Ada King

Зачем?

1 — Бог Справедливости

И воин сходит в ад, сущий ад.

Но ни шагу назад.

Лучезарный Сурьядев уже направил колесницу к горизонту и окрасил небо в кровавые тона, бросая косые лучи на лесостепь за городской стеной. Я сразу понял, что это сон, поэтому и спрыгнул со стены в сторону заката. Летел недолго, приземлился на волнующуюся от ветра траву и зашагал дальше, любуясь багряными тонами заходящего светила.

Неожиданно пейзаж переменился, и я оказался посреди безжизненной пустыни. Черные скалы, вздымая хищные клыки из посеревшего песка, врезались в алое небо. Усилием воли я попытался вернуть жизнерадостную местность, но ничего не получилось. Странно, подумал я, обычно получалось.

И тут краем глаза я заметил на фоне черных скал небольшое рукотворное возвышение и фигуру в черном. Фигура сидела на железном кресле, похожем на трон. Подойдя ближе, я понял, что не смогу рассмотреть лицо — оно скрывается в тени капюшона.

— Кто ты? — поинтересовался я.

— Бог справедливости Шанидев, — ответил он, покрепче сжав железный посох в старческой руке, — я явился сообщить, что следующие семь лет твое царство будет претерпевать ужасные лишения: неурожай и голод вместе с эпидемиями приведут к нищете и упадку.

— Но почему?

— Согласно закону кармы, твой народ должен получить результаты своих неблагих поступков в течение этих семи лет.

— Там много женщин и детей. Неужели ты заставишь их всех страдать? Ты же бог справедливости!

— Я всего лишь исполняю свой долг. Закон кармы неумолим.

— Но должен же быть какой-то способ предотвратить несчастья!

— Уже нет. Семилетний период наступит завтра на рассвете, то есть когда ты проснешься.

— Нет! — выкрикнул я, сжав кулаки, но заставил себя успокоиться и тише продолжил: — Если поделать ничего нельзя, то зачем ты мне все это сообщил?

— Чтобы дать тебе шанс избежать страданий, о Карунамай! Ты можешь назначить преемником кого-то из советников, взять своих родственников, самых близких слуг с охраной и покинуть страну, до того как проявятся плоды неблагой кармы.

— Бросить мой народ в беде? Нет!

— Тогда тебе придется страдать вместе с ним.

— Или вместо него! Отдай всю плохую карму мне! Я отстрадаю за всех!

— Ты не знаешь, о чем просишь, Карунамай!

— Понимаю, я всего лишь обычный человек, и такое количество плохой кармы раздавит и уничтожит меня. Боль лишит меня рассудка и разрушит личность. Фактически это буду уже не я. Но я прошу тебя об этом! Отдай всю боль мне! Пусть мой народ и дальше будет счастливым!

— Что ж, ты сам этого хотел, — вздохнул Шанидев и поднял руку.

Пейзаж опять переменился, теперь около нас текла быстрая река.

— Это Река Забвения, — объяснил он, — пей из нее, тогда ты умрешь во сне и отправишься в ад, а твой народ и дальше будет процветать.

И я пил из Реки Забвения.

2 — Ад внутри

Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Я проснулся в затхлой комнате, лежа на соломенной подстилке. Открыв глаза, не сразу понял, где нахожусь, и, только услышав, что Мадан зовет меня, узнал свою комнату.

— Рик! Проснись же наконец, Рик! — дурным голосом орал он.

— Да проснулся уже, — проворчал я, после чего с трудом поднялся и оперся о стену с облупившейся штукатуркой. Усталость и боль охватили все тело.

— Ну наконец! — покачал рогатой головой Мадан. — Вот ведь ленивая скотина! Опять лингамы пинаешь? Все бы тебе дрыхнуть! А работать кто будет?

— Разве уже рассвет? Темно же, — нахмурился я. Впечатление было такое, будто я только лег спать, как меня тут же разбудили.

— Темно ему! Горизонт посветлел, близится рассвет! Ну-ка, подымайся, или тебе помочь?

Как Мадан может помочь, я знал хорошо, поэтому тут же вскочил, несмотря на ломоту во всем теле. Близится рассвет? Надо же, а куда подевалась ночь?

Отряхнувшись и поправив набедренную повязку, я поплелся к выходу из дома. Хотя домом назвать такое жалкое строение трудно, скорее это сарай: четыре стены, соломенная, вечно протекающая крыша и деревянная дверь, которую Мадан на ночь запирал извне. Чтобы я не сбежал, конечно, но я и не мог, сил хватало разве что на то, чтобы доползти до подстилки на полу.

— Сегодня как всегда? — вздохнул я, выйдя во двор.

Мог бы и не спрашивать.

Небо и правда немного посветлело на горизонте, над головой же оставалась кромешная тьма, бескрайняя и пугающая, а вокруг все та же темно-серая земля и покосившиеся дома из черного камня. Да, все как всегда. Всегда так было и всегда так будет.

— Заткнись и запрягайся в железную повозку! — рявкнул Мадан.

Повозка из вороненой стали уже была нагружена железной рудой. Мадан зарабатывал тем, что возил ее из шахты к плавильне Черного Города. На мне возил, конечно, ведь для ракшасов, люди не более чем домашняя скотина. Хорошо еще, что нагружать повозку не приходилось, этим занимался другой человек, один из тех, которые добывали железную руду.

Впрягшись в повозку, я потянул ее, стараясь не обращать внимания на то, как ощутимо каменистая дорога врезается в босые ноги. Мадан, как всегда, сверлил взглядом спину, но этого я, конечно, не видел. Чувствовал. Где-то вдалеке кричали стервятники. Видимо, опять кто-то из работников шахты умер, и у птиц был знатный завтрак.

Потянулась все та же унылая пустыня: песок, камни, черное небо. На востоке совсем посветлело, и из-за горизонта вынырнуло красное солнце, словно злобный глаз гигантского циклопа. Однако света оно давало немного, и небо оставалось почти таким же черным, как и без него. Несмотря на слабость багряного светила, почти сразу невыносимый холод сменился такой же невыносимой жарой. Пот катился ручьями, капая на иссушенную землю, а я упорно ступал по ней, таща железную повозку.

Безумно хотелось пить, все тело горело от жары и напряжения, но останавливаться нельзя. Я же знал, что у Мадана в руке кнут из кожи моих предшественников. Знойное марево дрожало на фоне серых камней и песка, во рту совсем пересохло.

Злобный алый глаз полз по небосводу, и тень слева все укорачивалась, пока не оказалась прямо под ногами. После чего начала медленно удлиняться с другой стороны. Грузно поднимая ноги, я волочил их все медленнее и медленнее. Пока не произошло то, что происходило каждый день:

— Шевелись, ленивая скотина! — рявкнул Мадан и ударил меня кнутом.

Вспышка огня и боли пронзила сознание. Я не закричал. Слишком привык. По спине заструилась горячая жидкость. Сердце колотилось, чуть не разбиваясь о ребра. Жар внутри пылал и перед глазами темнело. Я пытался идти быстрее, но шел с такой же скоростью. Проклятый Мадан! Чтоб ты сдох, тварь!

Наконец на горизонте замаячил Черный Город. Еще немного, совсем немного, уговаривал себя я, изо всех сил пытаясь идти быстрее. Мадан, мерзкая сволочь, снова и снова бил меня кнутом. Смешиваясь с потом, кровь капала на землю.

Минув городские ворота, мы оказались посреди просторной площади с такими же повозками, влекомыми людьми. Другой тягловой силы у ракшасов не было. Хотя ракшасы выше и сильнее людей, люди намного выносливее их, поэтому они решили, что сам бог велел им поработить людей. Мол, на то есть воля высших сил. Но если они существуют, эти их боги, то почему вокруг столько несправедливости и зла?

Стараясь не обращать внимания на мерзкий запах отходов, выливаемых прямо на улицу, я посмотрел на женщин и детей, сидевших посреди куч мусора. Некоторые женщины лежали, худые как щепки, а рядом играли дети в грязных лохмотьях или голые, с нечёсаными и кто знает как долго немытыми волосами. Впрочем, мои волосы, пожалуй, выглядели так же.

Остановившись у кузницы, я тяжело вздохнул и сел на землю, прислонившись к железной повозке. Жар во всем теле нестерпимо пульсировал. Язык присох к нёбу, даже слюны не осталось, словно вся жидкость испарилась вместе с потом. Зачем все это? В чем смысл жизни?

Время, за которое повозку разгружают, было единственной возможностью заниматься тягостным самокопанием и задаваться глупыми вопросами. Смысл жизни? Его нет. Нет никакого смысла во всем этом. Я еще раз окинул взглядом нищих женщин и детей. Шалаши из «говна и палок», покосившись, взирали на бессмысленный мир зияющими провалами дверей и маленьких окон.

Некоторые женщины лежали, явно умирая от старости и истощения. Старость наступала в двадцать пять — тридцать лет. До того самка человека должна была родить как можно больше отпрысков. Чем больше детенышей она могла принести своим владельцам, тем больше своей еды отдавала потомству, сама же при этом умирала от голода. Обычное дело. Таков закон природы. Выживает сильнейший.

Мадан бросил на землю около меня кусок черствого хлеба и бурдюк с водой. Ухватившись за него, я начал жадно пить горячую, горькую воду, стараясь не думать о том, что она грязная, ведь он набрал ее из источника для людей. Вода — дефицит, чистая положена только ракшасам. Возможно, поэтому у них такие сильные тела, словно вытесанные из блестящего обсидиана.

Расправившись с водой, я еще некоторое время пытался выдавить из исхудавшего бурдюка хотя бы каплю, после чего разочарованно отбросил его и принялся за еду. Тяжело было не поломать зубы об окаменевший черный хлеб, еще тяжелее — видеть страждущие взгляды женщин и детей. Несмотря на испепеляющий голод, кусок не лез в глотку, сухим безвкусным песком застревал во рту, но я заставлял себя глотать. Я должен быть сильным.

Какой-то беспризорник подошел совсем близко. Худой, как щепка, в потертой грязной сорочке, недостаточно длинной, чтобы прикрыть срам, грязные волосы клочьями свисали с головы. Он воззрился на мой кусок черствого хлеба, и в его больших глазах перемешались любопытство, надежда и страх.

— Ну? Чего уставился? — презрительно бросил я и увидел, как испуг в его глазах побеждает надежду и любопытство.

Поколебавшись какое-то мгновение, малец направился обратно, к своей умирающей мамаше. Понарожают личинок, потом не знают, куда девать. А я им что? Нанимался? Самому жрать нечего.

Двинулись назад. Повозка теперь опустела, если не считать Мадана, но легче не стало, ведь за день я устал. Красный глаз злобного гиганта полз к закату, удлиняя тени на сером песке. Только когда светило коснулось кромкой кровавого диска черной линии горизонта, из вечерней пыльной мглы проступили очертания родного поселка у рудников.

На подходе к поселку я увидел старика в черных лохмотьях. Сжимая железный посох, он шагал навстречу.

— Зачем ты тянешь эту железную повозку, сынок? — прокряхтел он, завидев меня.

— Что за глупые вопросы, старик? — скривился я. — Ясно же, что иначе мне несдобровать.

Остановившись у знакомого сарая, я в изнеможении упал на колени.

— Но, но, Рик! Не переигрывай! — велел Мадан, пригрозив кнутом.

— Я не могу больше, я сдохну, — прохрипел я. — Каждый день одно и то же, и так всю жизнь... Уже целую вечность...

— Я тебе сдохну! — закричал Мадан, стегнув по мне кнутом, потом еще раз.

Третьего раза я дожидаться не стал, пополз к сараю, чтобы провалиться в темную бездну, едва добравшись до подстилки. Трудно передать словами, как мне хотелось бежать, бежать хоть куда-то, не разбирая дороги, хоть куда-то, лишь бы не видеть эту затхлую комнату и провонявшую подстилку из соломы. Но сил не оставалось, и я проваливался в черную бездну.

На следующий день я занемог. Несмотря на ночной холод и бивший меня озноб, жар внутри не утих до утра, и началась лихорадка. Боль прокатывалась по телу, словно меня погрузили в пылающую бездну и вырывали из тела кусок за куском. Я корчился и стонал, уже совсем плохо соображая, где я и что происходит.

— Сдохнет скотина, — негодовал Мадан, злобно сплевывая на пол.

Время от времени он прохаживался туда-сюда, задумчиво почесывая рога, один раз даже принес воды. Грязной, конечно.

А потом я, видимо, умер.

Потому что оказался в незнакомой местности: серая пустыня, черные хищные скалы, красный закат. Я никогда не видел таких красивых закатов! И старика в железном кресле.

— Ты при смерти, Карунамай, — изрек он.

— Какой я тебе Карунамай? — нахмурился я, подойдя поближе, чтобы рассмотреть его лицо. — Мое имя Рик!

— Вспомни же себя, Карунамай, — ответил старик и прикоснулся к моему лбу.

Лица его я так и не увидел. Зато увидел вспышку света.

3 — Ад снаружи

У кого есть Зачем жить, тот сумеет выдержать почти любое Как.

Утром от лихорадки не осталось и следа. Лежа на подстилке из соломы, я вспомнил себя. Настоящего себя. Мое имя Карунамай! Я здесь ради блага всех живых существ. Чтобы мой народ был счастлив.

— О, неужто лишился рассудка? — Мадан поднял кустистые брови, увидев мою блаженную улыбку.

— Нет, вспомнил себя.

— Да? — недоверчиво нахмурился он. — Тогда вставай и впрягайся в железную повозку, скоро рассвет. Ты целый день провалялся в лихорадке, как можно столько болеть? Имел бы совесть! Я уж собирался купить другого человека.

— Всю жизнь, — тихо возразил я. — Всю жизнь я провалялся в лихорадке, не помня себя.

— Что?

— Ничего, — громче ответил я, поднимаясь.

Я вышел во двор и стал впрягаться в железную повозку, а из ума не шли воспоминания о родне, друзьях, слугах и всей остальной Свапнакшетре. Они остались дома. Как они там? Я забрал их плохую карму, значит, они, должно быть, счастливы.

— Ну, точно сбрендил, — фыркнул Мадан, с подозрением воззрившись на мое счастливое лицо, после чего грузно запрыгнул в повозку.

Я потянул. Солнце ползло по небосклону, а я все тянул. Пот лил ручьем, внутри все горело, а я все вспоминал лица тех, кто остался дома, и по щекам катились слезы. Когда-нибудь я вернусь домой и опять встречу их всех. Когда? После смерти в этом мире! Я все еще не пережег всю плохую карму, подумал я и прибавил шагу.

На подходе к городу Мадан, как всегда, ударил меня кнутом, и, когда горячая жидкость заструилась по спине, я вспомнил, что страдание существует. Миллиарды живых существ претерпевают страдания, похожие на мои. В бесчисленных мирах бесчисленных существ бьют, подвергают пыткам, калечат, убивают. Некоторые из них переживают еще большие кошмары, чем я. Пусть я отстрадаю за них всех. Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа.

Мы прибыли в город раньше, чем обычно, и я, как всегда, сел на землю, оперевшись о железную повозку, пока ее разгружали. Мадан бросил мне бурдюк с водой и кусок черного хлеба. Начав пить, я краем глаза заметил того самого смелого мальца, который подходил ко мне вчера. Я оторвался от бурдюка и жестом велел ему подойти.

— Возьми это. — Я протянул ему свой хлеб с бурдюком.

Ухватившись за мою нехитрую трапезу, он побежал прочь, словно схвативший добычу зверь. Подбежав к умирающей от голода женщине, он стал поить ее из бурдюка, а потом давал ей хлеб, отламывая куски поменьше, чтобы ей было легче прожевать.

— Зачем ты тянешь эту железную повозку, сынок? — прокряхтел кто-то и, повернув голову, я увидел старика в черных лохмотьях. Опершись о железный посох, он взирал на меня из-под капюшона.

— Ради блага всех живых существ, — ответил я и улыбнулся.

Старик тоже улыбнулся, подняв руку, благословил меня и исчез.

— Рик! Чандальское отродье! — Мадан впал в ярость. — Какого ямадута ты отдал свой хлеб и бурдюк тем оборванцам?!

Вместо ответа я только продолжал улыбаться, и это распалило Мадана еще больше. Выхватив кнут, он начал бить меня так, что кровь хлестала ручьем.

— Какое ты имел право отдавать то, что я купил за собственные деньги?! — кричал он. — Ты что, совсем сбрендил? Чего ты лыбишься, придурок? Совсем рехнулся?!

А я все улыбался, пока мое тело превращалось в кровавое месиво. Вскоре я устремился ввысь и, отдаляясь, еще некоторое время видел свое бездыханное тело.

4 — Пробуждение

Мне кажется с тех пор,

Что жизнь моя приснилась мне

И снится до сих пор

— Но почему? — спросил я, представ перед Шанидевом. — Почему я не помнил себя сразу? Знай я то, что узнал, после того как вспомнил себя, я бы стольких страданий избежал!

— Карунамай — значит сострадательный, — тихо ответил бог справедливости. — Ты и правда развил в себе сострадание, но не настолько, чтобы в идеале сохранять его после потери памяти, чем и является перерождение.

— Но почему?

— Потому что ты практикуешь сострадание не так уж давно, всего-то третью жизнь, ты еще не утвердился в нем достаточно сильно, чтобы легко преодолеть ту плохую карму, которую взвалил на себя. Поэтому я и помог тебе вспомнить себя, когда ты стал готов к этому.

— Спасибо. — Я сложил руки на груди, смутившись от того, что не додумался поблагодарить его раньше.

Подняв руку, Шанидев ответил благословением, а я спросил:

— Как долго надо практиковать сострадание, чтобы сохранять его во всех последующих жизнях?

— Зависит от качества практики, — улыбнулся Шанидев. — Находясь в благом состоянии любящей доброты, ты развиваешь качество сострадания. Находясь в неблагих состояниях злобы или похоти, ты развиваешь противоположные качества, которые рано или поздно утаскивают в ад. А теперь вернись домой.

***

Проснувшись, я вскочил и оглянулся. Царские покои были такими же, как вечность назад: высокие колонны все также подпирали стрельчатые арки, ночной ветерок волновал длинные занавески, из-за которых выглядывала полная луна, освещая подушки, разбросанные по большой кровати.

— Что случилось, солнце моей жизни? — проснулась царица.

— Мне приснился странный сон, — ответил я, — в нем я прожил целую жизнь в аду.

— Это просто дурной сон, — прильнула она ко мне, ласково обнимая и, видимо, пытаясь утешить.

— Возможно, вся наша жизнь — просто дурной сон, — тихо заметил я, воззрившись на звездное небо за окном, — и нет ничего плохого в том, чтобы попасть в ад, намного хуже, если ад попадает в нас.

Словарик

Карунамай — значит «сострадательный» (санскрит и хинди).

Свапнакшетра — значит «поле снов» (санскрит и хинди).

Мадан — производное от «мада» (гордость, упрямство).

Река, разделяющая мир живых и мертвых, присутствует в мифологиях почти всех народов, и хотя в индийской мифологии она называется Вайтарани, а не Река Забвения, я позволила себе такую вольность ради более выразительного символизма. Река Забвения есть в древнегреческой мифологии, называется Лета, а река, разделяющая мир живых и мертвых, — Стикс. Такая же река в Месопотамии называлась Хубур, в синтоизме — Санзу, у скандинавов — Гьелль, а на Руси — Смородина.

Лингам — это мужской половой орган (санскрит и хинди).

Ямадут — слуга бога смерти Ямараджа, выполняет примерно те же функции, что и черт в христианской мифологии.

Чандала — неприкасаемый или собакоед, самый низкий социальный статус в Древней Индии. Современное политкорректное название: далит.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге