Зачем нам нюхать Змею...

Глава 1

Яркая крупная тень беззвучно метнулась между остатками того, что когда-то было дорогой, в буйно разросшуюся дикую зелёнку, изрядно загаженную отходами войны: ржавыми остовами сгоревшей брони, рассыпавшимися ящиками с минами и снарядами, искорёженными, перекрученными стволами пушек и пулемётов, гнутыми трубами миномётов... И уже Фазаном выскочила на берег Реки, сменившей густой мутно-зелёный цвет воды на плотный серебристо-голубой в лучах только-только восходящего солнца, раздвигающего туманную зыбь над плёсом, над кустами зелёнки, над Рыбаком.

Рыбак, босой, в длинной рубахе, в светящемся нимбом венчике седых волос вокруг лысины даже не обернулся на шумные хлопки крыльев, как будто кашель выстрелов неподалёку стреляющих 82-мм миномётов, садящейся на ветку над его головой птицы. Он рисовал.

На закрытых задних дверях сгоревшего БМП, уже капитально ржавых, явственно проступали две фигуры: одна тянулась справа сверху вниз, другая протягивала руку слева снизу. И густая голубизна раннего утреннего неба светилась в голубом шарике Земли справа сверху, а кроваво-багровая чернота сгоревшей брони и уходящей ночи неожиданным контрастом оттеняли чёрную фигуру в капюшоне слева внизу.

-- Опять рисуешь? А почему здесь, а не там, не с людьми? -- нервно переступающий когтистыми лапами по ветке Фазан как будто нервничал от того, что Рыбак не обращает на него внимания.

-- Угу... Спасибо тебе за рецепт синего. Красного, крови и ржавчины, полно, жёлтого, глины и тротила, тоже, а вот синий... Растворить заряд вот этих мин в солярке, отфильтровать в том и промыть с этим...

-- Да не за что, обыкновенная ведь химия!

-- Ну да... Но ведь я-то -- и не подумал... Просто не посчитал нужным... И куда я с этим -- Рыбак кивнул на россыпь фосфорных мин, из которых извлекал синий цвет -- да к людям? -- и опять увлечённо продолжил рисовать. Даже кончик языка, прихваченный зубами, показался сбоку, между усов и бороды...

-- Сколько смотрю, столько и восхищаюсь! Как же жизненно Старуха у тебя получилась, прямо как живая! -- Фазан не мог не привлекать к себе внимания.

-- Старуха? -- Рыбак отвлёкся и глянул налево вниз, туда, где фигура в чёрном, опираясь на отставленную остро заточенную косу, сверкающую своим перламутровым лезвием, тянула костлявую руку вверх, вправо, к босой и безусой фигуре в камуфляже, как будто бы предлагая ей опору. -- Да, конечно!

-- Да и кто мою любимую, кроме меня, так же хорошо знает? Сколько лет вместе живём... -- Рыбак, отложив палитру, почесал левой рукой в бороде и опять сосредоточился на зеленовато-голубой ленте между левой половиной и правой, как бы отделявшей Старуху с косой от соскальзывающего с Земного Шарика босого молодого солдата с непрорисованными пока шевронами.

-- А справа, молодой, -- сын? Изя?

-- Ага... Он... -- Рыбак тщательно вырисовывал в том месте, где могли бы встретиться пальцы рук Старухи и Солдата, Золотую Рыбку в воде. В старом рассохшемся корыте возле его ног нарезал круги молодой ещё, до метра в длину, сомик с нежно-молочной кожей, искрясь и сверкая в лучах восходящего солнца.

-- Нет, тебе точно нужно идти к людям! -- Фазану не сиделось на месте. -- Такую красоту нужно просто заставить увидеть всех!

Рыбак нежно и бережно достал сомика из старого рассхошегося корыта, наклонился к нему и пробубнил, "благодарствую тебе и роду твоему, и благословляю! а теперь позови ко мне кого-нибудь с короной!", присев к самой воде, выпустил из ладони усатого сомика и закинул в воду удочку.

-- Зачем идти к тем, кто и так внутри тебя? Будь причастен людям, живи с ними, и будут и люди в тебе, и ты в них... -- поплавок удочки дёрнулся, Рыбак умело подсёк и вынул из воды Реки маленькую аквариумную рыбку, сиамского коронохвостого петушка, с яростью и решимостью настоящего бойца пытающегося схватиться, удержаться своим слишком маленьким ртом на слишком большом для него крючке. Глядя на его старания, Рыбак радостно рассмеялся и извлёк откуда-то трёхлитровую стеклянную банку для консервов.

В одно мгновение банка была наполнена водой, сиамский коронохвостый боец оказался внутри, горлышко банки обвязано проволокой, а петлю из этой проволоки Рыбак поместил в клюв Фазана. И, глядя то на рыбку, то на хохолок перьев на макушке Фазана, принялся рисовать у Золотой Рыбки корону.

Но Фазан не мог выдержать вынужденного молчания: неудачно попробовав несколько раз что-то сказать с петлёй в клюве, в конце концов схватил петлю лапой и перекинул себе на шею. И с каким-то надрывом и, одновременно, облегчением зачастил, усиливая громкость:

-- Но ведь это же не все люди, это только же только те, которые рядом, а ведь есть и другие, те, которые чуть дальше живут, которые богатые, сытые, праздные, которые могут помочь, повлиять, исправить, нужно всего-навсего достучаться до них, заговорить с ними на одном языке, сделать себя для них понятным... -- и замочал, наткнувшись на едкий и насмешливый взгляд расправившего плечи Рыбака прямо ему в глаза.

-- Достучаться? Когда Отец говорит всем детям, когда командир отдаёт приказ всем солдатам, когда Мир полнится Знаками, Смыслами и Символами, только Мать в неизречённой любви Своей сможет помочь тем неразумным, которые не хотят видеть, слышать, понимать слова Отца! -- и Рыбак кивнул на картину влево вниз, на Смерть. -- А Отец... Как и командир пойдёт в бой и победит с теми солдатами, кто его услышал и понял, так и Отцу есть ли время и смысл задерживать Верных ради тех, кто Его в сытости, праздности и богатстве, забыл, отверг, отринул?

Рыбак опять ссутулился, вздохнул и, наклоняясь к нарисованной Золотой Рыбке, закончил:

-- Да и тебя тоже... -- и кивнул на восьмой год гниющую и воняющую длинную ленту раздавленного гусеницами бронетехники ВСУ Змия-Искусителя...