

Фередир молча помог Саше забраться на спину С’арг-тен д’Таура. Девчонка оказалась лёгкой и цепкой. Олень фыркнул, почуяв чужой запах, но подчинился.

— Держись крепче, — буркнул он, садясь позади неё. — И не ори, если испугаешься. Я не собираюсь тебя нянчить.

Саша только коротко кивнула. В её глазах не было страха — только упрямство и что-то ещё, чего фередир пока не мог разобрать.

Олень сорвался с места и понёс их прочь от праздничных огней, в сторону Серых холмов. За спиной ещё долго слышался смех, музыка и пьяные крики. Ветер хлестал по лицу, неся запах болот, хвои и ночной сырости. Лес вокруг них становился всё гуще, тени — длиннее. Луна то и дело пряталась за ветвями, оставляя дорогу в полумраке.

Они доехали до зелёного цветочного поля примерно в километре от старой хижины. Саша стукнула Элдрина по плечу, и олень остановился посреди белого моря цветов. Они спешились.

И в тот же миг из темноты обрушился рык.

Фередир не думал. Он просто толкнул девушку в сторону — сильно, грубо — и принял удар на себя.

Саша откатилась и метнулась за ближайшее кривое дерево. Страх был, но в глазах горел жадный интерес. Она не отвернулась.

Серебряный диск луны заливал поле мертвенным светом. Белые цветы жадно впитывали свежую кровь. Перед Фередиром стояло существо из самых тёмных бестиариев — шестихвостая белая лиса, поражённая безумием Тенебриса. Шкура изодрана в клочья, из пасти капает густая чёрная слюна, шесть хвостов хлестали воздух дымными всполохами красного тумана.

Фередир не медлил. Два клинка — один из метеоритной стали, другой мерцающий призрачной лазурью — запели свою похоронную песнь.

Зверь бросился вперёд размытым белым пятном. Первый клинок принял удар когтей, высек искры. Второй, вспоров воздух, прочертил глубокую кровавую борозду по боку твари. Лиса взвыла — звук был такой, будто сама луна треснула. Она крутнулась волчком, пытаясь достать фередира хвостами. Каждый удар был тяжёлым, как таран.

Фередир ушёл перекатом. Сапоги раздавили нежные лепестки в кашу. Он не чувствовал ни страха, ни ярости — только привычный холодный ритм боя. Сталь звенела о кость. Лазурный клинок рвал шкуру, оставляя за собой шипящие синие ожоги. Кровь брызгала на белые цветы, на его плащ, на лицо.

Лиса прыгнула снова. Один из хвостов хлестнул по воздуху и задел плечо фередира. Боль была острой, но он лишь оскалился. Ответный удар пришёлся точно в морду. Зверь отлетел, оставляя за собой дорожку крови.

Они кружили по полю, топча цветы. Лиса нападала снова и снова — яростно, отчаянно, словно защищала что-то важнее собственной жизни. Фередир парировал, контратаковал, уворачивался. Его дыхание стало тяжёлым, но движения оставались точными, экономными. Это была не битва за честь. Это была грязная, яростная резня на поле, которое уже слишком много всего повидало.

Наконец он вонзил лазурный клинок в горло твари по самую рукоять. Лиса дёрнулась раз, другой… и рухнула в море белых цветов. Кровь хлынула густой, тёмной струёй.

Где-то неподалёку раздался отчаянный крик.

— Нет! Нет!!!

Из-за деревьев, хромая, бежала старуха Элоиса. Она упала на колени рядом с мёртвой лисой и обхватила руками окровавленную морду.

— Доченька моя… Зачем ты пришла сюда? Я же говорила — беги, прячься…

Тело лисы начало меняться. Шерсть таяла, кости вытягивались. Через несколько страшных секунд перед ними лежала обнажённая девушка лет двадцати — красивая, с серебристыми волосами, разметавшимися по белым цветам. Из перерезанного горла толчками вытекала кровь, впитываясь в землю.

Элоиса прижала мёртвое тело к груди и зарыдала — тихо, надрывно, как может рыдать только мать, потерявшая ребёнка.

Фередир медленно подошёл и осторожно положил руку на плечо старухи.

— Я… я не знал, — голос его был хриплым. — Она напала первой. Мне пришлось. Мне очень жаль.

Келдрин вышел из тени деревьев. Его ярко-зелёные глаза были холодны, как всегда, но в них мелькнуло что-то похожее на усталое понимание. Он посмотрел на Фередира и молча покачал головой.

К ним подбежала Саша. Следом из леса вылетел Замир — весь в поту, плащ порван, дыхание сбитое.

— Саша! — закричал он, бросаясь к девушке и обнимая её так, будто боялся, что она исчезнет. — Ты в порядке? Я шёл за тобой… боялся, что с тобой что-то случится. Услышал рык, крики… бежал изо всех сил. Думал, больше тебя не увижу…

Саша ответила ему внезапным, отчаянным поцелуем.

Келдрин тихо повернулся к Фередиру.

— Что вообще тут, мать твою…

Он не договорил.

Там, где пролилась кровь лисы, начали расти алые цветы. Сердце Красной Девицы. Лепестки раскрылись жадно, словно голодные рты. Целое поле их выросло за несколько секунд, питаясь смертью и горем.

Элоиса подняла залитое слезами лицо. Глаза её горели ненавистью и болью.

— Забирайте свои проклятые цветы, — прохрипела она. — И проваливайте в Вечную Пустоту за Вратами Ночи!

Элдрин хотел сказать что-то — хоть слово утешения. Но посмотрел на старуху, обнимающую обнажённое тело своей дочери, и понял: любые слова здесь будут лишними. Он просто кивнул остальным.

— Уходим. Оставим её наедине с дочерью.

Они забрали несколько цветов и двинулись прочь по полю. Элдрин обернулся лишь однажды.

У тела девушки стояла Элоиса. А рядом с ней в лунном свете появился высокий мужчина в маске лесного лиса. В руке он держал фонарь с холодным голубым пламенем. Он мягко положил ладонь на плечо старухи. Туман сгустился — и оба растворились в нём, словно их никогда здесь не было.

— Эту ночь я запомню на всю жизнь, — эмоционально говорил Замир, шагая рядом с Сашей. — Нет, я напишу про тебя балладу, старый фередир по имени Элдрин, который спас деревню Лоег Куин!

— Он не спас Лоег Куин, — резко ответила Саша. — Он всего лишь убил невинную лисицу, которая испугалась за мать.

Они спорили всю дорогу, громко и яростно, совершенно не обращая внимания ни на двух молчаливых воинов, ни на огромного волшебного оленя, что шёл за ними следом.

Келдрин покосился на Элдрина.

— Значит, ты Элдрин?

— Угу. А ты, похоже, Келдрин? — тихо ответил фередир. — Твой зверь привёз меня по твоим следам. Вовремя. Раду, конечно, очень юный и болтает без умолку… но дело своё знает.

Келдрин посмотрел на С’арг-тен д’Таура и усмехнулся уголком рта.

— Это не питомец. Это божество. А насчёт Раду… если честно, я очень в нём сомневался.

Элдрин угрожающе посмотрел на илитиира. Тот тут же добавил:

— Но я рад, что он помог юному принцу.

Они дошли до перекрестка, где тропа расходилась в трёх направлениях. Келдрин резко остановился и повернулся к молодым людям, которые до сих пор спорили.

— Здесь мы вынуждены прощаться, — холодно сказал он. — И надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

Он одним движением запрыгнул на спину С’арг-тен д’Таура и протянул руку Элдрину.

Старый фередир посмотрел на Замира и Сашу, затем на илитиира. В его голосе прозвучала усталость мудреца, который уже слишком много видел.

— Тут и гадать не надо, Замир. Ты не сможешь удержать Сашу в клетке. Она свободная птица, а характер у неё — огонь. Прощайте. И благословенна ночь.

Он взял протянутую руку, легко забрался на оленя. Зверь фыркнул, ударил копытом и сорвался с места. Через мгновение они исчезли в ночном лесу, направляясь к хижине среди Серых скал.

Саша и Замир остались стоять посреди тропы.

Несколько секунд они молчали, ошеломлённые. Потом одновременно расхохотались — коротко, нервно, почти истерично. А уже через миг снова начали спорить, громко и яростно, обсуждая каждое слово старого фередира.

Лес вокруг них был равнодушен.

Где-то далеко, в хижине, ждал умирающий принц Эдрик. А в небе всё так же висела огромная, холодная луна, равнодушная ко всему.

Ночь в Лоег Куине только начиналас.

Глава 8: Сон королевского щенка

В те часы, когда тело юного принца Эдрика лежало в тяжкой борьбе со смертельным ядом ползуна, разум его, отягощённый лихорадкой и тьмою, блуждал в иных краях, далёких от мира бодрствующих. Ибо нередко случается, что, когда плоть слабеет и близка к пределу, дух восстаёт и странствует по тропам, неведомым живым, в землях грёз и древних видений, где время течёт иначе, а судьба говорит голосом ветра и листьев.

Так и предстал перед очами Эдрика дремучий, неведомый лес, окутанный вечным сумраком, словно плащом из самой древней тьмы. Не был это светлый лес Элдергрина, ни мрачные топи и болота Лоег Куина, ни глубокие пещеры Пурпурфиелда. Нет, то был мир иной, древний и таинственный, словно застывший во времени ещё до Раскола Семи Осколков, — мир, где каждое дерево помнило песни, что пелись при сотворении Аурелии, а камни шептали имена забытых королей.

На окраине сего леса, там, где могучие стволы, словно колонны великого зала, тянулись к небу, скрытому от глаз густыми кронами, возвышались руины. Старые, замшелые камни, поросшие густым мхом и вьющимися лозами, образовывали величественную арку — врата, подобные тем, что вели некогда в чертоги забытых владык или в иные миры. Сквозь проём арки струился смутный, манящий свет, тёплый и золотистый, словно далёкие фонари в чертогах эльфийских королей или огоньки очагов в домах, давно ушедших под землю.

Кругом царила глубокая, благоговейная тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом листьев да хриплым карканьем воронов, что восседали на вершинах полуразрушенных стен, словно стражи или вестники судьбы. Глаза их были мудры и всевидящи, будто они знали все тайны, что хранил этот лес с начала времён.

По обе стороны от арки возвышались два могучих, древних дерева, чьи корни, подобно жилам земли, уходили глубоко в недра, а ветви переплетались высоко над головой, образуя живой свод. Сквозь него пробивались лишь редкие лучи света, серебристые и трепетные, словно благословение уходящих звёзд. Эти деревья стояли как стражи, молчаливые и неподкупные, охраняя вход в заповедные пределы.

На земле, среди камней и корней, росли грибы — яркие, кроваво-красные с белыми крапинками, словно капли застывшей крови на сером ковре мха. Они добавляли пейзажу странную, тревожную красоту, напоминая о том, что даже в самом прекрасном и древнем месте может таиться опасность или древнее проклятие.

У самых врат стоял путник. Высокий и стройный, облачённый в просторный плащ серо-зелёного цвета, что сливался с сумраком леса. Лицо его скрывал глубокий капюшон, но осанка выдавала благородство и силу. В правой руке он держал посох из тёмного дерева, на конце коего мерцал маленький, но чистый огонёк — не обычный огонь, но свет древней магии, что не чадит и не угасает.

То был не простой странник. В нём чувствовалась кровь древних родов, а в глазах, когда он поднял их к арке, светилась решимость и глубокая, неугасимая надежда. Сердце его трепетало, ибо он знал, что путь этот ведёт не просто сквозь руины, но сквозь завесу между мирами — к чему-то важному, что могло изменить и его судьбу, и судьбу тех, кого он оставил за гранью сна.

Путник сделал шаг вперёд. Камни под его ногами зашуршали, словно пробуждаясь от долгого сна. Вороны на вершинах руин взмыли в воздух с громким, пронзительным криком, будто возвещая о приходе нового гостя. Деревья зашептались — тихо, протяжно, словно делясь между собой секретами, хранимыми веками.

Но путник не дрогнул. Он знал: путь будет труден и полон испытаний. И всё же он сделал ещё шаг, а затем ещё один, пока не оказался прямо под сводами древней арки.

Сквозь неё открывался иной мир — мир, полный магии и неразгаданных тайн, мир, который манил и звал его вперёд. И он, не колеблясь более, шагнул в сияние, навстречу неизвестности.

Но не один был старый мудрец в этом походе. У самой кромки замшелой тропы, в тени исполинского корня, затаив дыхание, стоял его верный спутник и преданный ученик. Взгляд юноши был устремлён на спину учителя, и в нём читалась смесь благоговейного трепета и непоколебимой решимости.

Звали юношу Эдрик. То был отрок дивной красоты, чьи черты ещё не огрубели от жизненных невзгод, но уже хранили отпечаток благородства древнего рода. Золотистые волосы его, цветом подобные спелой пшенице под лучами заходящего солнца, мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя лицо, которое, казалось, самой природой было создано для доброй, чуть застенчивой улыбки. Глаза его, ясные и небесно-голубые, всегда горели неугасимым огоньком любопытства и робкой надежды на великое будущее. В их чистых глубинах не было и тени того древнего, липкого страха, что принёс в этот мир Тенебрис — лишь свет, пробивающийся сквозь тьму.

В дорогу Эдрик оделся просто, но добротно, предпочитая, однако, камзол из тонкого синего бархата с искусным золотым шитьём — гербом его далёкой отчизны, Ксирны. На груди его, под плащом, всегда сиял фамильный кулон — талисман матери, а на поясе, в богато украшенных ножнах, покоился изящный меч — клинок, который он носил пока скорее как символ высокого статуса, нежели как грозное орудие войны.

Маг, подойдя к самой арке, на мгновение замер. Медленно, с торжественным величием, он поднял свой посох и коснулся его навершием древнего, испещрённого рунами замкового камня.

В то же мгновение воздух задрожал. Тишина, царившая в Чаще, взорвалась низким, вибрирующим гулом, словно сама земля застонала от пробуждающейся силы. Из-за арки, из самой глубины прохода, ударил ослепительный, невыносимо яркий свет. То был не мягкий свет фонарей, чудившийся путнику издалека, а яростное, пульсирующее сияние первозданной магии, прорывающееся сквозь завесу миров. Вороны с криком взмыли ввысь, а вековые деревья, казалось, почтительно склонили свои кроны перед открывшимся порталом.

Волшебник, не оборачиваясь, сделал первый шаг и исчез в ревущем потоке света. Эдрик, набрав в грудь воздуха и сжав рукоять своего меча, шагнул следом за учителем, и Сумеречная Вуаль сомкнулась за его спиной.

Головокружение прошло быстро, сменившись чувством глубокого, почти неестественного покоя. Они не выпали из портала, но словно выплыли в совершенно иной мир, о котором не было сказано ни слова ни в одном древнем свитке, ни в одной старой легенде. Это не была Тень, не пустота и не царство мёртвых. Это был мир, пробуждавшийся в самом сердце древности, мир, хранимый от глаз смертных с начала времён.

Они стояли на мягком, изумрудном мхе, устилавшем землю, словно самый драгоценный бархат, сотканный руками эльфийских ткачих. Дыхание перехватило. Свет, проникавший сюда, был не похож ни на солнечный, ни на лунный: он был мягким, рассеянным, но невероятно сияющим, словно сам воздух светился изнутри. Он пробивался сквозь гигантский, сплетённый купол листвы высоко над головой, где кроны древних деревьев образовывали живой, дышащий свод.

Да, это был лес, но такой, какого не знал ни один живой смертный. Деревья были колоссальными — их стволы, покрытые густым мхом и дикими орхидеями, уходили в невообразимую высь, сплетаясь в вышине в единое целое, словно колонны великого, забытого храма. У их подножия буйствовали папоротники и травы, которых никогда не касался плуг человека, а воздух был чист, как горный ручей в первый день весны, и наполнен сладостью экзотических цветов и свежестью первозданной воды.

Прямо перед ними, прокладывая путь среди поросших мхом камней, журчал хрустальный ручей. Воды его были так прозрачны, что каждый камушек на дне казался драгоценным самоцветом, а на поверхности играли серебристые блики. И в этом ручье, прямо в его светлых струях, стояли они — существа из древнейших мифов и преданий.

Единороги. Три, а может, и четыре благородных зверя. Их шерсть сияла чистым серебром в лучах пробивающегося света, а витые рога, увенчанные лёгким сиянием, указывали в небо, словно вопрошая у звёзд. Они не заметили пришельцев — или, по крайней мере, не подали вида. Спокойно и величаво пили они воду, ступая изящными копытами по светлому руслу, и в каждом их движении сквозила царственная грация и невыразимая, первозданная чистота, какую не запятнает ни одно зло этого мира.

Маг медленно опустил посох. Лицо его, обычно такое непроницаемое и суровое, теперь выражало глубокое, почти благоговейное потрясение. А Эдрик… Эдрик просто стоял, не в силах пошевелиться. Его небесно-голубые глаза были широко распахнуты, и в них отражались и ручей, и сияние единорогов, и весь этот нетронутый, первозданный мир. Весь тот мир войн, предательств и тьмы, который он знал, казался теперь таким далёким, ненастоящим и ничтожным перед лицом этой древней, нетронутой красоты.

Это был рай, забытый богами и людьми, сокрытый в сердце вечности. И они были его первыми, незваными гостями.

Здесь, у истока этой красоты, даже камни не шептали — они пели беззвучную, древнюю песню о начале времён. И герои, стоящие в благоговейном молчании, знали в глубине сердца, что их настоящий путь только начинается.

Они оказались в самом сердце первозданной пущи, где исполинские кроны сплетались в живой свод, не пропускавший капризных ветров внешнего мира. Воздух здесь был тяжёлым и сладким, напоённым дыханием влажного мха и древних чар, что дремали в корнях с начала времён. Юный Эдрик и его наставник замерли на берегу ручья, чьи воды, подобные расплавленному серебру под неверным светом сокрытой луны, тихо переговаривались с прибрежной галькой. Ночь обволакивала их, точно бархатный плащ, и в этом затишье над зеркальной гладью начался великий танец.

То были не просто светлячки, но искры небесного огня, заточённые в теле земных созданий. Они кружились в замысловатых хороводах, чертя в сумраке пылающие руны изумрудом, сапфиром и червонным золотом. Эдрик, чей взор ещё не затуманился заботами зрелых лет, глядел на это диво, затаив дыхание. Старый маг лишь едва заметно улыбнулся, опираясь на свой посох, в глубине древесины которого пульсировал ответный свет.

— Внимай, Эдрик, — молвил он едва слышно. — Ибо перед нами те, кто помнят мир ещё до первого рассвета. Редкая милость — узреть их игры.

Внезапно один золотистый огонёк, ведомый любопытством, отделился от сонма сородичей и опустился в подставленные ладони юноши. Там, в тепле человеческих рук, открылось истинное обличье духа ручья. Это был крошечный пикси, не больше пальца высотой, но обликом подобный прекрасному юноше из дивного народа. Его серебристые волосы были всклокочены, как прибрежная пена, а в озорных глазах плясали искры первозданного хаоса. Одетый в одежды из паутины и палых листьев, он сидел на ладони Эдрика, скрестив ноги, и в улыбке его таилась мудрость, не подвластная тлену.

— Ты поймал меня, сын смертных, — прозвенел его голос, тонкий, точно струна арфы. — Ныне я в твоей власти. Исполнить ли мне твоё сокровенное желание или же ты отпустишь меня по доброй воле, как велит честь твоего рода?

Наставник шагнул ближе, и в его глазах вспыхнуло узнавание древних преданий.

— Дух текучей воды… — выдохнул он. — Не шевелись, Эдрик. Такие встречи — предвестье великих перемен.

Но не успел юноша вымолвить и слова, как лесная тишина раскололась. Сначала донёсся гул — мерный, громоподобный топот, от которого содрогнулась сама земля. Пикси, испуганно пискнув, растворился в воздухе радужной пылью. Из тумана, точно призраки забытых битв, вырвались они — воинство Вечного Леса.

Кентавры, могучие и грозные, явились первыми. Их человеческие торсы были закованы в доспехи из тёмной стали и выдубленной кожи, на которых тускло мерцали руны защиты. Гривы их развевались, точно боевые стяги, а в руках они сжимали тяжёлые копья и тисовые луки, чей изгиб сулил неизбежную смерть.

Вслед за ними, легко и бесшумно, точно тени среди деревьев, скакали девы-олени — грациозные воительницы, чей облик сочетал в себе девичью красу и дикую мощь лесного зверя. Их стройные оленьи ноги, покрытые серебристой шерстью, едва касались мха, а влажные глаза сверкали холодным блеском стали.

Окружение сомкнулось мгновенно. Одна из лесных дев, чьё чело венчал венок из дубовой листвы, направила острие копья в грудь принцу. Улыбка её была прекрасна, но лишена сострадания, точно сама природа, карающая нарушителя границ.

— Вы дерзнули ступить на запретные тропы, смертные, — голос её шелестел, подобно палой листве в час бури. — Отныне ваша судьба принадлежит лесу.

Магические путы из живого плюща и сплетённого лунного света в мгновение ока сковали руки странников. Ни мудрость мага, ни благородство принца не могли противостоять этой стихийной силе. Ведомые грозным конвоем, пленники исчезли в густой чаще. Лес сомкнулся за ними, поглощая звуки погони, унося их туда, где древняя сказка оборачивается суровой правдой, а границы миров стираются в вечных сумерках.