За стенами тьма

Глава 1. Энкриан

Энкриан вдруг понял, что не помнит, как выглядело мамино лицо. Он стоял перед её портретом, высоким, до сводчатого потолка, и не мог заставить себя поднять глаза. Портрет создавали Светлые мастера, две смешливые девушки, чьи голоса и пахучие облака красок витали в замке даже после отъезда. А рисовали они в своей традиции, поэтому и золотые волосы Королевы неуловимо вились, и овал лица казался неправильной формы, и стреловидные уши прятались в причёске.

Энки стоял перед картиной и пытался увидеть, как те же девушки убивают его маму, и хохочут над ней, переглядываясь задорно, и обводят краской её крови лики богов на своих рисунках. Он должен был их ненавидеть, всех Светлых - даже весёлую, по-утреннему, а не полуденно солнечную Миркеш, а выходило только её родителей. В двух этих людях, матери, что невзлюбила их с первого дня, и отце, который хотел и боялся остаться, проявились для Энки главные черты Светлых, и всё подстраивалось под смутный образ - ненависть, малодушие, тоска.

Но ведь они тоже не могли бы?.. После того, что произошло с Миркеш, Светлые больше не приезжали в посольство на Тёмной стороне. Но тяжёлые ворота всё равно открывали каждое утро, солнце входило в щель до щербины в камне и замирало, не проходя дальше. Энкриан не любил замок, не мог привыкнуть к тому, насколько он построен только для удобства Светлых. Но увидев гримасу удивления на лицах первых послов, неприятного, презрительного чувства, запятнавшего и замок, и самого мальчика, он ещё тогда захотел уехать. Или разрушить все башни до основания, чтобы никто больше их не видел. И каждой весной и он, и мама, и другие жители посольства терялись в извечной тоске по путешествиям, но продолжали жить, не уходя с холма.

Светлые уже пять лет не появлялись в замке, но Кадора говорила, это совершили именно они. Своих сородичей она знала.

И Энкриан ежедневно, медленно, как вырастает лоза из неподатливой земли, учился их ненавидеть.

Резкий скрип пронёсся по замку, разбивая тишину в узких коридорах. Это снова открывали ворота. Энки направился туда, чувствуя, как холодок пробирается по голой шее, не закрытой теперь косами, проползает за шёлковым воротником. Приближалась зима, а с ней ледяные ветра и туманы. Раздался ещё один скрежет, и всё затихло. Приблизившись, он увидел не то обмёрзшие, не то заросшие хрусталкой створки, которые никак не поддавались даже четверым Тёмным. Энкриан встал поодаль, не уверенный, стоит ли лезть со своей помощью.

Болела голова.

Прозрачные стебли наконец хрустнули, и ворота резко распахнулись, впуская солнце, тут же заигравшее на металлических украшениях по всему коридору. Он осветился косыми линиями, многократными отражениями одного и того же луча. Остатки хрусталки, тоже переливавшейся на солнце, спешно растоптали. Оставленные на ночь, её побеги могли многократно вырасти и оледенеть, не давая прохода.

Теперь предложить помощь Энки уже не мог, поэтому вернулся к картине. Поодаль, в каменном углублении, изрезанном звёздами, лежала мамина корона-полумесяц, которую нужно было надевать каждое утро - как отражение легенды о бегстве луны, как знак незыблемости и постоянства, как вечное указание, что мамы больше нет. Корона всё ещё не была переплавлена под его голову, и лоб сжала новая волна боли, когда Энкриан надел её.

Ещё одна волна прокатилась, когда на улице ликующе закричали те, чей близкий был выбран для воскрешения на этот раз. Тогда Энкриан сдался мучившей его всё утро мысли и побежал к Лантире.

- Сколько? - спросил он, зная, что снова услышит ответ "Слишком много, чтобы пытаться". Этот диалог звучал уже третий день, и каждый раз Энкриан отступал, бессильный спорить с её металлическим холодом. Горе всё ещё иссушало, тянуло вниз руки, но как-то неуловимо изменилось. Теперь можно было жить - не со смирением, а с мыслью, как всё исправить. - Скажи точное число.

Она покачала головой и сложила руки в защитном жесте, но Энкриан увидел снисхождение.

- Скажи, потому что я требую! - закричал он со слезами, но Лантира услышала ярость. И лишь мимолётную заминку перед последним словом, заменённым на другое, не такое решающее, как будто бы совсем не определяющее его нынешнее положение. Но они оба всё понимали, и Лантира отступила, и спокойным своим, всё обесцвечивающим, как осенние сумерки, голосом сказала число.

И Энки стало страшно. Какая-то часть его начала осознавать, но для ясности он попытался пересчитать, перебрать имена, чтобы представить, сколько душ придётся пожертвовать, но памяти не хватило, и когда во всё ещё неоконченную линию встали Кадора, и сама Лантира, и Морна - Энкриану захотелось кричать. И каждая мысль всё бежала по кругу, и он даже не знал, какой приказать остановиться. Почему так много что теперь делать а на что ты надеялся вот почему она не говорила что делать что делать что делать?

- Она же правительница, которая смогла повлиять на историю. Она пыталась влиять на привычный уклад мира. Это огромная цена, но... - она взглянула на Энки, так и застывшего тенью самого себя, и проглотила последние слова. Но это ожидаемая цена. - Я... Если я могу что-то... - Лантира неловко отошла к столу, зная, что не должна продолжать работу, но не представляя, что ещё сделать. С собой она привыкла справляться в одиночестве.

Энки сел на пол, и она довела его до кресла. Он зачем-то вытащил подушку, перекошенно сел на металлический каркас и долго выдёргивал травы, которыми она была вышита, и рвал на мельчайшие былинки. Потом поднял глаза на Лантиру и спросил - не самый важный вопрос, а только тот, который сумел задать:

- Был ли кто-то ещё... чьё воскрешение стоило так же много?

- Ольва. Может быть, ты слышал её песни

Одним вечером несколько лет назад, теперь казавшимся ещё дальше, Энки и мама услышали грустные колыбельные Ольвы, перепетые с яростью и борьбой, в которых каждое слово, прежде бледное, наливалось силой, как кровью. Под их балконом прошла процессия с копьями и огнями, и пение стало ещё страшней оттого, насколько близко они были. Потом Энки узнал, куда они шли. Мстить спрятанному глубоко в лесах поселению Тёмных, убивших Ольву.

- Она не хотела бы такой судьбы, - говорила мама, а дальше всё смешивалось в воспоминаниях, только песни продолжали звучать, но от каждого слова во рту оставался металлический привкус.

- Её не воскресили? - уточнил Энкриан, хотя знал ответ. - И даже не пытались?

Лантира неслышно - не скрываясь, просто он уже ни на что не обращал внимание - подошла и сжала его руки, заставила поднять лицо и посмотреть в глаза. И когда поймала наконец его взгляд, заговорила так, будто хотела заворожить: "Не надо. Я говорю сейчас не как Ведущая ритуалы, не как Слышащая мёртвых, а как та, кто знает тебя несколько лет. Сейчас это ощущается тяжело, неимоверно тяжело, так, как будто не должно было происходить, и ты хочешь всё исправить, чтобы оно и вправду случилось не с тобой, но я прошу тебя - не надо. И я не буду говорить, что боль пройдёт, потому что она никогда не пройдёт, но со временем утихнет, и это лучший исход..."

- Замолчи! - Энкриан вскинулся и вырвал руки. - Ты рассказываешь это всем, но даже не знаешь, о чём говоришь!

- Я знаю! - закричала Лантира и добавила уже тише, в раскрытую дверь и улетающий звук шагов, - Я потеряла наставника.

... Энкриан шёл по коридорам, всегда, но только не сегодня, казавшихся бесконечными, и заглядывал в каждую дверь, лишь бы растянуть время подольше. Отливались витражи, шипели на жаровне травы, уже готовые для украшения сегодняшнего ужина, кричали, споря о смысле видений, два болотных шамана. Так он дошёл до комнаты Морны и вдруг понял, что не видел сестру уже три дня, и не то вина, не то страх заставили немедленно постучаться. Те, кто приходил в замок, подолгу не могли привыкнуть к необходимости стучать, и даже сам Энки не всегда вспоминал об этом. Хотя говорили, что где-то живёт древесное племя, общающееся только перестукиванием по стволам, он считал это очередной модой, пришедшей со Светлой стороны.

Морна отозвалась, и Энкриан зашёл.

Больше всего ему хотелось сказать: "Морна, я так устал, ты не представляешь, насколько" и попросить сочувствия, но он промолчал. Это ведь была и её мать. И это Морну, младшую, проведшую с мамой меньше времени, нужно было жалеть. Но у него просто не было на это сил.

- Морна, я зашёл, если ты вдруг хочешь поговорить, - неловко начал Энки просто потому, что необходимость что-то сказать стала почти ощутимой.

- Уже заходили. И Кадора, и Нартион с Илькарой, и кто-то ещё - в самом начале, которое сейчас уже не смогу вспомнить.

Мимолётная радость от того, что о Морне заботились другие, исчезла под волной вины. Взгляд скользил по комнате, но остановился, ударившись о решётку на окне. Совсем новую и ещё блестящую завитками, её точно создавали специально для Морны - с мелкими листьями и общим мотивом растений, но всё-таки это была решётка. И с той стороны в неё стучала ветка.

- Зачем она? Морна, ты что, хотела..? - Снова обрывки слов, снова не то, что он на самом деле пытался выразить.

- Только в первый день. - Сестра отвернулась к стене и принялась водить пальцем по стыкам плит, будто пытаясь выбраться. От неё тёк шлейф тишины, но Энкриану показалось, что всё-таки он вынужденный, и поджатые губы - такой же искусственный мотив, как и пышная причёска, сложенная из по-прежнему длинных волос. На том ритуале она отрезала только прядь, в отличие от Энкриана. Как будто ничего не произошло. Как будто всё по-старому, и не о чем говорить, и нет смысла заходить, ведь ничего не случилось. - Можно я пойду в лес?

Энки вздрогнул. Мама запрещала ей выходить, но он никогда не спрашивал, почему. Кажется, она и Морне не объясняла причины этого странного запрета, но неизменно отгораживала её от прорастающих всюду вокруг замка деревьев.

- Нет, - может быть, слишком резко ответил Энкриан и вышел. Каждый разговор этим утром выматывал, собеседники пили его силы, но лучше не становилось ни им, ни ему.

И всё ещё болела голова. Энки добрался до своей комнаты и, не глядя на стол, заваленный свитками, снял корону. Красный отпечаток остался на лбу, и ему вдруг показалось, что это лицо раскалывается на части, не в силах вынести гору мыслей, всё ещё непрестанным водоворотом захлёстывающих его.

Энкриан поскорей отвернулся от зеркала и отошёл к столу. Прошения и требования справедливого суда, описания ритуалов, нерассмотренные указы и перевитые широкими травами письма покрывали его, а паутина самых давних бумаг уже начала тлеть под случайным лучами солнца. Энкриан сдвинул всё, не слыша шорох тех, что упали на пол, и на пустом листе написал свой первый указ - о временном запрете воскрешений. Каким бы огромным ни казалось количество душ, нужных для возвращения мамы, всё-таки это было число. И когда-нибудь он сможет до него добраться. Нужно только не тратить те души, что уже парят под куполом, и обыскать малые пещеры, которые непременно скрываются где-то в чаще, и попытаться сделать что-то ещё, по мере сил, и только не забывать главное - не думать, сколько времени на это уйдёт...

Глава 2. Миркеш

Когда Миркеш поняла, что её обокрали, прошло уже больше часа. Сейчас она даже легко могла предположить, кто это был - мрачный мужчина в потрёпанной накидке, который долго крутился у прилавков, особенно критикуя те фрукты, что Миркеш специально натирала огарком свечи и выкладывала на первые ряды. Ей приходилось изобретать сотни уловок, и всё же товар в её смену выглядел не таким ярким и аппетитным, как в любой другой лавке. Спасало только то, что фрукты ценились в любом состоянии, и даже будто бы не слишком свежие шли в пироги и варенья.

А зашёл вор, удобно вклинившись между стайкой девушек, в которых Миркеш с тревогой узнала тех, с кем когда-то училась. Он мог бы и не молиться Кетшату, Миркеш всё равно отвлеклась настолько, что продавала фрукты, не глядя ни на цены, ни им в лицо. Если бы в их глазах стояло презрение, она бы почти не расстроилась. Но они глядели с жалостью, и даже изобразить безразличие Миркеш не смогла. Единственным, что она видела, были красные одежды жрицы Тьярмадж, многослойные, понизу разорванные на нитки, и тонкие руки, высунувшиеся из-за под ткани - совсем неподходящие для службы Матери битвы, слишком хрупкие, слишком легко ломающиеся. Но всё-таки Тьярмадж выбрала её, а Миркеш так никто и не слышал.

Керамический колокольчик звякнул сколотым языком тихо, но достаточно, чтобы Миркеш вынырнула из мыслей. Вошли трое, и, оглядев заблаговременно опустевшую лавку, девушка поняла, что и ей стоило уходить. Какие бы фрукты ни украл первый мужчина, теперь их стоимость казалась неважной. Главная добыча была бесценной - информация, что на лавке нет ничьей защиты. Миркеш мельком глянула в нишу, увешанную стеклянные осколками. Конечно, чаша давно опустела.

В какой-то степени это она была виновата в отсутствии даров, ведь план казался глупым даже ей самой - опаздывать на каждую смену в надежде, что утренний работник, не дождавшись, сам проведёт полуденную церемонию. Она старалась оставлять битые стёкла, но хрусталь достать удавалось редко, поэтому напарник ожидаемо прекратил обслуживать алтарь за неё. И теперь фрукты аппетитно и ярко блестели, не скрываясь от злоумышленников и не меняя вид, потому что ни один бог не защищал товары.

Одна из вошедших глянула на Миркеш из-под платка, в этом взгляде она, уже наученная улицами, прочитала намерение и нырнула под прилавок за мгновение до свиста дротика. Он влетел в стену, пустив трещины, и каменное основание расслоилось. Миркеш поёжилась, представив эти осколки в ране, мотнула головой и дёрнулась из своего укрытия налево, где за тремя слоями ткани скрывался второй выход. Там же был и алтарь, и совершенно бездумно она успела схватить чашу и метнуть её в другого, уже доставшего свой дротик. Вместе с водой на него выплеснулось стекло, но стал ли этот бросок болезненным или только внезапным, Миркеш уже не увидела, выбегая на улицу, в душную, песочно-белую, почти ничем не отличающуюся от лето осень. Шея, закутанная в шаль, сразу покрылась потом.

От яркости потемнело в глазах, но она бежала по памяти, петляя в нелепых и хаотичных постройках - здесь, на окраине, никто не желал следовать красивому геометрическому плану, и дома лепились как придётся, превращая проходы в лабиринты. Знать редко заходила сюда, но, если уж бывала, непременно жаловалась на путаные дороги.

Вскоре Миркеш добежала до тёмных дворов, больше похожих на тупики. Крытые тканями, только в местах истления пропускавших свет, они выглядели ещё более недружелюбно, но девушка без опаски вошла под тень. Миркеш часто проходила здесь, возвращаясь ночевать или блуждая в поисках дешёвых таверен, и местные знали, что брать с неё нечего. Шаль она перед ними, конечно, никогда не снимала, и выглядела та вполне привычно для города. Разве что модницы носили гораздо более тонкие, полупрозрачные ткани.

Миркеш прошла ещё несколько улиц и, почувствовав наконец подобие безопасности, села на деревянный ящик под чьим-то окном. Успела только вдохнуть всё ещё ненасыщенный, но уже не такой раскалённый воздух, и тут же вскочила - в темноте кто-то зашевелился. Прищурившись, она заметила движения руками и блик монеты. Снова Кетшат. До того, как она упала в песок, Миркеш выкрикнула: "У меня нож, а больше ничего!", и блеск оборвался, не долетев до земли - монету поймали. В последнее время они всё реже падали удачной стороной вверх, как будто Кетшат сам устал от бесконечной помощи обманщикам, ворам и охотникам, но риск всё равно оставался.

А нож был ещё с Тёмной стороны, и Миркеш очень не хотелось его доставать - столько резьбы красовалось на лезвии, столько подвесок звенело, что пользоваться им оказалось невероятно трудно. Тёмные любили копировать вещи Светлых, искажая и украшая до невозможности, хотя сами справлялись с такими декоративными образами без сложности.

- А я вообще не в тебя целилась! - Раздражённый и, удивительно, обиженный голос раздался из темноты. - И молилась не на воровство. Так что сиди со своим ножом сколько хочешь!

Когда она снова начала бормотать, Миркеш подвинулась чуть ближе, но девушка не замолчала. Значит, целью действительно была не она, а долгое монотонное упрашивание с перечислением, как водится, всех зачастую выдуманных грехов того, кому скоро предстоит быть ограбленным или обдурённым, обычно даже успокаивало.

Но сейчас Миркеш не успела ничего расслышать, монетка снова взлетела и упала плохой стороной, и девушка выругалась.

- Хорошо, не ребром воткнулась, - заметила Миркеш, а когда соседка покосилась на неё, удивлённо объяснила. - Это же прямой знак от Кетшата, что ты его утомила. Знаешь про убийство четыре дня назад? Мужчина, здешний, понятно, как жил. Говорят, ему как раз ребро выпало, но он не успокоился и продолжил молиться, даже нашёл подношения. Подбросил - и снова то же. А когда приготовился в третий раз, тут его и пырнули.

- О-о, мне нравится. Умирая, он выронил монету, и она в третий раз упала ребром и до сих пор стоит там, куда упало его тело, - зловеще продолжила девушка, наклоняясь к Миркеш, и всё в её карманах зашуршало и забряцало.

- Такого не слышала.

- Понятно, это я только что придумала, - отмахнулась она. Подняла монету, задумчиво прокрутила в пальцах и, продолжая вертеть одной рукой, второй начала рыскать по карманам. - Если как-то утяжелить часть... За счёт другого металла? Сделать так, чтобы не падала на любой поверхности... - Она закончила лазить по карманам, выгребая и тут же засовывая обратно гору разнообразного мусора, какие-то веточки, обрывки бумаги, но ни одной новой монеты. - Ладно, этим займусь, когда появятся ненужные деньги. А то пока и на ночлег не хватает, вчера поспала, и довольно.

Миркеш удивилась, не услышав в этой фразе ни одной попрошайнической ноты. Она не пыталась жалостью или обманом выманить деньги, а просто сообщала, может быть, даже не ожидая ответа.

- Ты знаешь призыв Раммар? Меня недавно обокрали, возможно, они ещё недалеко, - и это чуточку справедливее, чем грабить случайных людей, подумала Миркеш, но не добавила.

Служители Раммар непосвящённому казались на одно лицо, красивое, но лишённое необычных черт и подчинённое законам гармонии. От тех, кто изредка решал вознести ей молитву, Раммар требовала хотя бы симметрии. Девушка с монетой под это определение не слишком подходила - слишком пышная копна волос, в беспорядке поднимающихся над головой, широкий нос, дополнительные карманы на юбке, отвлекающие внимание. Миркеш пожалела, что нельзя завернуть её в свой платок, и поправила, что могла. Потом они вместе разровняли участок земли, и Инаджиль (так представилась девушка, хотя Миркеш это имя показалось слишком искусственным и обоюдным для правды) со множеством помарок, исправлений и советов начала чертить кружевной узор.

Миркеш успела только подумать: "Надо было мне отойти подальше", когда в крупном солнечном пятне показалась пара, с шумом отбивающаяся от какого-то мужчины с мешком. Тот отстал, только когда те вытащили мечи. Не копья или маленькие кинжалы, значит, богатые, отметила Миркеш. Череда совпадений привела их в это неподходящее место, но только так и проявлялась Раммар. Поэтому, когда грабитель, отступая и не пытаясь уже подобрать упавший мешок, осветил своё лицо, Миркеш без удивления узнала в нём вора из фруктовой лавки. Инаджиль выбежала на свет, подняла котомку и тут же вернулась обратно, чуть ли не целиком засовывая туда голову.

- Ого, никогда таких не ела! - Она разломила фрукт пополам, разбрызгав семечки, и вгрызлась в него. Вторую половину она протянула Миркеш, и та слишком долго не решалась взять, так что Инаджиль потрясла им, окончательно выливая сок. - Эй, ты тоже заслуживаешь!

Миркеш сжала ребристую корку всеми пальцами, которые, и без того грязные, тут же стали липкими, превращая пыль в узоры, рифмующиеся с поверхностью фрукта. Она подумала о том, что Раммар помогла им, а значит, её новая знакомая действительно не хотела красть, потому что нарушителей гармонии богиня калечит, о том, что изначально фрукты ей не принадлежали (и вряд ли когда-то будут принадлежать), о том, что в лавку она больше не вернётся, и жить теперь не на что, и хочется есть... И откусила зеленоватую мякоть. Она тоже никогда таких не пробовала.

... Потом они разговаривали ни о чём, Инаджиль чертила её портрет на песке, и он получался гораздо красивей, чем геометрический узор Раммар.

Когда солнечные лучи пропали даже в самом западном переулке, Инаджиль поднялась и куда-то отправилась, и Миркеш, стараясь не прерывать разговор и не замечая этого, пошла следом.

- Вот тут я буду жить ближайшие пару дней! - неожиданно объявила Инаджиль, перехватив котомку с фруктами в другую руку, а свободной махнув на здание. Ни одно окно его не горело ярче самой дешёвой лучины, и Миркеш подумала, что Тёмным там очень понравилось бы - умея создавать свет всего лишь движением руки, они привыкли жить в полутьме. - Тут очень мало берут за ночь, при этом чем угодно. И да, это намёк. У тебя такой потерянный вид, как будто вчера последняя гостиница закрыла дверь перед носом.

Миркеш ночевала в кладовой фруктовой лавки за часть зарплаты и, хотя хозяин уже некоторое время настойчиво намекал, что содержать такую работницу становится всё более накладно, и даже демонстративно спотыкался о ящики, грудившиеся теперь в главном зале, она не хотела искать новое место. Сейчас же она вдруг осознала, что идти ей и правда некуда.

Они прошли сквозь расписные занавеси в маленькую комнату, разделённую громоздкой лестницей и незапертыми дверьми. В крошечном оставшемся пространстве сидела женщина, и освещение падало так, чтобы ни лица, ни основных черт было не понять. Инаджиль всучила ей фрукты, женщина медленно взвесила их на руке, оглядела сверху донизу и наконец кивнула.

- Правила знаете? - так же размеренно и неживо спросила женщина. - Ни с кем не драться, тем более никого не убивать, никакого мяса не есть.

- Мяса? - опешила Инаджиль, но Миркеш, отодвинув её, быстро и испуганно закивала и уточнила: "Обет Ашаниту?"

- Верно. - Женщина чуть выдвинулась на свет, и Миркеш смогла разглядеть цвет её глаз. Карий, как и у всех.

Потом она снова исчезла в полутьме, и девушки пробежали по лестнице, оказавшись в узком самодельном коридоре, пестрящем квадратами проёмов и занавесок. Некоторые были незадёрнуты, Инаджиль зашла в ближайший слишком уверенно, и Миркеш отстала в ожидании возмущённых криков.

Однако всё было тихо, и она тоже заглянула внутрь. В темноте на полу лежали тюфяки и какие-то невнятные тряпки, такими же тряпками комната была разделена на узкие части. Миркеш подняла глаза и тут же заморгала - потолок со вбитыми кольцами, по которому и ходили шторы, уже начал осыпаться песком рыжей глины. Когда и темнота, и пыль перестали мешать зрению, она разглядела, что много спальных мест было занято, и где-то уже дремали. Инаджиль, пробравшись между телами и пологами, уже вытряхивала свою тряпку, ставшую временной подушкой. Миркеш прошла за ней, зацепившись за чьи-то холодные ноги, и вздрогнула - ей вдруг показалось, что за шорохом ткани не слышно дыхания, и всё мертвы.

В коридоре кто-то прошёл, занося пыль в комнату.

Миркеш улеглась на ещё одно свободное место, колющееся песчаной крошкой, и попыталась задёрнуть шторы для полного кокона, но длины не хватило. Сразу стало ещё более неуютно.

- О, кстати, а почему ты живёшь не дома? Что-то случилось? На всякий случай просто, чтобы, если сюда войдёт вооружённая толпа, я знала, выдавать тебя или нет. - Шутки у неё были нелепые, и Миркеш вообще не хотелось бы, чтобы первый день знакомые так шутили.

- Семейные разногласия, - соврала она. - Дом перешёл старшей сестре и её детям. - Эту удобную предысторию она придумала в первый же день, как покинула родителей.

- А-а, типичная история, - отозвалась Инаджиль, но всё ещё не легла. Наверное, ей хотелось, чтобы Миркеш тоже спросила про дом и семью. Шумно вздыхая и крутясь, она занималась мелкими бесполезными делами, тратя время. Миркеш промолчала и, дождавшись, пока соседка наконец уснёт, быстро и скрытно перемотала шаль, плотнее закрепив на шее. Душнота накатила, сжав голову зноем, и руки под кожаными браслетами тоже вспотели, но даже разуться она побоялась.

Кто-то снова прошёл за стеной, но уже в другую сторону, и свет, который он нёс, запрыгал по спящим. Где-то шёпотом выругались, и снова настала тишина. Миркеш раскинулась на порванной простыне и попыталась заснуть.

Глава 3. Энкриан

В сумраке нависающих крон Энки уже привык к темноте, и светящиеся листья почти резали глаза. Такие кусты росли кучками, и вдалеке тоже виднелся их призрачный голубоватый свет, напоминающий ветвистые рога Морны.

Почва стала влажной и податливой, Энки с раздражением повёл пальцами ног и взял левее. Теперь он шёл медленнее и, глядя вниз, выбирал сухие участки травы, поэтому не заметил первые защитные знаки, и поселение выдвинулось на него совершенно неожиданно. Несколько глаз блеснуло на Энкриана и скрылось в кронах. Он поднял вверх сжатые руки, показывая, что не будет создавать огонь, но Тёмные вышли только тогда, когда руки уже затекли и начали дрожать.

Все они были похожи друг на друга и немного на Энки, но черты лица казались более дикими и звериными, поэтому он не смог узнать отца. Они окружили и провели его под сень трёх деревьев, перевитых своими же тонкими ветками в подобие шатра, где находился ещё один Тёмный, такой же рыжий, высокий и усыпанный пятнами-веснушками, как и всё его племя. На голове виднелись рога, увитые плодами и цветами, и Энки перед входом попытался взлохматить волосы - скрыть, что у него рогов нет. Больше он ничего не мог сделать, ни изменить нос, ни переодеться, и чувствовал враждебные взгляды, всё ещё скрытые среди листвы.

- Отец? - скорее предположил, чем обратился Энкриан, и его собеседник повернул голову. Раскосые глаза его были прикрыты, и в темноте Энки не видел, куда он смотрит. - Я пришёл... - Он несколько раз вдохнул, медленно выпуская воздух через зубы. Отец снова отвернулся. - Я пришёл просить помощи, потому что мама умерла.

Ему нужно было о многом договориться с этим незнакомцем, не зная, на что он может разозлиться или обидеться, но всё, что угодно, было легче признания смерти матери. Отец приблизился, цветы на его голове качнулись, осыпав Энки горькой красной пыльцой.

- Жаль.

Энки молчал, но он тоже не продолжил.

- Мне нужны души для её воскрешения или хоть что-то ещё... Ты же любил её! В конце концов, я - твой сын. Твой сын от неё! - слишком быстро и горячо выпалил Энкриан, не успев подумать о том, как сказать это более дипломатично.

Отец рассмеялся: "Да, и власть над этим племенем - тоже её подарок. Она была необычной женщиной, с идеями, затрагивающими весь мир. Необычной, но не любимой. Мне было приятно и её общество, и подарки, но, думаю, я отблагодарил её достаточно, чтобы не быть должным тебе."

Энки осёкся и отступил на пару шагов, снова оказавшись на перекрестье тени и лунного света. Ожидая, что мама будет дорога если не как возлюбленная, то хотя бы как королева, он не придумал других аргументов и только пробормотал снова: "Ты же любил её". И она наверняка тоже любила, потому что хоть изредка, но рассказывала о нём, а про отца Морны Энки за все свои шестнадцать зим не слышал ни разу.

- Я надеялся, ты пришёл ко мне. Не просить о помощи, не из-за того, что у тебя беда, а просто к отцу. Это же твоё по крови племя.

Энки хотел поспорить, что даже имени его не знает, не говоря уж о прочем, но осёкся и только устало мотнул головой.

- Впрочем, с чем-то я действительно могу помочь, - с той же рассеянной улыбкой неожиданно предложил правитель. Он простучал когтями по стволу дерева какой-то мотив, несколько Тёмных скрытно появились за спиной, вывели Энкриана наружу и так же быстро исчезли.

Он заозирался, не понимая, нужно ли уходить, когда на поляну вышло несколько жителей - высокие и гибкие, они двигались вокруг в каком-то странном узоре, отдаляясь и приближаясь, осыпая его красной пыльцой. Зашумели невидимые барабаны, усиливая и обогащая тот мотив, что обозначил отец. Энки попытался уйти, но танцующие образовали несколько кругов, взявшись за руки, и он с тревогой заметил, что находится в центре. Из круга выскользнула девушка и удержала за руки, не давая уйти, и они тоже закружились. На голой груди её, оплетая шею и голову, непрерывно осыпаясь пыльцой, горела огромная алая лилия, и когда девушка приблизилась вплотную, перехватив крепче, цветок оставил отпечаток на рубашке Энкриана.

- Говори, - прошептала она, но за поднимающимся гулом голосов и боя Энки всё же её расслышал, хоть и не понял смысл. - Говори обо всём, что невыносимо, и пусть оно останется здесь. Говори о том, что хочешь забыть, о чём сожалеешь, о чём не можешь больше помнить, и когда закончится этот танец, тебе станет легче.

Они ускорились. Девушка была почти с него ростом, но странно подгибала ноги, и он неуклюже пытался за ней успеть, спотыкаясь и оглядываясь. Красный цветок притягивал и выжигал глаза, потом рассыпался на десятки пёстрых пятен, и они поплыли вокруг, и музыка зазвенела, нападая со всех сторон, и выросли тени, и вокруг не стало ничего, кроме кружения. И тогда он закричал.

- Я устал. Я просто больше не могу, я устал, я пытаюсь что-то сделать, но даже не знаю, что! Я никогда не хотел управлять страной, я вечно ошибаюсь! - Слова вылетали легко и бездумно. - А он предатель! Вы все предатели, потому что никому нет дела до мамы, потому что никто не хочет помочь! А это нужно сделать быстро, как можно быстрее, потому что я уже не помню в точности её лицо! Я скучаю. Я безумно скучаю и боюсь не успеть.

Девушка беззвучно повторяла все его слова, забирая их себе, маски и лица летели за ними, Энки продолжал бесконечно кружиться, и когда слёзы перестали слетать с его щёк, хоровод остановился так внезапно, что он по инерции чуть не упал. Голова немного гудела, но всё казалось так легко и неважно, что и это можно было не замечать.

Они стояли, всё ещё держась за руки, но Энки расфокусированным, размазанным зрением увидел кого-то третьего, отделившегося от тени за спиной, в руке у него что-то блеснуло - нож? Зачем ему нож? - и с мясным чавканьем ударилось в цветок. Нож поднялся снова, но Энкриан успел увидеть глаза девушки, теперь не затенённые красным, широко открытые глаза, и понял, что вот-вот потеряет что-то важное, потеряет через пару мгновений, как только ритуал закончится. Как только нож вонзится в её шею.

Он рванулся, не отпуская руки, нож проскользил над ними обоими, и побежал, но почему-то не прямо, а вбок, ударился скулой об чьё-то колено, успел всё-таки не упасть и неожиданно из полутьмы выпал в абсолютный мрак леса. Он хотел двигаться дальше, но девушка упала и не поднялась. Тогда он взял её на руки, не поразившись, насколько она лёгкая, и снова побежал через болота и ручьи, не замечая и того, как быстро исчезла погоня.

В какой-то момент воспоминания вернулись, словно удар в спину. Они настигли Энки на туманном поле, и он свалился в траву, выронив девочку, и лежал, жадно поедая холодный осенний воздух. Сегодня он мог навсегда потерять и маму, и память о ней.

Этого больше никогда нельзя допускать.

Он не знал, сколько времени пролежал так, вспоминая и перекатывая мысли, пока слабый стон не заставил его окончательно очнуться. Широкая рана темнела на девочкиной ключице, и кровь продолжала стекать на траву. Кожа ещё оставалась тёплого оттенка и казалась мягкой, но Энкриан не мог быть уверен, что это надолго. Он оторвал часть своего рукава и неловко перевязал рану.

Рога росли у неё как-то неправильно, напоминая полумесяц, одним краем почти полностью утопленный в голове. А в сравнении с другими Тёмными того племени она казалась безумно хрупкой и маленькой. Может быть, это действительно был хороший, выгодный обмен - отдать жизнь бесполезной девочки на него, сильного и живого наследника.

"Это они так считают, - испуганно оборвал себя Энкриан. - Это их мысли."

Он снова взял девочку на руки и понёс к замку, не зная, но чувствуя, где он.

... Когда Энки добрался домой, уже давно рассвело, и ворота снова держали открытыми. Встревоженная Лантира встретила его на пороге словами: "Серая дева снова появилась". Осознав скорее интонацию, чем смысл, Энки кивнул с ответной печалью и пробрался дальше. Кадора неясной горой появилась дальше по коридору, и даже отсюда можно было почувствовать, как она зла. Испугавшись встречаться с ней, Энкриан, всё ещё с раненой Тёмной на руках, направился в спальню, и у самой двери слова наконец обрели понятное и страшное-страшное значение.

Он побежал обратно, наконец осознал, что всё ещё держит девочку, и поручил её девушкам из свободного замкового крыла. Там часто останавливались путники, и наверняка нашлась бы комната и для одной маленькой Тёмной. Она всё ещё спала, но дышала ровно. Он попросил направить к ней лекаря и помчался дальше, пытаясь объять всё, что произошло в его отсутствие.

Без стука Энкриан забежал в комнату Морны и замер, почувствовав, что она полна мелких белых светильников, благоухающих так отчаянно, что плыло в глазах. Лечение от прошлого пришествия Серой девы. Оно никогда не помогало дважды. Но, может быть, они знают, что делают, и на этот раз всё будет хорошо?

- Ты наконец пришёл, - устало поприветствовала его сестра, и Энки показалось, что это не усталость, а слабость от болезни.

- Как это случилось?

- Она прошла под окнами. Совсем рядом, а мне некуда было бежать.

Конечно, некуда. Выходить Морне запрещалось, а в замке бежать от Серой девы бессмысленно - песок её болезни проникал повсюду. Энки потёр виски, раздражаясь, что никогда не хотел узнать, почему Морна должна жить взаперти, а теперь приходится разбираться с этим.

Она прошла под окнами... Раньше они узнавали о появлении Серой девы ещё у границ, но это было при маме. Энкриан не знал, что ему нужно было сделать, но остро чувствовал свою вину, грызущую с большей силой оттого, что и в своём путешествии он ничего полезного не достиг. Разве что...

- Я принёс девочку из своего племени. Это сложная история, но, наверное, можно считать, что я её спас. Может, вы сможете подружиться. Она примерно твоего возраста и... - В глазах Морны появилось какое-то нечитаемое выражение, и Энки понял, что снова сделал что-то не так.

- Тебя не было здесь, когда я заболела. Тебя не было, когда нам принесли первых тяжелобольных и умоляли вылечить их. А теперь ты явился, и притащил какую-то свою подружку, и предлагаешь мне нянчиться с ней? - Её рога ветвились и целились Энкриану в лицо. Другие рогатые Тёмные не умеют так делать, не к месту подумал он. - Зачем? Чтобы она рассказывала мне, как хорошо в лесу, куда я не могу выйти?

- Хватит жаловаться на это! - закричал Энкриан. Он не хотел быть настолько агрессивным, но из-за волнения и недосыпа не совладал с голосом, и крик нёсся теперь под каменными сводами, не в силах остановиться. - Хватит, хватит, хватит! Почему у тебя всегда одна проблема, почему ты всё сводишь к ней? Успокойся! Тебе нельзя выходить, и точка! Больше не проси об этом. А если продолжишь, то я... То... Тогда я больше не буду к тебе заходить, и не буду больше ничего рассказывать!

- Ну и проваливай! - взвизгнула Морна, и Энки успел скрыться за дверью прежде, чем в неё ударилось что-то тяжёлое.

Он в ярости прошагивал коридор у её комнаты, слыша металлический звон - вероятно, она ломала решётку на окне, и, когда всё затихло, тоже пришёл в себя. Всё было плохо - и больная Морна, и этот ужасный разговор с ней, и эпидемия в стране, и то, что никто, видимо, не попытался это исправить - таким лечением занимался Аморан, а судя по курящимся светильникам, к нему не обращались.

- Я просто попрошу его, и тут же вернусь, - шёпотом убеждал себя Энкриан, спускаясь в такие же каменные, но холодные до обледенения и замершие подвалы. Аморан пугал и на совете, но там он хотя бы был окружён привычным и тёплым, здесь же начиналось его подлинное царство.

Энкриан прислушивался, но не мог увериться, что отдалённые крики и лязг только чудились настороженному воображению. Лестница кончилась, и теперь он стоял перед непроглядным коридором, уходящим вдаль чередой дверей. Он подошёл к ближайшей и успел только подумать о том, чтобы постучать (подумать, но ещё не решиться), как она раскрылась. На пороге появилась ломаная фигура Аморана, он мгновенно сделал шаг вперёд и захлопнул дверь. Энкриан отскочил и не успел различить ничего, кроме смутных теней, но даже это не хотел видеть.

- Наконец-то ты спустился сюда. А я надеялся, тебе будет слишком страшно, - улыбнулся Аморан. Зубы у него были жёлтые и все одинаковые - треугольные заточенные клыки. Энки украдкой провёл языком по своим зубам, чтобы удостовериться, что это неестественно. О какой вообще естественности может идти речь, одёрнул он свои мысли, когда Аморан пришил себе две лишние руки! Сейчас они были скрыты под полузастёгнутым плащом, но Энкриан всё равно старался не смотреть в этот чёрный провал между створками ткани.

- У нас снова эпидемия. Ты же можешь сделать новое лекарство? - Ощущение повторяемой бессмысленности затапливало. Энкриан знал, что Аморан может помочь с подобным, помнил, что в прошлый раз мама обращалась именно к нему, но сейчас, после ряда неудач, воспоминания казались неправдой.

- Конечно, могу. Но за определённую плату. - Энкриан уже начал отстёгивать резное украшение с пояса, но он продолжил. - Мне нужны четверо Тёмных, мужчины, женщины - неважно, главное, чтобы не дети. Потому что я голоден, - и, резко нагнувшись, щёлкнул зубами, так что Энкриан подпрыгнул.

Аморан приближался, наклонив голову, и взгляд его разных глаз преследовал Энкриана, который бормотал, отступая к лестнице: "Может... Может быть, мы...", сам не представляя, что они могут предложить вместо этого.

- А твоя мама всегда соглашалась, - поделился Аморан.

- Замолчи! - крикнул, срываясь на визг, Энки и кинулся вверх - прочь от подвала, от этого горького непонятного запаха, от горящих глаз и тяжёлого хохота, летящего за ним следом.

Он бежал, изредка сквозь слёзы различая коридоры и окна, не понимая, куда и зачем, в кого-то врезался, но оттолкнул с пути, и очнулся только у дверей усыпальницы. Ледяные, как и весь камень вокруг, резные столбы у дверей отрезвили Энки, и он смог войти, уже не вытирая слёзы - чтобы мама увидела его сильным.

Но, конечно, она не могла бы увидеть - несколько плоских кос обвивали её голову, закрывая глаза. Как и у всех мёртвых.

В усыпальнице не было окон, но узкий силуэт матери, непрестанно искажая, всё же освещал летающий огонёк. Он пульсировал, и можно было представить, что она дышит. Энки несколько раз глубоко вдохнул приятный травяной и прохладный воздух... Слишком прохладный, прошибло его осознание.

Тёмный, младший хранитель мёртвых в этот день, что-то читал, то и дело поднося страницы к свету, заставляя его гореть ярче, а значит - холоднее. Он не заметил, как Энкриан подошёл, и поднял глаза, только когда тот вырвал книгу из рук. И в глазах было не раскаяние, но неудовольствие.

Энкриан закричал, проклиная многократно, страшно и отчаянно, видя в его лице отца, и сестру, и Аморана, и ненавидя их, но в этот раз легче не стало. Он ринулся к телу матери.

Пальцы у неё были очень белые и холодные, и кончики их, как в ужасе показалось Энкриану, уже начали каменеть. Он не смог разглядеть мраморные разводы, потому что хранитель потерял концентрацию на огнях, убегая, и теперь усыпальницу мягко накрывало тьмой. Он попытался согреть тело руками, потом начал создавать свои огоньки, но не мог сосредоточиться, и они рассыпались синими искрами, только на мгновения выделяя острый профиль, наполовину скрытый волосами, и странные тени плясали по стенам, как иллюстрация к самой страшной истории. Энкриан вслепую нашёл на полу книгу и, вырывая листы, поджигал их. Но паутинная бумага оказалась слишком старой, и они просто таяли пустотой в руках, а он всё рвал и жёг один лист за другим.

Он боролся, когда неведомые руки за плечи оттащили его от тела, боролся и кричал, и затих только тогда, когда вся усыпальница осветилась ослепительным бирюзовым огнём.

Глава 4. Миркеш

Жить с каждым становилось всё гаже. Приходя ночевать, Миркеш слышала вскрики и грохочущую ругань, над тонким потолком однозвучно и бесконечно плакали, и даже сны были горестными и тяжело придавливали к подушке. Она всё время чувствовала необъяснимый стыд, как будто теми фруктами продлила жизнь этому мерзкому приюту, но идти было некуда, и бесполезная работница никому не требовалась, поэтому день за днём Миркеш возвращалась сюда. Хозяйка глядела на неё всё злее.

- Надо тебе работу найти. Непорядок, знаешь ли. Раз уж я тебя взяла под покровительство, - однажды предложила Инаджиль. - Хочешь, будешь моей помощницей?

- А кем ты работаешь? - удивилась Миркеш вместо того, чтобы спорить со фразой о покровительстве. Инаджиль казалась лёгкой, как незакреплённая ткань на ветру. Хотя она, как и все, уходила по утрам, Миркеш виделось, что девушка просто гуляет по всему городу, не заботясь ни о пище, ни о завтрашнем дне.

- Спектакли показываю, - усмехнулась она. - А ты думала, что-то серьёзное и важное?

Театр на Светлую сторону первыми принесли редкие вылазки к Тёмным. Сами Тёмные исполнители не желали приезжать, чтобы плавить и искажать фигурки, да и сам формат многогранных пляшущих теней на туманном холсте не подходил яркому и вечно солнечному дню. На улицах начали появляться передвижные театры с пёстрыми, вручную окрашенными человечками и животными, не столь подвижными, но яркими, и даже сейчас кое-где их можно было увидеть. Миркеш никогда свободно не наслаждалась спектаклями, они пробуждали воспоминания о Тёмной стороне, а там уже давно угнездилась тоска.

- Так, смотри. У меня сюжеты обычно переработанные, но ничего такого, в чём сходу не разберёшься. Пока что будешь подсвечивать выходы богов, пожар показывать - вон бумага, положишь за те дома и подожжёшь, и прочее по мелочи, - говоря, Инаджиль доставала из своей котомки плоские фигуры - Танцовщики, Воительница, Жрец с отдельным набором посохов и амулетов, стопка богов, которые зацепились за руки, хвосты и шипы друг друга, вываливаясь разноцветной кучей.

Инаджиль металась вокруг, скидывая новые предметы и страницы - видимо, со сценарием будущих выступлений, а Миркеш пыталась разложить их хотя бы в интуитивно понятном порядке и не услышала, когда её сапоги часто простучали по лестнице и затихли. Обратная сторона кукол - удобно, удивлённо отметила Миркеш - вся была исписана творческими заметками: под какие звуки и в каком цвете их выводить. На кривой фигуре в чёрных и бирюзовых цветах, в которой Миркеш с трудом узнала Тёмного бога-предателя Оскаана, было указано, что выводить его нужно в ослепительном жёлтом свете. Свете, в котором выходят герои и чистые сердцем. Миркеш ещё повертела остальные фигурки - может, это какая-нибудь пьеса вверх тормашками, где ничему нельзя верить, но остальные пометки казались стандартными. Это было очень неправильно.

Фонарь со множеством цветных стёклышек, кое-где отбитых и поцарапанных, лежал рядом, и ей захотелось разбить жёлтое стекло, или разбить все, кроме багрового, потому что только в таком освещении должны появляться убийцы.

Но, конечно, она этого не сделала.

Прибежала Инаджиль, как всегда встрёпанная и звенящая, не давая слова вставить, сунула в руки маленькую пластинку, какие (с трудом, преодолевая туман, вспомнила Миркеш) выдают для входа на праздники со множеством гостей, затараторила: "Так, всё, собирайся, я выпросила второе приглашение, что делать, поймёшь по ходу". Они в четыре руки, сталкиваясь и путаясь, сложили вещи обратно в сумку, хотя часть почему-то не влезла, друг за другом слетели по лестнице и долго, но безошибочно петляли по узким улицам, далёким от мечтаний Раммар.

Дорогие тяжёлые занавеси, не выцветшие под солнцем, а значит, ежедневно сменяемые, выросли перед лицом, но Инаджиль без сомнения туда сунулась... И их впустили. Металл, пурпур, мельчайшие вспышки вышивки - так много богатых людей разом Миркеш видела только на дипломатических приёмах пять лет назад, в жизни, которая сейчас ощущалась чужой. По груде вещей у входа она поняла, что попала на свадьбу. Плотный мужчина спорил, широко размахивая руками, прямо перед ней. Рядом стоял блестящий котёл, и точно такой же лежал в куче подарков. Когда Миркеш протискивалась мимо них, мужчина пытался выяснить, почему принесли второй котёл и кто должен изменить подарок, ведь свадебные дары не должны повторяться.

Миркеш загляделась на быстро взлетающие в танце руки невесты, гораздо быстрее, чем смог бы человек без помощи, пока Инаджиль готовилась к постановке. Выступление жениха уже прошло, с сожалением подумала девушка, а ведь он тоже показал что-то впечатляющее. Она заозиралась в поисках алтарей, чтобы хоть предположить, кто из богов помогал ему, но гости толпились, и пора было начинать представление.

Инаджиль долгое время выступала одна, и за расписной доской топорщились подпорки и держатели для кукол. Теперь вместо них была Миркеш, и девушки при любом движении сталкивались локтями, а сбоку рогатиной упиралась ещё одна подпорка. Инаджиль начала нараспев читать классическое начало истории, восходящее ещё к сотворению Светлых - из глины, и Тёмных - из камня, а задачей Миркеш было подчёркивать важные моменты в этом рассказе - высвечивать цветными стёклами, выделять звоном и перестуком маленьких брусочков.

К свадьбе подошла бы история Всематери Дриматар, печалящейся при болезни своего смертного мужа и гневающейся, когда срок его жизни подходил к концу, но Инаджиль выбрала другую. Она вывела фигурку Оскаана, и пора было зажигать жёлтый свет, как велела надпись на его спине.

Миркеш подняла нужную пластину, успев только прочитать, но не обдумать - и замерла, почти разжав пальцы. Инаджиль рассерженно глянула на неё и, никак больше не изменяясь, продолжила: "Но даже света не было в его изгнании, и никто не спустился за ним в тёмные воды, и не разделил навеки искажённое обличье, кроме жены его Кайны".

Миркеш стояла с цветным стеклом в руках, и думала, что никогда в своей голове не разрешала этой легенде быть историей о любви, и в ученичестве при храмах слушала её много раз, но ни слова не слышала про выбор Кайны. Про то, что она ушла за ним по собственной воле.

Инаджиль пошла дальше, и она, всё ещё в мыслях, отложила стекло и снова взялась создавать звук.

- Эй, ты чего? У меня такая метафора красивая пропала! - возмутилась Инаджиль в перерыве. Те зрители, у кого хватило терпения не отлучаться во время спектакля, с шумом побежали к еде.

- Почему Оскаан у тебя - хороший? - мрачно спросила Миркеш.

- А я что, уже не могу свою собственную историю рассказывать так, как хочу?

- Это не твоя история! - Сколько раз, повествуя о легендах прошлого, жрецы и голосом, и горящими глазами выделяли, что это свершившиеся дела прошлого, и менять их нельзя - точнее, невозможно, как невозможно изменить узор далеко уже ушедшей иголки. Только перерезать нить. - Откуда ты вообще взяла такой вариант?

- Не знаю, мама, кажется, в детстве рассказывала, - пожала плечами Инаджиль, уже отворачиваясь. Это было первое, хоть и туманное, упоминание о её прошлом, и Миркеш захотелось зацепиться за него и поймать хоть что-то ещё, но голос, настроенный продолжать спор, не изменился и прозвучал слишком агрессивно: "Кто были твои родители?!"

- Да какое тебе дело вообще? - рыкнула Инаджиль, и Миркеш отозвалась ей в тон, злая, но больше на себя - за то, что продолжает эту бессмысленную, опасную, пустую ссору: "Хочу хоть что-нибудь узнать о той, с кем буду работать, знаешь ли!"

Вдруг Инаджиль замолчала и, защёлкнув, как броню, на лице улыбку, снова начала расставлять кукол. Недоеденные блюда уносили на двор, временным слугам и попрошайкам, а из кухни уже слышались запахи лепёшек и сочного мяса. Миркеш тоже вернулась за работу, но уже не следила за спектаклем. Бытовые сценки о всех грядущих проблемах в семейной жизни мелькали одна за другой, гости, хлюпая, отпивали из кубков, то и дело обрадованно делясь с другими, что увидели на дне - монету, звено цепи или обломок кости (конечно, камешки туда не клали - кто захочет обнаружить предсказание о собственной смерти на свадьбе?). Новое блюдо со множеством масляных пирожков проплыло над головами, и Миркеш долго следила за ним взглядом. Когда-то её ещё брали прислуживать на свадьбах и прочих праздниках, но есть за знатными гостями она побрезговала. И очень жаль, сердито подумала она. Думать о чём-то хорошем больше не получалось.

Сценки закончились, и Инаджиль сразу же, не меняя голоса, принялась продавать чьи-то зубы, ткани с отпечатками, обломки божественного оружия, все до одного обладающие, разумеется, магическими силами.

Выгнали их тут же, хорошо, хоть дали собраться.

Но у порога больше не следили, поэтому Миркеш завернула и оказалась во внутреннем дворе. Там как раз шла драка за остатки пирожков. Ей кто-то попал в ухо, в другое закричали зло и невнятно, она отмахнулась и тоже ударила не глядя, и вырвалась из толпы, сжимая несколько пирожков и обрывок лепёшки. Её Миркеш передала напарнице. Хотела взять ещё жареного мяса, но вспомнила, что их ночлег под защитой Ашанита, не терпящего любое насилие, даже к животным, и с сожалением проследила за ускользающей сочной, жирной, аппетитно зажаристой ногой.

Какое-то время они шли молча, и Инаджиль нарочно медленно, отщипывая по кусочку, ела лепёшку. Когда та кончилась и оправдывать молчание больше было нельзя, Инаджиль заговорила.

- Слушай, может, давай сговоримся на том, что у каждой будут свои секреты? И когда-нибудь, при достаточном уровне доверия, мы их расскажем... Я же не спрашиваю, почему ты живёшь в нищете и с кучей подвесок на шее при этом.

Старый шрам на щеке зачесался предчувствием.

- Это семейный артефакт, его нельзя продавать! - выпалила Миркеш, одновременно пытаясь незаметно ощупать шею. Все украшения были на месте, но, возможно, уже ненадолго.

- Интересная у тебя семья с Тёмными артефактами. Но, собственно, о чём и речь. Ты можешь не рассказывать о чём угодно, но и меня не выспрашивай. Ладно?

Миркеш кивнула. Темнота незаметно, но уверенно стирала дома впереди по улице, а когда они завернули в бедный район, исчезли даже смутные блики свечей на окнах.

- А как ты увидела мои подвески?

- Да тебя в первую ночь хотели ограбить. Хорошо, я сплю с ножом.

- Я тоже сплю с ножом! - возмутилась Миркеш.

- Ладно, скажу по-другому. Иногда с ножом полезно не только спать, но и просыпаться. - Это было обидно, но Миркеш против воли всё-таки хихикнула.

... Далеко не каждый день, но они всё же выходили показывать спектакли, а порой у Инаджиль даже покупали что-то из её нелепых поддельных артефактов. У Миркеш тоже были какие-никакие торговые навыки, но продавать подобное она никогда не выходила из-за стыда - перед обманутыми людьми, перед богами, перед самой собой. Когда их никуда не звали, Инаджиль вырезала маски, подклеивала платья из обрывков тканей и удивительно медленно и вдумчиво красила задник с изображением звёздного неба и леса.

В очередной раз их позвали на пышное празднество, одно из тех, что устраивают только богачи - с ложной причиной, только для того, чтобы показать всем новую покупку, и глядя, как Инаджиль молится над монетами, Миркеш вдруг поняла. Надевающий маску обманывает зрителей, изображая не себя, и не только лгунам и шарлатанам покровительствует Кетшат, но и актёрам. И упал ещё один занавес из почти бесконечности, отделяющей их друг от друга.

Сценки прошли быстро и сносно, и только один раз их весёлое кружение прервала маленькая женщина. Серое лицо её было измазано слишком рыжей краской, чтобы скрыть слёзы, и она повторяла о двух пропавших детях, двойняшках, пока её не увели другие гости. Конечно, это была работа для Белой стражи, может, даже для Алой, если у женщины водились деньги, но бродячие актёры могли разносить эту информацию по всем закоулкам города. Миркеш кивнула ей вслед, хотя и знала, что это почти всегда бесполезная услуга.

Возвращаясь ночевать, она случайно подумала об этом месте как о "доме" - и разозлилась на себя за это. У лестницы пыльный пьяница спорил с хозяйкой, пытаясь вручить ей женский браслет, и какие-то уродливые фигуры, мужчины ли, женщины, в длинных рванинах шуршали по второму этажу. Всё сильнее ощущалось падение, которое не давало вынырнуть, и как бы Миркеш ни искала способы заработка, для любой работы, не требующей божественного благословения, она была слишком взрослой. В детстве ей ещё давали шанс - в конце концов, бывают же те, кому не откликается ни первый, ни второй, ни даже двенадцатый бог. Иногда даже вспоминали легенду о Мурам Упорной, которая обрела благословение только к концу своей жизни. Впрочем, сейчас о ней, наоборот, старались умалчивать, ведь она давала надежду тем, кто никогда не должен был её получить.

Пьяный жилец наконец унялся, но Миркеш всё ещё не спалось. Она вышла на лестничный проём, босиком, потому что в темноте не смогла отыскать сапоги, и увидела их. Мальчик ещё хныкал, а девочка шла сопротивляясь, но уже молча, с проступающей алым отпечатком пощёчины обречённостью на лице.

Мужчина, ведущий их, поравнялся с Миркеш, и она даже пожелала ему пророческих снов, хотя и боялась, что он услышит ненависть в её словах. Но он прошёл мимо, одной рукой держась за лестницу, а другой сжимая пальцы обоих двойняшек, и тогда Миркеш вытащила кинжал и вонзила его в эту руку. Очень хотелось причинить боль только этому отвратительному мужчине, но понимая, что детям оставаться здесь тоже нельзя, девушка сдвинула лезвие так, чтобы оно достало и ладони двойняшек (в соседней комнате могут ждать его подельники, или они заблудятся, или случится что-то ещё, пыталась разумно оправдаться она, а на самом деле только чувствовала). Нигде им не будет хуже, чем здесь.

Оставался ещё крошечный страх, что обет Ашаниту почему-то был снят именно этой ночью, но их подняло, закружило в пыли и щепках, заставляя горло кашлять, а глаза - слезиться. Ашанит был мелким божеством, но все свои ограниченные способности использовал на полную, почти театрально. "Инаджиль бы понравилось," - зачем-то подумала Миркеш. Вовсе бы Инаджиль не понравилось потерять сейчас свою помощницу, только-только научившуюся и смирившуюся со всеми странностями её жизни.

Всё стремительно разлеталось, и Миркеш оставалось только надеяться, что дети достаточно крепко держатся друг за друга и переместятся куда-то вместе. Куда - над этим она была уже не властна, но Ашанит, как и почти все невеликие божества, благоволил детям и невинным.

Сама Миркеш открыла глаза на какой-то площади с чахлыми деревьями в центре и полотнищами, прославляющими непонятно кого. Затхлая вуаль сожаления и вины тяжело колыхалась над головой, но это была искусственная вина, вызванная Ашанитом. Конечно, это ведь она проявила насилие, хотя выкинуло из ночлежки всех участников (единственно на это и был расчёт).

- Наверное, я сделала хорошую вещь, - вслух сказала Миркеш. Верилось с трудом. Ночной осенний ветер пронёсся по площади, играя всё теми же щепками, и босым ногам стало холодно.

Надо ещё где-то отыскать сапоги.

Глава 5. Энкриан

Энкриан шёл, задыхаясь от кашля и непрестанно выплёвывая мелкий серебристый песок, обволакивающий горло, шёл по невыносимо короткому коридору к лестнице, вниз по которой злобной пастью скалилась дверь. Зубы у неё были острые-острые.

Он, конечно же, понял, что это жестокая, но необходимая мера, как только узнал о всех подданных, что оказались заражены. Или как только увидел Морну. Или ещё по какой-то причине, какой угодно, лишь бы не потому, что болезнь проникла и в его тело. "Но ведь если я умру, я не смогу спасти маму," - подумал Энкриан, но запретил себе так считать, а вместо этого попытался отвлечься, прокручивая в голове все разговоры последних дней, пустые и полные слабой ненависти. Венец сдавливал голову. Тихо крошились камни, осыпаясь не в такт песку.

Он распахнул дверь в подземелье и закричал, не переступая порог.

- Я пришёл, чтобы отдать... Чтобы пожертвовать... - Это было неправильно, и это жутко не хотелось облекать в слова. - В темнице есть заключённые, которых обещали выпустить к весне, можешь... Можешь забрать их!

- Почему твой голос дрожит? - Шёпот Аморана звучал слишком тихо, чтобы представить его на безопасном расстоянии, но темнота оставалась непроглядной. - О, тебе кажется, это слишком жестоко? Темницы, сроки заключения - всё это изначально задумка Светлых. То, что вы разрешаете преступившим закон прожить так долго - уже достаточно благородно, чтобы не говорить о жестокости. - Голос его тёк вверх по лестнице за отступавшим Энки, и абсолютная темнота захватывала привычный сумрак дворца, пока он не осмелился наконец отвернуться.

Лекарство Аморан предоставил в то же утро. Может быть, он давно его сделал и просто ждал момента, поселилась в голове Энкриана новая тревожная мысль. Но её уничтожила лёгкость, которую принесло осознание - он больше не болен. Хоть и ценой нескольких жизней.

Он никогда не спускался в темницу и не узнал, кого обрёк.

... Энкриан лёг, и наконец-то в его снах не было тех удушливых водопадов, что приносила Серая дева. Из череды чего-то перламутрового и несомненно хорошего его вырвала Кадора, велела одеваться и идти в витражную залу - начинался совет. При маме совет никогда не собирался, и Энки не знал, чего ожидать. Кадора терпеливо стояла в коридоре, этого он тоже не ожидал, и долгую часть пути они шли молча.

- Лантиру не слушай. Она попытается давить на жалость, а все её истории заканчиваются несчастьем, - вдруг сказала Кадора. - Или враньём, и я не знаю, что хуже.

- А... Ну, в последний раз она рассказывала, что потеряла учителя, - вспомнил Энки. Кадора удовлетворённо кивнула, и он почувствовал неловкость, как будто принял это обвинение целиком.

- О чём я и говорю! Этот её учитель даже не умер, а она ему уже глаза прячет. И ведь хватает же умения такое горе играть!

До дверей зала, залитого витражами, оставался шаг, но Энкриан удержал Кадору за руку, потому что путаница в его голове всё разрасталась.

- Подожди, ты о ком? Кто её учитель?

- Аморан, - бросила Кадора и, распахивая двери, вырвала руку из его ладоней, оцарапав шипами, беспорядочно растущими сквозь кожу. И Лантира, вечно озарённая колдовским светом, и страшный подземельный колдун Аморан, будто бы мёртвый её наставник уже сидели там, выбрав самые далёкие друг от друга места. Энкриан неуверенно замер у края стола, но Кадора за плечи проводила его к узкой стороне многоугольника с самым колючим и усыпанным серебряными цветами креслом. Там, конечно же, всегда сидела мама, когда встречала послов.

- Светлые у Малых гор несколько раз совершали разбойные набеги, - начала Кадора после паузы, во время которой Энкриан пытался подобрать слова. Они нападали постоянно, и непонятно было, с чего она решила поднять этот вопрос на совете. - Мы можем напасть на них в ответ. Я не знаю, как будет звучать формальный повод, это ваши политические дела, придумайте сами. Но это будет месть за все их набеги. За болезни, приносимые Серой девой. И главное - за королеву.

Энки вздрогнул. Это... как будто не приходило ему в голову. Плавало на краю сознания, но он нарочно утапливал эту мысль - разрешал себе ненавидеть Светлых, но не глядел на возможность совершить что-то ещё. Просто не верил, что у него есть эта возможность.

- Но Серая дева приходит не из-за Светлых, - невпопад возразила Лантира. Она сидела идеально прямо, словно боясь наклониться к кому-то из них.

- Да, и ураганы приходят просто так! - Это, конечно, было сказано издевательски, хотя одномерно рокочущая интонация Кадоры путала поначалу многих. Ураганы приходили лишь тогда, когда богиня Кайна оборачивалась бесконтрольной грозой и вихрем, принимая проклятие своего мужа. Энкриан ещё никогда в своей жизни их не видел, но верил рассказам Лантиры, всегда страдавшей от этих магических всплесков, и боялся заранее.

- Мы не можем бороться с богами.

- Но мы можем с их последователями! - прогремела Кадора. Лантира попыталась возразить снова, но вдруг встал Аморан.

- Погибших будет достаточно, чтобы воскресить кого угодно.

Это была надежда, высказанная впервые за всё время. И когда солнце коснулось голов поникших деревьев, пришла пора решать и три пары глаз повернулось к Энкриану, он поднялся - в тёмно-синем плаще, покрывающим острые плечи, в котором хотелось только слиться с ночью, а не стоять в начале войска - он поднялся и проговорил: "Мы начинаем войну со Светлыми."

Снова полились заботы и правила, непонятные ему, и запомнилось только то, как Лантира сказала, что не хотела бы запомниться мстительницей, а Кадора ответила, что за королеву стоит мстить. И он гордился Кадорой, и думал, что мама была бы рада знать о столь верной своей подруге, но никак не осмыслял её слова. Если и существовал шанс - настоящий, зримый, не утешительные слова - вернуть маму, Энкриан должен был им воспользоваться. И если это принесёт беды королевству, она, конечно же, сможет их исправить, а после будет управлять своим народом гораздо лучше него. Он всё ещё носил венец королевской власти, но не переплавлял его, чтобы сохранённым вернуть настоящей королеве.

Когда совсем стемнело, Энкриан поднялся на самую высокую башню, чтобы зажечь пламя и поднять его над крышей. Один огромный парящий шар и несколько меньших, похожих на всего лишь искры от костра, попеременно пролетающие сквозь него. Знак битвы. Он засветился, перекрывая луну, почти белым сиянием, и Энкриан мог бы опустить в него руки, не боясь обжечься, но только поднял ещё выше, над туманами и тяжёлыми облаками.

И долго, слишком долго его пламя горело единственным источником света, пока сквозь серую занавесь у самого подножья гор не пробился ещё один огонёк. Они загорались всё ближе и ближе, и на глазах Энкриана Тёмные земли стали отражением неба, переливаясь всеми оттенками льда. Такие сигналы всегда передавали по ночам, под единственным взором Оскаана, чтобы Светлые боги, по легендам обитающие на солнце, не смогли передать их своим детям. Но легенды одна за другой оказывались вымышленными, и мертвецы оставались мёртвыми, даже если не закрывать им глаза, и Оскаан годами не терял своего проклятого облика, и Светлые, конечно, уже узнали о грядущей битве.

Энкриан не был уверен, что хотел бы напасть тайно. Это казалось неправильным.

Он начал спускаться, оставив пламя гореть так долго, сколько хватит сил, но уже на пролёте, обернувшись, увидел только тьму, сгустившуюся над башней. Он слишком давно не тренировался.

В коридорах замка царила небывалая суета, и в течение следующих вечеров она только усиливалась - прибывали избранные жрецы и воины малых племён, хозяева металла, заклинатели зверей и существа, не выступающие из тени, каких Энкриан никогда не видел. Ему вдруг показалось, что началась подготовка к какому-то празднеству, а вовсе не к войне, так оживлены и странно веселы были все вокруг. Как будто для них она действительно превращалась в одно из ритуальных весенних побоищ. Может быть, кого-то из павших удастся посвятить духам плодородия, смутно подумал Энки.

В этой толпе мышью среди листвы шныряла девочка, спасённая им из родного племени. Столкнувшись в четвёртый раз, Энки наконец спросил, кого она ищет.

Хоть кого-то из своего племени. Энкриан отослал её на нижние, запретные для гостей этажи, не понимая, как она может хотеть встречи с теми, кто отдал её в жертву, но понял, что и сам не видел их - ни отца, ни любого посланника его воли. А значит, он действительно решил не делать ничего для спасения мамы.

Энкриан представил, как выходит на каменистый холм, у подножья которого собралась его армия, и жезлом указывает на цель - не далёких Светлых, а тех, кто живут на его стороне, но предпочли спрятаться. На племя его отца. Это была очень страшная мысль, и он перенёс её туда же, где таились сонмы подобных, такие же злые и предательские

Глава 6. Миркеш

С новостью о каком-то очередном религиозном походе Миркеш столкнулась поздним утром, проснувшись от криков глашатая, но смысла так и не разобрала.

Ни денег, ни еды, ни надежды она больше не могла найти в этом городе, а с неба всё ещё палило солнце - недремлющий глаз богов. Бледная луна, через которую глядел лишь покровитель Тёмных, появлялась здесь редко, и ночами всё небо заволакивалось низкими плотными тучами. Их тяжёлые, то и дело обрывающиеся края несли песок с пустынь, повсюду окружающих хоть немного более плодородные обжитые земли. Прибиваясь то к гнилым ночлежкам, то к храмам, Миркеш всё чаще почему-то думала о том месте, которому не помогали боги - и потому его жители были свободны. Кроны колючих деревьев скрывали его от солнца, но зато там всегда светила луна, пока здесь один из младших богов стоял на страже непроглядного неба. Там было холодно, хотя местные этого не чувствовали и бродили босиком, но после удушающей жары Светлой стороны вольный ветер, приносящий брызги ручьёв и влажное дыхание болот, казался счастьем.

У Миркеш ничего не было, и время на подготовку к путешествию она потратила лишь на то, чтобы проститься со знакомыми местами. Отправиться в соседний город хотя бы посмотреть на дом родителей она не решилась, но в храм Диссеш, Ткущей пути, зашла, хотя и знала, что богиня откажется ей помогать. Это была даже не привычка - просто попытка оставаться такой же, что и люди вокруг.

Из города она вышла вечером, надеясь пройти большую часть Шепчущей пустыни ночью. Это, конечно, представлялось опасным, но на дневной прохладный шатёр у неё не было денег, а никакой проводник не согласился бы идти в таких условиях.

Обернувшись на закатный город в последний раз, Миркеш заметила приближающуюся фигуру. Не то боясь, не то надеясь, что это городской стражник, решивший запретить ночные вылазки, она остановилась, всматриваясь в неё. Та перебралась через пески, задирая цветастую юбку, под которой скрывались такие же широкие мятые шаровары. Бессмысленные пятна на ткани превратились в ярко расписанный театральный задник, обёрнутый вокруг пояса, когда она приблизилась ещё.

- Инаджиль?!

- А я тебя по всему городу искала! Представляешь, какая удача! Никто не запомнил, никто ничего не знал, а потом как будто потянуло - я вышла и едва успела тебя увидеть! - закричала Инаджиль, взбираясь на последний бархан, разделяющий их.

- Ты... Ты действительно меня искала? - медленно переспросила Миркеш.

- Ага! Знаешь, зачем? Ты сапоги свои забыла! - она махнула полой юбки в другую сторону, открывая обувь, в сохранности висевшую на поясе. И захохотала.

- А я уже раздобыла себе другие! - тоже начиная смеяться, проорала Миркеш.

И они стояли напротив, глядя на непохожих друг друга в неверном свете далёких факелов, и смеялись. Когда Инаджиль узнала, что Миркеш идёт на Тёмную сторону, то сразу, не задумываясь, заявила, что идёт тоже. Миркеш недоверчиво подняла глаза.

- А что? Одна бы я не пошла, да и от тебя такого не ожидала. А вместе всяко проще, - всё ещё улыбаясь, объясняла Инаджиль. Миркеш не была уверена, насколько в это верить, да и причины она так и не назвала, но сопротивляться не хотела. Вместе действительно было проще. - Ну а ты почему?

Миркеш подумала о том, как именно сегодня поняла, что больше не вынесет жизни, из которой выкрали кусок, и как внезапно решила, что должна отправиться к источнику своего проклятия, чтобы наконец его снять или, возможно, остаться жить на Тёмной стороне, там, где оно будет незаметно.

- Просто устала.

- Ну конечно, на Тёмной все под деревьями спят, там гораздо легче не отделяться от общества, - всё не успокаивалась Инаджиль. - Правда, спина наутро заболит, так что всё равно не отдохнёшь.

Миркеш принялась спорить, вспоминая, что на песке спать куда хуже, и они шли, а пустыня серой мерцающей пеленой простиралась вокруг, делая и городские стены, и горы впереди равно далёкими и несуществующими. Когда девушки добрались до горстки сухих кустарников и развели огонь, на какое-то время настала тишина.

А затем пустыня начала звучать. Песок перешёптывался и шумел вокруг них, разнося бесконечную песню за горизонт, и они молчали, боясь её перебить.

Спустя пару часов - небо всё ещё оставалось равномерно чёрным - Миркеш проснулась от жуткой вроде бы тишины. Пустыня переставала петь, только когда появлялись звуки, перекрывавшие её. А значит, кто-то подходил к их привалу. Самые дорогие проводники ткали над своими шатрами скрывающие обряды, а что делали остальные, Миркеш не знала. Если где-то в темноте и скрывались барханы, они были не видны, и единственное, что пришло ей в голову - затушить остатки костра.

Ещё раньше, чем показалась освещённая факелами процессия, Миркеш ощутила, будто что-то каменно тяжёлое прокатилось по ней, оставшись в голове. Мысли остановились. Она пошатнулась, пытаясь удержаться на песке. Рядом застонала, просыпаясь, Инаджиль, и темнота схлопнулась.

Дальше и мысли, и просветы в темноте появлялись урывками. Она шла, цепляясь за Инаджиль, которой почему-то было лучше, и со всех сторон щерились копья, то и дело проваливающиеся в тень. Что-то исполинское прокатывалось мимо, неуклонно надвигаясь, как бы Миркеш не пыталась от него отойти.

Снова темнота.

Снова бесконечные шаги, фигуры слева и справа, идущие наравне, обгоняющие, движущиеся плотным потоком. Потом темнота нахлынула слишком надолго, и Миркеш видела только вспыхивающие цветные пятна. Когда она снова рассмеялась до естественного сумрака, Миркеш с удивлением почувствовала песок, больно прижавшийся к щеке. Но поднять руку, чтобы счистить его, не хватало сил, тяжесть бродила по телу, болезненно сжимая голову.

- Да когда уже оно начнёт действовать? - раздражённо бормотала Инаджиль, также полулежа. Миркеш очень медленно двинулась, поворачиваясь к свету и огромным бликам, пляшущим вокруг, и что-то звякнуло на её шее. - Не знаю, на тебе точно нет какого-то проклятия?

Миркеш попыталась приподняться, и она повесила ещё одну крошечную маску ей на шею. Защита от Идола отражений. Миркеш начала вспоминать - единственное, что она сейчас могла, и единственное, что позволяло чуть меньше ощущать тяжкую сдавливающую тьму. Идол отражений. Когда-то боги выплавили их из стекла на площадях крупных городов и оставили опасным подарком. Если кормишь его, защищаешь, приносишь подарки, он воздаст сторицей. Если пытаешься уничтожить... Миркеш тихо завыла сквозь зубы и поползла от костра. Так пал не один город, и сейчас идолов почти не осталось. Но один лежал, скованный, придавленный камнями, с вершиной, замотанной в ткань, у костра, расплёскиваясь на сотню отблесков, и Миркеш не могла даже встать.

Идол ни для кого не делал исключений и одинаково влиял на Светлых, Тёмных, на мифических полукровок и на таких, как она. Даже сейчас её амулеты, скрывающие от Светлых богов, не стали полезными.

Миркеш упрямо ползла, не приближаясь ни к костру, ни к ряду воинов с копьями, не дающих выйти за пределы ауры идола, и пыталась осмотреться. Двое разматывали верёвку. Повсюду лежали группы Светлых, в основном в тусклых небогатых накидках и без оружия. Инаджиль двигалась следом. Очередное тело, поначалу плохо заметное среди песка, было неожиданно бледным. А волосы, огнём разлетевшиеся кругом, блестели золотом.

- Энки? - прошептала Миркеш, зажмурившись, чтобы это не оказалось правдой. Голос у Тёмного действительно был другим. Женским.

- Миркеш, тихо, - резко оборвала её Инаджиль, и та, не обижаясь, замолчала - не до того. Спустя мгновение Инаджиль отползла, прислушиваясь, она попыталась тоже, но шум в ушах всё усиливался, расходясь оглушительным шорохом песка. Маски, должные изобразить, что их владелец уже находится под покровительством другого идола, не помогали. Далеко за костром кто-то задвигался и закричал. Она снова уставилась на Тёмную, не произнося ни слова - изнемождённая, раненая, солнечные ожоги, какие-то случайные, неподходящие украшения вокруг головы, кажется, даже пояс, а не диадема - когда Инаджиль вернулась и тут же заговорила так тихо, что Миркеш едва различала:

- Они ведут нас на войну. На войну с Тёмными.

Она не успела даже осознать слова, как пришла боль. Сжавшись в песке, она упала ничком, обхватывая голову, которая раскалывалась лезвием, вонзавшимся всё глубже. Другие пленные закричали или, мыча, повалились друг на друга.

- За попытку побега будут расплачиваться все! - ужасающе беззлобно донеслось от костра, пока несколько человек били по идолу, скрывающемуся за трещинами. Каждый удар отдавался всё сильнее, Миркеш сжала затылок, но даже сквозь волосы почувствовала, что никаких ран там нет, хотя иллюзорная боль заполоняла её. Ничего, кроме последней попытки прекратить это, не осталось.

- Инаджиль. Дальше... от меня, - прошептала она, оттолкнула, дождалась, пока та действительно начнёт ползти, и, больше не оглядываясь, вцепилась в руку Тёмной. - На мне... на шее ожерелье, оно запаяно... Открой, ты можешь, ты... - Слова выпадали вместе с последними силами, и оставалась только боль - и надежда, что краткая вспышка при разрушении идола будет легче, чем продление ещё хоть на секунду, и что боги по-прежнему ненавидят её.

Тёмная смотрела пустыми глазами, и тогда Миркеш приложила её руку к своей шее, достала спрятанный среди слоёв одежды бесполезный кинжал (ещё несколько бесконечных мгновений агонии) и замахнулась.

Замахнулась так же, как дикие воины с Тёмной стороны поднимут свои клинки на её соплеменников.

Как вернейшие воины Тьярмадж нацелят копья на хрупких магов и слуг бога-предателя.

Как она сама пойдёт в атаку на тех, кого ещё помнит из детства, если только не остановит это сейчас.

Миркеш не смогла ударить, но это было уже не важно. Она верно понадеялась на почти звериные инстинкты Тёмных - та сжала руку, пуская меж пальцев голубое пламя, плавя амулеты. К ним уже бежали охранники, Миркеш изогнулась, пытаясь не соприкасаться с раскалённым металлом на застёжке, спаянной ещё в детстве, но только когда её подтащили к идолу (чем ближе, тем сильнее проявляется отдача), позволила себе закричать. Колья вынули, чтобы начать вбивать снова, и в этот миг передышки Миркеш схватила за края ожерелья-ошейника и разорвала его.

Миркеш всегда усердно училась и запоминала тексты про богов, но важнейшим оставалось то, что она познала на собственном опыте - карающий небесный огонь появится, лишь когда досчитаешь до трёх.

И она рухнула на второй секунде, успев закатиться под идола, прежде чем он разлетелся на тысячи пылающих осколков. И вспышка боли действительно была ослепительна.

... Пробуждаясь после сна в неудобной позе, Миркеш иногда казалось, что болит всё, хотя в действительности всего лишь затёкшая спина отравляла все ощущения. Сейчас же она действительно прочувствовала это. Саднило щёки, с трудом двигалась левая нога, в голове пульсировало и будто что-то ворочалась, но, едва поняв, что может шевелить руками, Миркеш ощупала запястья и шею. Браслеты были на месте, а вот горло, безумно болевшее и замотанное какой-то тряпкой, оказалось пустым. Но я всё ещё жива, напомнила себе Миркеш, а значит... Едва замкнутое ожерелье, частично расплавившееся, было надето на ногу, чуть ниже колена, а вторую ногу скрывала ткань с Инаджилевой юбки. По всему бедру струился нарисованный ручей, впрочем, окрашенный теперь в красные тона. Миркеш потянулась её снять, но наконец почувствовала ожоги на ладонях, недоумённо на них посмотрела...

И всё вспомнила.

- Ты очнулась! Очень вовремя, я бы не смогла больше тебя тащить! - как всегда несерьёзно воскликнула Инаджиль, наклоняясь к ней. Ветер развеял улыбку с её лица. - Я действительно благодарна тебе, что я сейчас не в рабском войске, и вряд ли смогу равноценно отплатить. Но... Это ведь тоже могло нас убить, правда? Ты была уже без сознания тогда, а я шла по стеклу, а в нём смешались осколки идола и расплавившийся песок. Красный. И, подойдя так близко к смерти, я хотела бы... хотя бы знать, знать, что ещё ты можешь, и...

Родители Миркеш, когда ещё сохраняли надежду, конечно же, отправляли её на занятия к хозяевам слова, и она знала, что долгую историю нужно начинать с цепляющей фразы. И у неё было немало таких в запасе, например, "Однажды я уже умирала". Но Инаджиль заслуживала истории прямой и подлинной, без правил и украшений.

- На самом деле это даже не мои способности. Это очередная попытка кого-то из богов меня убить. Все эти амулеты, - она развязала наручи, прикрывающие металлические браслеты, и только потом поняла, что впервые делает это перед кем-то. Стало страшно, - все эти амулеты выкованы Тёмными и скрывают меня от взглядов Светлых богов, а те меня ненавидят. Дело в том, что когда-то я умерла и была воскрешена - там, на Тёмной стороне, и теперь я нечто вроде гнилого зерна, которое... Которое, видимо, может заразить остальные посевы, а значит, должно быть уничтожено.

Инаджиль слушала молча, без прибауток и смешков, и так же молча обняла её.

- Я ведь потому и шла на Тёмную сторону - чтобы так или иначе всё закончить, завершить ритуал, как-то очиститься, да что угодно, лишь бы не тащиться снова в хвосте без даже надежды вырваться! - Миркеш уже кричала, и Инаджиль положила голову ей на плечо - аккуратно, чтобы не зацепить раны.

- Выходит, я верно прислушалась к наитию, когда надела эти бусы тебе на ногу. Иначе мы обе уже были бы мертвы, - заметила Инаджиль, когда её подруга снова начала дышать медленно и размеренно. - А сейчас предлагаю устроить привал. У меня наверняка осталось немного лепёшек.

Они поели под заходящим солнцем и развернули карту, пытаясь понять, куда идти дальше. Оказалось, что лишь немногим севернее пустыня заканчивалась, уступая место редким городам и полям, протягивающимся до самых гор. А там надо было всего лишь преодолеть Змеиный перевал - и окажешься на Тёмной стороне.

- Там ведь война будет. Вряд ли они врали, - напомнила Инаджиль.

- Я знаю. Просто это совсем не отменяет моё путешествие. Понимаешь, я провела там всё детство, и, если не считать смерть, было много хороших моментов, так много, что я обязана что-то сделать взамен. Тёмные, которые нас приютили тогда, и те, что пытались помочь, и просто обычные жители были отзывчивы и открыты. И зная, что они могут умереть, я не хочу сидеть, спрятавшись в пещере. Мы придём раньше, чем соберётся войско, и успеем хотя бы предупредить. - Говорить, кем именно являлись Тёмные, у которых жила её семья, Миркеш пока не была готова, а без этого рассказ звучал неуклюже и нелогично. С каждым словом она ждала, что Инаджиль поймает её, но та только кивнула.

- Я, конечно, тоже не просто так отправилась на Тёмную сторону, но причина всё равно глупее, чем у тебя. Сначала мне велели сделать это во снах. А уже следующей ночью показали такие ужасы, что любой нормальный Светлый (да и твои Тёмные наверняка тоже) сразу же передумал бы. И с тех пор сны так и летают вокруг спящей меня, изображая то призыв, то приказ ни в коем случае не идти. И призыв в последнее время как будто стал тише. Вот поэтому я и иду - из чистого упрямства.

- Подожди, а что-то ещё во сне было? Может быть, я смогу понять, от какого божества эти приказы, - заинтересовалась Миркеш.

Полночи прошло для них незаметно, в увлекательных, хоть и бесплодных догадках, и лишь после они ощутили невероятную усталость, усиленную болью от порезов и ожогов

Глава 7. Энкриан

- Ты солгала мне! - выкрикнул Энкриан, раздвигая залежи свитков, чтобы хотя бы видеть лицо Лантиры. Что-то с лязгом упало по ту сторону стола, но она не наклонилась поднять. - Ты думала, я настолько ослеп, настолько потерялся от горя, что можно врать мне в глаза?! Я всё равно не отступлюсь!

- Хватит меня обвинять! О чём ты? - Если его голос дрожал под потолком, слова Лантиры поднимались над Полуночной башней, хотя и не были громче.

- Ты сказала, что потеряла наставника, пытаясь воскресить, но теперь я знаю, что твой наставник - Аморан, и с ним... - На мгновение он замялся. С Амораном всё же не было "всё хорошо". Что-то было глубоко неправильно с Амораном, но, не считая собраний, он скрывался в нескончаемых лабиринтах под замком, и это позволяло почти не думать о нём. - И он жив.

- Я бы очень, очень хотела солгать, - медленно проговорила Лантира. Она подошла, не глядя на него, скрылась под столом, поднимая предмет. Это оказался запаянный шар из множества потерявших блеск стеблей, в котором металось животное, подчинённое лазурному грибу. Сквозь решётки и мех были видны корни красивого, умиротворяющего цвета, оплетающие всё тело. С этим, конечно, тоже нужно было разобраться.

Лантира отошла к окну, и теперь он совсем её не видел. Оттуда лился тяжёлый и влажный, почти имеющий цвет запах просыпающегося леса и последних звёзд.

- Ты знаешь, кто открыл искусство воскрешения?

- Оскаан? - не вспоминая, предположил Энки. - Он подарил нам огонь, обучил укрощать металл, показал ритуалы... Если бы я хотел послушать о боге, я бы призвал сюда Хозяев слова.

- Нет. Это был Аморан. Он видел, что наши души никуда не исчезают после смерти, как души Светлых - нам просто закрыт туда путь. И он был одержим тем, как использовать это в свою пользу. Я... Честно говоря, я даже не знаю, действительно ли он хотел изменить это ради всех нас - или только потому, что не хотел умирать сам. Он собирал учеников повсюду, и даже обращался к королеве - требовать ингредиенты, людей, всё, что не мог добыть сам. Я в те дни редко покидала племя.

Энкриану хотелось перебить, попросив рассказывать что-то более связное, но он чувствовал, будто не в праве. Будто эта история плетётся не для него.

- Не знаю, была бы я счастливей, если бы осталась там. Я почти прошла обряд превращения в хранительницу племени, но Аморану я нужна была в его путешествиях. У него всё получалось, кроме одного. Самого важного. Всегда были... Побочные эффекты, как он говорил. Ты понимаешь, он тогда правда переживал за них! И однажды, наверное, слишком устал. Он нанёс себе такие раны, что вылечить их было нельзя.

- Зачем? - прошептал Энкриан.

- Не знаю. Не видел смысла. Хотел дать мне мотивацию. Мы так и не поговорили толком. Мне пришлось сделать всё самой, но я знаю, что не ошиблась. Ошибка была в самом ритуале. Я сначала этого даже не заметила. Я так обрадовалась, что наконец-то ритуал правильный, даже двинулась обнять его. А он начал подниматься - и вот тогда я заметила. И когда он потянулся ко мне, я сбежала. Ты знаешь, что было дальше.

Энкриан ничего не знал, кроме того, что всё страшные слухи про Аморана были правдой. Но он всё равно кивнул, потому что слушать это было невыносимо. Он должен был что-то для неё сделать - запереть Аморана навсегда в его подвале, запретить приходить на те встречи, где есть Лантира - но ничего не мог.

- Я знаю, что потом он исправил ритуал. Но всё равно боюсь. Поэтому надеялась, что ты откажешь воскрешать королеву.

- Ты всё-таки выдумала эту историю. Только чтобы снова попытаться меня убедить, - угрюмо сказал Энкриан. Может, она наконец уйдёт.

- Энки. Я не могу заставить тебя. Но я помогу избежать ошибок. Потому что ты уже начал их совершать, - прошептала Лантира и скрылась за дверью. Стало ещё хуже.

... Перед началом войны Кадора собрала несколько Тёмных, знакомых с построениями своих врагов, и начала обучение. Тут же полились конфликты - племенные верховные воины не желали подчиняться, требовали не смешивать их с остальной армией, а порой, кажется, просто отчаянно искали внимания. Приёмная зала заполнялась письмами и свитками, они перестали умещаться на столе и грудились по углам. Энкриан не уследил за лучом света, и целая кипа прошений речной деревни растаяла. На тех остатках паутинной бумаги, что ещё сохранились, правитель черкнул невнятный ответ, похожий на мамины. Но что отвечать Тёмным, приходившим лично, он не знал.

Он передал эту обязанность Лантире и ждал, когда она возмутится и потребует носить, наконец, корону не только на только на голове, но в мыслях. Она так и не пришла.

Очередное утро будто бы пропиталось неприятным привкусом ветра, вызывающего головную боль. Энки сновал по всему замку, выпрашивая бестолковые задания, лишь бы не думать о том, что случится ночью. Несколько Тёмных украшали огромное знамя, и он, присоединившись, получил несколько плошек с мутной светящейся жидкостью. Это было совсем не королевское дело, но никто не обращал на него внимания и уж тем более не мог приказать вернуться в верховную залу.

Когда солнце начало скрываться, и краски наконец засияли в полную силу, явилась, гремя составной бронёй, Кадора, вырвала Энкриана из круга и увела туда, где уже ждали младшие советники. Его начали одевать, закутывая в неприятные прохладные слои, как в кокон, чтобы проснуться кем-то новым. На голову опустился ледяной же шлем, колючий и неумолимый, и Энкриан замер. Он шёл в туман огромными, невозвратными шагами, и вдруг ему захотелось сдёрнуть шлем и убежать. Но он остался, а значит, продолжал шагать в этот туман, откуда уже тянулись ломаные страшные многопалые руки.

- Соберись, пора идти! - прокатился, как из-под воды, голос Кадоры. Энки продолжал стоять, пока не выдернули его из тумана руки воительницы, потянув, и он ударился о доспех, как будто застучали высохшие семена в жёсткой оболочке. И, не успев ещё ничего увидеть и сообразить, швырнул руку наотмашь - она слабо ударила Кадору по щеке. Но ударила.

И Кадора, в чьём прошлом - Энки не знал, но видел порой - таилось страшное, вдруг отшатнулась и показалась почти испуганной. Не закричала на него, а медленно приблизилась с раскрытыми руками. Энкриан с трудом вспомнил этот Светлый жест мира. Надо же, спустя столько времени она всё ещё не привыкла к их жесту.

Он помассировал виски холодными пальцами, на которых теперь крепилось, звеня, вдвое больше колец, и наконец кивнул. Действительно пора было идти.

Войска ждали его у самых ворот, и их оказалось шокирующе много. Энки поместил ярко-голубой огонь в чашу навершия флага, поцеловал окровавленные плечи избранной охотницы, как требовал ритуал защиты - кровь попала в трещинки на губах, и её тяжёлый вкус никак не пропадал, сколько бы он не слизывал. Войска ждали. Дальние ряды уже скучали, кто-то, не утерпев, начал драку, но всё равно тысячи глаз был направлены на него.

- Мы должны отомстить. - Первая мысль из того колючего клубка, что бесконечно вращался, не давая уснуть. - Не только за королеву. Не только за тех, кого они убили в своих разбойничьих вылазках. - Ведь они продолжали нападать на поселения, не защищённые горной грядой. Он помнил, что Кадора зачитывала ему множество прошений из этих деревень, и помнил, как мучился, понимая, что ответить нечего. Ответ, конечно же, был близко. - Мы мстим за их презрение, за то, как они относятся к нам - так же, как их боги, которые видят нас зверьми. Опасными, злыми зверьми со своими тайнами, которых нужно не узнать, а запретить и уничтожить!

Его слушали. Его действительно слушали, кивали, и всё зажигались и зажигались искры одобрения. И тогда он осмелел раскрыться.

- Но всё-таки я надеюсь, что кто-то из вас идёт ради моей мамы. Потому что я очень устал в одиночестве, и иногда чувствую, что почти... - Кадора почти оттолкнула принца и перехватила речь, и слушатели так же внимательно обратились к её призывам, то и дело вспыхивающим словом "месть", но таким красивым, что из них можно было бы соткать песню.

Энки пошатнулся, его поймала Лантира и зашептала, оглядываясь: "Что ты говоришь? Что ты такое говоришь?". Он ошалело глядел на неё, на войско, на небо, уже только зеленеющее на закате, пока перед глазами всё расплывалось, и вдруг понял, что это из-за слёз.

- Успокойся, всё только начинается, - с непонятной интонацией проговорила Лантира.

- Теперь ты довольна? Довольна, да? Я почти сдался! - закричал Энкриан, но больше ничего не успел, потому что затрубили рога, и толпа двинулась. Ему пришлось пробираться через бесконечные шелка, плащи и наплечники, чтобы идти во главе, как и полагается, но и перед глазами, и за спиной смыкались всё те же тысячи Тёмных. Я забрался на вершину и бросил вниз камень, подумал Энкриан, и теперь он будет лететь, сокрушая и дробясь, пока не достигнет подножья, и ни я, ни кто угодно другой не сможет его остановить. Как будто вихрем всё унесло из рук. От этого стало даже немного легче.

Они прошли рощу, всю увешанную лентами, каждый, кто дотягивался, повязывал на шею или запястье. Энки всё ещё был зажат в середине, но какой-то парень с заострёнными гребнями на затылке достал несколько и обмотал жезл, на котором держалось знамя, и нести его стало чуть проще.

А затем первые ряды вдруг остановились, и Энкриан налетел на них, но прежде, чем началась давка, успел разглядеть бесчисленные костры далеко впереди, у границы ущелья. Так не должно было быть.

Им должны были встретиться только разбойники, постоянно пытавшиеся захватить опушку, упорные и жестокие, которые не устояли бы перед объединённым со всех концов Тёмной стороны войском. Побеждённые совершенно справедливо (заслуженно?). Ведь они были разбойниками. Энки никогда не приходил сюда, но представлял, что они похожи на Сетах, мать Миркеш - лица искажены яростью, а в речи только проклятия. Сейчас, когда глаза привыкли к огню, Энки видел множество мужчин и женщин и, не прикидывая, кому из армий предстоит безнадёжный бой, понял, что совершает ошибку - потому что никогда себя не оправдает. И понял, что уже поздно.

И перед самым взрывом он успел ещё подумать, что летящий с горы камень всё-таки возможно остановить, но вовсе не тому, кто его бросил.

Их снесло залпом огня, и всё стало невыносимо белым, Энкриан тонул и задыхался в пламени и вдруг почувствовал, что во рту у него почему-то земля, а вокруг никого нет, только девочка впереди, сжимающая полусгоревшее знамя. Куда пропало его собственное, он уже не думал. И без того некрепкое Кадорино построение рассыпалось по всей долине, кто-то бежал в атаку, но в дыму виделись только всполохи и блики металла. Пока он пытался откашляться, над головой снова громом пролетел огненный вихрь. Девочка всё стояла со своим нелепым знаменем идеальной мишенью, Энки закричал: "Брось! Падай!", но она не слушала, и тогда он подбежал и принялся вырывать древко из её светлых, безумно побелевших сжатых рук.

Тысячеголовое войско прокатилось по долине, он увидел грозную решимость на их однообразных лицах, а больше не видел уже ничего.

... Когда Энкриан очнулся, вокруг было так светло, что резало глаза. Он подумал, что пролежал до рассвета, но мерцание казалось неоднородным, и тогда он поднял голову - как будто вместе с ней поднимал весь свой замок - и увидел бесчисленное множество душ. Бирюзовые парили наравне с рыжими душами Светлых, но первых было в разы больше.

Тел уже почти не осталось - с Тёмными поступили согласно обрядам, а что со своими мертвецами делали другие, Энки не знал, но на поле их тоже не оставляли. Далеко за туманом бродили фигуры, притягивающие души к себе.

Становилось темнее. Энки вскочил, едва не упал снова, но устоял, вцепившись в сгоревшее деревце. Он попытался тоже удержать души, пока они не разлетелись окончательно, но оранжевые проходили сквозь пальцы. Он сжал руки сильней, хотя даже не чувствовал их тепла, и они уходили всё выше, неподвластные колдовству, к солнцу своих богов. Когда Энкриан заставил себя забыть о чужих душах, у него уже не осталось сил ни на что, и он осел на землю, мокрую не то от тумана, не то от крови, и заплакал.

Глава 8. Миркеш

Шею саднило, и при каждом движении Миркеш проваливалась в воспоминания. Колье она закрепила на поясе, чтобы не свалилось с ноги, но от ожогов не спасало ни это, ни прослойка ткани с заживляющими мазями. Теперь, когда спала радость от понимания, что они выжили и спаслись, пусть и перекрытая страхом, но всё же радость - когда она исчезла, Миркеш шла молча.

Это ведь была чистая удача. Удача, на которую уж кому-кому, а Миркеш рассчитывать нельзя.

- Я тогда тебе не всё сказала. - Они в очередной раз остановились на привал, почти символичный - еда подходила к концу. Но за последним барханом уже вставал город. Обведённый бедным частоколом, таким же бессмысленным, как их привал, он не обещал прибыли, хотя Инаджиль была уверена в обратном. Впрочем, ей всегда удалось верить в нереальное и оказываться правой. - Со мной опасно быть рядом.

- Да уж поняли, что опасно.

Миркеш глубоко вдохнула. Она и сама не была уверена, что сможет сформулировать.

- Я сама это только недавно поняла, но... Нам повезло выжить, а им повезло испугаться и убраться оттуда. - Вряд ли это было так, но если повторить что-то достаточное количество раз, оно станет правдой. - Но дело в том, что я совсем ни о чём не думала. Я даже не думала, что случится с тобой, что у тебя должен быть выбор. Мне просто было безумно больно, и я хотела это закончить.

Инаджиль всё ещё молчала. Миркеш сделала ещё один вдох - волнуясь, она говорила на одном дыхании, и сейчас чувствовала слабое головокружение - и продолжила.

- А сейчас я боюсь, что в другой раз тоже не подумаю ни о ком вокруг.

- Так. Всё. Ты сказала, что нам повезло. Вот именно. Остановись на этой мысли и не думай больше ни о чём. Я обещаю, что нам будет везти и дальше.

"Почему ты так легкомысленно относишься?!" - хотела закричать Миркеш, но подруга говорила уверенно и серьёзно.

- У меня вообще какое-то безумное количество удачи. Я уже, - она задумалась, перечитывая костяшки пальцев, - ого, уже четыре года как ушла из приюта и живу как придётся - когда на улице, когда в гостях. И за это время столько всего могло произойти - а видишь, живая, выпуталась. Я тебе рассказывала, как мне руку хотели отрезать?

Миркеш отвернулась. Инаджиль всё равно начала историю, и местами это было даже смешно, но смеяться не хотелось. Миркеш думала рассказать про сны, но перехотела - сначала нужно было разобраться самой.

Первый сон пришёл день назад, а потом они потянулись длинной изнуряющей цепочкой, и в них не было ничего заманчивого, как в сновидческих головах Инаджиль. Каждую ночь она поднималась на ту скалу, выросшую в памяти до ужасающего хребта, и видела звёзды и две искорки ниже, на границе с лесом, которые вырастали в мертвенно светящуюся морду Тёмного бога, и он набрасывался в прыжке. И она падала.

На восьмую ночь Миркеш перестала бояться. Много позже - решилась заговорить.

Но пока они только подходили к городу и, обойдя ограду, обнаружили незащищённый разрушенный край, через который и проникли. Здесь, конечно же, у Инаджиль обнаружился приятель подруги, и через пару минут болтовни он уже был готов приютить их на несколько дней.

Выживал он тем, что плёл циновки и подставки для еды. Чаровать их не требовалось, да и вообще от них не ждали ни особой мягкости, ни изящества, так что обе девушки подключились к этому делу, хотя оплаты хозяин не просил. Он сидел рядом, выплетая какую-то особенно длинную циновку, чей хвост уходил далеко за порог, и рассказывал, как всё это развивает творческий взгляд на обыденность, и какие узоры он заметил в узлах. Миркеш смотрела на узлы и чувствовала, что глаза у неё слезятся.

- Я через пару дней уеду, но к этому времени найду, к кому вас отправить, не переживайте, - пообещал он. Миркеш попыталась аккуратно вызнать направление, но парень махнул рукой: "Куда подальше. Слишком близко к границе. Если наших победят - и так понятно, если нет... В любом случае я не хочу ни видеть этого, ни знать. За Рогатым утёсом недавно основали город, может, туда переберусь".

Про обещание своё он забыл, и через утро виновато выпроваживал их, уже с котомкой и перевязанными свёртками. Циновка, так и не дошитая, лезла пыльным языком из ветхого рта дома.

Миркеш ещё не оправилась достаточно, чтобы снова отправляться в поход, и оставалось идти в храм.

- А тебе безопасно будет? - шёпотом побеспокоилась Инаджиль, взглядом указывая на разорванный ошейник. Будто их кто-то подслушивал.

- Не опаснее, чем где-либо ещё. Я в целом, можно сказать, невидима.

Крупнейшим в городе оказался храм матери войны Тьярмадж. Укладываясь в отгороженном для путников углу, Миркеш подумала, что предпочла бы даже осклизлые каменные скамьи в храме воды, но так устала, что решила не спорить. Сверху, грозно указывая лезвиями прямо на них, громоздились мечи. Миркеш накрылась краем шали и попыталась уснуть.

Разбудил их скрежет - безмолвная девушка лишь в одной накидке снимала оружие и передавала другим участницам процессии. Когда они пошли к выходу, Инаджиль ткнула Миркеш локтем: "Наверняка на ритуал какой-то собрались. Пошли посмотрим".

- Давай я тебе так расскажу, - отозвалась Миркеш. Но не рассказала - поняла, что и сама никогда их не видела. В боевые ритуалы Тьярмадж посвящали только её служительниц.

Они тихонько встали и выскользнули из храма. Девушки впереди зажгли факелы, так что можно было идти вдалеке, глядя на отсветы среди глиняных стен. Впрочем, здесь тайны берегли не так истово, и Миркеш с Инаджиль смогли пробраться даже мимо стражницы последнего шага, обычно самой суровой - чем ближе к месту ритуала, тем больше можно нарушить.

- Видимо, местным не интересно всё это. Вот и не следят, - предположила Миркеш, пока они пытались расположиться на стене с острыми зубцами, которые, казалось, торчали везде. Снизу, в полукруглой яме, блуждали факела в неявном узоре. Наконец они выстроились, и в центре оказалось две девушки без накидок, а остальные размахивали мечами, выбивая металлический ритм ударами по соседним.

Сначала они танцевали мольбу людей к низших богам, затем - обращение низших к старшим, и когда Миркеш вспомнила, чем закончилась эта легенда, и поняла, к чему всё идёт, то зажмурилась, но ещё успела увидеть, как все стоящие кругом сделали шаг вперёд, лезвиями задевая танцующих при каждом движении.

Дальше она только слышала - крик и глухой удар пощёчины, заставивший крик оборваться, всё продолжающийся лязг, нарастающий и нарастающий, а затем тишина, и только слабый треск срастающихся костей. Миркеш поползла по стене на ощупь, сталкиваясь с подругой, и уже у самой лестницы бросила быстрый взгляд на место ритуала. Дрожащий свет обрисовывал страшный силуэт, бликовал на разросшихся рёбрах, выделял не до конца объединившиеся и потому раздвоенные челюсти. Тьярмадж явилась в этот мир.

И это, как разогнавшийся каменный молот на тросе, снова ударило Миркеш. Надвигающаяся война. Они призвали одну из старших богинь для войны. Ту, которая принесёт не мудрую тактику в головы полководцев, а только бойню.

- Теперь понятно, почему они это держат в секрете, - попыталась ухмыльнуться Инаджиль, но на её лице всё равно отражалась тревога. - Они даже своим не всем рассказали. Та... та, которая кричала, она пыталась вырваться, мне кажется, она не знала, что её ждёт.

- Она в танце изображала только низших богов и людей, да? Мне кажется, она была даже не из посвящённых, просто с улицы. Тьярмадж - это же всегда про подчинение, и проводящие ритуал тоже должны быть не равны.

... Остаток ночи они спали в городском саду. Поутру Инаджиль забрала вещи из храма, и больше они никогда туда не возвращались.

Засыпать в саду было холодно, а просыпаться - сухо и болезненно, и шорох веток не прогонял дурные сны. Часть деревьев совершенно высохла, и от того, что сад настолько никого не заботил, становилось ещё тоскливее. И вскоре они снова отправились к Тёмной стороне, присоединившись к торговому каравану.

- Напрямую через ущелье идти нельзя. Там, скорее всего, уже выставлены патрули, и в любой момент могут подойти войска. А нам нужно успеть раньше, чтобы... - Чтобы это всё имело хоть какой-то смысл, подумала Миркеш. - Остаётся идти через пещеры. Меня в детстве водили туда, причём обе стороны. Но для наших это была просто жутковатая природа, а Тёмные рассказали важный секрет, - Инаджиль придвинулась ближе, наклонив голову. - Там, в пещерах, застряло множество погибших душ. И всякий раз, когда ты увидишь свет, это будут они. И всякий раз этот свет будет губительный, ведущий в тупик или к обрыву. Мне это очень запомнилось, до сих пор, как видишь.

- Значит, мы просто должны идти в противоположном направлении, если увидим свет?

- Ну, в целом, да. Хотя странно, что духи до сих пор не поняли, что мы об этом знаем, и не поменяли тактику. Впрочем, нам же лучше.

... Ни одна из них не осознавала, что на самом деле значит проход через горы, и они выдохлись уже на подъёме к скалам. Зияющий провал пещеры, один из множества, рассеянных по горе, встретил их прохладой, но облегчением не стал.

Миркеш в очередной раз позавидовала Тёмным, которые могли просто носить пламя на руке. Она уже несколько раз ударилась о резко снизившийся свод, факел чадил, а колени ныли, несмотря на обмотанные тряпки. Инаджиль приходилось не лучше. Сначала она рассказывала какие-то сказки, потом бессмысленно болтала, ожидая радостного ответа, а дальше они просто шли молча, изредка останавливая друг друга и отворачиваясь от света.

- А за сколько здесь проходят обычно? - Инаджиль обогнула каменные колонны и появилась с другого конца высокого зала, чей потолок даже не освещался факелом. Смотреть вверх из-за этого не хотелось.

- Не знаю. Мы только с краю заходили. - Обе молчали о самом важном вопросе - выйдут ли они хоть когда-нибудь.

Они прошли бесконечное число лет, пока не упали в небольшой пещере. Откуда-то сверху дуло из узкой щели, и это внушало надежду. Если бы только туннели со всех сторон не вели вниз. Миркеш успела лишь завернуться в шаль и закрыть глаза, как её разбудила Инаджиль.

- Вставай скорей, они нас проведут! - прошептала она, и её лицо было видно как-то странно чётко, пока Миркеш не осознала, что десятки голубоватых теней парят вокруг них в пещере. Она закричала и дёрнулась назад, снова ударившись о выступающий камень.

Тени зашептались и придвинулись.

- Всё хорошо, всё правда хорошо. Я договорилась, - продолжала убеждать она то ли Миркеш, то ли теней. Она расставила руки, все в чём-то чёрном и красном, и шла очень медленно, но всё же двигалась за ними, пока Миркеш оставалась у стены. Глаза её как будто светились бирюзой, и всё дрожало и прыгало по стенам. На все вопросы она прижимала палец к губам и уходила с этой страшной процессией, и когда их сияние уже начало пропадать за поворотом, Миркеш вскочила и бросилась за ними.

Они минули всего несколько поворотов, идя, казалось, обратной дорогой, и спустя ещё пару шагов растеклись по стене, превратившись в блики.

Солнечные блики, сверкающие у выхода из подземных ходов.

Миркеш засмеялась, побежала туда, потом к подруге, чтобы обнять её, потом снова к свету, от яркости которого уже кололо глаза и, наконец насладившись, спросила: "Но как ты это сделала? Почему они согласились помогать нам?"

- Знаешь, когда ты легла, мне стало так страшно, - начала Инаджиль, садясь у края пещеры, - что я начала рисовать. Может, те, кто придут после, не будут знать нашего языка - но они всё равно узнают нашу историю. И я рисовала на стене, и думала, что наверняка всё выходит криво, другие придут, увидят, что у меня нос выше глаза и сбоку, и дальше даже смотреть не станут. И вдруг поняла, что вокруг всё светлее. Они подошли и смотрели из-за спины. Не знаю, как ты не проснулась от моего крика.

Но они стояли молча, и я поняла, что им просто интересно. Некоторые из них сгинули ещё в прошлой эре и много лет не видели ничего, кроме уходящих прочь путников. И я продолжила рисовать. Иногда они даже что-то спрашивали, а я сказала, что больше ничего не помню, но если они выпустят нас, то вернусь через сорок лет и всё расскажу. Ну, в общем-то, и всё.

- Но почему ты не могла объяснить мне всё сразу? - Злиться было уже нельзя, но те минуты Миркеш больше никогда не хотела бы пережить.

- Они знали очень мало слов, и я испугалась учить новым. А теперь я безумно устала и хочу спать.

Инаджиль отняла шаль и легла под ней сама, а Миркеш немного посидела в тишине и побрела наружу. Зев пещеры заканчивался обрывом, но с краю, как язык, тянулась узкая тропа, и преодолеть её уже не казалось страшным. Высокие деревья с крошечными белыми шариками на вершинах едва дотягивались до каменного порожка у входа, и Миркеш перегнулась вниз, чтобы коснуться их. Они тут же разлетелись, оставив розовую веточку, похожую на лапку, и, раскручиваясь, устремились в лес, всё глубже в переплетение веток, корней и пойманных обрывков тумана. Светило солнце, лишь слегка закрываясь облаками, и от этого пейзаж казался причудливыми, не подходящим ни одной стороне.

Миркеш прищурилась, пытаясь увидеть замок, но он, конечно, располагался дальше и скрытнее. Она ещё немного посидела на краю, болтая ногами и разглядывая деревья, чужие и уже незнакомые. Она разомкнула так и не сплавленные звенья ошейника, чтобы снять его с пояса, покрутила в руках, вспоминая каждый символ - и бросила с обрыва.

И ничего не случилось.

Небо не разошлось на пасти, готовые её сожрать, земля не покрылась трещинами и не обратилась в пыль, и маленькие ослепительные солнца не прошили её насквозь. Миркеш засмеялась, упала на колени и продолжала смеяться, и заплакала - лицом к небу, как полагалось тем, кому нечего бояться и не в чем себя винить. Инаджиль спала - хорошо, потому что Миркеш не смогла бы объяснить ей своих эмоций.

Когда упали первые капли дождя, её лицо уже высохло. Она набрала воды и умылась, как смогла, и ещё долго не перебиралась под козырёк. Дождь шёл почти бесшумно, только где-то далеко внизу капли шлёпали по листьям, раскачивая и обрывая.

Миркеш тихонько вернулась под своды пещеры и, пройдя до полутьмы, почувствовала, что пол глубоко залит водой. Она подумала, что в камне есть трещины, но поняла, что вода льётся с волос Инаджиль, из-под её закрытых век, а пальцы стали прозрачнее и растворяются в потоках. Она отскочила от мокрых камней, попыталась дотянуться до подруги, оставаясь на берегу, но, конечно, соскользнула. Вода не обожгла и была прохладной. Миркеш за плечи, за волосы вытащила Инаджиль на сухое пространство, начала трясти, и её голова колыхалась, как в омуте, а глаза всё ещё были закрыты.

- Ты плачешь? - вдруг спросила Инаджиль, придя в себя, пока Миркеш пыталась понять, всё ли в порядке. - Что, у меня что-то с руками? Что со мной было?

Миркеш снова разрыдалась и путано объяснила, что произошло и что, наверное, она в этом виновата.

- А что ты сделала?

- Я сняла амулеты. И... И выбросила. Я просто подумала, что можно уже не прятаться, потому что... Потому что... - Ей не хватало воздуха, и хотелось выбежать наружу и не отпускать Инаджиль одновременно.

- Откуда ты знаешь, что это из-за тебя? - Её голос почти не был испуганным, только заинтересованным. - Может, так нас встречает Тёмная сторона.

Она подошла к воде и потрогала переливающуюся поверхность носком сапога. С одежды всё ещё текло, но больше ничего не происходило. Вода повела себя как вода - мягкими волнами прошла до стены и обратно.

- Я не знаю! - наконец сорвалась на крик Миркеш. - И ты тоже ничего не знаешь!

- Я просто не хочу, чтобы ты винила себя за то, что могло случиться по сотне причин. Пусть даже из-за амулета, мы ведь уже не сможем его найти?

Миркеш кивнула: "Значит, будем спать по очереди. А когда дойдём до местных, спросим, вдруг они что-то знают."

- Ну вот, уже лучше. - Инаджиль хлопнула в ладоши, отряхиваясь и собирая разметавшиеся кудри. - Призраки и то страшнее были, но мы же справились.

Они вышли из пещеры, кое-как разделив оставшуюся сухой одежду. Остальное Инаджиль попыталась разместить на странной крестовидной конструкции из веток, но в результате просто покидала в низ котомки - когда-нибудь высушат. Они прошли уже половину склона, когда глухой рокот сотряс землю под их ногами, и далеко слева вершина горы исчезла в огне. Девушки испуганно переглянулись. Светлые начали наступление, идти дальше не имело смысла.

Но они пошли

Глава 9. Энкриан

- Мне нечем помочь вашему народу. Все способные творить пламя сражаются наравне, и мы не можем выделить воинов только вам, - он старался говорить очень сухо - как настоящий король, чтобы отец не услышал никаких эмоций в его голосе. Рогатая корона бросала тень на лицо в этом сумрачном зале, и никто из просителей, как бы близко ни подошёл, не мог разглядеть никаких черт. Только чёрный силуэт с островерхими плечами.

Энки отчаянно хотелось зажмуриться.

Отец стоял подле него и казался ниже. Он принёс дары, а за его спиной безмолвные Тёмные с обломанными рогами дрожали как гончие псы, готовые перейти под руку Энкриана. Он медленно покачал головой, но ничего не сказал, закусывая губы - боль помогала отвлечься.

Когда отец выкрикнул первые проклятия, его увели из зала. Может быть, слишком рано - Энкриан был готов получить пощёчину. Кадора, вернувшись, прошептала какие-то одобрительные слова, и он даже не стал отвергать это. Такая жестокая справедливость - это черта Тёмных или Светлых народов? Энки не знал и чувствовал себя оторванным от обоих.

Всё шло плохо и продолжало ухудшаться, разве что неуклонно возрастающее количество душ вокруг алтаря помогало держаться. Но Тёмные не привыкли сражаться, и тем более умирать без возможности вернуться, и почти каждое второе прошение, что он получал, было жалобой или руганью об этом. В какой-то момент Энки совсем перестал отвечать на них и ожидал, что скоро письмами зальёт всю залу и коридоры. В последних, что он прочёл, скорее рисунками, чем словами, говорилось о светящихся руках, вдруг поднявшихся над лесом. Энкриан практически видел надежду, исходившую от письма - хрупкую веру, что Оскаан наконец возвращает себя. Но следующее же письмо тушило эту надежду описанием бедствий, сотворённых по-прежнему безумным богом.

В замке и без того царили странные настроения. Кажется, искренне счастлив был только Аморан, который исчезал на несколько дней, по темноте добираясь до линии боя. Он пересадил себе глаза какой-то ночной птицы и теперь, не нуждаясь в свете, незамеченным набрасывался на врагов. Он возвращался, окровавленный и страшный, волоча остатки тел, и утаскивал их в свою лабораторию. Поймав чей-то испуганный взгляд, Аморан радостно скалился и слизывал кровь. Энки уверился, что тот окончательно и бесповоротно безумен, и просто был благодарен, что пока его помощь не требуется.

Энки бродил по замку в поисках чего-то спасительного. Останови его сейчас Кадора или Лантира, он бы за одно слово согласился, что это всё бред, и ищет он не помощи для войска, а спасения от тоски и бессмысленности для себя самого, но никто ему не встретился. Энкриан проходил через одну серую каменную комнату в другую, и не было им конца. Предназначение некоторых он мог понять - полупустая оружейная, гостевые, уже заполненные беженцами и переселенцами, подземные сады и русла магической энергии - но другие оставались для него загадкой. В одном из таких залов, с выщербинами по кругу и окнами по всем шести сторонам, он нашёл Морну.

Она сидела, сжав колени, будто ещё бледнее, чем всегда, но была - Энки выдохнул - не во сне или трансе.

- Ты что здесь делаешь? - Он старался звучать строго, но не зло, и потихоньку выводил её из этого места. Окна казались чем-то неправильными, и он решил, что выяснит это позже - и один.

- Не знаю.

Морна обернулась - Энкриану показалось, она хотела вернуться, но она просто посмотрела на него синими глазами, в которых поднимался страх. Плечи её были совсем холодными, и даже сквозь платье Энки чувствовал, какие они колючие и напряжённые.

- Мне казалось, мама приходила сюда со мной. Или велела мне приходить. Но я совсем не помню, что происходило дальше, просто это почему-то было важно.

- Я посмотрю её записи и узнаю, - расплывчато пообещал Энки. Наверное, какой-то очередной ритуал. - А пока тебе нужно в постель.

Они плутали по окраинам замка, передвигаясь ещё медленнее, потому что он пытался запомнить путь обратно. Требовалось хотя бы осмотреть пол, неровности которого, возможно, складывались в руны. Наконец он передал Морну знакомому младшему жрецу и отправился обратно, но уже рассвело, и по-другому лежащие тени исказили пространство, так что Энки ничего не мог найти.

Напротив узкого, затянутого металлические паутиной окна он вдруг резко остановился. Со всех шести сторон к той комнате подбирался лес. Вот что было в ней неправильно. Не было и не могло быть такого помещения в замке. Энкриан развернулся и побежал обратно, чтобы созвать лекарей, магов, пожирателей проклятий - хоть кого-нибудь, кто сможет подтвердить, что с Морной всё хорошо.

Когда он вернулся, запыхавшийся и запутавшийся в собственных панических мыслях, с когортой всех, до кого дотянулся, Морна сидела совершенно здоровая (насколько это можно было сказать про неё, глядя в полностью белое лицо и чернющие провалы вокруг глаз).

- Я вспомнила ещё немного! - обрадовалась она, увидев брата. - Из этих окон подползали ветви деревьев, с каждой стороны разные...

Она была в порядке хотя бы физически. А значит, Энки больше не мог допустить тратить на неё время, столь ценное в условиях войны. Времени вообще оставалось всё меньше. Почти каждую ночь приходили отряды других племён, кто сколько смог направить. Иной раз добиралось и племя целиком, с детьми и стариками, и всех, недостаточно выносливых для поддержания пламени и слишком слабых, чтобы метать копья, оставляли в пристройках замка. Остальным Кадора проводила слишком краткое обучение, и, пока они только чувствовали восторг и гордость за то, что могут защитить свою страну, вела их в бой.

Бойцы всё убывали, а вместе с ними на небосклоне уменьшалась и луна. Когда она светила уже при смерти, Энки понял, что настало время ему снова выходить на поле битвы - в сверкающей короне, чтобы заменить собой полумесяц. Он шёл, и с каждым шагом его обнимал, охватывал страх, и колючие засыхающие деревья цеплялись за подол и широкие рукава. Вокруг замка из мёртвых ветвей будто крепостная стена выросла, всё тянулось и переплеталось, и даже когда он выбрался из этих ловушек, лес по-прежнему был странен. Линия боя не подошла ещё так близко, и огненные шары почти не летали здесь, но всё казалось выгоревшим, неживым, убитым то ли врагами, то ли его собственными решениями. Энкриан не понимал, была ли мёртвая природа знаком для него - предостережением против всего, что он сотворил, или ещё одной катастрофой, которую нужно было исправлять. И он просто шёл, потому что больше не знал, что можно сделать.

Вокруг почти не было видно следов боя, а значит, Тёмные либо отступали, либо стояли на месте. Кадора также понимала это и злилась, глубоко впечатывая когтистые ступни в грязь. Но ведь, кажется, и не было никогда цели быстро и сокрушительно победить Светлых? Или была?

Далеко впереди изредка грохотали глухие взрывы, и вдруг что-то вскрикнуло слева в болотах, почти за спиной. Несколько из отряда и Энки двинулись туда, но оно закричало ещё раз, совершенно так же, и ещё. Какая-то неразумная тварь пыталась их заманить, и отряд пошёл дальше, не трогая её.

Энки медленно прокручивал в голове речь и все ритуалы, что он должен будет исполнить перед своим воинством. Впереди - он ещё не видел, но знал - поднималась скала, на которую он взойдёт, светло-серая скала с кривыми полосками сверкающего камня, который в изобилии валяется уже здесь, под ногами, и так же под его ногами будет стоять войско, выслушивая речь, пока по его рукам не спустятся звёзды...

Звёзды, а скорее, миллионы солнц, вспыхивали над головой, беспрерывно исчезая в толпах, сражающихся ниже в долине. Никто в далёкой тёмной массе не наступал и, казалось, вообще не двигался, и Энки не сразу сообразил, что такие резкие, рваные картинки видятся только из-за мельтешения вспышек, и только после начал различать отдельные фигурки. Отражали свет мечи и наконечники копий, когда армии схлёстывались друг с другом, но вдруг Светлые отхлынули к деревьям, давая его войску продвинуться. Энкриан закричал от радости, но их тут же смяло что-то огромное, костяное, блестящее всё ещё не застывшей кровью. Кадора глядела в другую сторону, и Энки думал показать ей небывалого врага, но тот уже скрылся во тьме. Там, куда повернулась Кадора, тоже высилось нечто уже совсем невозможное, чьи контуры продолжали пару мгновений двигаться по векам, когда Энки зажмурился.

- Боги... Боги воюют за них. А мы совершенно беззащитны, - Кадора выплёвывала слова с яростью, не подходящей тем, у кого подлинно нет защиты.

А если она потребует призвать Оскаана? Даже в сознании тот приходил по своему желанию, а подчинённый проклятию, не управлялся никем, и можно было лишь надеяться, что он различит, на кого обрушить свою боль. О жене его последние годы не говорили. Оскаан, конечно, тосковал, и в замке испуганно пересказывали, как он явился за тем, кто упомянул лишь имя Кайны - в надежде узнать что-то ещё. Оскаан спешил, ему никогда не хватало времени, не заполненного режущей болью растущих кристаллов, и он выпил все мысли того несчастного, унося их под воду. Но, конечно, ничего не отыскал. Если бы народ Тёмной стороны знал, куда исчезла Та, что ведёт бури, они бы и сами рассказали своему создателю.

... Перед ними вдруг выскочил из ниоткуда воин - по блеснувшим, но многократно переплавленным и потому потерявшим всякие узоры остаткам брони Энки узнал своего и снова сжал пальцы, уже державшие пламя. Может, от испуга он даже сумел бы бросить его. Воин мотнул головой и попытался что-то проговорить, но рёв с поля боя заглушал любые слова, и тогда он просто показал на себя и на незаметную с этой части леса тропу вдоль долины, но всё же среди густых кустов. Где-то они загибались, создавая коридор.

Может, там расположился штаб, нерешительно подумал Энки и двинулся вслед, как и большая часть отряда. Ветви расходились перед ними слишком медленно, чтобы увидеть горящие стрелы, жгучим солнцем хлынувшими на них. Началась паника. Несколько воинов, не понимая, выскочили на поляну в попытке спастись и тут же захрипели с перерезанным горлом. Энки отбился и вывернулся из-под кого-то, упавшего сверху, и запоздало понял, что это Кадора пыталась скрыть его.

Проводник даже не вздрогнул, продолжая идти вперёд, пока вторая волна стрел не обрушилась на него, поджигая волосы и руки. Вернее, что-то на руках, широкие кожаные браслеты с узорами... Или воззваниями богам? Он вдруг упал, вцепившись в дерево, скинул тлеющие ремни и попытался сорвать что-то с горла, пока его ноги продолжали двигаться в том же темпе. Энки завороженно глядел на эти равномерные движения, а стрелы летели уже вперемешку, простые и подожжённые.

- Бегите! - закричал тот, кого заставили быть предателем. Что-то снова ударило Энки в спину, и только тогда он побежал, не чувствуя ни ожогов на ногах, ни распространяющейся боли у ребёр.

Он привык бежать, пока хватает воздуха в лёгких, но пробежал странно мало и упал на колени, потому что ни сил, ни дыхания не осталось. Энки ощупал спину и с ужасом понял, что на руках остаётся кровь.

Он уже не смог встать, но пополз к светящимся точкам, не думая, что это - звёзды, вражеские огни или чьи-то глаза. Вот бы звёзды. Только бы это были звёзды. Энкриан полз к ним, пока зрение не исчезло за туманом, и даже после пытался добраться куда-то.

... Он был золотоглазой старухой, рассыпающейся в пыль. До самой смерти она вырезала амулеты из камня, а после, когда пальцев почти не осталось, сбросилась с обрыва, не желая отягощать родственников заботой о себе. Она раскололась тысячей мелких осколков.

Он был не верившим в смерть подростком, и он хохотал, когда горный ветер пытался обрушить стволы деревьев ему на голову. Умирая с раскровавленными рёбрами от укуса ночного хищника, он бы хотел, чтобы кто-то был рядом - выслушать, обнять, увести за собой, но в его племени больше никого не осталось.

Он был женщиной, танцующей в реке, которая собиралась на битву, потому что на вершине загорелся огонь. Она не сняла расписные полотнища с ветвей у своей стоянки, не забрала колокольцы, потому что знала - когда-нибудь она ещё вернётся, в своём теле или бесплотным духом. Она не вернулась.

И он был всеми убитыми на войне, телом сожжённым и отравленным, разорванным и растерзанным, кровью на лезвиях и наконечниках стрел, сломанной костью и вскрытой грудной клеткой в ритуале, просящим даже не победы - а возвращения домой.

И когда он снова смог двигаться, он побежал прочь, спотыкаясь, от огня, по-прежнему плясавшего кругом, и вдруг увидел, что находится почему-то в каменном зале. По стенам у потолка шла резьба, показавшаяся странно знакомой - ритуальные сцены в усыпальнице, только прежде он никогда не видел их с такого ракурса. Лёжа на мраморной плите для воскрешения.

Все души, которые в него влили, улеглись и больше не бередили сознание, и Энкриан остался с самим собой. И это было тяжко.

Как верный сын, уже неведомо сколько ночей забирающий жизнь своего народа ради единственной цели, он должен был чувствовать злость на всех них - за то, что отступили от этой цели. Что решили потратить столько душ на него, бессмысленного и ничтожного, себялюбивую тварь, которой вообще нельзя было давать второй шанс.

Потому что если бы сейчас, в этой комнате, полной воздуха, которым снова можно дышать, света, на который можно глядеть без чёрной пелены, охватывающей глаза, враг занёс над ним лезвие, предлагая отдать жизнь - разве он отдал бы? Энки должен был ненавидеть их за то, что лишили его выбора, но не мог не признаться себе, что выбрал бы то же самое.

В этой усыпальнице почти никого не было, всего несколько тел лежали в ряд у стены - в их случайных позах ничего не указывало на характер или хотя бы род занятий, ведь их не собирались воскрешать и только по старой памяти унесли сюда, а не вмуровали в стены. Под потолком тоже блуждало совсем мало бирюзовых душ и едва ли больше оранжевых, непригодных. Энки выбежал из зала, и до самого заката прятался по замку от знакомых голосов, слышимых на лестницах и переходах. Кадора уже вернулась, видимо, она и принесла его тело, и её хриплые окрики разносились по всему этажу. Изредка вклинивался и встревоженный надломленный голос Лантиры, но её слова Энки уже не мог распознать. Постепенно слухи разлетались, и всё больше придворных и беженцев говорило о нём, пока он не забился в самую хрупкую и далёкую башню, насквозь пронизанную трещинами. Холодный ветер носился с плачем внутри башни, и мало кто обживался там надолго.

Энкриан бродил в одиночестве, пока цокот его когтей не задвоился. Он обернулся и увидел девочку из своего племени, спасённую, кажется, годы назад. Она попыталась что-то сказать, приоткрыла рот, но так и застыла. Энки сел. Девочка тоже села поодаль, поджав ступни.

- Как твоё имя?

- Най, - прошептала та. Они ещё посидели в тишине. На полу плясали обломки сухих листьев и мёртвые семена, Най следила за ними неотрывно. Наконец спросила: "Тебе, наверное, очень грустно, что всё впустую?"

- Это не грустно. Грустно - это когда любимую серёжку потеряла, - процедил Энки.

- А они не все хотели тебя воскрешать. Некоторые были против. - Энкриан вскинулся, хотя и не успел подумать, что будет делать с этой информацией. Най это заметила и поняла, что сказала что-то не то. - Они много обсуждали и представляли будущее. Но я мало с кем знакома и не знаю, кто именно, я подслушивала за дверью, - быстро ответила она.

Они ещё помолчали.

- Я просто хочу хоть чем-то помочь, но я совсем ничего не могу, - снова начала Най. - А... А на меня много душ ушло?

Энки непонимающе взглянул на неё.

- Ну, когда ты воскрешал меня. Морна сказала, нельзя такое спрашивать - или расстроишься, или возгордишься.

- Нисколько. Я вообще тебя не воскрешал. Ты была ранена, но не умерла, и мне повезло дотащить тебя живой до лекарей. Что, расстроилась? - Энки мутило от разговора и очень хотелось сказать, что больше всего Най поможет, если немедленно найдёт себе какое-нибудь другое место, чтобы посидеть. На её лице отразилась какая-то сложная эмоция, она прошептала: "Хорошо. Значит, так и надо", тихо поднялась и действительно ушла вниз. Облегчения не настало.

Он промаялся до последних звёзд, а потом всё же спустился. По дороге до трапезной Энкриана окружил тревожный шёпот, но, прислушавшись, он понял, что обсуждают уже не его. Най нашли заколотой. Добежав до гостевых комнат - как будто это имело смысл, как будто он мог что-то поменять, как будто он был вправе воскресить ещё и её - Энкриан понял, что сплетники ошиблись.

Она сама ударила себя кинжалом, до сих пор удерживая его в голубых окаменевших руках. Она хотела хоть как-то помочь, но ничего не знала, кроме того страшного ритуального способа, и, вырвавшись из племени, так от него и не ушла.