Загрей

Глава 1. Кукла

Утром стоило немалого труда вспомнить свое имя. Но все же он вспоминал всякий раз. Это было симптомом. Не хорошим и не плохим, а просто симптомом, как свет за окном был симптомом утра. Утро, похожее на вчерашнее: день, не похожий на утро. Вечером, если выйти к реке, можно увидеть полоску оранжевого заката. В его лучах волны, что барахтаются у берега, кажутся медными. В рыжих бликах мерещатся чьи-то лица. Можно принести сачок и ловить их в густой черной воде. Порой удается поймать. Бледный комок слизи пролежит на камнях до утра и высохнет, а сачок придется долго мыть под краном.

Прежде ЗАГРЕЙ любил заниматься ловлей, а теперь редко спускается к реке. И еще, он

никогда не вставал с рассветом. Он просыпался, когда уже было светло, и день, разрезанный на шесть неравных долей стальным переплетом огромного окна, стекал к полудню. Окно слегка накренилось вовне, и потому открывалась только одна крайняя рама-дверь, через которую ЗАГРЕЙ выходил на балкон, перешагнув через низкий подоконник. ЗАГРЕЙ называл этот выход прогулкой. Ведь это важно – что и как назвать, и при этом запомнить название.

Балкон велик, его серая плита покрылась паутиной трещин, а решетка, первоначально сплетенная в ветку с металлическими коваными листьями, переиначилась в замысловатую паутину, из которой то там, то здесь торчали острые иглы. ЗАГРЕЙ шагнул на балкон. Не то что бы он любил здесь гулять, нельзя сказать даже, что он стремился. Он тек. Так течет вода с более высокого места к более низкому. Балкон был более низким местом, и ЗАГРЕЮ надо было сюда перетечь, чтобы в низине выкурить сигарету. В низком месте ЗАГРЕЙ становился выше. Свою тень он прилеплял к стене комком жвачки, и каждый раз бледно-фиолетовый абрис был чуть длиннее, чем прежде, и это радовало, хотя с другой стороны, могло и печалить. Но пока он не позволял себе печалиться по этому поводу. Он умел не позволять себе. Как не позволила решетка себе быть металлической веткой с листьями и не пожелала стечь бесформенной кляксой металла. Надо уметь удерживать форму. Искусство удержания формы дается с рождения или не дается вовсе, и об этом тоже не стоит печалиться, как и о многом другом.

В углу на балконе стоял огромный глиняный горшок, и в нем росла вишня. Сейчас деревце было в белых цветах. Появление вишни на балконе – это маленькая тайна ЗАГРЕЯ. У него есть тайны, и это приятно.Косточку он нашел возле таверны и принес домой. Таскать ил с реки и пыль с дороги в огромный глиняный горшок пришлось долго. Косточку он медлил сажать – боялся, что не вырастет. Но все же отважился, посадил. И деревце выросло, и теперь цвело постоянно. Стоит облететь лепесткам – глянь, на ветках вновь белые пузырьки бутонов. Вот только плодов на вишне не было еще ни разу.

Напротив балкона почти вплотную – стена, а в стене окно, стекло посерело от пыли и заоконная тьма казалась не черной, а серой, то есть серая тьма пыталась притвориться серым светом. ЗАГРЕЯ волновал вопрос: какая разница между серой тьмой и серым светом. Но пока он не нашел ответа. В другой стене, той, что слева окон не было вообще. И в той, что справа – тоже ни окон, ни дверей. Узкий колодец открывался только в небо. И то, что падало сверху, навсегда оставалось внизу, застревая в осколках булыжника. Дохлая птица, упавшая сверху, и выброшенная кем-то нагая желтая кукла лежали рядом. Может быть, кукла выпала из окна напротив? Но ЗАГРЕЙ не видел, чтобы рама открывалась. За окном ничего не происходило, там днем за днем прозябала поседевшая от времени пустота.

ЗАГРЕЙ швырнул недокуренную сигарету. Кукла внизу протянула желтую руку и схватила хабарик, вдавила в полуоткрытый рот, прикусила четырьмя белыми острыми зубками и затянулась. Табачный дым вырвался из пробитой гвоздем щеки, из сочленений ручек и ножек. ЗАГРЕЙ усмехнулся. Может, скатать хлебный шарик и швырнуть вниз – поглядеть, как будет кукла его жевать. Но стоит ли? Стоит ли длить ее жизнь? Лишив хлеба, быстрее лишишь ее нечаянно дарованной жизни. Или не лишишь? И кукла начнет грызть трупик дохлой птицы и покрывать желтыми экскрементами булыжники двора. ЗАГРЕЕВА тень на стене постепенно росла, и доросла до карниза под крышей. Но при этом сделалась такой бледной, что почти не угадывалась. Никто не желал оживления куклы, но она ожила. Может, спустить ей вниз веревку, пусть поднимется наверх, перебирая неловкими целлулоидными ручонками? Или все же бросить ей хлеба? О чем мечтает она, лежа внизу, о спасительной веревке или о куске хлеба? О чем молит и главное – кого? По сравнению с ней ЗАГРЕЙ был не великаном – богом; тень его переросла стену и попыталась отразиться на небе. Так о чем же просит кукла? ЗАГРЕЙ прислушался, но не услышал ничего. Если она и молила, то молила безмолвно. Ему самому предстояло решить, что ей дать: веревку или хлеб. Он подумал и не дал ничего.

Интересно, испытывала ли ожившая кукла боль? Не боль от пореза или от удара – ясно, что простая боль была ей недоступна. Но ту боль, что испытывал ЗАГРЕЙ постоянно, едва разлеплял глаза – ночью ли, утром, не важно, могла ли кукла ее ощущать? Боль просыпалась вместе с ЗАГРЕЕМ, глухая, нудная, ее можно было терпеть, ибо она не была чрезмерной, но иногда сводила с ума, и тогда хотелось кричать, выть, кусаться. Или убить кого-нибудь, неважно кого. Определить, где гнездится боль, было невозможно. Она просто была, где-то внутри ЗАГРЕЯ, фантомом бродила по телу, вспыхивала то там, то здесь, и исчезала, едва он пытался прислушаться к ней и определить очаг. Но стоило перестать вслушиваться в себя, как боль возвращалась, торжествуя, она наносила удар, а потом постепенно стихала, но никогда не исчезала насовсем.

Вода в умывальне была желтой и пахла болотом. Кран не закрывался, и вода текла всегда, уходя не в сток, а в трещину в стене. Вода была не холодной и не теплой, немного жирной на ощупь. Неодетый, закутанный во влажное полотенце, ЗАГРЕЙ присел он к столу. Старинный светильник изогнулся бронзовым телом, как живое тело перед Венериным спазмом. В носике светильникатлел желтый огонек, жидкость из огненной реки за ночь не успела иссякнуть. За день светильник наверняка выгорит. Значит, следующей ночью у ЗАГРЕЯ не будет света, потому что сегодня за огнем он не пойдет. ЗАГРЕЙ подумал о предстоящем дне с отвращением, о лежащим за днем нынешним «завтра» – без желания. Они его не манили, потому что не обещали ничего. Перед ЗАГРЕЕМ лежала раскрытая тетрадка и перо. Чернила были невидимыми. Но ЗАГРЕЙ умел читать написанное симпатическими чернилами. Тетрадь была исписана уже до половины, и каждая страница не закончена.

На стене напротив висела картина. Белые струпья краски прорастали из струпьев черных. Изумрудная вода отражала небо. Небо было лиловым. По острым скалам, раня белые нежные ступни, ходил человек в белой хламиде и разбрасывал жемчужины. Они падали в воду и становились каплями крови. В воде плавала нагая женщина и предавалась любовным утехам с морским лупоглазым чудищем. Бледный длинный язык чудовища обвивался вокруг шеи любовницы. Женщина запрокидывала голову так, что глаза ее смотрели на зрителя. Руки женщины ухватились за роговые гребни на спине твари, ее полные ноги сдавливали скользкие бока монстра.

Внизу холста была краткая подпись. «Вин», – значилось на холсте. Странное имя для художника. Но даже его живописец забывал после того, как ставил подпись.

– Мерзкая картина, побыстрее бы ее забрали, – сказала Прона.

Она сварила кофе. Кофе у нее всегда получался горький. Не просто горький – наигорчайший. И сколько сахара ни клади – сладости почувствовать невозможно. Но все же ЗАГРЕЙ пил ее кофе. Морщился, но пил. Другого попросту не было.

– А мне нравится, – сказал ЗАГРЕЙ, разглядывая картину.

– Этот придурок в белом похож на моего супруга, – фыркнула Прона.

Он смотрел на Прону и думал, любит ли он ее? Но никак не мог определить, что понимать под словом «любить». Что-то не складывалось. Он любил и не любил. Хотел, чтобы она немедленно убралась из его комнатушки, и мечтал, чтобы осталась. Глядя на Прону, он думал всегда только о себе. Потому что думать о ней было трудно, вернее – невозможно. Он не знал, как она относится к нему, он даже не надеялся, что он ей нравится. Скорее всего, она никак к нему не относится. Много раз он пытался спросить, но слова застревали в горле. Не надо спрашивать – пусть все будет, как есть. Она приходит и остается. Потом уходит. Каждый существует отдельно от другого. Нельзя зависеть от другого... Он вспомнил куклу в колодце двора, захотелось вернуться и бросить ей хлеба. Но ЗАГРЕЙ остался сидеть.

И вдруг сказал, сам не зная зачем:

– Ты не любишь мужа.

– И за что мне его любить? – тут же вспылила она. Он заметил, что в последние дни она не может разговаривать ровно, все время кричит, все время на взводе. Значит, скоро исчезнет. А ему опять ждать. – Он украл и изнасиловал меня. А потом сделал своей женой. Надо же, какая милость! За нее мне с ним никогда не расплатиться! Даже если я буду изменять ему с каждым встречным.

Знал, что не надо было спрашивать! Оказывается, он – первый встречный. И только.

– Почему ты сюда возвращаешься? Из-за плодов граната, да?

– При чем тут гранат? Все это вымысел – насчет таинственной пищи, вкусив которую уже нельзя уйти. Сбежать всегда можно, если знать дорогу. Все куда проще: на той стороне я никому не нужна. – Она ела гранаты и разбрасывает косточки. Даже в кровати ЗАГРЕЙ их постоянно находил. Уходя, она всегда оставляет несколько гранатов на столе. ЗАГРЕЙ их съест. Она вернется и будет искать. Она запрещает ему есть гранаты. Но всегда их оставляет. Чтобы было, за что его ругать.

– А твоя мать? – он задавал вопросы без интереса. Ему не было никакого дела до ее матери.

– Ха-ха! Ну конечно, любящая мамочка! Она радуется моему появлению два дня, от силы три. А потом забывает, что я вообще есть на свете. У нее дела. Куча важных дел. Там у них у всегда дела. Я когда-нибудь сойду с ума от их дел. И чего они суетятся, если все равно будут здесь? Так что, когда мне становится совсем тошно, я возвращаюсь. Позволяю супругу разок меня трахнуть, а потом иду к тебе.

Он ей не верил. ЗАГРЕЙ никогда ей не верил. Она врала и даже не находила нужным это скрывать. А может быть, она говорила правду? Впрочем, ЗАГРЕЮ было все равно, говорит она правду, или врет.

– Иногда он пытается меня выследить, надевает свой золотой шлем, который делает его невидимым и крадется за мною следом, – Прона засмеялась. Нехороший, ядовитый смех – она всегда так смеялась. – Вся его сила в этом дурацком шлеме. Даже когда он меня насиловал, он надел шлем. И теперь, исполняя супружеские обязанности, напяливает шлем. Иначе не может. Ничего не может делать без шлема.

Она сделала многозначительную паузу, ЗАГРЕЙ тоже молчал. Она только что выдала ему тайну ДИТА и хотела, чтобы он что-то ответил: обрадовался или, напротив, заверил, что знать про золотой шлем ему совершенно ни к чему, и вообще плевать на ее отношения с повелителем. Но ЗАГРЕЙ ничего не сказал. Просто потому что не знал, нужна ему тайна ДИТА или нет.

– Ты еще не собираешься на ту сторону? – спросил он.

– Пока нет. – Она засмеялась и передернула плечами.

– Но вроде пора.

– Еще рано. Рано! – повторила она нараспев.

Конечно, лгала. Она всегда лгала. Но ЗАГРЕЙ чувствовал приближение ее ухода. Внезапно им как будто тесно становилось друг подле друга. Но если ЗАГРЕЙ спрашивал, не пора ли ей в вышний мир, она непременно отвечала «нет». А на следующий день исчезала и отсутствовала долгие месяцы. Только она и ТАНАТ покидали этот мир.

Прона уселась на кровать, закурила. Ее тело было загорелым, бронзовым, блестящим, и ягодицы, и грудь, ни единого белого пятна.

– Что ты делала на той стороне? – спросил он.

– Работала в лупанарии.

– Тебе нравится в лупанарии?

– Конечно же, нет! – она опять закричала.

– Тогда зачем? Ты можешь выращивать цветы.

– Полевые цветы? Кому они нужны, если есть садовые розы, до горизонта тянутся поля тюльпанов, если хризантемы перевозят вагонами!

– Тогда зачем?.. Зачем?.. – Он смотрел ей в глаза. На дне ее зрачков было презрение. Только холодное презрение и ничего больше. – Прихвати с собой Хароновых монет. Их много, перевозчик не заметит пропажи.

– Какой ты умный! – воскликнула она с издевкой. – Я всегда беру монеты, но мне хватает лишь на три дня.

– Значит, тебе нравится работать в лупанарии, – не то что бы ЗАГРЕЙ хотел уличить ее во лжи, его раздражало, что она считает его глупцом.

– Да нравится. Нравится! Ты против? Или будешь бить меня, как ДИТ?

– Нет. Разве я имею право что-то тебе приказывать?

– А хотел бы? – она прищурилась. Ждала ответа. Сказать «нет», сказать «да» – равносильно проигрышу. Ни один ответ ей не понравится – это точно.

– Я хочу пойти с тобой в тот мир и быть там твоим возлюбленным, – он давно готовился это сказать. Он даже репетировал эти слова и раз сто произносил их про себя. И вот выпалил. Получилось скомкано и не вовремя.

Она коротко рассмеялась, отстранилась, сделалась далекой, как другой берег реки, имя ее осыпалось сырой штукатурной, осталась лишь одна заглавная буква.

– Вот так и знала, что скажешь какую-нибудь глупость! Но мне нравятся твои глупости. Хочешь награду? Подарок? Приз? Ну, говори, что желаешь!?

– Не знаю, как и сказать...

– Как обычно, словами. Желательно, покороче.

– Послушай, когда пойдешь туда... – ЗАГРЕЙ задохнулся, говорить было трудно. – Возьми с собой мою рукопись.

– Ты пишешь книгу? – П. не удивилась. – Даже голос не дрогнул. – Она никогда ничему не удивлялась. – Зачем?

– Я прошу, – его голос задрожал. Он чуть не плакал. Как это смешно – плакать из-за какой-то книги. Даже не книги еще – рукописи, зародыша книги.

– Да пожалуйста. Мне не жалко. Книгой больше – книгой меньше, там никто ничего не заметит, даже если эта книга будет отсюда. Там уже давно ничего не замечают.

Несколько гадостей на прощание – это сделалось меж ними уже ритуалом. ЗАГРЕЙ не обиделся. Другое его беспокоило: уж больно быстро она согласилась. Обычно уговорить ее сделать что-то было делом почти немыслимым.

– Можно, я тебя провожу?

– Проводи. Мне не жалко. Когда ты идешь сзади, мне кажется, я гуляю с собакой. Не с Цербером, а с обычной собачкой, каких заводят в том мире. Я бы хотела собаку. Собаки – они верные. В отличие от людей.

Она достала из шкафа черный плащ, один из многих, и все как две капли воды похожие друг на друга, и надела на голое тело, водрузила на нос черные очки.

Когда она вернется к ЗАГРЕЮ – неизвестно. И вернется ли вообще? Она никогда не обещает, что придет. Но приходит. ЗАГРЕЙ поцеловал ее в губы. Он был такого же роста, как она, даже чуть-чуть ниже. Она погладила его плечо рукой в тонкой черной перчатке. Даже сквозь кожу он чувствовал – рука горяча. Она хотела шагнуть к двери, но он ее удержал.

– Не уходи. Останься в этот раз подольше.

– Нет! – Она щелкнула его по носу. – Я же сказала.

– Почему?

Взгляд зеленых глаз поверх очков.

– Нет, и все.

– Возьми рукопись. – Он протянул ей тетрадь.

– Н-е-ет! – произнесла она нараспев и потуже затянула поясок на тонкой талии.

– Но ты же обещала!

– Когда?

– Только что.

– Тебе показалось. Ты ослышался. Всегда слышишь не то, что тебе говорят.

***

П. шла, постукивая каблучками по влажной скользкой мостовой. ЗАГРЕЙ крался следом. Раньше никогда не следил за нею. Она шла, не оборачиваясь. Прежде ЗАГРЕЙ не замечал, как она прямо держит плечи. Теперь заметил. Женщину, которая так держит плечи, нельзя ни о чем просить, – это бесполезно. На мгновение он потерял ее из виду, потом вновь заметил блеск ее кожаного плаща. И тут вдруг кто-то ударил ЗАГРЕЯ в висок, сильно ударил, так что ЗАГРЕЙ покатился по мостовой.Вскочил, изготовился драться, а рядом – никого. Он растерянно покрутил головой И получил новый удар в скулу. Правда не такой уж сильный – в последний момент он что-то почувствовал, какое-то дуновение, то ли ярости, то ли воздуха, и сумел уклониться. Ударил сам наугад – и не промахнулся. Кулак ткнул во что-то плотное.

На всякий случай ЗАГРЕЙ отскочил. Ну, ясно! ДИТ в невидимом шлеме. Сейчас наверняка попытается зайти сзади и треснуть по затылку. ЗАГРЕЙ развернулся и ударил наугад. Попал. ДИТ взревел, послышался глухой шлепок. И на мостовой возникла туша – косматая голова, массивное туловище и короткие ноги. Шлем, звеня, катился по камням. ЗАГРЕЙ кинулся следом и пнул шлем, как мяч. Тот прыгал по мостовой, еще удар, и еще... ДИТ взревел от бессильной ярости и побежал за обидчиком. Ну что ж! Пусть попробует догнать и отнять. ЗАГРЕЙ мчался, как ветер, и вскоре очутился на берегу.

Солнце всегда ходит по той стороне неба, что за Стиксом. Слева поднимается, справа садится. Сейчас огромный медный диск скатывался за черную гребенку гор на горизонте. Стикс казался медным. Ладья Харона качалась на той стороне, набирая души для путешествия.

– Эй, Харон, держи подарок! – крикнул ЗАГРЕЙ и пнул шлем, метя в волны.

Но ДИТ успел схватить шлем на лету. Схватил и надел. И тут же скрылся в свою невидимость и сразу же ухватил за шею сзади и попытался спихнуть ЗАГРЕЯ в воду. От тяжести его туши ноги ушли в тину по самые щиколотки. ЗАГРЕЙ ощутил ледяной холод.

«Вдавит сейчас в тину навсегда», – мелькнула мысль. Он сделал усилие и вывернулся. Повелитель не так уж и силен, а ЗАГРЕЙ, несмотря на свой невысокий рост, необыкновенно ловок.

ЗАГРЕЙ припустил вдоль берега, прислушиваясь, нет ли погони. Потом остановился и оглядел берег: других следов, кроме следов самого ЗАГРЕЯ на черной густой жижене осталось. Он остановился. Присел на торчащий из тины камень. Ноги дрожали. Нелепо. Он дрался с самим ДИТОМ, он хотел отнять у царя шлем. Разве ЗАГРЕЮ нужен шлем?

Вон Харону деньги нужны. С каждого за переправу берет перевозчик свой положенный обол. И набралось их на этом берегу не тысячи, не миллионы – горы. Ссыпаны в огромные сундуки, заперты на ржавые замки - бесчисленные позеленелые медные кругляки, не нужные никому. Однако Харон трясется над ними и проверяет ежедневно, на месте ли запоры.

«Что можно сделать с этими медяками? На что они?» – эти вопросы задавал себе ЗАГРЕЙ, когда оказывался на берегу и разглядывал стоящие друг на друге старинные сундуки, одни – деревянные, наполовину сгнившие, из щелей меж досок которых сыпались монеты, другие – железные, насквозь ржавые, смятые временем. ЗАГРЕЙ смотрел на уродливые штабеля и не мог отыскать подходящего ответа. Если попасть на ту сторону, можно продать в лавку нумизмата старинные монетки. Кто-то рассказывал про такие лавки, ЗАГРЕЙ уже не помнил – кто.

***

ЗАГРЕЙ написал ее имя в тетради и наблюдал как оно тает, как поднимается облачком и белесым дымком плывет по комнате к окну, чтобы пуститься следом за хозяйкой. ЗАГРЕЙ съел один гранат. Гранат был таким же горькими, как кофе. Делать до вечера было совершенно нечего.

Потом явился Цербер. Одна голова его гавкала на всякий случай, две другие кинулись лизать ЗАГРЕЮ руки. От слюны Цербера кожу щипало, и вспухали крошечные розовые волдыри.

– Мучаешься? – спросил Цербер. – Знаю, хочешь удрать, небось.

– Не хочу, – сказал ЗАГРЕЙ, гладя жесткую шерсть пса на затылке. Врал. И Цербер знал, что приятель врет.

– Ничего не получится. Ни у кого не получалось свалить отсюда. Вон Орфей, дурак, пытался вытащить Эвридику, но облажался.

– А ты бы мог?

– Нет.

Все отвечают «нет». Универсально слово. Любимое слово на этом берегу Стикса. ЗАГРЕЙ не стал настаивать – смешно на чем-то настаивать, разговаривая с Цербером.

В дверь кто-то поскребся. Осторожно, по-собачьи. Одна из голов Цербера недовольно рыкнула.

– Кто там? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Как кто, – гавкнул Цербер. – Художник, сосед твой, явился за картиной. Кому еще нужны картины? Только самому художнику.

ЗАГРЕЙ отворил. В самом деле, художник – в длинной заляпанной краской рубахе, в нелепом берете набекрень – где он его только отыскал? В могилу небось положили вместе с палитрой и кистями.

– Привет, – сказал ЗАГРЕЙ.

– Поможешь донести? – спросил художник, хмуро глядя в пол.

– Уже?

– Опять света не хватило. Но в следующий раз получится. Я успею.

– Ну, я пошел, – гавкнули сразу три головы Цербера в унисон. Уже у порога одна башка обернулась и с глумливой ухмылкой сообщила: – ДИТ говорит, что ты такой же, как все. – Эта левая голова была самая вредная.

ЗАГРЕЙ в ту минуту снимал со стены картину вместе с художником. Обернулся. Пес уже удрал. ДИТ говорит... Плевать, что говорит ДИТ!

Они сняли картину. Она, хоть и без рамы, была ох как тяжела.

– Женщина еще не насладилась, – сказал ЗАГРЕЙ.

– Что поделаешь? Света больше нет. Ни единого фотона. А то бы я...

Художник сдавленно гыкнул – то ли пробовал расхохотаться, то ли подавил рыдания.

– Ты молодец, Вин. Ты держишься.

– Это ты обо мне? Я рад, что ты мой друг, ЗАГРЕЙ.

Художник не помнил своего имени, но картины подписывал. То есть вспоминал свое имя на тот миг, когда подписывал, а потом снова забывал.

Они несли картину наверх, в мансарду. Поднимались выше, становилось все темнее. Когда отворили дверь в комнату художника, пахнуло холодом, жгучим, абсолютным. За дверью лежала черная бархатная непроницаемая тьма.

– Дальше я сам. Знаю, ты не можешь сюда войти, – шепнул художник. – Жди.

Он впихнул картину в комнату и закрыл дверь. ЗАГРЕЙ сел на ступеньку и стал ждать. Он думал о Проне и о картине, которой скоро не станет. Когда ЗАГРЕЙ думал сейчас о Проне, то есть о Прозерпине, в своем далеке она казалась незначительной, мелкой, как мелкие буквы в книге. Она уже ушла из этого мира, но почему-то он все равно о ней думал.

Художник распахнул дверь.

– Заходи!

В комнате было тепло, почти жарко. В огромном камине весело прыгали языки рыжего пламени. Горела картина, шипела краска. ЗАГРЕЙ присел к огню. Полотно было еще почти целым, лишь по краям его облизывали оранжевые язычки. ЗАГРЕЙ увидел женщину в объятиях монстра. Ее тело дергалось – наконец она дождалась Венерина спазма.

Подпись «Вин» уже сгорела.

– Это все-таки здорово, – бормотал художник, потирая замерзшие руки.

– Что здорово?

– Я успел написать целую картину и начать еще одну. Пока эта будет гореть, я закончу вторую и начну третью. И напишу... Да, напишу почти до половины. Теперькаждый раз я успеваю чуть-чуть больше. Скоро у меня останется целая лишняя картина, которую не придется жечь.

Чудище отпустило женщину и попыталось выскочить из огня, но не получалось: холст уже обгорел с краю, и жаркие рыжие языки фыркали жаром в морду твари и отгоняли вглубь картины. Изумрудное море шипело, испаряясь.

Художник встал к мольберту и стал спешно работать. Надо было успеть, пока гориткартина, создать новую.

– Ты похож на Калипеда, который все бежит и бежит, а ни на локоть не сдвинулся, – заметил ЗАГРЕЙ.

– Я сдвинулся! – тряхнул спутанными волосами художник, не отрываясь от работы. – Я пишу лишнюю картину! Лишнюю! Несгораемую! Понимаешь? А, ничего ты не понимаешь. Ты кем прежде был?

– Я не был прежде. Я все время – сейчас.

– Забыл, значит. Все забыли. А я – нет. Я знаю, что был художником.

– Заткнись! Я не забыл! – крикнул ЗАГРЕЙ, внезапно выходя из себя. – Просто не был прежде – и все. Только сейчас.

– Забыл, – удовлетворенно хмыкнул художник. – Вот там зеркало в углу, погляди, может, поможет. Хотя, сказать по правде, никому не помогает. Мне – тоже.

ЗАГРЕЙ подошел. Он знал, что увидит отражение, но все равно немного боялся. А вдруг – нет? Но отражение послушно явилось. Лицо с курносым носом, детским ртом и круглыми удивленными глазами – то ли серыми, то ли зелеными, русые растрепанные волосы – облик вечного подростка, который почему-то хочет выглядеть взрослым.

– Ну, видишь отражение? – спросил художник, не поворачивая головы и азартно кладя мазки – спешил закончить подмалевок.

– Вижу.

Художник фыркнул, нехотя отложил кисти и подошел. Его отражение в зеркале не появилось, но зато Вин увидел отражение ЗАГРЕЯ.

– Как это у тебя получилось, а? – просипел художник. Плечи поникли.

– Я же сказал: всегда был здесь. И зеркало это знает и видит меня.

– Ты врешь! – Вин задрожал, хотя в комнате было нестерпимо жарко – с ЗАГРЕЯ пот так и катился.

– Я тут родился, – упрямо повторил ЗАГРЕЙ. – Просто родился в этом мире.

– Уходи, – прохрипел Вин. – Мне надо работать. И зеркало возьми, мне оно ни к чему.

Он кинулся к мольберту. Принялся спешно скрести мастехином по холсту.

– Не получилось. В первый раз не получилось. Ну вот, теперь я не успею… никогда не успею… Нельзя ошибаться… не успею…

ЗАГРЕЙ взвалил тяжелое зеркало в узорной раме на спину и вышел из комнатушки художника. На лестнице его обдало холодным воздухом, мокрая рубаха прилипла к телу, и он задрожал.

Глава 2. НИ-НИ

ЗАГРЕЙ накинул черную блестящую куртку, сунул гранат (какой-то шишковатый и напоминающий скорее булыжник) в карман и вышел из дома. Куртку ему подарила Прозерпина. У мужа стащила. Шикарная куртка. Каждый день выглядит как новая – кожа похрустывает при каждом движении, сверкает, заклепки так и горят. Одно неловко: велика и в плечах, и по длине. Сразу видно – с чужого плеча.

Дойдя до перекрестка, ЗАГРЕЙ остановился, прислушался. Было тихо. Значит, Титанов рядом нет. Уже несколько дней ЗАГРЕЙ их не видел. Это могло бы обрадовать, если бы такая тишина не была подозрительной.

ЗАГРЕЙ шел по знакомой улочке. Слева и справа глухие серые заборы, без дверей, без ворот из рифленого металла, из дерева, из камня, из бетона, материал на любой вкус. Улочка петляет, заборы вьются и с каждым извивом становятся все выше и выше. Почва медленно понижается, камни под ногами пляшут и норовят ускользнуть. Вскоре булыжник не различить, под ногами чавкает жижа, ржавая вода собирается в лужи. А заборы уже так высоки, что теряются в сизом тумане с реки. Слнце можно увидеть лишь на берегу реки – а чуть отойдет – либо туман, либо низкие серые плотные облака. Наконец, последний поворот, слева знакомая ржавая дверь, единственная на этой улице, и рядом узенькое окошечко, забранное решеткой.

ЗАГРЕЙ постучал в дверь.

Окошко приоткрылось.

– Чего тебе? – рявкнул изнутри хриплый голос. Тот, что рыкал внутри, попытался закрыть окошко.

– Ты слишком тороплив, Тантал, никогда не выслушаешь до конца. Я тебе гранат принес.

Изнутри раздалось недовольное рычание, потом ржавая дверь приоткрылась.

– Заходи.

ЗАГРЕЙ вложил в протянутую лапу гранат и вошел. Огромный склад, такой огромный, что потолка было не различать. Лишь огромные ребра несущих конструкций поблескивали в полумраке каплями влаги.

Было тихо – плеск Стикса сюда не долетал. Слышно было только как жадно, давясь, Тантал жует гранат вместе с косточками и кожурой.

В тусклом свете одной-единственной лампы можно было различить груды добра на полу. Вот сложенные одно к одному нарядные платья, вот туфли, все непригодные для здешнего климата, но красивые, изящные, как изгибы Флегетона. Вот груда колец. Сокровища, которые можно лишь собирать, но никак нельзя использовать – воистину Танталовы муки. Те вещи, что лежала внизу, на скользком каменном полу, давным-давносгнили и покрылось пушистой белой плесенью. Вещи сверху хранили еще запахи, чуждые подвалу – легкий аромат духов, дорогого мыла, лаванды и еще – сладковатый запах формалина. В одном углу были свалены часы и мобильники. Мобильники мертвые – отсюда не позвонишь. Часы, разумеется, не шли, ни электронные, ни механические. На этом берегу свое время. И измерить его можно только клепсидрой, наполненной водой Стикса.

ЗАГРЕЙ оглядывал все это с равнодушным видом, будто танталовы сокровища его не интересуют.

– Для Проськи пришел искать презент, что ль?

Тантал не скрывал, что ненавидит Прозерпину. Ее многие ненавидели – прежде всего за то, что она легко могла упорхнуть отсюда на долгие девять месяцев, ни у кого больше такого права не было. А еще за то, что не было у нее ни обязанностей, ни поручений.

ЗАГРЕЙ пожал плечами:

– Может, и для нее. Только она людские вещи не ценит.

Соврал. Не для Прозерпины искал – для себя. Что-нибудь особенное, что будет значить очень много в этом мире. ЗАГРЕЙ не знал, что именно он ищет. Даже не догадывался, но был уверен, что ЭТО должно существовать. Он присел на груду пиджаков. Все – разрезанные на спине и от всех, даже от самых новых, пахнет сыростью. Тантал не имел права ничего взять себе. Но ЗАГРЕЙ мог. Однажды он тайком взял пиджак и зашил разрез на спине. Только почему-то нитки стали со временем белыми, а пиджак так и остался черным. Он висел в шкафу, и ЗАГРЕЙ так и не рискнул его ни разу надеть.

– Бери, что нравится, и вали отсюда, – буркнул Тантал. – Мне работать надо.

– Я ничего стоящего не нашел.

Тантал с изумлением оглядел груды одежды и украшений.

– Ничего? Совсем ничего? – переспросил.

– Ну да. Ничегошеньки. Черный плащ есть?

– Нету.

– А где Прозерпина их берет?

– Не знаю. Не у меня.

– А черные очки?

– Тоже нету. Какой дурак в гроб кладет черные очки?

ЗАГРЕЙ взял с соседней кучи лиловое шелковое платье.

– Вот это возьму.

– Просяька его не наденет, – фыркнул Тантал.

ЗАГРЕЙ не стал спорить. Скомкал тончайший шелк и сунул в карман.

***

Дома дрогнули, мостовая дрогнула, дрогнуло небо – зеленое с ржавыми хлопьями облаков. Титаны! Их поступьузнают издалека – те, кто может услышать. ЗАГРЕЙ спешно нырнул под арку и прижался к влажной кирпичной стене. Грохот приближался. Теперь уже дрожало не все здание, а каждый камешек, каждый кирпич. Стекла дребезжали пронзительно и тонко, одно не выдержало безмерного страха, лопнуло, и осколки тусклыми ледышками посыпались вниз. Остальные уже визжали, корчась в рамах, брызгая тусклыми бликами невидимого солнца. Наконец в проеме арки возникла грязная голень, стянутая рыжими ремешками, колено, похожее на безобразный нарост и часть бедра. Край туники был порван и вымазан чем-то бурым. Титан сделал еще один шаг, и огромная нога исчезла. Потом появилась вторая нога – потоньше, постройнее, в лаковом сапожке и черной брючине. Грохочущий шаг, звон еще одного лопнувшего, не вынесшего перенапряжения стекла, и эта нога тоже исчезла. Титаны прошли.

ЗАГРЕЙ перевел дыхание и выбрался из-под арки. Грохотало уже где-то на соседней улице. Но кроме грохота можно было различить легкое цоканье копыт. Из-за поворота появился всадник на сивой худущей лошади. Он был длинен как жердь, в серебряных доспехах. Серебро почернело от времени, лишь кое-где выпуклости чеканки тускло посверкивали. Длинные сивые волосы всадники были точь-в-точь как грива его лошади – можно было подумать даже, что он эту гриву остриг и соорудил из конских волос парик.

– Куда они пошли? – спросил всадник, останавливаясь подле ЗАГРЕЯ.

– К реке, Деймос, они пошли к реке. Они всегда идут к реке. Как кони – на водопой. В Тартаре слишком жарко. Из Флегетона не напьешься...

– Чушь! В Тартаре эти лентяи не были уже лет двести! – Деймос поправил кирасу на груди, она почему-то все время сползала набок.

– Но им положено быть в Тартаре! – ЗАГРЕЙ спорил не из любви к истине, а потому что он всегда спорил с Деймосом.

– Да ты дурак! Зачем держать Титанов в Тартаре?

Деймос пришпорил коня и помчался к берегу. Да, все знают, что ДИТ не держит Титанов в Тартаре, но непременно говорят: «Они должны быть на дне Тартара». И сразу становится не так страшно, даже когда Титаны топают по твоей улице и крушат стену твоего дома.

***

ЗАГРЕЙ не знал, куда идет – он еще не придумал цель, хотя ломал над этим голову с утра. Самое сложное здесь придумать, зачем тебе надо идти именно по этой улице именно к этому перекрестку. Пока что он шел просто так – бесцельно.

На перекрестке стояла девушка в длинной белой рубашке. Рубашки эти выдают на этом берегу при высадке из ладьи в обмен на прежнюю одежду.

– Я так и знала! Так и знала! – воскликнула девушка с торжеством в голосе. Она видела ЗАГРЕЯ впервые, но обратилась к нему, как к хорошему знакомому. Сразу видно, новенькая. Новички часто обращаются именно к ЗАГРЕЮ. В первые минуты они все страшно возбуждены и болтают без умолку. Правда, обычно трудно разобрать, что они говорят, хотя ЗАГРЕЙ может говорить на всех языках другого мира.

В зеленоватом свете кожа ее казалась очень бледной. Впрочем, на этих улицах не встретишь людей с румяными щеками. Толстые бывают, а румяных нет, разве что сильно накрашенные. Девушка была худой, как спичка. Ее прозрачные белые руки напоминали водоросли, шея походила на тонкий стебель, который вот-вот переломится под тяжестью головы.

– Я смогла! – повторила она, как заклинание, и молитвенно стиснула пальцы.

– О чем ты?

Несколько секунд она смотрела на ЗАГРЕЯ огромными черными глазами. Лицо ее было слеплено из теней – светился лишь лоб и острая черточка носа. В черных провалах глазниц зрачки были как два озерца без блеска и мути.

– Я смогла победить. Главное – быть уверенным, что сможешь. – Каждая ее фраза звучала как заклинание. – И еще надо сильно-сильно верить, что преодолеешь. А я знала, что преодолею. Последние две недели были тяжелее всего. Я не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Но я выдержала... – Она вдруг покачнулась, прислонилась к стене. – Все плывет. Это бывает... – Она тряхнула головой. Густые волосы цвета спелой пшеницы на миг скрыли ее лицо.

Надо срочно отвести ее в таверну и дать выпить воды из Леты. Таков ритуал. Обряд милосердия. Но до таверны далеко. А дом ЗАГРЕЯ здесь, рядом.

– Зайдем ко мне, – предложил он.

Она перепугалась. Все новички ужасно боятся. И всегда того, чего боялись прежде на том берегу. Эта девочка боялась таких вот спонтанных знакомств.

– У меня можно выпить. – ЗАГРЕЙ взял ее за локоть.

Наверное, она хотела убежать. Она даже попыталась вырвать руку. Но сил не хватило, ноги ее подкашивались. Если бы ЗАГРЕЙ не держал ее за руку, она бы сползла по стене и осела на мостовую. Он потянул ее за собой, с силой, почти грубо. Она раскрыла рот, хотела закричать, но крика не вышло, губы беззвучно шлепали друг о друга.

Из ближайшего переулка внезапно выплыла голубоватая огромная гусеница, с бессчетным количеством мохнатых ножек по бокам. Круглую голову венчала пара острых рогов. В теле гусеницы светились окна – как в доме или едущем поезде. За гусеницей неслась с лихим гиканьем кавалькада – белые скелеты на белых конях. Скелеты рубили мечами гусеницу, но не могли причинить ей вреда. Гусеница медленно уползла в ближайший переулок. Скелеты на лошадях помчались дальше.

– Что э-т-то? – спросила девушка, и ее стала бить дрожь. Она даже позабыла о своем прежнем страхе и прижалась к ЗАГРЕЮ.

– Сны. Всего лишь сны, - отвечал он.

– Какие сны? – она не поняла.

– А вот какие, не знаю. И никто не знает, пока сон не пройдет через ворота и не отправится к спящим. Если улетит через роговые ворота – то это правдивое видение, а если вылетит через белые, те, что из слоновой кости, то сон ложный.

Когда-то ЗАГРЕЙ любил часами сидеть подле ворот и прежде, чем сон устремится к воротам, пытался угадать, что перед ним – пророческое видение или всего лишь очередной обман, посылаемый людям. Но обычно он всегда ошибался. Самые правдоподобные сны бывали самыми лживыми. Потом это занятие это ему надоело. Вот если бы попасть под начало Морфея и самому придумывать сны! Но повелитель снов никого не пускал на порог и держал в тайне, кто же на самом деле создает ночные кошмары и прекрасные грезы.

– И что же, они всегда здесь бродят? – шепотом спросила девушка.

– Да, пока не уйдут к людям. Но они совершенно не опасны. Ты привыкнешь, и не будешь обращать на них внимания.

– Я устала! – девушка скривила губы и затряслась. Она пыталась заплакать. Но слез не было – она еще не научилась плакать посмертными слезами, похожими на воду Леты.

ЗАГРЕЙ поднял ее на руки и понес. Она была легкая, как пушинка. Даже по лестнице наверх он ее нес без труда. В прихожей она вдруг вцепилась в косяк, и стоило немалых сил оторвать ее пальцы от бруса из мореного дуба.Наконец, он впихнул ее в свою комнату, она потеряла равновесие и упала. ЗАГРЕЙ огляделся. На столе – чашка с кофе. Не выпитый кофе остыл, подернулся черным ледком. Кофе, который варила Прона, всегда покрывался льдом. А что если дать гостье хлебнуть кофе? Жестоко, конечно, но забавно. А если Прона узнает? Ну и что? В конце концов, он ничем не обязан жене ДИТА. Абсолютно ничем. ЗАГРЕЙ разжал рот девушки и влил полный стакан, не боясь, что она захлебнется. Оставил ее лежать на полу, сам отошел и сел на диван, подавшись вперед, уперев локти в колени.

Поначалу девушка лежала недвижно.

Внезапно дрожь пробежала по ее телу, и она раскрыла глаза.

– В груди жжет, – простонала она. – И мне плохо.

– Хочешь, подарю платье? – спросил ЗАГРЕЙ и положил ей на грудь лиловое платье, Танталов презент. Хорошее платье, не разрезанное, с пуговицами сверху донизу.

Она не ответила, лежала, прижимая одной рукой к груди платье, вторую положила под голову. Хмурила тонкие темные брови, мучительно хмурила, так, что меж бровей пролегла глубокая морщинка. Вспоминала.

Хорошо, что он не дал ей воды.

– Все-таки я смогла, – сказала она вновь и улыбнулась. – Я была уверена, что смогу справиться. Предлагали операцию, но я отказалась. Не стала себя уродовать. Есть же и другой путь. Должен быть. А профессор мне сказал: «Все равно к нам вернетесь». А я не вернулась. Я – упрямая. Сказала: под скальпель не лягу. Ведь это так глупо – ложиться под нож!

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Ни-Ни... – Она засмеялась. – Не понял? Это имя такое – Ни-Ни. Сокращенное от Анны.

– А-а! – ЗАГРЕЙ рассмеялся тоже.

Она встала, скинула длинную рубаху. Она была очень худа – кожа да кости. Ребра можно было пересчитать. Облачилась в платье и вдруг сделалась стройной, как струя, стильной стервой. Она медленно провела ладонями по скользкому шелку сверху вниз - то ли демонстрировала себя, то ли оценивала. До болезни она наверняка была красавица. сколько ей? Восемнадцать? Двадцать? Не больше двадцати точно. Значит, всю юность свою она проболела.

– Ты красивая, – он произнес это с восхищением, искренне. Потому что на миг увидел ее такой, какой она была прежде. Или должны была быть.

– Здесь зеркало есть? – Она озабоченно обвела комнату взглядом, но зеркала не заметила. Зеркало, что подарил художник, отражало чью-то пустую комнату с разобранной постелью и разнокалиберными бутылками на полу. Посреди комнаты бурым пятном растекалась лужа вина или подсыхающей крови.

– Смотрись в мои глаза, – предложил он.

Она последовала совету, наклонилась вперед, уперла ладони в колени.

– И правда! Вот я! И вот еще я!

Ни-Ни уселась рядом с ЗАГРЕЕМ на диван.

– Главное, мама в меня верила. Она все время говорила: «Ни-Ни, ты такая сильная, ты поправишься». Я знала, надо только еще это последнее испытание перенести, и тогда уже все...

– Ни-Ни, теперь все позади, – он положил ей руку на плечо.

Плечо было не теплое и не холодное. Никакое. Как у всех.

– Да, да, теперь все позади. Я смогла. Теперь уже нет боли. Представь, какое счастье – больше нет боли! И силы возвращаются.

Нет боли! Счастливица! У него так сильно заныло в груди, что ЗАГРЕЙ едва не закричал.

Ни-Ни вскочила и закружилась по комнате.

– Мне кажется, я могу летать! – Она оттолкнулась от пола и в самом деле полетела. Сделала два круга под потолком и опустилась на диван. – Замечательно! – она поцеловала ЗАГРЕЯ в губы. Ему показалось, что губы у нее горячие. Такого быть не могло, но он был уверен, что ее губы обжигают.

– Меня зовут ЗАГРЕЙ , – ему хотелось, чтобы Ни-ни поцеловала его вновь.

– Я хочу позвонить. У тебя есть телефон?

Он кивнул в угол. Почему-то все сразу кидаются кому-то звонить. Это всегда так. Пока еще что-то помнят номера – непременно звонят. На одноногом столике в углу стоял старинный черный аппарат.

Ни-Ни набрала номер. Раздраженно ударила ладошкой по рычагу, вновь набрала. Потом швырнула трубку и скорчила капризную гримаску.

– Занято.

– Кому звонишь? Матери?

– Не-а.

– Жениху?

– Подруге.

– Это так обязательно?

Ни-Ни задумалась. Опять нахмурила брови.

– Нет, конечно. В конце концов, Иришка – стерва. Но с ней так здорово болтать. Я в последние дни с нею часто говорила. Можно закурить? У тебя есть сигареты?

ЗАГРЕЙ открыл ящик. Пачку сигарет он стащил у Тантала. В пачке оставалось еще три сигареты. Сам ЗАГРЕЙ не курил. Но всегда находились те, кому нужны сигареты. Сигареты встречаются часто. Их кладут в карманы. И еще зажигалки и спички, мобильники, ручки, записные книжки, иногда – книги. И еще зачем-то очки.

Ни-Ни затягивалась и выпускала дым чуточку театрально, видимо, давно не курила. Комнату тут же заволокло густым туманом. Пахло не табаком, а дымом осеннего костра из палых листьев. От этого дыма из глаз ЗАГРЕЯ полились слезы – едкие, обжигающие, бесполезные слезы.

– Ни-Ни, скажи, а как это было?

– Что?.. – она насторожила. Судорожно затянулась. – Что?.. – В глазах ее был испуг.

– Ну, переход.

– Ничего не было. – Она спешно раздавила окурок к серебряной пепельнице. – Ни-че-го.

– Но что-то ты должна помнить, – настаивал ЗАГРЕЙ, он был жесток, он хотел знать.

– Оставь меня, оставь! Прекрати! – У Ни-Ни затряслись плечи, она попыталась заплакать. Несколько раз она провела ладонями по лицу, размазывая несуществующие слезы.

– Ты должна помнить! Должна! Ты же помнишь все другое!

– Прекрати! – Она зажала ладонями уши.

ЗАГРЕЙ привлек Ни-Ни к себе. Он знал, что она не может испытывать к нему ни любви, ни отвращения. То есть ей может казаться, что она испытывает любовь или отвращение. Но это только иллюзия. На самом деле она к нему равнодушна. Как и ко всем прочим. Как и все прочие.

Она ответила на его поцелуй. И вновь ему показалось, что губы ее горячи. Она застонала, рванулась к нему, исцарапала ногтями кожу. Ей хотелось испытать наслаждение – немедленно, сейчас же. Так со многими бывает в первые дни. Они торопятся есть, торопятся любить, торопятся что-нибудь делать. Но это быстро проходит.

Он достиг Венериного спазма, а она – нет. Несколько секунд Ни-Ни лежала неподвижно, глядя в потолок. Потом вздохнула. Все разочарованно вздыхают поначалу, а потом смиряются с тем, что здесь ничего нельзя достичь – ни в любви, ни в трудах.

Он подумал о трудах и вспомнил художника, о его беспримерных тяжких творческих муках. О его борьбе со временем за свет и тепло, о сотнях картин, бесследно исчезнувших в жерле камина. Художник рассказывал, что на том берегу Пикассо сжигал свои картины, чтобы согреться. Правда или вымысел? На этой стороне уже не проверишь. Но два берега не так уж и далеки друг от друга.

Может быть, художник наконец сумеет сберечь одну картину?

– Скоро снег таять начнет, – сказала Ни-Ни. – Я весну люблю. Весной небо сумасшедшее. И облака плывут быстрее, чем осенью. И они веселые, белые, барашками.

«Весна. Значит, Прозерпина не скоро вернется», – подумал ЗАГРЕЙ.

И обрадовался.

Глава 3. Танат

Сегодня улочка была шириной в пять шагов, а вчера – в сотню, не меньше. В стене напротивв ряд стояли огромные окна, за ними – огни свечей и тени на стеклах. На этой стороне почти все мелкие окна мертвы, только одно – в полуподвале – блестит шальными огнями. На бронзовом стержне раскачивается вывеска в виде огромной бутыли с обмотанной золотой фольгой пробкой. На этикетке, желтой от времени, надпись: «Глоток Леты». Бутылка вращается, и иногда видно, как за темным стеклом вскипают светящиеся пузырьки.

На потрескавшейся штукатурке стены большое пятно – будто кто-то выплеснул чашку кофе, рядом красным нарисована стрелка вниз. В полуподвал ведут истертые ступени, все разной ширины и высоты – не угадать, как ставить ногу. При каждом шаге спотыкаешься и едва не падаешь, но следующая ступень не дает скатиться – непременно подхватит и поставит на место. А та, что за ней, что ниже, вновь заставит тебя споткнуться. И так – до самой двери. Прямоугольник из мореного дуба с бронзовой позеленевшей ручкой. Дверь скрипит раздраженно, распахивается.

В таверне Загрей был соизмерим со всеми, не выше и не ниже прочих. В таверне нельзя себя выпячивать. Даже Танат в полуподвале выглядел как все – умерял силу голоса и смеялся с оглядкой. Таверна уравнивала. Здесь все вокруг покрыто липкой влагой – мраморные плитки на полу, дубовые панели на стенах, и даже одежда людей темнела пятнами сырости, и кожа влажно поблескивала в мутном свете, по огромной дубовой стойке катились мутные капли.

Стул, разумеется, шатался, стол был кособок. Стакан, если не придерживать рукой, соскользнет и разобьется. Пол усеян черепками, они хрустят хитиновыми панцирями под каблуками, остатки неживого в мире мертвых.

Испарения Тартара ползают по таверне многоголовым драконом, заглядывают посетителям в рот. Одна драконья голова особенно настырно тыкалась в губы, Загрей отгонял ее кожаной мухобойкой. Мухи обычно налетали роем, но сегодня их не было– ни одной.

– А, это опять ты... – буркнула голова разочарованно и поплыла дальше, она любила пугать вновь прибывших.

В центре таверны под потолком на стальном проржавевшем обруче чадили вкривь и вкось прилепленные свечи. Как раз под светильником за круглым столом со столешницей из серого мрамора расположился Танат. На голову ему стекали капли горячего воска. Блестящий череп Таната порос редкими седыми волосами. В черных провалах глазниц не было видно глаз. У Таната глаза не блестят, даже когда он смеется. А ведь Танат большой шутник, и так как он, никто больше шутить не умеет по обе стороны Стикса.

Загрей сел напротив старого приятеля. Мальчишка-официант поставил перед ним бокал с густой, маслянисто поблескивающей водой.

– Я тут такую шуточку на днях устроил, уржешься, – хмыкнул Танат. Он уже был изрядно навеселе. – Вообрази: девчонка собралась замуж. Парень и умен, и внешности приятной, и, при деньгах – дельце свое, и дельце процветающее, айтишник головастый. А она – студенточка на бюджетке, но языки знает, и у них не только любовь, но и в бизнесе перспективка намечается. И вот наши влюбленные идут вечерком по улице: пройтись захотелось. Бывает такое с влюбленными. Темно, фонари не горят, – ну прямо как у нас. Но еще – гололед. И вот парень споткнулся, проскользил метра два и упал и прямиком – в открытый люк. Да так неудачно – стукнулся при падении затылком и в люк свалился головой вниз. Сознание потерял, и в этом в люке, в горячей водичке захлебнулся. А у него свадьба через три дня. И невеста над ним стоит, и вопит, бедненькая, благим матом.

– Это смешно? – спросил Загрей.

– А разве нет? Она его вытащить могла бы – если бы могла. Вот ситуация. Ноги наружу торчат – руки протяни и хватай парня за пятки. Но парень-то весит восемьдесят семь килограммов и бесчувственное тело – оно тяжелее вдвойне. А девчонка дотянуться до ног может, а вытянуть наверх – силенок не хватает. И позвать на помощь некого. Хоть лопни от крика – а нет рядом никого. А он там живой еще... Вскрытие показало – не от удара помер, захлебнулся он в этом колодце кипятком.

– Сил не хватило, – повторил Загрей и выпил. Вода не обеспамятовала его и не опьянила. Танат тоже пил и не забывал, но в отличие от приятеля, пьянел быстро.

– А у них уже билеты на самолет в Париж, в свадебное путешествие, – хрюкал от восторга Танат. – И подарки родней на свадьбу куплены, и банкетный зал оплачен, и квартира двухкомнатная на его имя. А она с родителями и братиком младшеньким в хрущобе мается. И все это уплыло в канализационный люк. Свекровь несостоявшаяся назад хотела даже колечко обручальное, уже подаренное, забрать, да несостоявшаяся теща колечко не выдала. И вместо города Парижа вареный женишок в гробике закрытом.

Танат был коллекционером. Он коллекционировал такие истории. А еще глаза и зубы, иногда сердца собирал. Но сердца ему чаще всего не нравились, и Танат выбрасывал их в Стикс.

Вообще Танат был весельчаком, только с ним Загрей чувствовал себя живым. Но этой дружбы стеснялся – помнил, что Танат убивает, и убивает безжалостно иногда вот в такие моменты полного счастья.

– Тебе их не жалко?

– Извини, приятель, не я тот люк оставил открытым.

Под курткой Загрей принес рукопись. Ту самую, о которой говорил с Проной и просил унести с собой и которую она не взяла. Каждое утро Загрей описывал сцену своей смерти, но на другое утро все изменял, добавлял подробности, убавлял. Всякий раз сцена умирания казалась ему то недостаточно жалостливой, то фальшивой. Но он не знал, насколько жалостливой должна быть сцена смерти. Ведь он никогда не видел этого. То есть самого перехода. Это его угнетало, ему казалось, что в том миге и заключена вся тайна его мира. Остальные мгновения не имеют никакой цены, но он пытался по этим, лишенным цены эпизодам, восстановить тот, единственный, бесценный миг.

Он и сам не знал, зачем взял с собой рукопись. Отдать Танату? Глупо. Зачем описание смерти тому, кто сам и есть смерть? Впрочем, Танат лично никогда переход не совершал. Но и Загрей – тоже, он лишь видел тех, кто его совершил. Сотни, тысячи проживших свое. Но эти сотни и тысячи о пережитом не помнили ничего. Они даже не подозревали о том, что переход был.

Танат закурил – он всякий раз привозил сигареты тайком – и непременно дорогие. Предложил Загрею, тот не отказался. Этот мир скуп на дары, как и мир за рекой, наверняка.

– Мне нравятся твои истории, – сказал Загрей. – Даже такие печальные. В них есть события.

– Еще бы! – Танат выпустил струйку дыма Загрею прямо в лицо. – Ведь здесь не помнят прошлого, его сочиняют, каждый – свое. Но только на один день. Или вечер. Завтра забудут и начнут сочинять новое.

– Погоди! Но я же помню!

– Ну и что? В чем преимущество твоего «запомненного» прошлого перед их выдуманным? Ведь никто не может подтвердить, что твой рассказ – подлинный. Так что выдумка и правда на этом берегу равны, как видишь. – В голосе Таната послышалось торжество. Впрочем, в голосе Таната всегда звучит торжество, в любой схватке он – победитель.

– А если они вспомнят? Если другие тоже вспомнят, что тогда? – настаивал Загрей. Он был уверен, что когда-нибудь все должны всё вспомнить, и тогда мир на этом берегу изменится.

– Как вспомнят, так и забудут.

– Но они могут вспомнить? Могут или нет?! – не унимался Загрей.

– Вероятность никогда не равна нулю. У каждого человека есть вероятность свершить все на свете, даже стать бессмертным и равным богам. Пусть и ничтожно малая вероятность. Вот, к примеру, погляди на того типа.

Загрей повернулся и посмотрел туда, куда указывал Танат. За столом из мореного дуба сидел старик с узким горбоносым лицом. Клочки седых волос на его голове торчали в разные стороны. Перед стариком вместо кружки с водой лежал лист бумаги и стояла чернильница. Старик долго смотрел в окно, как будто мог там что-то разглядеть кроме седого тумана, потом глубоко вздохнул и принялся писать, часто макая перо в чернила и роняя на бумагу жирные черные кляксы.

– Сразу видно, Философ, – улыбнулся Загрей. Нехорошо улыбнулся, презрительно, одновременно желая подольститься к Танату. Боль, что едва тлела в глубине его существа, вспыхнула ярко и пронзила раскаленной иглой.

– Я же говорил, что есть, есть загробная жизнь! – закричал тонким срывающимся голосом Философ, он оттолкнул лист бумаги и обвел посетителей таверны мутным взглядом. – Ну что, убедились, я был прав. Я еще в том мире говорил, что здесь есть жизнь.

– А что это за тот мир? – повернулся к Философу юноша с длинными черными кудрями.

– Тот мир, в котором мы были прежде.

– Не помню никакого такого мира.

– Но я был прав. Я же говорил! – настаивал Философ.

– Не помню, – тряхнул головой юноша. – Прежде ничего не было!

– Налейте эти двоим воды Леты. И побольше, – сказал Танат официанту. – Они слишком громко кричат!

Официант поставил перед спорщиками по чаше. Те выпили и разом присмирели.

– А ты настоящее вино пробовал? – спросил Загрей у Таната

– Доводилось даже напиваться.

– И на что оно похоже?

– Хорошее – на живую кровь! – Танат схватил свою кружку и выплеснул воду Леты на пол. Посетители встревожились. Шепоток пробежал меж столиков, тревога изобразилась на лицах, тревога искусственная, придуманная, по-настоящему здесь никто не умеет тревожиться.– Эй, всем Летейской воды! – крикнул Танат хозяину. – Вдруг кто еще не забыл прежнюю жизнь. Вот хоть ты! – Он ткнул пальцем в толстяка, прикорнувшего у стойки. Сразу видно – новичок. Перводневный, почему-то не успевший сменить прежнюю одежду на здешнюю рубаху. На рыхлом желтом лице застыло недоуменное и жалостливое выражение, и пахло от него лекарствами и табаком – курил, значит, при жизни. Толстяк, пошатываясь, подошел. Выпил он изрядно. Но все равно в глубине его зрачков сохранилась какая-то осмысленная точка. Толстяк что-то помнил и пытался это сохранить при себе. Уберечь. Зачем?

– Садись, – указал ему Танат на табурет из кедрового дерева.

Толстяк присел на краешек.

– Кем ты был прежде?

– Винодел, – признался толстяк, хотя еще секунду назад дал себе клятву – молчать. Но от Таната ничего утаить нельзя.

– Он помнит, – вздохнул Танат и подтолкнул толстяку стакан Загрея, почти что полный. – Пей!

Толстяк хлебнул, а проглотить воду не смог. Так и сидел с раздутым ртом и с выпученными глазами. Потом вода Леты полилась меж плотно сомкнутых губ на подбородок с сероватой щетиной, на ворот белой рубашки.

– Пей! – закричал Танат и схватил толстяка двумя руками за уши.

Тот подчинился и проглотил... Медленно сполз с табурета на пол.

– Он пил настоящее вино, – сказал Загрей, глядя на толстяка. – А я – никогда. – Он позавидовал толстяку жгучей завистью, куда более жгучей, чем слюна Цербера. – Привези вино, а?

– Как? – ухмыльнулся Танат. – В лодке Харона, что ли?

Да, Харон ни за что не повезет вино, это точно. И подкупить старика нечем.

– Как-нибудь, исхитрись, – попросил Загрей. – Одну бутылочку хотя бы. Но лучше целый ящик. Чтобы другие тоже попробовали.

– До других-то тебе какое дело?

– У меня есть надежда. Я хочу ею поделиться. Надежда для одного – слишком скучная и слишком тяжкая ноша. – Загрей знал, что Танат его не понимает, но все равно говорил.

– Зачем тебе вино? Вода Леты лучше.

– Вино, – повторил Загрей. – Настоящее из настоящего винограда. Пойми, мне так больно... – В эту минуту боль почти прошла, но это не имело значения. – Ведь я – живой. И мне нужно живое вино.

– А ты никогда не думал, что они, – Танат при этом кивнул на Философа, – тоже считают себя живыми?

Загрей изумленно посмотрел на Таната. Совершенно растерянный, несчастный взгляд.

Танат вновь расхохотался.

– Обиделся? Вижу, что обиделся. Глупо обижаться, поверь.

Танат любил говорить с Загреем. Потому что Загрей умел слушать и услышанное в нем задерживалось и обжигало мозг своим значением. Остальные слышали иначе. Их барабанные перепонки вибрировали – но и только. При громком звуке они вздрагивали или втягивали головы в плечи. Они даже отвечали что-то, если их спрашивали. Но звуковая волна тут же стекала из головы в желудок и вызывала икоту.

Загрей любил слушать Таната. Он всегда рассказывал интересные истории. Истории перехода. Быть может, Загрей когда-нибудь поймет, что это такое – переход.

– Ладно, на сегодня хватит историй! – Танат поднялся. – Меня ждут на том берегу.

***

ЗАГРЕЙ решил проводить ТАНАТА.

Они шли по берегу. Река слегка светилась в темноте. ЗАГРЕЮ казалось, что он еще никогда не бывал в этом месте. Или он ошибался? ЗАГРЕЙ рвал асфодели, их толстые полые стебли легко переламывались в руках, и скоро получился огромный букет. Зачем ему букет? Никогда прежде он не дарил никому цветы. Даже Прозерпине – не дарил. Да и зачем Прозерпине асфодели, на том берегу она может выращивать любые цветы. ЗАГРЕЙ задумался. Ну, конечно же! Асфодели для Ни-Ни. Их чудодейственный запах за несколько часов вернет ей силы.

ТАНАТ шел, опираясь на резной посох. Потом тоже сорвал несколько асфоделей и размял в пальцах их мелкие бледные цветки. Поднес ладони к лицу, с наслаждением втянул горьковатый острый запах.

– На той стороне рассказывают о нас небылицы. Будто мы лишены обоняния. А посему и обаяния тоже. Вранье. Ведь те, кто возвращаются отсюда, не помнят ничего. Или почти ничего.

– Отсюда нельзя вернуться, – веско произнес ЗАГРЕЙ. – Неужели ты, ТАНАТ, веришь в подобные сказки?

– Это не сказки, это обычная бюрократия. Надо только пройти комиссию, и тебя направят назад – в новое воплощение, для новой жизни. Перед отправкой дают вновь выпить воды Леты, чтобы забыть пребывание на этом берегу Стикса. Как видишь, все просто, новые души трудно создавать, гораздо проще использовать вторсырье. Для желающих процедура утомительная, куча всяких анкет, да и не всех пускают.

– Я не знал об этом, – прошептал ЗАГРЕЙ.

– Об этом мало кто знает. Вызывают по особому приглашению. Я, к примеру, могу пригласить. А вот ты не можешь. Комиссия опасается, что слишком большой процент возвращений опасен. Если призванного отправляют на ту сторону, он уже ничего не расскажет. А если забракуют, то снова опоят летейской водой, и неудачник про Комиссию все забудет.

– Кому опасен вновь призванный? – ЗАГРЕЙ любил задавать неудобные вопросы.

– В принципе опасен. Для системы.

– А кто возглавляет комиссию?

– Минос.

– Значит, ты меня приглашаешь? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Попробуй, – последовал краткий ответ.

ТАНАТ шагнул к берегу, тронул посохом воду. Ледяная искра пробежала от одного берега к другому, ржавые воды обернулись ржавым ледяным мостом. ТАНАТ шагнул на переправу и двинулся на другую сторону быстрым шагом, не оборачиваясь. Мост за ним подтаивал и куски рыжего льда обрушивались в лениво плещущие воды Стикса.

Глава 4. Комиссия

Список телефонов был приколот большущей медной кнопкой на стене над черным старинным аппаратом. Длинный шнур вился по полу и исчезал где-то в углу. Если набрать любой номер, на том конце провода отзовутся.

– ЗАГРЕЙ, наконец-то! – и осчастливленный его звонком будет говорить и говорить, и никак ему не наговориться, не насытиться собственной речью.

Но ЗАГРЕЮ никто не звонит никогда. Беспамятные лишь ждут его звонка, его призыва. Он перечитал номера, хотел набрать последний, но передумал, повесил трубку. Ни один номер не привлекал, никого не хотелось слышать. Он устал от их голосов, однообразно пустых, постоянно-тревожных. Хорошо бы продолжить список, добавить новое имя. Пустьпокажется, что наконец появился друг. Но для этого надо выйти из дома, пересечь площадь и кварталы у реки и дойти до самой пристани. И еще ждать, когда пришвартуется ладья. Стоит ли новое имя таких усилий?

ЗАГРЕЙ присел на кровать подле Ни-Ни. Она чуток пополнела, округлилась, теперь уже точно видно, что ей не больше двадцати. В этрусской вазе стоял огромный букет прозрачных асфоделей. Ни-Ни спала и вдыхала их запах. А что, если он видит ее в последний раз? Поцеловать? Тогда разбудит. Нет, нет, нельзя. Он не имеет права ее пригласить на эту таинственную Комиссию.

ЗАГРЕЙ на цыпочках двинулся к двери. Надо будет сказать ТАНАТУ, пусть выдаст приглашение Ни-Ни. Она же и не жила вовсе, три последние года болела, полгода не вставала с постели. Но если Комиссия пропустит Загрея, ему не передать эту просьбу. Чтобы замолвить словечко за Ни-Ни, надо остаться.

Он стоял на пороге. Вздохнул. Потом тихонько прикрыл дверь и ушел.

***

Он видел это здание много раз прежде – четырехэтажное, с одинаковыми прямоугольными окнами, закрашенными белой краской, из серого бетона с ржавыми потеками. Бетонные ступени вели на широкое крыльцо. На двери прежде не было надписи, но теперь, когда ТАНАТ рассказал о Комиссии, ЗАГРЕЙ увидел медную табличку. «Комиссия. Запись на прием по приглашению».

На первом этаже все было белым – стены, облицованные белейшим кафелем, белые стулья, белая плитка на полу. Только потолок почему-то серый, почти черный. И лампы на нем все время мигали. Люди сидели вдоль стен. Все – в белых рубахах, босые. Тихо сидели, сложив ладони на коленях. Аллегория покорности.

Он занял очередь. Рядом с ним расположилась немолодая женщина и со скучающим видом лузгала семечки. Шелуха сыпалась на пол.

– Бери! – она повернулась к ЗАГРЕЮ и щедро отсыпала ему в ладонь семечек. Он разгрыз парочку, заранее зная, что они пустые.

– Хочешь остаться или вернуться? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Разве мое желание что-нибудь значит?

– Конечно, – соврал он. Почему, и сам не понял.

ЗАГРЕЙ вспомнил о Ни-НИ и нахмурился. Что будет с Ни-ни, если комиссия его пропустит? Она ведь даже не знает, куда он ушел. Бедняжка. Проснется, увидит асфодели. Вспомнит. Он ведь так и не дал ей воды Леты. Не надо думать о ней. Сейчас ни о чем нельзя думать.

Его наконец вызвали. ЗАГРЕЙ вошел. В белой комнате за белым столом, накрытой белоснежной скатертью, сидели трое. Они были в белом, и лица тоже белые, и глаза-бельма. Они улыбались белыми прозрачными губами.

– Ваше имя, – спросил сидевший в центре.

– Загрей, – он мог только так произнести свое имя – вровень со всеми. Ведь он, придя на комиссию, пытался сравняться со смертными. Но лишь пытался, ибо и сам чувствовал – не удалось.

Сидевший слева стал рыться в каких-то бумагах. Сидевший справа потирал худые тонкие руки, будто замерз. Тот, что в центре, остался неподвижен.

– А когда вы умерли, Загрей? – сидящий слева оставил бумаги и его бельма строго уставились на ЗАГРЕЯ.

– Я не умирал. То есть... Я всегда здесь. Здесь родился.

Тот, что справа, хихикнул:

– Такого не бывает.

ЗАГРЕЙ сообразил, что совершил глупость, сказав правду. Надо было выпытать у кого-нибудь имя и под этим чужим именем пройти комиссию и получить пропуск на возвращение. Но теперь было поздно. Злясь на себя, ЗАГРЕЙ стукнул кулаком по лбу. Но это мало помогло.

Трое за столом стали перешептываться.

– Если он не умирал, то как мы его выпустим? – шептал один довольно громко.

– Но он живой, здесь ему делать совершенно нечего, – таким же громким шепотом отвечал тот, что слева.

– Ну и что, коли живой? Разве это имеет значение? Главное, что он не умирал.

– Послушайте! – ЗАГРЕЙ попытался вмешаться. – Живому здесь совершенно невыносимо. Я наказан, как Тантал, но наказан без вины.

Теперь три пары бельм уставились на него в упор. Тот, что справа, вновь стал тереть руки.

– Его нет в бумагах, значит, его нельзя выпустить, – сказал тот, что слева.

– В конечном счете, жизнь лишь миг по сравнению со смертью, – сказал тот, что справа. – Зачем она тебе?

– Я хочу жить! – заорал ЗАГРЕЙ, наваливаясь всем телом на стол. – Слышите, вы, тупые комья белой слизи! Внесите мое имя в список!

Он схватил бумагу, схватил стиль и принялся писать. Но напрасно стиль скреб бумагу – имя ЗАГРЕЯ в списке не появлялось. Он скомкал лист, отшвырнул в угол и вышел. Боль билась в груди, пульсировала в висках, пронизывала каждую клеточку тела.

«Во всяком случае, у меня есть Ни-ни», – спешно попытался он утешить себя.

Но это было слабое утешение. Становилось только больнее. Он почему-то вспомнил куклу во дворе-колодце и мысленно пообещал дать ей хлеба.

***

Он долго бродил по улицам и даже вышел к самой окраине – там, где дома еще лежали бесформенной грудой глины, вырастая из почвы дюйм за дюймом, как огромные черные или рыжие грибы. За растущими домами лежало поле плотной синей глины, а дальше тек слоями сизый сонный туман – из его густой массы еще не сплелись волокна сновидений. В этот плотный сизый туман никто никогда не углублялся. Говорят, если туда уйти, то сойдешь с ума и назад не вернешься. Будешь бродить и бродить, пока не расплавишься, не растечешься взвесью отдельных капель и сам не станешь чьим-то сном. Сказки, наверное. Но у ЗАГРЕЯ не было желания проверить, так это или нет.

Старик в грязной хламиде с растрепанной седой бородой, сидя на камне, плел веревку. Плел и плел, веревка стлалась по земле и терялась в слоистых полосах тумана.

– Ты – Окснос? – спросил ЗАГРЕЙ.

Кажется, он слышал что-то про него. Но что – припомнить не мог.

– Окснос, – подтвердил старик. – Разве не видишь – плету веревку. Значит, Окснос.

– И зачем тебе веревка? Чтобы повеситься?

Старик не рассмеялся, даже не улыбнулся. Как видно, не любил шуток.

– Когда сплету веревку, и два конца ее сомкнутся, тогда над нашим миром загорится белое солнце вместо черного.

– Разве наше солнце черное? – подивился ЗАГРЕЙ.

Он поднял голову и стал глядеть на небо. Солнце стояло высоко. Ему всегда казалось, что их солнце – яркий белый круг.

– Конечно, черное, – заявил Окснос не терпящим возражений тоном.

– И когда ты сомкнешь концы своей веревки? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Скоро, – пообещал Окснос. – Очень скоро.

Наверное, он каждому вопрошающему говорит «скоро».

Ни о чем больше спрашивать ЗАГРЕЙ не стал. Он двинулся вдоль лежащей на сером песке веревки. Странно, почему он ничего не слышал про Оксноса? Неужели никто не знает о странном замысле старика?

Из сизой полосы тумана вышел осел. Он медленно брел навстречу ЗАГРЕЮ, опустив голову к самым ногам. Присмотревшись, ЗАГРЕЙ понял, что осел поедает сплетенную Оксносом веревку. Вернуться назад и рассказать старику про осла? Неужто старый не знает, как бесполезен его труд, и что белому солнцу никогда не взойди над миром ДИТА? И потом – разве солнце – белая звезда? Кто-то говорил, что нет.

«Два осла – пара», – пробормотал вслух.

ЗАГРЕЙ вновь поглядел на небо. Так какое же над ним солнце? Он не мог понять. Ему вдруг стало казаться, что солнце черное.

Глава 5. Вино

Здесь каждый спал, когда хотел и сколько хотел. Здесь не было ни ночи, ни дня, хотя над Стиксом всходило и заходило солнце. ЗАГРЕЙ не был уверен, что этом мире есть даже свет. Ибо то, что позволяет им видеть, возможно, и не свет вовсе. ЗАГРЕЙ не любил спать. Сон отнимает время. Сон – утраченная часть жизни. Но иногда ему нравилось погружаться в сновидения, когда наяву случалось что-то мерзкое.

Вот и после провала на Комиссии он ринулся в сонную хмарь. Ему снилось, что он одет в пятнистую шкуру леопарда, а на голове у него венок из листьев винограда и спелых янтарных и черных гроздей. Он на острове. Над головой – синее небо. Вокруг пальмы, золотой песок. Ластится к берегу виноцветное море, набегают волны, шепчутся меж собой. Вокруг молодые обнаженные женщины исступленно выплясывают, золотится загорелая кожа, кудри то золотые, то черные, вздымаются и опадают в такт пляске. Девушки передают друг другу бурдюки с вином. Козлоногие существа, все поголовно хмельные, в венках из виноградных листьев, толпятся подле и дуют в свирели. И ЗАГРЕЙ пляшет вместе со своими красавицами, вдыхает запах солнца, идущий от их кожи, запах розового масла – от их волос. От этой пляски его бросает в жар. Неожиданно мелькает рядом некто, одетый в черное, человек будто тень, лица не разобрать, закрытое плотной маской, оно кажется темным пятном, человек проносится мимо и всаживает в плечо ЗАГРЕЮ кинжал, на миг обжигает полным злобы взглядом. Вспыхивает боль, человек-тень исчезает. ЗАГРЕЙ выдергивает кинжал, ощущает, как по коже течет кровь, ощущает боль.

– ДИОНИС, – кричат ему. – Да здравствует Дионис!

Одна из девиц протягивает ему бурдюк с вином. Он подносит бурдюк к губам, жадно делает глоток и... просыпается от грохота.

Грохотало на лестнице. Ветхий дом дрожал. Кто-то распахнул дверь, заглянул внутрь, скрылся. Ни-ни застонала во сне и перевернулась на другой бок. Она и не подозревала, что могла остаться одна. Он поцеловал ее в плечо – пухлое округлое плечико.

– Надоеда, – фыркнула она и улыбнулась, не открывая глаз.

Как она старательно изображает кокетство. И нежность изображает. И Венерин спазм – тоже. Потому как Венерин спазм испытывать не может. Краткий восторг первой ночи давно улетучился. Все сделалось скучно, рутинно, будто они уже женаты лет сто.

– Я вчера хотел уйти и не ушел. Не пустили, – сказал он вслух.

– Куда уйти? – пробормотала она. Кажется, совершенно не испугалась, не поверила в возможность такого предательства.

– Далеко.

– А мне сон хороший приснился, – пробормотала она, открыла наконец глаза, посмотрела на него, улыбнулась. – Будто ты – известный актер, а я – твоя поклонница, и мы встретились случайно. Мы летели на самолете, и самолет захватили террористы. Они пытались его взорвать, но ты помешал, одного преступника застрелил, а с другим стал драться, и тот прострелил тебе плечо. Я кинулась тебе на помощь! И ты одолел этого второго и скрутил его. Фюзеляж повредился, воздух стал уходить, давление в салоне падать, и самолет надо было спешно сажать.

– Что ж хорошего в этом сне? – удивился он. Вспомнил удар кинжала в своем видении. Их сны пересеклись. С Проной у него такого не случалось.

– Ты был героем. И я тоже. И мы спаслись.И ты меня полюбил.

– В жизни так не бывает, – сказал ЗАГРЕЙ. – Только во сне.

И сам удивился, что он такое говорит! «В жизни»! А что он знает о жизни? Банальности, которые ему поведали другие прежде чем все позабыть.

– Я знаю, что так не бывает наяву. Но все равно – сон хороший. Вот бы прожить такую жизнь! Ты бы хотел?

– Чего?

– Быть актером. Известным. И еще – героем.

Да, сон хороший, как все небываемое. Он был во сне у Ни-Ни героем. А наяву – предателем. Он это только сейчас понял. Он оставил ее здесь, в неведении, помнящей о прошлом, обрек бы ее на долгие дни и годы одиночества.

А что, если бы ЗАГРЕЙ ушел в мир живых, кем бы он стал? Вдруг – в самом деле – актером. Он заложил руки за голову и закрыл глаза. Наверное, хорошо быть актером, можно проживать десятки, сотни самых разных жизней. Быть смельчаком, героем без страха и упрека, защищать слабых и спасать мир, или, напротив, играть проходимца, всех обманывать и обводить вокруг пальца, особенно тупых подлецов. А может быть, он бы стал комиком и всех смешил?

А что если стать актером здесь? Он спрыгнул с постели, взял тюбик с краской и подошел к зеркалу. Отражение чужой комнаты исчезло, появилось отражение ЗАГРЕЯ. Худой юноша, похожий на мальчишку с растрепанными волосами. Его облик не менялся уже много лет. Он выдавил на пальцы немного краски и сделал синие круги вокруг глаз. Он уже стал актером или еще нет? Хорошо получилось или нет? Он не знал. Он растянул губы, пытаясь изобразить улыбку. Покрасил синим зубы. Краска была безвкусной. Нет, актер из него не получится. ЗАГРЕЙ отшвырнул тюбик в угол. Зачем изображать что-то здесь? Ведь никто не поймет, что он играет, все решат – он такой и есть.

Вновь загрохотало, теперь выше этажом. Послышался треск ломаемой двери. Крик, причитания, падение чего-то тяжелого на пол.Сгустки звуков выкатились на лестницу, тягучие причитания липли к стенам, к Загреевой двери. ЗАГРЕЙ хотел выйти на лестницу, чтобы посмотреть... Потом передумал. Зачем смотреть, если он не в силах помешать чужой беде. К чему? Если к тебе пришли Титаны, ты обречен.

Звуки смолкли на улице. Причитаний уже не было слышно. Только шаги.

Тогда ЗАГРЕЙ подошел к двери и выглянул. Человечек, одетый в белое, спускался вниз в обнимку с огромной амфорой.

– Его сбросили в Тартар? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Кого? – человечек вздрогнул и едва не уронил амфору.

– Его. – ЗАГРЕЙ ткнул пальцем вверх.

– Нет. Нет. Его нет, – забормотал человечек и заспешил, бочком проскользнул мимо ЗАГРЕЯ. Да, рядом с ним твое имя может быть любой величины. Лишь бы уместилось на гранитном надгробье.

Он не сразу сообразил, что его зовут.

– ЗАГРЕЙ! ЗАГРЕЙ! – орал толстяк-винодел, стоя на площадке внизу. Мгновение назад его там не было. И вдруг – возник.– Вино, там вино!

ЗАГРЕЙ не понял.

– О чем ты?

– Там на берегу настоящее вино. Целый ящик. Цербер его выловил. Клянусь! Ящик, и в нем бутылки.

Толстяк весь дрожал.

– Откуда ты знаешь, что это – вино?

Толстяк задрожал сильнее.

– Значит, ты не все забыл?..

Толстяк закрылся ладонями, будто боялся, что его будут бить.

Да, он помнил, несомненно, помнил. Но ведь остальные – нет, что они сделают с внезапным даром? ЗАГРЕЯ охватила тревога. Он кинулся назад в комнату, натянул брюки и кожаную куртку, тихонько толкнул в бок Ни-Ни.

– Ну, что еще? – она напрасно пыталась заснуть вновь, чтобы досмотреть свой хороший сон.

– Пошли! Скорее! Это шанс!

– Какой шанс? На что?

Он не стал объяснять. Он и сам не знал, на что надеется. Только лихорадка с каждой секундой охватывала его все сильнее.

– Шанс, шанс, единственный шанс, – повторял он, натягивая сапоги.

Его возбуждение передалось Ни-Ни. Она заспешила, застегнула лишь несколько пуговиц на платье и выскочила на лестницу. Лиловый шелк развевался вокруг бедер.

ЗАГРЕЙ скатился по перилам, побежал, обогнал винодела. Толстяк семенил следом, всхлипывал, утирал лицо. Ему наверняка казалось, что он потеет.

На берегу уже собралось человек семь. Юноша с длинными черными кудрями вытащил бутылку из ящика, открыл пробку и медленно лил темно-бордовое вино в ржавую тину, вынесенную на берег волнами Стикса. ЗАГРЕЙ закричал. Так закричал, будто его ножом ударили, рванулся к юноше, вырвал бутылку. Поздно – на дне осталось лишь несколько капель. ЗАГРЕЙ огляделся: Ни-Ни рядом не было. Наверняка отстала и заплутала где-то. Но ему некогда было ее искать, сейчас главное – спасти вино.

ЗАГРЕЙ жадно приник к горлышку и сделал глоток. И тут привиделось ему синее небо, и белые аркады, а на них зеленые настилы ажурных виноградных листьев…

Поспешно он схватил другую, непочатую бутылку, открыл аккуратно – руки дрожали немного, и сделал глоток... На желтом песке лежали фиолетовые тени. Стены домов, белые на солнце, оранжевые – в тени, красные крыши на фоне зелени. Море изумрудного цвета плескалось в раковине залива. В этот мир уходит Прозерпина и говорит, что несчастна.

ЗАГРЕЙ протянул бутылку толстяку. Тот глотнул. Третий, беспамятный, что топтался поодаль, повторил, что делают другие и вдруг заплакал.

– Лапушка, – пробормотал он, прижимая бутылку к груди. – Как же так, Лапушка... где ты?

Юноша сделал глоток, потом запел, голос у него был сильный и на удивление приятный. А мотив ЗАГРЕЙ уже слышал прежде, только не помнил, где.

– Дай мне, – потребовала девушка с длинными золотыми волосами, когда песня оборвалась. ЗАГРЕЙ ни у кого не видел столько волос – сверкающий золотой каскад. Девушка сделала большой глоток и рассмеялась.

– Как зовут тебя? – спросил ЗАГРЕЙ.

– Эвридика.

– А тебя? – обратился он к юноше.

– Орфей.

Орфей и Эвридика посмотрели друг на друга, по-прежнему не узнавая.

–Надо все срочно менять, – проговорил толстяк, отирая ладонью лицо. – Зачем нам ладья? Да, зачем нам Харон и его ладья? Нам мост нужен. Каменный современный мост. Трехпролетный или даже четырехпролетный. Почему никто не додумался построить мост?!

– И чтобы по нему беспрепятственно ходить туда и назад, – проговорил Орфей. – Кто хочет – туда. Кто хочет – назад, и никаких преград больше.

– Орфей, – проговорила Эвридика нараспев. – Так мы можем уйти отсюда?

– Конечно! – Орфей дерзко тряхнул волосами.

– Так давай уйдем, – предложила она. – Что нам здесь делать?

– Еще один ящик! Глядите, еще один ящик плывет! – радостно заорал толстяк и полез в воды Стикса. А берег уже весь был запружен людьми. Многие попробовали вина. А, попробовав, развеселились. Каждый кричал о чем-то своем. Человек пять или шесть побежали туда, где должна была причалить Харона. Но старик почуял неладное и остановил ладью. Теперь она покачивалась на темно-медной воде, и те, что в лодке, еще не утратившие память, что-то кричали тем, что на берегу. А те, что на берегу, отчаянно жестикулировали и грозили Харону кулаками. Но грозили они напрасно – ладья не трогалась с места.

– Нам нужен солнечный свет, – вздохнул толстяк. – Без солнечного света нельзя растить виноград.

ЗАГРЕЙ взял одну бутылку у толстяка и сунул в карман.

– Как тебя зовут, приятель?

– Марк, – отвечал винодел. Он внезапно опустил руку в карман и извлек оттуда сверток. Толстяк по-прежнему был в похоронном костюме. – Это лоза, – шепнул винодел. – Сын положил, ну сам знаешь, куда.

– Слушай, Марк, научи меня растить виноград, – попросил ЗАГРЕЙ. – Что для этого нужно?

– Что нужно? – Марк беспомощно оглянулся. – Солнце. – Он посмотрел наверх.

ЗАГРЕЙ задрал голову и тоже посмотрел наверх.

– Как ты думаешь, это солнце? – спросил Марк.

– Тебе лучше знать, ведь это ты видел настоящее солнце, а я никогда.

– Не помню, – неуверенно проговорил Марк. – Но, возможно, это солнце. Я точно не знаю.

ЗАГРЕЙ не сразу сообразил, что томящая его боль пропала. Будто и не было никогда.

***

И тут послышался грохот – его ни с чем иным спутать невозможно. Дрожали здания на берегу, дрожали камни на недостроенной набережной, сама земля вздрагивала, колыхалась у берега ржавая тина, и вода в реке взволновалась, зашепелявила тревожно. Зазвенели бутылки в ящике.

– Титаны, – пробормотал ЗАГРЕЙ и оглянулся, ища, куда спрятаться. Но спрятаться было негде. Они стояли на берегу, место совершенно открытое, склады Тантала располагались гораздо ниже по течению, до них не успеть добежать.

А Титаны уже шлепали к берегу, упираясь маленькими продолговатыми головами в зеленое небо. Ржавые облака тыкались им в лица, оставляя на губах и щеках влажные рыжие пятна. Впереди шел тот, что в драной тунике, испачканной рыжими пятнами, за ним ковылял, припадая на левую ногу, второй, в черных брюках в обтяжку.

– Что здесь? – спросил тот, что шел впереди и присел на корточки. Но все равно его лицо было заоблачно далеко.

– Вино! Хочешь выпить? – ЗАГРЕЙ протянул бутылку Титану.

Тот взял осторожно, двумя пальцами, повертел, пытаясь разглядеть, что же таит в себе темное стекло. В красных его глазках вспыхнуло любопытство.

– Пить? Это можно пить? – От рокота его голоса ржавые облака пустились наутек.

Титан одним глотком опорожнил бутылку и замер с открытым ртом, лишь длинные розовый язык его шевелился, ловя последнюю драгоценную каплю, никак не желавшую покидать горлышко.

– Ну что? – нетерпеливо спросил его товарищ.

Титан пробормотал хрипло:

– Еще!

ЗАГРЕЙ протянул вторую бутылку.

Титан и ее опорожнил одним глотком.

– А, хорошо, – выдохнул он. Струйка теплого хмельного ветра из пасти Титана ударила в лицо ЗАГРЕЮ. – Держи! – Титан протянул сразу пригоршню бутылок товарищу.

Потом выпрямился. Шагнул. Его потянуло в сторону, огромные ножищи переплелись самым вероятным образом, и он едва не упал. Сделал несколько семенящих шагов, и по колено вошел в Стикс. Потом по пояс.

– Хорошо! – заорал он так, что слышно было на том берегу, и среди ожидавших переправы началось смятение.

Титан завизжал от восторга и принялся колотить кулаками по темной воде, поднимая тучу брызг. Харон из своей ладьи погрозил бузотеру веслом. В ответ Титан показал язык. Но все же выбрался назад на берег. Отряхнулся по-собачьи.

– Пошли, что ли! – хлопнул он собрата по спине.

– Пошли, – отозвал тот и громко икнул.

– Куда?

– А куда хошь! Теперь можно куда хошь ходить! Правда? – обратился Титан к ЗАГРЕЮ.

– Правда, – подтвердил тот.

– Тогда во дворец пошли, – сказал Титан.

***

Весь город гулял. По улицам метались возбужденные люди, мелькали факелы из огней Флегетоне. Женщины всех возрастов плясали,пели, что-то выкрикивали. Веселье плескалось через край. Никогда еще не бывало такого. Странно – пили немногие, а охмелели все. Весь город сделался цветным – стены то розовели, то вспыхивали зеленым, то вдруг на них появлялись пятна ультрамарина.

– Слушайте, поют птицы! – крикнул кто-то, и все стали прислушиваться.

– Точно, птицы, – подтвердил седой старичок в очках.

Никогда прежде здесь не пели птицы – да и как могут мертвые птицы петь?

ЗАГРЕЙ забежал к себе на минутку – припрятать украденную бутылку. Тут же раздался стук в дверь, следом послышалось гавканье.

– Цербер! – позвал ЗАГРЕЙ.

Пес ворвался в комнату, а следом вошла Ни-Ни. На ней был черный кожаный плащ, стянутый пояском на тонкой талии. Откуда у нее черные плащ Прозерпины? Ну да, конечно, взяла из шкафа – Прозерпина всегда держит в шкафу у ЗАГРЕЯ несколько плащей. Под плащом у Ни-Ни наверняка нет одежды. Тело белое, как снег. Нелепое сравнение. В этом мире не бывает снега. Здесь нет ни холода, ни жары – только влажная теплынь, струи пара из земли, и кисловатый или вовсе гнилостный запах. Оттого кожа всегдалипкая.

– Восхитительная! – крикнул ЗАГРЕЙ.

– У тебя есть вино? – спросила она, глядя на него умоляюще.

– Есть! – Он не мог ей соврать.

– Налей мне!

– И мне! – гавкнул Цербер – все три головы разом.

ЗАГРЕЙ достал бутылку и налил Ни-Ни в бокал, а Церберу в миску. Пустую бутылку выкинул в окно. Снизу послышался звон разбитого стекла. Теперь рядом с трупиком птицы и желтой нагой куклой – осколки стекла, и в ракушке одного из них – капля вина. Пей, кукла! Я дарю тебе настоящее живое вино вместо хлеба, пей и хмелей!

Пес вылакал мгновенно темную жидкость.

– Похоже на трупную кровь, – поделилась впечатлениями одна из голов, – только куда вкуснее.

– И ничего подобного! – гавкнула другая. – Настоящее живое вино. ТАНАТ угощал две тысячи лет назад. Или забыл?

– У него склероз, – залилась гиеньим хохотом третья голова. Из трех она была самая веселая.

Ни-Ни пила осторожными глотками, делая после каждого длительную паузу.

– Хорошо, – выдохнула она наконец. – Очень хорошо. Я теперь совершенно здорова. Давай, уедем к морю. Я мечтала побывать на теплом море. Никогда не бывала. Ни разу в жизни. То есть на северном море бывала, а вот в Италии или Греции – нет. Когда заболела, хотела путешествовать. Но мама отсоветовала. Сказала: понадобятся деньги на лекарства. Она – предусмотрительная.

– Лучше бы ты поехала на море.

– Но мы теперь будем там вместе! Как в моем сне!

Ни-Ни медленно отставила чашу. Медленно развязала кожаный поясок. Плащ упал на пол. Под плащом не было одежды – как и полагал ЗАГРЕЙ.

– Выйди! – приказала она Церберу.

Пес попятился задом, опустив к полу все три головы и виновато поскуливая. Веселая голова при этом глумливо улыбалась.

Ни-Ни обхватила ЗАГРЕЯ руками и ногами. Губы впились в губы.

«А ведь она как будто живая, – сообразил вдруг ЗАГРЕЙ. – И забыла, что умерла».

Она застонала. Прежде она никогда не стонала во время Венериных забав. А теперь выгибалась, впивалась ногтями в кожу. И лицо ее строило нелепые гримасы, будто она сейчас заплачет или начнет безумно хохотать.

– Пусть Харон привезет нам целую бочку вина, – прошептала Ни-Ни, когда они, обессиленные, растянулись на кровати.

– Я ему прикажу, – пообещал ЗАГРЕЙ. – Никуда не хочу уходить, – прошептал он.

– Я тоже, – отозвалась она сквозь сон.

– Я хочу стать героем, как ты мечтала, – признался он.

Ему вновь приснились остров, залихватские пляски, сатиры, играющие на свирелях. На голове – венок из виноградных листьев и спелые грозди свешивались ему на лицо. Ягоды лопались, сладкий хмельной сок тек по коже. Он был счастлив как никогда. Из толпы танцующих вырвалась Ни-Ни, подбежала и стала слизывать бегущие по его коже капли. Она была загорелой, ее волосы развевались, ее груди касались его груди.

– Мы – живые, – сказал он.

Глава 6. Золотой шлем

Цербер метался по улицам и лаял от восторга. Его никто не боялся. Прохожие кидали трехглавому псу печенье. Цербер из худущего сделался упитанным, бока так и лоснились, шерсть блестела.

Люди переменились тоже. Исчезли белые однообразные рубахи, все облачились пестрое, многие нацепили нелепые головные уборы с перьями, другие накинули бархатные плащи. Навстречу попался молодой человек в шитом золотом колете при шпаге и с ним девушка в кринолине.

– У нас карнавал, как в Венеции, – сообщил молодой человек и приподнял шляпу с пером белой цапли.

В воздухе висели огни – скатанные кем-то шарики из вод Флегетона.

ЗАГРЕЙ с Ни-Ни завернули за угол и остановились. Здесь было серо и уныло, как прежде.

– Фу, какая грязь, – фыркнула Ни-Ни. – Просто невозможно пройти.

И перепрыгнула через лужу. Но туфельки все же испачкала. ЗАГРЕЙ поднял ее на руки и перенес через следующую лужу легко, как листок бумаги. Он сделался сильным. Прежде он никогда не ощущал в себе такой силы. Может, это и есть таинственная сила жизни?

Возле серой стены стоял художник Вин и рисовал на ней черные ирисы.

– Ирисы на самом деле желтые или фиолетовые. Бывают голубые, – пояснил он. – Но здесь только черные.

ЗАГРЕЙ протянул ему бутылку, художник затряс головой, замахал руками.

– Нет, нет, я уже пил. Больше нельзя.

– Почему? – удивился ЗАГРЕЙ.

– Нельзя. Иначе не смогу рисовать. Не пойму, почему ирисы черные?

Тогда ЗАГРЕЙ встряхнул бутылку и облил стену вином. Ни-Ни рассмеялась. Она ничего не могла выговорить. Только тыкала в стену пальцем. Все ирисы сделались фиолетовыми, а пятна вина исчезли, будто штукатурка впитала их.

– Пойдем во дворец, – предложил ЗАГРЕЙ.

– Зачем? – удивилась Ни-Ни.

– Хочу говорить с Дитом! Я хочу говорить с самим Дитом! Хочу сказать, что он ничтожество! – Теперь Дит стал таким же маленьким, как смертные. Или он всегда был таким? – И пусть этот мерзавец только посмеет мне отказать!

– Не посмеет, – утвердительно кивнул художник. – Ты же – бог!

***

Дворец стоял на центральной площади, обнесенный высоченной стеной. В стене должны были быть ворота, но прежде Загрей никогда их не видел. Сколько ни ходил вокруг прежде, всегда видел только глухую стену – со всех четырех сторон.

Еще издали они услышали грохот. Сначала не поняли, что творится – над дворцом поднималось облако ржавой пыли. Казалось, что дворец горит тусклым огнем. Но нет, никакого огня, это Титаны ломали левое крыло здания. Часть стены они тоже обрушили, и теперь она лежала грудой жалких камней. Они перебрались через эту груду и вошли во двор, мощеный огромными валунами. Поднялись по мраморной лестнице. Двери во дворец были распахнуты, им никто не препятствовал. Стены были облицованы черным мрамором, колонны сверкали белым. Цербер опередил их, проскочил сбоку, едва не сбив Ни-Ни с ног, вбежал в пустой зал и залаял. Эха не было, звуки тонули, как в вате.

– Мне здесь не нравится, – сказала Ни-Ни и поежилась.

– Эй, Дит! Где ты! – нагло крикнул ЗАГРЕЙ и отхлебнул из бутылки. – Нам есть о чем поговорить. Думаешь, я пришел захватить твой дворец? А вот и нет. Не угадал. На кой ляд мне этот сарай! Здесь можно сдохнуть от скуки за пару дней. Я пришел сказать, что теперь я буду выращивать лозу и пить вино каждый день. И ты мне не запретишь! И еще мы построим мост! Слышишь?! Трехпролетный пост на ту сторону, и будем возвращаться в мир живых, когда нам это захочется.

На самом деле ЗАГРЕЙ хотел сказать что-то другое, что-то куда более значимое, сокровенное и тайное, о чем он все эти годы мечтал. Но почему-то то давнее думанное-передуманное так и осталось не высказанным, с языка срывались простенькие слова про вино и посадку лозы и про новый мост. ЗАГРЕЙ чувствовал, что говорит не то, и посмотрел на Ни-Ни, будто ожидал от нее подсказки. Но она лишь оглядывалась по сторонам, ежилась и плотнее куталась в черный кожаный плащ Прозерпины. Вот если бы ТАНАТ был здесь, он бы подсказал. Нет, что за чушь! Как мог ему, живому, что-то подсказать ТАНАТ?

– Я открою магазин по продаже вина. И новую таверну, где будут поить живым вином и еще у меня будет погреб, и еще... – ЗАГРЕЙ опять запнулся. Не то он говорит, не то.

И с каждой фразой уходил все дальше и дальше от того первоначального, сокровенного, задуманного. И уже не вернуться назад, хоть плачь.

– Молчи! – крикнул он сам себе. И даже голос собственный ему не понравился – какой-то тоненький, мальчишеский, несерьезный голосок.

Впрочем, ерунда, уже неважно, что он тут кричит, все равно его никто не слышит – весь дворец содрогается от грохота. И Дит его не слышит. Дит куда-то сбежал. Вон его пустой трон, а на троне сверкает золотой шлем. ЗАГРЕЙ схватил шлем и надел на голову. Ни-Ни испуганно ойкнула.

– В чем дело? – спросил он самодовольно, зная, что стал невидим.

– Ты исчез, – пробормотала Ни-Ни, оглядываясь.

ЗАГРЕЙ снял шлем.

– Теперь меня видишь?

– Теперь да, – она ненатурально хихикнула. – Это шутка, да?

– Это волшебный шлем Дита.

ЗАГРЕЙ нахмурился. «Шлем, который дает Диту власть», – вспомнил он слова Прозерпины. Дит так перетрусил, что, убегая, оставил свой шлем. И теперь шлем у него, ЗАГРЕЯ. Теперь выходит, что он, ЗАГРЕЙ, повелитель этого мира? Вот интересно, зачем ему власть над миром смерти? Ему нужно что-то другое. Но он никак не мог придумать, что именно.

И вновь надел шлем.

***

Он вышел из дворца в золотом шлеме Дита и увидел Титанов. Теперь Титаны были ростом с Загрея. Сила у них была та же, что прежде, – одним ударом они крушили огромные камни из фундамента дворца, но при этом казались малявками. И сам Загрей теперь был малявкой, хотя и надел шлем Дита. Чужие правила лишают тебя значимости.

– Хватит! – Невидимый Загрей поднял руку. И Титаны застыли. – Идите и стройте мост через Стикс. Ясно!

– Ясно! – отозвались Титаны. Им всегда всё было ясно. И все равно, что делать – ломать дворец или строить мост.

– Загрей, где ты? – позвала Ни-Ни. – Дай глотнуть вина. Мне холодно! – Она в самом деле дрожала.

Он снял шлем и протянул ей бутылку. Она сделала глоток и вдруг заплакала.

– Что случилось?

– Не знаю. Слезы сами полились. Прости. Мне стало так грустно.

Он взял ее за руку и повел за собой.

«Надо спрятаться, – подумал он. – И что теперь делать с этим треклятым шлемом?»

От шлема хотелось как можно быстрее избавиться, шлем вызывал у него отвращение.

– Эй, Цербер! – позвал он пса. – Хочешь, шлем подарю?

Три головы переглянулись. Веселая опять начала хихикать, а средняя потупилась и сказала:

– Хочу.

ЗАГРЕЙ тут же напялил на эту среднюю золотой шлем Дита. И голова исчезла. Пес стал двухголовым. Две видимые головы растерянно глянули друг на друга, рванули в разные стороны, лапы Цербера разъехались, и пес растянулся на мостовой. Смущенный, кое-как поднялся, пытаясь освоиться с новым своим состоянием. Потом поднял две уцелевшие морды к небу и завыл.

– А так он гораздо лучше смотрится, – сказал ЗАГРЕЙ.

Глава 7. Тартар

Утром ЗАГРЕЙ и Ни-Ни вернулись посмотреть на стену с цветами. Ирисы вновь стали черными. Художник сидел на корточках перед своей росписью и аккуратно соскабливал черные ирисы со штукатурки. Штукатурка отваливалась следом слоями.

– Погоди! Что ты делаешь?!

– Это ни к чему, – скучным голосом сказал художник.

– Выпей и увидишь, что очень даже к чему.

Художник оттолкнул бутылку и сам метнулся вбок. Упал. Вскочил на ноги, забился в угол, что стена образовывала с соседним домом.

– Не надо! – крикнул тонким срывающимся голоском.

ЗАГРЕЙ пожал плечами и глотнул из бутылки сам.

– Что ты делаешь?! – закричал художник и затрясся всем телом.

– Пей! – ЗАГРЕЙ хотел влить вино художнику в губы насильно, но не получилось: драгоценная влага полилась по подбородку.

– ЗАГРЕЙ! – закричала Ни-Ни.

Он обернулся.

К ним шел сам Дит, а за ним его прихлебатели – Фобос и Деймос. Все они были маленькими. Очень маленькими. Как смертные. И такими же злыми.

– Забрать вино! – приказал Дит.

– А ты попробуй!

Дит выхватил меч и завертелся на месте, нанося удары. ЗАГРЕЙ налетел сзади, схватил за локоть и вывернул кисть. Дит был беспомощен без шлема, как и говорила Прозерпина. Пальцы Дита разжались, и меч очутился у ЗАГРЕЯ. Отличный меч, отличная сталь! ЗАГРЕЙ замахнулся и ударил. Клинок развалил божественную плоть до самого светящегося позвоночника. Дит закричал тонко и пронзительно.

И тут ЗАГРЕЮ явилась странная мысль: он схватил из рук Ни-Ни открытую бутылку вина и плеснул жидкость в распоротую плоть Дита. И плоть закипела. Страшный крик пронесся по всему подземному миру. Теперь царство Дита никогда уже не будет царством Дита. Никогда!

Все исчезло, заволоклось рыжим дымом. Рядом никого не было – ни художника, ни Ни-Ни, ни Деймоса с Фобосом. Только обезображенное тело Дита. И над телом – победитель с мечом в руке. Что теперь делать? Нужно вино, много вина. Почему Харон не везет вино? А что если самомупереправиться через Стикс? Зачем он отдал шлем Церберу? ЗАГРЕЙ почувствовал сожаление – чувство, чем-то похожее на боль. Надо было надеть шлем и захватить ладью... Но зачем ему переправляться теперь? Глупо, глупо. Надо всего лишь напомнить ТАНАТУ про вино. Пусть везет вино. Много вина, и еще лозу. Мы будем растить вино здесь. Вино на этом берегу. ЗАГРЕЙ зашагал к берегу. Немедленно напомнить ТАНАТУ. И еще поглядеть, что за мост построили Титаны. Может, и ладья Харона уже не нужна.

Он вышел к Стиксу. Над рекой чернел лишь один пролет, вздыбленный в небо. Будто строили мост к облакам. Титанов нигде не было видно. Вообще никого не было видно, даже Харона. И его ладья исчезла. Та сторона берега напоминала голубоватый колеблющийся студень – это бессчетное количество душ, дожидаясь переправы, скопилось на той стороне.

– Что-то у меня не получилось, – пробормотал ЗАГРЕЙ. – И куда все делись?

И тут он увидел ладью – она пристала к берегу мертвых гораздо ниже по течению. Харона в ней не было. ЗАГРЕЙ кинулся бежать. Он бежал, по колено проваливаясь в тину, падая и опять поднимаясь. Боялся, что Харон вернется. Но Харон не возвращался. ЗАГРЕЙ забрался в ладью и ударил веслом, поднял фонтан брызг, но ладья не тронулась с места. Он вновь всадил весло в темные воды Стикса. Ладья качнулась. Еще гребок и еще. ЗАГРЕЙ закричал – все мышцы пронзила нестерпимая боль, будто он уже три или четыре часа греб непрерывно. А ведь ладья удалилась от берега всего на несколько футов. ЗАГРЕЯ охватило отчаяние. Хотелось швырнуть весло в воду, лечь на дно лодки и заплакать. Неужели он так слаб и ничтожен по сравнению – нет, не с самим Дитом – с Хароном. А кто сказал, что Харон ниже Дита, слабее Дита? ЗАГРЕЙ стиснул зубы и вновь сделал гребок. Еще один и еще. Ладони горели. Руки налились свинцом, перед глазами все плыло, ладья прыгала под ногами, будто норовила выбросить его за борт и уплыть. И тут ЗАГРЕЙ увидел, что тот, другой берег, рядом. Сколько лет он мечтал об этом! И вот наконец он здесь!Он швырнул весло на дно лодки и уже перенес ногу через борт... И тут в ладью хлынули души. Студенистый ком ударилЗАГРЕЯ в грудь и опрокинул. А сверху навалились еще и еще, залепляя лицо, не давая дышать. Когда ему удалось выбраться из-под этой липкой копошащейся массы, ладья была уже на середине реки. ЗАГРЕЙ попытался повернуть лодку, назад к берегу живых, но ничего не вышло – ладья с душами была слишком тяжела, она плыла сама по себе. Напрасно ЗАГРЕЙ налегал на весло – проклятая ладья не желала поворачивать, застыв на месте. А души причитали, плакали, стонали на все голоса, хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать их заунывной тоскливой разноголосицы. ЗАГРЕЙ понял, что выхода нет, и покорно стал грести к берегу мертвых. Еще взмах, и еще – и вот уже нос ладьи ткнулся в густую ржавую тину.

Обессиленный, ЗАГРЕЙ выбрался на берег. Он не шел – полз. Перемазанный вгрязи, ослабевший, растянулся он на берегу, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. А души рядом с ним причитали на все голоса.

– Дайте им воды Леты, – пробормотал ЗАГРЕЙ и оглянулся.

Увидел Харона. Старик загружал ладью. На этом берегу. Да, да, на этом берегу, он грузил зеленые от времени оболы, набирая их лопатой из огромного сундука. Ладья так осела от тяжести, что едва не черпала воду. ЗАГРЕЙ наблюдал за работой Харона как зачарованный. Наконец старик бросил лопату, вскочил в ладью и отчалил.

Кто-то подхватил ЗАГРЕЯ под руки и поволок. Он не знал – кто, и даже не пытался разглядеть. В принципе, ему было все равно. Где-то вдали плакали души, не зная, куда им идти.

Его подняли и прислонили к стене, и он стоял, не понимая, что происходит.

– На что ты надеялся, ЗАГРЕЙ? – крикнул Деймос.

ЗАГРЕЙ поднял голову и посмотрел на соратника Дита. Тот стоял на возвышении и указывал на пленника чем-то вроде длинного черного копья.

ЗАГРЕЙ хотел ответить, но не мог. Он забыл, на что надеялся. Абсолютно, напрочь забыл. Пытался вспомнить и не мог. Перед мысленном взором непременно появлялся Харон и его лодка, груженая старинными монетами. При чем тут монеты? Зачем?

– Отвечай! – крикнул Деймос, из наконечника его черного копья вылетела огненная стрела и впилась ЗАГРЕЮ в грудь.

Боль лопнула возле сердца огненным шаром.

– Вино... – зачем пробормотал ЗАГРЕЙ, хотя в его ответе не было никакого смысла.

Вторая стрела впилась в руку. Боль отдалась в горле – и дыхание прервалось, боль сползла к коленям – ноги сделались ватными, и колени подогнулись. ЗАГРЕЙ медленно стек по стене.

– Отвечай! – крикнул Деймос.

– Харон... – едва слышно шевельнулись губы ЗАГРЕЯ.

– Займитесь им! – приказал Деймос Титанам.

Те занялись. Сначала порвали рот, затем вырвали кусок кожи со щеки. Засунули в дыру пальцы и, как тряпку, сорвали лицо. Маленькие Титаны бросали его лицо друг другу, забавляясь. Потом выбросили, подхватили обмякшее тело и куда-то поволокли. ЗАГРЕЙ остался без лица. Живая его кровь капала на мостовую, и капли шипели, испаряясь.

ЗАГРЕЙ почти ничего не видел – кровь заливала глаза, но почувствовал, как горячий воздух дохнул, овевая его тело, и грязь, облепившая его, высохла мгновенно и покрыла тело прочным панцирем.

Флегетон? Зачем его притащили к огненной реке? А впрочем, даже хорошо – можно набрать огненной жидкости для светильников. Вот только во что?

– Эй! – пробормотал ЗАГРЕЙ. – Ни у кого нет бронзового кувшина?

И вдруг он почувствует, что падает куда-то и летит, летит.

– Тебе понравится в Тартаре! – крикнули ему сверху Титаны.

***

Тартар оказался огромным колодцем, сложенным из грубых камней. Чудовищным колодцем. На дне – черная густая жижа, и в ней плавали головы. То есть не головы отдельно. В чавкающей грязи ниже уровня жидкости наверняка плавали тела этих голов. Но только головы торчали наружу. Тот, кому повезло, кто утвердился, стоял на тверди из голов. А сверху, сброшенные руками Титанов, падали новые и новые тела. Тела шлепались в грязь и окатывали стоящих на чужих головах брызгами. Но те, кто оказался ловчее, приземлялись сразу на головы других и утверждались. А особо ловкие пытались еще вскочить на спины этим стоящим, вцепиться в загривок зубами. Их пробовали сбросить, но многим удавалось прилепиться намертво. Обычно избранные стояли на двух головах: под каждой стопой темечко – так сподручнее. И равновесие держать проще, и головы не уходят в черную трясину. Какой-то ловкий парнишка умудрился двумя ногами взгромоздиться на одну голову, как на болотную кочку. И голова эта то ныряла в грязь, то вновь появлялась на поверхности.

Загрею повезло. Он не рухнул в грязь. Он удержался на чьих-то двух головах подле самой стены. От жара Флегетона на ране образовалась корка, и кровь перестала течь. Теперь он мог видеть. Боль почти не беспокоила его. Он привык к боли и не удивился, что она вернулась. Сколько времени здесь ему стоять, вминая в грязь чужие головы? Глупый вопрос. В Тартаре нет времени, только вечность.

Он не заметил, как головы у него под ногами поменялись. Те, прежние, ушли в глубину, новички сами подплыли и подставили выи на смену. Потом снова. И снова. В Тартаре никто не спал – уснешь, упадешь в грязь, и уже не поднимаешься. Сны плавали отдельно – похожие на серые пузыри, бесформенные, плотные, лишенные фантазии, скучные.

Загрей вскинул руки, ощупал кладку. Камни были такие неровные, что цепляться за них было легче легкого.Наверх! Почему он не подумал об этом прежде? Подтянуться. Поставить ногу в яму. Еще выше. Еще! Пальцы держали. Загрей остановился на выступавшем из кладки камне и глянул вниз. Головы, с которых он только что сошел, были уже заняты. Какой-то широкоплечий новичок топтался на них, обживая пространство.

Загрей карабкался наверх с удивительной легкостью и не мог понять, почему другие не делают того же? Потом сообразил: у них мертвые пальцы. Им не удержаться на стене.

Глава 8. Возвращение

После Тартара согласные звуки в его имени вновь поднялись до прежней величины, а вот гласные так и остались крошечными, скукоженными. ЗаГРеЙ – так должно было выглядеть его имя на бумаге. Тартар ни для кого не проходит бесследно. Чтобы не выглядеть смешным, Загрей все буквы уравнял, хотя это и стоило ему больших усилий. Теперь он был Загреем – как в Тартаре.

Загрей спустился к Стиксу. Винодел Марк стоял на берегу и неотрывно смотрел на волны. Лицо его было перепачкано тиной.

– Ждешь посылки? – спросил Загрей.

Марк глянул на него и отшатнулся.

– Ты – к-кто? – с трудом выдавил толстяк. Губы его тряслись.

– Загрей...

– Кто тебя т-так?

Загрей неопределенно мотнул головой. Не хотелось говорить, что лицо ему разорвали Титаны. Он даже не мог представить, как сейчас выглядит. Знал, что ужасно.

– Как ящики с вином? Приплывали еще? – спросил Загрей, отворачиваясь.

– Ничего нету. Уже много дней ничего нету.

– Много дней? – Загрею казалось, что его сбросили в Тартар только вчера. Впрочем, дни здесь условны, и у каждого обитателя – свой счет.

– Да, много дней ничего нет, – подтвердил Марк.

– А ты ничего не спрятал?

– Спрятал немного. Но уже почти все кончилось. Скоро я все забуду. Как остальные.

– А лоза? Ты же посадил росток! Да? Где он?

– Засох. – Марк поднял голову. – Наверное, это все-таки не то солнце.

– Может, нам повезет и мы найдем еще одну лозу? – предположил Загрей, хотя знал, что это невозможно.

– Все равно погибнет. В принципе так даже лучше, – сказал Марк.

– Почему?

– Нам вино здесь ни к чему. В самом деле, зачем нам живое вино? Оно лишь будоражит наш ум и заставляет знать, что есть другой мир. А зачем? Нам годится лишь то, что принадлежит нашему миру. Ведь наш миру лучше... Да, лучше... – утвердительно тряхнул головой Марк. – Тот мир краток, наш – вечен. Оттуда все-все приходят сюда навсегда.

– Но они несчастливы здесь.

– Кто тебе это сказал? – Марк внимательно посмотрел в глаза Загрею. – Кто?

– Я это чувствую.

– Ты – один.

– Мы могли бы построить мост. – Загрей обернулся и посмотрел на один-единственный пролет, вздыбленный в небо.

– Не... – покачал головой Марк. Вытащил из кармана запечатанную бутылку и протянул Загрею. – Бери. Я больше не буду пить вино. Только воду Леты. Как все.

Загрей взял бутылку и, не прощаясь, и зашагал к мосту.

Мост был хорош. Гулять по такому – одно удовольствие. Загрей дошел до края и остановился. Внизу катил свои черные волны Стикс. Иногда на волнах вскипала рыжая пена. Не перепрыгнуть. Ни живому, ни мертвому, ни за что. Внизу плыл Харон. Лодка его полна была молодыми парнями в форме цвета хаки. Перемазанные грязью и кровью, они вповалку лежали в ладье.

– Харон! – крикнул Загрей. – Когда вернется Прозерпина?

Харон поднял голову, глянул на Загрея, которого теперь не было лица, и презрительно хмыкнул:

– Откуда мне знать!

– Но ты же ее перевозишь.

– Нет. Я никогда ее не перевожу.

– Как же она уходит?

– Так же, как и возвращается. Не в моей ладье.

***

Дворец напоминал почерневший грецкий орех – эти орехи часто выносят на этот берег волны Стикса. Черный орех напоминает мертвый человеческий мозг. Значит, дворец напоминает мертвый человеческий мозг, – сделал нехитрый вывод Загрей. Черные выпуклости, черные впадины, бесконечные извилины, ведущие в никуда. Извилины, что только множат поверхность. И если присмотреться, в каждой извилине – свои извилины, в каждой расселине стены – свои бесконечные трещины. Наглядный пример того, как может быть многое стиснуто малым – надо лишь найти нужное место, чтобы очертить свой круг. Трещины, проплутав по сводам, соединялись с другими бороздами в центре потолка. Но ясно было видно, что стыкуются они плохо, как будто был некий сдвиг, и одна половина зала не сошлась с другой. Пол был черным, из полированного мрамора, и в нем отражались бесчисленные стенные извивы.

Танат сидел на троне Дита. На коленях он держал золотой шлем повелителя подземного мира. А у ног Татана сидел трехголовый Цербер и лизал Танату ноги. И Загрей этому почем-то не удивился. «Странно, Танат теперь тоже кажется мне ничтожным, – подумал Загрей. – Величие исчезло. Как все величины. Всё мало и все малы. Ничто не имеет значения. Ноль».

Танат достал пачку сигарет и швырнул Загрею.

– Можешь курить. И поблагодари меня.

– За что?

– За то, что тебя выпустили из Тартара.

– Я выбрался сам.

– Ошибаешься, как всегда. Тебе позволили выбраться.

– Ложь! – Загрей задохнулся от гнева. – Все пили вино и были живыми.

Танат смотрел на него с усмешкой.

– Жизнь – это слишком мучительно, ненадежно. Слишком разная жизнь у каждого. А в смерти все равны.

– Не все! – упорствовал Загрей. – Не все! А как же посмертная слава! Вечная слава...

– Она на той стороне. И здесь ты не можешь узнать, как велика твоя слава там. Впрочем, – Танат позволил себе вновь улыбнуться. – У тебя там никакой славы нет. А в остальном та сторона точно такая же, как эта.

– Не может быть! – не поверил Загрей.

– Все то же самое.

– Но ведь там живые.

– Ну, если и живые, то лишь временно. И все равно в конце концов станут мертвые. Большая часть населения земли – мертвецы. И все придут к нам. Будущее всегда за нами. – Его слова поразительно совпадали со словами толстяка-винодела. Может быть, винодел просто повторял мысли Таната?

– Я не мертвец, – прошептал Загрей. Он повернулся и вышел из дворца Таната.

***

Лицо Ни-Ни потемнело – серый или даже серо-голубой оттенок кожи – таков цвет стоячей воды. Воды, которая не может течь. В глазницах ни глаз, ни век – лишь темные кляксы,как лужи, переполненные слезами, но слезы не могли вытечь, и лишь затопляли все больше ямины глазниц. Плащ, блестящий черный кожаный плащ Прозерпины, был изодран и перемазан в ржавой тине. К тому же прочнейшая черная кожа лопнула на спине. Так, что стали видны позвонки на спине Ни-Ни.

Ни-Ни сидела сгорбившись, обхватив колени.

– Дай пить, – она повернулась к нему, глядя умоляющими черными кляксами вместо глаз. – Скорее. Воды...

Он стоял и не двигался.

– Скорее, – повторила она.

Он поил ее кофе, потом вином. Он не хотел, чтобы она пила воду Леты. Он достал бутылку Марка из кармана, наполнил стакан вином и поставил перед ней. Последний стакан.

– Нет! – выкрикнула она и махнула рукой, будто отбивалась от кого-то невидимого, и смахнула стакан. Он упал, не разбился, покатился по полу, и вино расплескалось. – К Диту вино!Воды. Скорее!

– Если выпьешь, все забудешь, – предупредил ЗАГРЕЙ. Рядом с Ни-Ни он вновь ощутил свое значение, будто не было никакого Тартара. И у него все еще было лицо.

– Скорее, – повторила она. – Скорее. Ты хоть знаешь, что это такое – жить и носить в груди смерть? Смерть... Буквально... Она пульсирует, она когтит грудь, а ты лелеешь ее. Ненавижу... Ненавижу смерть...

Он медлил. Если она выпьет, то сразу же уйдет. Уйдет и забудет. И они больше никогда не встретятся. А если встретятся, то не узнают друг друга.

– Пожалуйста, – попросила она умоляюще.

– У меня есть кукла, – вдруг сказал он.

– Да?.. – протянула она изумленно. Он вдруг смог разглядеть ее зрачки, вернее, два смутных отблеска в зрачках. Ему показалось, что Ни-Ни улыбнулась. Едва заметно.

– Ну да, настоящая кукла. Я кормил ее хлебом. – Он соврал. Хотел накормить – и не накормил. Мгновенно раскаялся в этом. Надо было бросить кукле хлеб. А он бросил бутылку из-под вина.

– Ку-у-кла... – Ни-Ни колебалась.

– Достать? Я сейчас! – Он с готовностью шагнул к окну.

– Не надо, – сказала она решительно. – Дай воды.

– Послушай...

– Пожалуйста! – Она молитвенно сложила ладони. Губы ее дрожали. Ему почудилось, что в черных ее глазницах застоялись не слезы, а кровь. Он налил ей воду Леты в стакан. Она схватила, поднесла к губам. Замерла.

ЗАГРЕЙ отвернулся. Сейчас она выпьет воду, все забудет и уйдет. Но это уже неважно. Потому что той, прежней Ни-Ни уже нет. Он слышал, как она тихонько, на цыпочках идет к двери, как открывает ее.

– Ни-Ни! – крикнул он и обернулся.

В комнате никого не было. Разорванный черный плащ висел на спинке стула. Стакан, полный летейской воды, так и остался на столе. Только теперь Загрей заметил клубок. Толстая мохнатая белая нить была смотана в шар размером с человеческую голову.

Рядом с клубком на столе вином, как чернилами, было написано:

«Найди дорогу».

Глава 9. Нить Ариадны

Клубок катился по мостовой, нить не разматывалась, только хвостик, похожий на собачий, вилял туда-сюда. Клубок сам искал дорогу и пытался взять след. Загрей шели шел. Казалось – по кругу. Но нет. Этого серого здания с тремя аркадами и четырьмя слепыми этажами наверху здесь прежде не было.

Загрей увидел Прону рядом с высокой узкой дверью, такой узкой, что заходить в нее надо было боком. Прона уже взялась за ручку двери. Значит, вернулась. Если ее окликнуть, то она тут же изобразит почти искреннюю радость. А если не окликать?

– Прозерпина!

Она оглянулась.

– Это ты... – Узнала, несмотря на то, что теперь у него не было лица. – Говорят, тут многое случилось. Большие перемены! И главное – Дита больше нет во дворце.

– Ты расстроена?

– С чего вдруг? – Прозерпина засмеялась зло. – Разве я не говорила, что ненавижу его? Здесь предаваться Венериным забавам можно только с тобой. И только твое семя живое. Когда я возвращаюсь в тот мир, я всякий раз рожаю от тебя.

Прежде она не говорила ничего подобного.

– Рожаешь? Но ведь у тебя не бывает месячных.

Она нахмурила брови:

– Ну и что? Всякий раз непременно рождается мальчик.

– И что с ними становится? С нашими детьми?

– Танат убивает какого-нибудь хиленького младенчика, и на его место я подкладываю своего. Тело его смертно – дух божественен.

– Но ведь он – бог.

– С чего ты взял? – она удивилась вполне искренне.

– Ты – богиня, я – бог. И наш ребенок...

– Ты не бог. Ты – оживший в царстве мертвых. И только. Это даже меньше, чем живой в царстве живых. Гор-р-раздо меньше.

– Но я не умираю! – выкрикнул он.

– Ну и что? В царстве мертвых нельзя умереть. Здесь смерть не действует, здесь меч Таната не разит. Только и всего. Теперь ты понял наконец преимущества этого мира? Зачем рваться в мир живых, если там на каждом шагу смерть? А здесь – вечная гарантированная безопасность.

Он молчал. Ему нечего было возразить.

– Значит, я – вечен? Как ты, как Дит. Как мертвецы.

– Здесь все бессмертны. Ты только сейчас это сообразил? Подожди... Откуда ты знаешь про месячные?

Он растерялся. Загрей и сам удивился, откуда он знает?

– Кто-то сказал. До того, как выпить воды.

Но он точно помнил, что никто ему про это не говорил.

Прозерпина вошла. Загрей подхватил клубок и тоже за ней. Сразу послышался гул голосов – шумное сборище где-то в глубине дома. И всем весело.

Что весело – Загрей определил сразу. Прозерпину ждали. Дородный швейцар принял на руки ее черный сверкающий плащ. Она осталась в полупрозрачном платье до полу. Ее тело просвечивало сквозь ткань, как сквозь черное стекло. Сразу два молодых человека, один в джинсах, другой во фраке, подскочили к Прозерпине.

Загрей бросился за ней.

– А ты куда?! – выпятил грудь швейцар.

Загрей пихнул его, и тот растерянно отскочил: не привык к такому. Другие всегдабоятся швейцаров. А этот, безлицый, не боится. Удивительно! Загрей вошел в зал. Прозерпина стояла у стола с фужером в руке.

– Выпей! – воскликнула она и протянула фужер.

Он глотнул. Кровь радостно побежала по жилам и тут же вновь замерла.

– Это не живое вино, – прошептал он разочарованно.

– Разумеется, это не вино, – снисходительно фыркнул белолицый во фраке. – Это коньяк.

– Может, эта жидкость и называется коньяк, но она не живая, мертвая, отравлена водой Леты.

– Ну да, – согласилась Прозерпина. – Мы добавляем несколько капель в каждый фужер.

– Зачем?!

– Чтобы не будоражило. Неужели не ясно?

– А что делать мне?

– Не знаю, – она повернулась к нему спиной.

Он обошел столы. Подобных яств в этом мире он не видел. Вот плоды, которым Загрей не знал названия. Вот колбасы и сыры. Откуда это все? И зачем? Зачем это есть? Он взял ломоть ветчины, положил в рот. Да, ветчина не здешняя, но опрыскана водой Леты. Горчит. Или Загрею только кажется, что горчит?

Он повернулся к выходу.

– Куда ты? – спросила Прозерпина. Так, будто не догадывалась. Хотя не просто догадывалась – знала.

– Ухожу.

– Нет, – выдохнула она. Голос ее был странный. Будто она разом утратила все – так растение будет шептать, обретя голос, когда серп отсечет его корневище. – Куда ты пойдешь без лица, куда? Сам подумай!

Невольно Загрей глянул на свои ладони. На миг он вообразил себя Танатом и представил, что в руках его серп, пресекающий жизни. А сам он жнец.

– Я столько лет мечтал. – Он все же осмелился сделать шаг. – Здесь туннель.

Он ударил кулаком в стену. Она ответила металлическим гулом. Это не стена, это дверь, только не на улицу. Из-за железной двери доносился немолчный гул голосов. Тихий непрерывный шелест.

– Нет! – простонала она и обрушилась на пол. Так будто стержень из нее выдернули. Не просто корневище отсекли, но убрали ствол, за который она цеплялась. Он был древом – такое не сразу перерубишь. Она – лианой.

– Я могу... – Он не договорил.

– А я... Как я без тебя? Как? – Она скребла ногтями пол. – Как?

Она боялась, что он уйдет и уйдет навсегда. Если Загрей уйдет на ту сторону, он не вернется. Боги в мир мертвых не приходят. Даже когда умирают, как Дионис. Она приподняла голову. Слез не было. Глаза были сухи – лишь губы дрожали.

– Но ты же сама уходишь туда! Каждый год! Ты уходишь! – он не замечал, что кричит на нее.

– Но не сейчас. Я могу уйти только весной. Подожди до весны! Мы уйдем вместе. Вместе. Обещаю.

Он знал, что она обманет, но позволил ей врать. Это уже не имело значения. Он теперь знал, где находится выход. Он отвернулся, шагнул к столу и принялся распихивать по карманам крутки пирожки, бутерброды и корзиночки с салатом. Хватит на несколько дней.

***

До того как открыть глаза, он вспомнил свое имя. Имя ему было ненужно, он сделал это по привычке. И лишь потом разомкнул веки. На кровати, в ногах сидела Ни-Ни. На ней было лиловое платье с застежкой на груди – то, что он ей подарил.

– Ты?!.. – Он сел рывком.

– Ты обещал мне куклу. – Она смутилась.

Он тоже. Потому как не знал, жива еще кукла или нет. Надеялся, что жива.

Он повернулся за одеждой и тут увидел отражение в зеркале. Отражалась его комната, его постель, он сам с прозрачной, нарождающейся кожей на лице и... Ни-Ни. Ну да, Ни-Ни была там, в зеркале. Но как же так! Она пришла из того мира, она умерла! Она не могла отразиться!

Ни-Ни проследила за направлением его взгляда. Поднялась.

– По-моему, я неплохо выгляжу. – Она улыбнулась.

– Ты – красавица.

– Мы теперь живые, да? – спросила она.

Он кивнул:

– Весной мы уйдем на ту строну. Я стану Дионисом, ты – Ариадной.

И он протянул ей мохнатый клубок, сплетенный из снов. Их пропуск из этого мира. Они будут сажать лозу, собирать виноград. И пить молодое вино. А с наступлением холодов спускаться к Стиксу и отправлять в плавание ящики с вином. И смотреть на единственный пролет моста, который Титаны никогда не достроят.