За моей спиной нет руин

Глава 1

- А вот и не надо нравится всем. Это обычная ошибка всех романтически настроенных девчонок.

Иван сорвал какую-то крохотную фиалку из разряда придорожного сорняка. Он протягивает Ляльке цветочек. Ежику понятно, такой крохотный цветочек исключительно для того, чтобы их пальцы дотронулись. И Лялька это понимает. И Иван это понимает. У них вообще лавстори обречена с самого начала. Она увидела в нем самого умного парня в ее окружении. А он... Да что он. Расскажу.

***

Читатель тем временем "Да на обложке же ребята в боевой форме, а в прологе «Он», «Она». Не суетитесь, читатели. Будем вам форма, будут вам попаданцы, всё будет.

***

- А романтически настроенные мальчишки — это единороги?

- К сожалению, Лялька, нет. К большому сожалению. Давай честно? Ты же выдержишь честно? Мы ведь оба всё понимаем? Чёрт! Да! Достаточно нравится только некоторым, но каким?! Да?

- Думаю, что достаточно. Мы действительно оба всё понимаем.

- За моей спиной, Лялька, нет руин. А если я сейчас не удержусь, то, наверное, будут. Будут?

- Скорее всего.

- Думаешь, не хочется мне поднять руку вверх! Махнуть и как броситься...

- Думаю, что нет. Некуда бросаться-то.

- Да. Некуда. Жаль. Правда?

- Правда. Потом, когда-нибудь. Мы забудем, что мы сейчас думаем и чувствуем... - Лялька знает, как не реветь. Просто нужно смотреть в эти глаза с этим уж очень неудачным разрезом. Форма глаз делает взгляд Ивана невыразительным. Голос глуховат и поскрипывает. Ему только двадцать четыре года, а морщинки. Некрасив. А вариантов нет. Будь даже уродлив... Вариантов нет!

- Точно не забуду. Но, возможно, когда-то буду делать вид, что забыл.

- Иван, мы что, опоздали встретиться?

- Знал бы... Но ты любишь путать причинно-следственные связи. Или ты делаешь это нарочно?

- Ответь сам. Ты же всё знаешь.

- Мы не опоздали. Вероятно, мы изначально обречены. Что думаешь, пигалица? Когда бы мы раньше с тобой встретились? Ты и сейчас ребенок. Правда. Ты для меня шоковая ситуация. Всё, не заставляй меня ничего говорить. Потом оба пожалеем.

- Что ты понимаешь под фразой «за спиной нет руин»? Ты уверен?

Глава 2. Двадцатилетние

Мы ненавидели его все. Он появился, когда мы уже устали, когда мы сдались, когда надежд ни на что не было. А он такой свеженький. С-сука.

Он был щуплый. Он был лохматый. И он ни хрена не подчинялся правилам. Его за это должны были уничтожить сразу. Но он не уничтожался. Его жгли, вешали, резали, дробили… Банальное «расстреливали» я, кажется, не упомянула. А да – я Тейси, младший лейтенант этого собачьего дерьма. Под моим командованием сотня хорошо обученных и ни к чему не пригодных бойцов. Обученных потому, что я их гоняю и муштрую целую вечность. Они могут отправиться в любую реальность и взять штурмом любое здание, от тростникового мудхифа до бронированного особняка-шато. А ни к чему не пригодны по той причине, что куда бы мы ни пришли, мы не знаем, почему после блестящего выполнения заданий мы возвращаемся в эту забытую богами и их проклятыми антиподами чертями – сюда – в эту задницу мира!

Мы все двадцатилетние. Я и мои ребятки. Мы здесь не просто так. Мы сюда влетели по причине и по совокупности наших косяков по жизни. Мы это чёртово место, конечно, заслужили. Но нам обещали. И ему обещали. Мы закроем всё, что задолжали, всё, что продолбали, и вернёмся в нашу реальность. А это собачье дерьмо не подчиняется правилам. С этой падлой мы отсюда не выйдем точно!

Сырым ранним утром я затянула шнурки на берцах потуже. Долбанула пяткой по порогу казармы. Ненавижу. Ненавижу берцы, разгрузки, тактические перчатки. Берцы, если их вот так приложить пяткой – садятся удобнее.

Передо мной засиял столб-канал. Значит, мне еще одного дают. Будет сто второй. Ни на одного за вечность не убавилось. Значит, ни один из нас домой не вернулся. Еще один под моё командование! Значит, моё возвращение откладывается на одного. Моя очередь удлиняется.

Он шагнул из столба. Все всегда были растерянны после транспортировки сюда. Этот – да всё равно ему было. Он улыбался одними губами тонкими и излишне красными из-за того, что она обветрены. В зеленых глазах – ничего. Светлые кудрявые волосы всклокочены. Осанка, походка, спокойствие. Сразу было понятно: у нас проблемы. И еще поганое чувство, что этого засранца я точно знаю.

Я направила на него указательный палец. Как это работает, мне неизвестно, но после этого обычно «боец» точно понимал: нужно представиться, назвать имя и причину пребывания сюда. Когда все произносят причину, то хотят сопротивляться, но противостоять нельзя. Приказ есть приказ.

– Мне по флейте...

Я направила на него указательный палец с мыслью: «Упал, отжался сто раз, замер в планке». Он просто дернул плечом. Были. Конечно, были те, кто считал себя крутым. Мне говорили, что я тоже первое время сопротивлялась. Но я не помню. Просто мой майор сказал, когда я лежала лицом в болоте: «Ты раньше сопротивлялась. Но теперь готова. Вставай! Младший лейтенант!» Я точно помню, что лежала в болоте лицом в звании рядового. Но меня назначили вот так сразу младшим лейтенантом.

Майор сказал, что вернусь домой после того, как мои «бойцы» выполнят свои задания и будут выброшены в свою реальность. Он сказал, что я за четверть вечности прошла всё обучение, что я успешно поборола сопротивление изнутри. А еще он сказал, что рад за меня и мне не придется осуществлять всю мою карьеру. Он пожал мою руку, выпачканную болотной тиной. Посетовал, что ему служить до генерал-майора. А это долго. Чертовски долго. Потом мы пили с ним напиток забвения и я забыла всё, что было до моего назначения младшим лейтенантом.

Двадцатилетние. Так назначили.

– Сегодня отрабатываем штурм в зоне заселенной разумными змеями.

Что я несу? Какие разумные змеи? Впрочем, и не то было. Мы уже взрывали города с пауками. Нам сказали, что если мы справимся, то домой возвращаются десять наших. Мы лезли из кожи. Буквально. Мне оторвало ногу. Больно, сука. Мои «мальчики» вынесли меня, когда я умирала от кровопотери. Город разнесли в пыль. От гари дышать было нечем. Наверное, легкие мы сожгли себе уже в тысячный раз. Пофиг. Из паучьего города нас выбросило сюда — на базу. Ногу отреставрировали. Легкими мы кашляли еще несколько дней. Потом отрасли. Пофиг!

Я тогда построила «бойцов» на площадке:

- Кого оправили домой?

Переглянулись. Никого не отправили. Семнадцатый выматерился. Беззлобно и безэмоционально. Мы в тот день сдались все. Только я и семнадцатый еще стремились вернуться. В этот день я поняла, что мы устали. Нам все равно. Я бесцветно сказала:

- Зато мы их уработали. Пауков больше нет. Задание выполнено, сучки, - они заржали (почему им нравилось, что я их называю сучками?), - вы лучшие в этом сраном месте.

Конечно, они лучшие. Больше никого здесь нет. Вечером на визоре мне показали, что были множественные ошибки: нечистенько зашли, трое взорвались на растяжках, ногу я потеряла по причине неосторожных действий, двадцать шестого, семьдесят восьмого смертельно укусил паук, а дальше еще куча ошибок.

Я поняла, нужно их муштровать. Они должны быть готовы ко всему. Все боевые навыки довести до автоматизма — мало. Нужно, чтобы даже в случае гибели мы могли выполнять задачу. Но надежды вернуться уже не было. Зачем и куда возвращаться я не знаю. Знаю, что тянет и сосет где-то внутри — домой, домой!

Я обходила лагерь. Мои «мальчики» мылись под душем прямо на улице. Их израненные тела восстанавливались. День-другой — всё будет. Умерший семьдесят восьмой еще не ожил, но и его аккуратно вымыли под душем и уложили на лежак — пусть высыхает на солнце. У двенадцатого глубокая рана, у взорванных уже собрались куски вместе — выкупаем их завтра. Тела моих «мальчиков» выглядят под душем уязвимо. В форме они суровые, пусть и очень молодые, воины. Голяком — уязвимые и нежные. Мне их жаль. Я им этого не покажу. Я командир, а не мамка. Кстати, сколько мне лет было в самом деле? Тут один из «мальчиков» вспомнил, что ему на момент попадания сюда было сорок шесть. Его тогда накрыло. Долго бился головой о землю. Сейчас не помнит, ничего не помнит.

А сегодня прибыл новенький.

Глава 3. Да что б вас приподняло да шлепнуло

Он, конечно, не вышел на пробежку. С вечера я приказала Сто второму разместиться на ночлег. Я знаю, что должна более детально позаботиться, как и что, где разместился, есть ли минимальные условия для сохранения боеспособности. Уставы всех армий, даже в этой глубокой дыре мира, схожи. Но после вчерашнего сил не было даже на соблюдением правил.

А что касается его, то он правила хотел вертеть, как брелок с ключиками от автомобиля. Имя мне его без надобности, как и каждого из моих «мальчиков». Просто он должен был мне его назвать. Не стала уточнять, как его примут в казарме. Примут как-то. Казарма тоже тот еще вопрос. Нужно заслужить спать не под открытым небом. Если мы совсем плохо справлялись с заданием, то возвращались на базу и видели только спальные мешки, брошенные на нашем участке. Если всё было не так уж ужасно, раскладушки стояли под крышей. Иногда были тенты. А такая роскошь, как обычная казарма с обычными кроватями, — нужно было сильно постараться.

Хотя мы понесли потери ранеными и убитыми, у мальчиков сейчас была казарма. Я же возвращалась каждый раз в свою небольшую комнатку, расположенную на сторожевой вышке. Никого мы не высматривали, никого не сторожили. Комната и комната. Душ не на улице — привилегия командира. Искупалась. Поменяла одно хаки на другое. Майка, трусы, штаны. Постельное — цвета хаки. Полотенце цвета хаки. Вот в таком виде я и вышла из душа. На моей кровати лежала наша проблема.

Не знаю, сколько времени я здесь в земных подсчётах, но этого времени было достаточно, чтобы я полюбила насилие. И вот сейчас с удовольствием обеими руками я ударила его по ушам. Обычно от моего поставленного удара разрываются барабанные перепонки. У него не разорвались. Но с моей кровати Сто второй встал. Я ударила его в нос головой. Еще несколько быстрых ударов в корпус. Ненавижу воспитывать новых, но мне стало нравится бить.

- Пшел!

Он смотрел на меня безразлично.

- Нет, - коротко и бесцветно.

Что могло значить «его нет» — непонятно. Здесь все меня слушались. Он не ушел. Спал на полу на спальнике. А утром отказалась идти на пробежку. Я думала, что у командиров в указательный палец вшит какой-то чип, поэтому все слушаются, кто младше по званию. Не исключено, что у Сто второго просто нет нужного чипа.

Сто второй выглядел немного старше остальных. Он был изукрашен татуировками — что за гадость?!

***

После пробежки стреляли, метали, отрабатывали ров и стену. Всё как всегда. И как всегда не знали, куда нас бросят в ближайшее время. Сто второй лежал на траве и грыз вырванный стебель неизвестных мне сорняковых злаковых. На очередной приказ он продемонстрировал пальцевую конструкцию, означавшую, что никаких приказов для него не существует. Мальчики, как собаки перед охотой, тянули поводок, перебирали лапами, били хвостами и втягивали носом воздух. Фигурально, безусловно, но очень похоже. Я дала отмашку.

На Сто второго напали с ножами сразу двое. Ранения были неглубокими, но должны были его впечатлить. Хочешь выжить, сучка, — тренируйся. Философия здесь без лишних абстракций. Право жить — это спорное право.

Смотреть, как его кромсают и как он ранит моих мальчиков, я не стала. Примерно через час «мальчики» смеялись, складывая разрезанного на части Сто второго в коробку. Ужас?! Нет. Мы привыкли. Здесь никого из нас нельзя убить окончательно. В этом и смысл наказания — с него нельзя соскочить. К вечеру в коробке все части склеятся и срастутся, а к утру будут наш Сто второй как огурец — свеж и по-прежнему юн.

Порой мне хотелось знать наш настоящий возраст, но в инструкциях было запрещено об этом думать. Мы все двадцатилетние.

Всю следующую неделю мы добивались от Сто второго хотя бы малейшего подчинения правилам. Он не спорил. Просто игнорировал. Его два раза разрубили, один раз распилили бензопилой, один раз утопили. Он на это не реагировал никак. Если он сопротивлялся, когда его резали, то все последующие случаи был безучастен. Моим долгом было остановить неуставные формы наказания. Но я делала вид, что ничего этого нет.

Зачем я так поступала? Он подрывал мой авторитет. Он показывал, что возможно меня не слушаться. Я уже начала опасаться, что мой очередной приказ проигнорируют все бойцы. Но этого не произошло.

Утром, как всегда, сто человек вышли на пробежку. Я прикрыла глаза. Звуки пробежки я знала наизусть. Я даже слышала, как у тридцать первого опять подвернулась стопа, а у семьдесят девятого в том же самом месте тропинки, где обычно, сбился дыхательный ритм. Вот так, с закрытыми глазами, стоя спиной к долине, по которой бежали мои мальчики, я почти каждый день строила планы совершенствования боеготовности. Знать бы еще, в какую бездну нас засунут в следующий раз.

И тут звуки пробежки изменились. Кто-то дурачился. Кто-то точно просто изображал бег. Я повернулась и открыла глаза.

- Да чтоб вас приподняло и шлепнуло!

Сто второй пародировал бег и стрельбу. Мои «мальчики» сначала присматривались, а потом стали посмеиваться.

Любой мой приказ в этой ситуации мог стать источником неповиновения. В таких случаях лучше выдержать паузу. Пусть все понимают, что всё происходит исключительно с моего позволения. Даже если это совсем не так.

В моей руке материализовался пакет с приказом.

Все напряглись, подсобрались, остановились, жадно глядя и прислушиваясь. Каждый такой пакет был испытанием. Удачное выполнение — шансом. Эх! Нам бы!

Я открыла пакет. Там четко было обозначено, что непослушание будет наказано — нас отправляют на разборы завалов и руин после боевых действий других групп сроком на неделю. А это означало, что нами недовольны, что в течение этой недели мы будем уставать, как дохлые крысы, но это задание нас ни на шаг не приближает к возвращению домой. Неделя. Раньше мы больше двух дней на этой каторжной работе не были!

Его били. Долго. Тупо. Наверное, жестоко. Я ушла. Мне это ни к чему. Даже если убьют — он оживет и будет работать. Откуда-то из иной реальности высоким голосом кто-то говорил:

«Ты знаешь, мне иногда кажется, если наше начальство так привыкло давать нам количество заданий и поручений, не выполнимое в принципе, даже если мы умрем, то нас откопают, отряхнут и поставят работать». А дальше звучал смех. Очень странно, что кто-то считал это смешным.

Глава 4. Старший лейтенант

— Лялька, ни в чем я не уверен. Таких, как ты, называют мозгоклюйка.

Крошечная фиалка в его руке. Так и не взяла. Понимает же, надо взять этот крошечный цветочек. Вызов это такой. Возьмет, дотронется пальцами. Ладонь скользнет в ладонь... А не возьмёт — осторожная, как ворона трехсотлетняя. Лялька стоит в полушаге. Можно слышать, как ее сердце бьется. Осторожно, как сапёр, взяла фиалку за лепестки. На себя не тянет — цветочек разорвут. Смотрит в глаза.

— Интересно, у сфинкса такой же взгляд был, когда он для статуи позировал? — Иван разжимает пальцы. Фиалка полностью у Ляльки в руках.

— Твои шутки — лучшие в мире, Вань.

— Знаю. Знаю, мозгоклюйка.

Обнять бы ее за голову. Никто не против. Нет ни одного довода против. Просто за голову. Это же малость. Иван закрывает глаза. Вдох. Выдох. Открывает. Склоняется. Губы в таком положении, что на них попадает воздух, выдыхаемый и выдыхаемый каждым из них. Почти поцелуй. Почти. Главное — не шелохнуться. Почему? Что за вопрос? Поэтому. Потому что «почти» и «реальность» — это разное.

— Умереть можно, — говорит и отстраняется Лялька.

— Да это самое простое. Умереть. Выбрось к черту эту фиалку. Хотела бы забыть?

— Всё бы отдала, чтобы забыть.

— Так уж и всё? Я понимаю, что не забуду.

Его резали после вечерней поверки. Не пошла смотреть. Возможно, меня накажут за нарушение дисциплины в моей роте. Сто второй не выполнил ни один приказ. Он вскидывал брови. Он делал непристойные жесты в мой адрес. Он похабно чмокал губами. Мне всё равно. Мне его жесты до его же задницы. Завтра мы идем разбирать завалы. Чужие завалы. Тактические перчатки сменят хозяйственные. Но я должна хотя бы два звена ставить в охрану.

Подполковник. Он стал подполковником.

— Здравствуй, девочка!

Не по уставу. Почему?

— Вас повысили. Поздравляю. Осталось немножко, и генерал-майор.

— Боюсь, что за сегодняшнее появление здесь я проснусь старшим лейтенантом. Но это уже неважно.

И подполковник сел на лавку.

— Сто второй ненормальный. Но по всем параметрам его только в тебе.

— Разрешите обратиться? — сказала я.

Мне нужно было знать. Обязательно знать, что с чипами, почему он не слушается? Может быть, у меня был шанс что-то починить? Поэтому я спросила. Спрашивать не принято. Но и добавлять людей, когда у меня целая сотня, то же еще развлечение.

— Нет никаких чипов, девочка. Ни у какого никаких чипов. А палец указательный — ну так кто-то придумал так делать. Все делают. Все слушаются. Негласное правило. Все хотят домой. Все рано или поздно начинают подчиняться.

— Разрешите обратиться? — вновь спрашиваю я.

Подполковник знает, что меня интересует. Он сам начинает говорить.

— Ты здесь, потому что нарушила запрет. Ты вспомнила, какой запрет, и стала сопротивляться. Почему-то все считают, что могут нарушить запрет. Мы сломали тебя просто и быстро. Ты потом вспомнишь, как. Это для твоего блага. У нас мало времени. Я пришел тебе помочь. Сломай Сто второго. Тогда все, абсолютно все вернётесь домой. Никаких «небольшими партиями». Поняла?

Я кивнула. Хороший вариант. Сто один человек против одного человека. Никаких пауков с их паутиной, никаких скорпионов и огненных грибов, не будет зомби и пираний. Один человек. Подполковник в ответ на мой кивок порывисто меня обнял и поцеловал в плечо. Точнее, в майку на плече.

— Мы были любовниками с Вами, подполковник? — спросила я. — Почему Вы мне помогаете?

— Не были, насколько мне известно, девочка.

Он встал и пошел по дороге между гор. Момент его переноса в его постоянную локацию я не видела. Но видела, что Сто второй лежит на небольшом взгорке.

— Марш в казарму. Всё срастётся само.

Я не стала дожидаться его мерзотных реакций, жестов, звуков, ухмылок. Повернулась спиной.

— Я не пойду в казарму.

— Как знаешь. Место в казарме еще нужно заслужить. Она не всегда есть. Казарма.

Он спал возле дверей моей комнатенки. Мешал страшно. Я порой выхожу ночью осмотреть моих «мальчиков». Я говорю себе, что я должна знать, что они готовы завтра к выполнению поставленной задачи. Это неправда. Я боюсь, что кто-то из них умрёт ночью. Или надеюсь.

Да какого я буду сидеть и не выходить из-за того, что Сто второй лежит под дверью. Надела штаны и обула берцы. Другой обуви здесь нет. Но мне кажется, что в мире существует и другая обувь. При выходе ткнула Сто второго носком берца в бок. Он что-то промычал. Спустилась по лестнице. Казармы нет. Крыша и тент с одной стороны. Хорошо. Пусть так. Мальчики спят. Они все рослые и жилистые, что ли. Их лица загрубели на солнце и ветре, но не потеряли юношеских черт. Некоторые даже не бреются. Только Сто второй выглядит старше. Какие-то морщинки у губ и в углах некрасивых глаз.

Пятьдесят третий открыл глаза. Красивый парень. Он повернулся на бок в кровати и опустил одну руку на пол. Взялся за стопу в берцах:

— Лейтенант. Мы не стали резать его сильно. Завтра нужно работать. А как нужно было? Мы правильно решили?

— Мы не будем его больше резать. Бесполезно. Но сломать его нужно. Как? Пока не знаю. Спи. Завтра тяжелый день.

«Каждый день у нас тяжелый».

Мелкие камешки похрустывают под подошвой берц. Нужно быть готовой к завтрашнему дню.

После завтрака нас выбросило в нужную точку временно-пространственного дерьма. Сто второй разбирал завалы со всеми. Но когда наткнулся на грязного рыжего кота, всё бросил. Беззлобно и бесцветно чертыхался, когда требовали, чтобы он вернулся к работе. Я не стала с ним связываться сейчас. Время у меня будет. И точно. Когда мои мальчики, вернувшись на базу, уже в полутьме мылись под душем, Сто второй сказал, что он не будет тут сверкать своей красотой при всех. Он решил идти в мой душ. Я не спорила. Я подошла молча. Молча ударила ребром по горлу. Когда дыхание восстановилось, ударила ногой в пах. Когда он мог выровняться и стоять передо мной, я вновь раскроила ему нос головой.

Он думал, что младший лейтенант — это декорация. Его боль меня не радовала. Но бить! Восторг! Этот восторг я постаралась скрыть. Возможно, что получалось не очень. Я так решила, потому что мои мальчики гоготали громко и одобрительно.

Я бросила беглый взгляд на личный состав. Сегодня нет раненых и убитых. Немного устали и замерзли от ночного купания. Ерунда! В этот миг я подумала, что мне не двадцать. Почему я об этом раньше не задумывалась? Мне точно больше, намного больше. Я не случайно их называю мальчиками в своих мыслях. А потом вспомнила, что и многим из них может быть намного больше.

— Ночной марш-бросок. Полная экипировка. Готовность — двадцать минут.

Мои мальчики одобрительно заулюлюкали. Сто второй сел на землю на задницу. По-моему, он тихо выругался. Когда рота стояла в обмундировании, он сидел на земле, презрительно хмыкая. Он решил, что всех обдурил и рота убежит, а он будет качать права передо мной. Я скомандовала начало движения и побежала первая впереди. Я знаю, что я делаю. Я знаю, что мне нужно. Сломаем тебя. А потом все домой. Ты еще мне и благодарен будешь.

Глава 5. Ломать не строить или Не строй из себя

Как только мы скрылись из виду, я скомандовала остановку.

— Разоблачайтесь, мальчики!

Не по уставу. Но у меня с дисциплиной проблем нет. Совсем не было. С момента назначения. До момента появления Сто второго. Можно и не по уставу.

— Вместо марш-броска мозговой штурм. Его нужно сломать. Справимся — все домой. Мне сказали, что достаточно сломать только его. Но... боевые задания никто не отменял.

Мне нравится их гогот одобрения. Они похожи на стадо гусей. Откуда я знаю о гусях? Может, я жила в деревне?

Мои мальчики любят резать. Когда нам ставят задачи по зачистке, они всегда рады — резать! Может быть, мы все жили в деревне? Я пасла гусей? Мои мальчики содержали домашний скот и резали его на праздники? А я им пироги пекла? Нет, тут ошибочка, как печь пироги не чувствую. А как командовать — чувствую. И мальчики мои чувствуют.

Я была права. Хотят его резать.

— Не подходит. Нам нужно его послушание. А убить в нашей реальности нереально.

— Тейси, что может заставить его слушаться?

— Не знаю, мальчики. Я его била, когда он решил спать в моей комнате. Он хорошо переносит побои и боль. Но драться совсем не умеет.

«Мальчики» вновь улюлюкают. «Побои» — им нравится, что я так сказала. Вот же птичья стая. Стоп. Я часто говорила эти слова «птичья стая». Что, что это такое? А потом в голове голос: «Зашумели, загоготали. Как же я люблю с вами всеми работать. Вы как птичья стая. Только меня завидите — шум, хлопанье крыльями, пение, щебетание! Потом умолкли и слушаете меня». Мне нравятся такие голоса. Колеблется от до звонкого. Но понять мужской или женский нельзя. Это мне тоже нравится.

Я тряхнула головой. Не время. Воспоминания мне нужны. Всё бы отдала, чтобы вспомнить. А чтобы отдала? Нет у меня ничего. Всё, что есть, не мое в не моем мире. Но воспоминания — на «потом».

— Он просто боится спать в казарме, — предположил второй.

Ко второму нужно прислушаться — умен и осторожен. Почти без ранений.

— Он почти ничего не умеет, не только драться, — отметил тринадцатый.

— Он что-то помнит, — засомневался двадцать восьмой.

Мы вернулись и рассредоточились в лагере. Сто второй снова был в моей комнатушке наверху и спал бессовестно в моей кровати. Я выбросила его оттуда пинком. Он как и все мальчики был крупнее меня. Но это не проблема. Я не ради игры их офицер. Я могу справится с каждым из них. И с этим надменным неумехой.

Он сел на пол.

— Думал, что марш-бросок до утра.

— Марш в казарму.

Появилось желание его снова приложить. Все равно чем. Бить его приятно.

— Я поняла, что ты боишься спать в казарме. Мальчики сказали, что не будут тебя больше обижать.

— Нет, я не боюсь. Мне там не нравится.

— Обычный ответ трусливых гордецов. Тебе полагается расстрел за то, что проникаешь в помещение офицера. Да. У нас тут так.

— Расстрел окончательный? Я умру совсем?

— Нет, будешь жив примерно через два часа.

— Тогда нет смысла. Просто не дашь мальчикам выспаться. — «Мальчикам» он сказал нараспев. Было понятно, что он действительно считает более молодыми, чем он сам. А это зря — мы здесь просто назначены двадцатилетними.

— Смысл есть. Боль. Страх боли. Прожигание смерти — тоже тяжело.

— Мои рисунки — это защита от боли. Мне не больно. — Он протянул руки вперед, показывая свои мерзкие татуировки.

Именно то обстоятельство, что они защищают его от боли, которую можно использовать для «ломки», и делало их отвратительными для меня. Я не знала, но похоже, что угадала.

Он не пошел в казарму, оставшись снова у меня за дверями.

Потянулись дни работы на завалах. Он игнорировал любые приказы, утренние и вечерние построения. Спать в казарме отказывался, правда, и из-под дверей ушел. Слова его не оскорбляли. Попытки срезать кожу с магическими рисунками тоже были бесплодны. Он жил своей жизнью. И наша ненависть к нему усиливалась. Для него не было правил, кроме его собственных.

Работа на завалах прекратилась сегодня, и я уже получила новый пакет. На завтра новая задача. Возможно, что это изменит его отношение. То, куда мы идем завтра, требует согласованных действий.

— Чего ты хочешь добиться?

— Всё, что мне нужно, сделано мной и есть у меня. У меня нет цели.

— Сто второй, когда ты подчинишься приказу, мы все сразу будем перенесены домой! Всё. Всего-то подчиниться приказу.

— Нет.

— Мы все хотим домой. Ты покинешь это сраное место. Ты будешь дома.

— Ты уверена?

— Конечно. Мы все будем там, где мы хотим.

— Но мы здесь потому, что так хотим. Мы здесь по своему желанию.

— Дебил! Пошел ты! Я хочу домой.

— Дома ты захочешь сюда.

Спорить с этим идиотом было бесполезно. Я поняла, что не я его ломаю и выбешиваю, а он меня. Поэтому я себя остановила.

— Ты должен слушаться моих приказов. — Голос мой я сдерживала. Попробую идиоту объяснить. — В противном случае ты погибнешь завтра.

— Я не должен слушаться. Это ты сама придумала, что я должен слушаться.

— Я твой командир.

— Чушь. Ты не можешь меня даже заставить спать в казарме. Ты мне не командир.

Я ожидала, что он скажет мне какую-либо гадость. Но он молчал. Гадости были исключительно для публики. Для внешнего эффекта.

— Тейси, ступай спать. Я пойду в то ваше место назначения. Но предупреждаю. Я не стану слушаться никаких команд.

Он развернулся, сделал три шага, остановился и снова развернулся:

— Ты должна знать. Меня отдали тебе под командование в наказание. В наказание тебе. Мне не жаль. И по фиг мне все твои приказы.

Утром на построение он не явился. Я должна войти и выйти с задания с одним и тем же составом — полным составом. Все, кого ранят и убьют, должны быть возвращены сюда. На место нашей постоянной дислокации. Нас просто иначе оттуда не выпустят. Может быть, хорошо, что он не явился на построение. Он появился, когда мы уже встали на нашу тропинку.

Я ударила пакетом с приказом по ладони, и нас бросило в небольшой городишко. Мы такие разносили на раз-два. Его не будет через несколько минут. Зря я переживала. Эти старенькие построечки. В них не укроешься. Зачистим под ноль. И отдыхать. У нас будет день на отдых. Мои мальчики стали на позиции, но Сто второй сказал странную фразу. И всё пошло к едрене-фене.

Глава 6. Немного о руинах

Лида и Лялька обмениваются «девчоночьими» секретами.

— А он? Что он?

— «А и не надо!» — вот как он сказал.

— И что?

— Да поругались навсегда!

— Ой, дура!

— Сама дура!

Лялька — это Ольга. Ну какая она Ольга, не придумывайте — Лялька она. Дуростью страдает. Лида это твердо знает. Откуда знает? Так Лида же сверстница Ляльки. Тоже такие дурости делать умеет. Лялька Лиде придумала историю, что она (Лялька) нравится парню постарше. Ну так интереснее что ли. Так Лялька вроде как взрослой выглядит. Ой и выбрала для своих россказней — умора! Ивана выбрала! Ну ладно бы выбрала его друга, чтобы пофантазировать! А она выбрала всегда ироничного и несимпатичного!

— Представляешь, сказал, что мы не можем встречаться? - возмущалась Лялька.

Лиде всё понятно. Как-то же подруга должна объяснить, почему предмет ее фантазий с ней не встречается. Вот и придумала. А Лида сейчас ей и подыграет, и в дураках одновременно оставит.

— Так ты того, наверное, в любви ему должна признаться?!

Лялька краснеет:

— Призналась. А он сказал, что это не самое важное.

Понятно. Всё Лиде понятно. Не продумала Лялька свои россказни достаточно хорошо. Готовиться нужно! Продумывать! Лида рыжая улыбается. Лялька рыжая вся поникла. А как не поникнуть — подружка насмехается. Рыжина у них разных оттенков. Одна как у победителя, другая как у побежденного.

***

— Ваня, что случилось-то?

— Лялька, не нужно мне это всё. Ты будешь ждать каких-то шагов, действий, обязательств. Заморочек с обещаниями и с тем, что будет дальше. А потом, если ожидания не оправдаются. Руины. Руины воздушных замков.

— Ты же сам первый...

— Вот! Вот это то, о чем я тебе говорю, Лялька. Кто первый, кто второй? Пока это еще не слишком болезненно — отстань! Иди в песочницу играться! Мне это всё не надо: влюбленность, слезы, розовые слюни и мечты о чёрт знает чем.

— Тогда объясни, как ты собираешься жить? Всегда без заморочек?

— Объясняю! Собираюсь жить без заморочек. Правда она такая. Ты обещала ее выдержать.

Он стоит так близко, что можно рассматривать рисунок на радужке глаз. Ляльке интересно не это, а то, что значит никаких обязательств не нужно, но у нее уже есть обязательство: обещала выдержать правду — выдерживай.

— Герой без страха и упрёка, мой рыцарь в ржавых сапогах, гремел доспехами малёхо, но не держался на ногах! — Лялька и не заметила, что выпалила.

— Да, Лялька! Твоя правда. Ироничное отношение к жизни и ко мне конкретно — сбивает с ног любого. Экспромт?

— Он самый, Вань! — Ляльке неловко, что язык не прикусила.

Вот чего она его подковырнула? Можно было и просто промолчать. Нет же, прёт и прёт из нее всегда. Скажет, а потом оправдывайся, что сказанула.

— Ой, Лялька! За твой длинный язык тебя точно когда-нибудь по головке не погладят. Но мне нравится. Вот на эти твои выходки я и повелся. Всегда заманчиво этакое экзотическое сумасшествие возле себя видеть и слышать. Вот чего ты меня так? В ржавых сапогах? Не держался на ногах?

— Как чего? Ты ж обязательств избегаешь, но на меня их надеваешь.

У Ивана лицо расползается в улыбке. Опять рифмует. С ходу. Вот зачем ему такая? Она захочет всегда быть звездой первой величины, а ты ей тут будешь на побегушках. Типа: подсвечивай фонариком, чтобы отблески и блики от меня были нужного оттенка. Ему такое «и нать не надь». Тьфу. Заразился от нее!

Лялька посылает ему воздушный поцелуй. Он сделал вид, что поймал его в воздухе. Приложил «поцелуй» к щеке.

— Предлагаю следующее: ты исключительная в моей жизни тем, что ни фига я тебя не забуду. Идет?

— Тогда ты тоже исключительный в моей жизни. Я буду говорить, что был у меня эдакий оригинальный парень, которого никогда не было. Он меня многому в жизни научил. И буду глубокомысленно закатывать глаза, а потом всем рассказывать, что не надо нравится всем. Достаточно немногим. Но исключительным.

— А еще мы исключительные друг для друга тем, что у нас одно пагубное пристрастие — выдержать правду. Я ведь тебя почти люблю.

— Я буду говорить о тебе, Вань, что-то из этой серии «любовь, которой не было» или так «нереализованная любовь» с тем, кто не желает руин за спиной. А знаешь! И хорошо, что так всё плохо. Тебе нужна та, которая будет тебе нимб оттенять да мух отгонять.

***

А как было у них все последние дни? Чтобы он ни сказал, чтобы он ни сделал — немой восторг или громкое обожание: он самый умный, он лучше всех знает, он талантливый, у него всё получится. Чтобы ни сделала она — девочка с искоркой, всё у нее оригинально... Но... Фиалочку из рук она не взяла. Словно сигнал дала: не прикасайся. Словно мстит. Сказала — помнит. Всё бы отдала, чтобы забыть. А что всё бы отдала? Что у нее есть? Гнев да воспоминания? Он как-то руку протянул ей, чтобы она могла красиво из транспорта выйти. Лучше бы он этого не делал. На него со снисходительным пониманием смотрели сразу несколько человек. Да ну его всё!

А если по уму, то бросить все сомнения, схватить ее в охапку и трясти, пока в ум не войдёт. Но характер же дрянной. Упрётся рогом, еще хуже сделает. А некогда ему в игры играть. Есть нормальные, без тараканьего гнезда в голове, девчонки. Устроила тут! Вчера он был на свидании с Мариной. Сегодня этот концерт с фиалкой. Проверить степень ее придурашности решил. Проверил. Дразнит. Играйся в свои игры сама! Лялька!

Что ж паскудно-то так? И этот странный «как бы поцелуй». Да пошла ты!

***

Я устала гасить своё раздражение на неподчинение приказам Сто второго. Вот и сейчас:

— Вы хотите разнести этот город? Зачем?

— Там наш враг!

— Серьезно? Деревянные домики вот этим? — Сто второй показывает на боекомплект. — Здесь одни руины будут.

— Конечно, руины. Что же еще? Там враг.

— Нет. Так не будет. За моей спиной нет руин.

Он просто повернулся и пошел к домикам. Я отдала приказ о готовности номер...

Нам еще не приходилось стрелять в своего. Бывало, что уж врать, случайно стреляли. Но специально, прицельно — не было. Но если на него нападут, если его будут жрать, пусть он исключительная сволочь, но мы его лучше застрелим. А там разберемся. С другой стороны, он еще тот свой! Свои выполняют приказы.

Мы ждали долго. За это время всё можно просто в пыль разнести! Мне не нравится его ждать. А зачем мы его ждем? Может быть, его уже нет в живых. Его там сожрали. Да твою ж холеру за ногу! Тогда мы не сможем вернуться. Мы возвращаемся на базу только в полном составе. Вот же сука! От него и стоило ждать подлянки! Но вот такой мы и придумать не могли.

У меня в обойме пули со смещённым центром тяжести. Те самые. Если он появится, то я ему отстрелю руку. А если не появится, то нужно признать, что он отстрелил нам всем возможность вернуться на базу.

Стоп, а как этот мир покидают? Может, здесь нас должны уничтожить, и мы окажемся дома. Не исключено, что я зря паникую.

Я лихорадочно вспоминала: у меня оружие пристреляно по центру или под обрез. Я им не пользовалась. Мне не было нужды., потому что по инструкции я вступаю в бой в крайнем случае. Тяжелые бои были, но крайнего случая не было. Да на фиг! Не важно, как пристреляно мое оружие. Буду в него стрелять, пока не попаду.

Глава 7. Под обрез

Он вышел. На его шее висела та самая разумная змея, по поводу существования которой я еще недавно сильно сомневалась.

— Не надо разносить город. Змея готова его покинуть. Но требует кое-что для нее сделать.

— Сдурел! У нас нет полномочий вести с ней переговоры! У нас есть задача.

Он не стал слушать. Змея тоже не стала слушать и крепче обвила его шею. Как он сказал? «По флейте»? Так вот, мне по его флейте задушит его змея или нет. Всегда ненавидела этих гадов. Я выстрелила. Почти не прицеливалась. Сначала выстрелила, исходя из того, что у моих мальчиков пристреляно в основном по центру. Нет. Оказалось под обрез. Первая пуля не ранила змею. Но четко влетела в его бок, выворачивая куски плоти. Второй выстрел уже был правильным. Голову змее я прострелила.

Сто второй лежал мертвым. Скорее всего, я его не убила — ведь болевой шок ему не грозил. Это если он мне не соврал о рисунках. А вот змея в предсмертных конвульсиях сжала его шею так, что дышать точно невозможно. Или я себя успокаиваю?

Мальчики оттащили труп змеи и подожгли его. Сто второго погрузили в мешок — на место постоянной дислокации нас выбросило штатно.

О том, как я спала, не надо спрашивать. Я не спала. Стоило мне только закрыть глаза, передо мной разворачивалась картина, как я истошно ору, что так нельзя, что это подло, что я должна вернуться домой, что я всё поняла, что в этот раз я всё сделаю по-другому. В этих куцых сновидениях я заходилась такой больной истерикой, что меня начинали топить в какой-то огромной белоснежной ванне. И какой-то голос непрерывно говорил, что кто-то похож на стаю птиц.

Вымотанная и обессилившая, я встречала рассвет, сидя в кровати. С моего места, если немного потянуться, можно видеть брошенное во дворе на траве тело Сто второго. Оно начало слегка дергаться. Потом закашлялось больным кашлем. Оживает. Здесь все оживают. Знаете почему? А мы уже неживые. Я поняла, когда вспоминала. Мы не живые. Мы живые, находимся не здесь. Поэтому нас тянет туда, где мы живые. Что же мы такое? Как нам вернуться?

Сто второй был в чем-то прав. Приказ — такая фикция! Когда мы вернулись, казарма была в своем лучшем состоянии, что всегда было верным признаком, что задачу мы выполнили хорошо. Из раненых никого. Из убитых один.

***

По дорожке к моему «домику на шесте» шел подполковник. Я быстро надела форму, берцы, чтоб их, меня немного задержали, но я успела слететь по лестнице вниз и встретить старшего офицера, как и должно. К моей радости, в звании его не понизили. Он перехватил мой взгляд на его погоны.

— Да, девочка, всё хорошо. Со мной всё хорошо. С тобой как?

— Норм.

Он спрашивал, я отвечала не по уставу. Хотелось рассказать, что сто второй уже у меня в печени, что пришли воспоминания, что это не по уставу.

— Вспомнила, что это я тебе в воде топил? Вижу, что вспомнила. Ты пойми, не было иного выхода. Ты хотела всё время свою вину усугубить. Вот пришлось так останавливать. Я тебе потом чай забвения принесу. А может, разрешат и не забывать.

— Вас не наказали? Разрешили даже прийти. Старшие офицеры же не помогают младшим. Почему Вы?

— Ты была особенной. Разрешили.

— Была?

— Ну да. Была особенной. Сейчас молодец — как все.

Ах вот у них как. Особенная — это не одаренная, это не талантливая, это не лучшая. Это не как все. Можно быть не как все, просто не на чем. Вон как мой Сто второй — просто как детский блокнотик размалеван — особенный! Куда ни на фиг!

— Мы вчера были направлены на зачистку городка от разумной змеи. Сто второй самовольничал.

— Знаю, девочка. Но в принципе задание выполнено. Ты молодец! Какое наказание вынесешь?

— Любое можно вынести. Да он приказам не подчиняется. нужно сказать, что и в бою его видеть не пришлось. Да и подготовка у него - нулячая. Ничего он не умеет. Ума не приложу, что делать с ним.

— На то ты и офицер. Работай. Тейси, личный состав как?

— Вроде все нормальные. Ну кроме Сто второго.

***

Подполковник ушел. Он направился по дорожке к горам, а там, скорее всего, мгновенно переместился. Мне не хотелось идти в свою комнатушку, но и надоедать мальчикам своим постоянным присутствием не хотелось. У нас всё ровно, но офицер создает напряжение на отдыхе, даже если это самый лучший командир, такой как я. Пусть оторвутся, коли нам не дали задачи на сегодня.

В этот момент мне на руку и лег пакет с приказом. Открыла сразу — тут с мелким мухлежом: не знала, поздно открыла, не прочитала — номер не пройдет. Всё четко: пакет в руки — сразу вскрывай, бросив любые дела. Пакет мне не понравился. Завтра глиняный городок с каким-то видом оспы. Наша задача — сжечь любых возможных носителей.

Нас носило по этой хрен-те-знает-как-устроенной как бы реальности. Одно из самых поганых помню до сих пор — огненные грибы. Мы тогда прибыли и ржали, как жеребцы в гон, над видом грибов — малюсенькие организмики на почве. Но когда они дали по нам огненное кольцо с пламенем высотой выше наших голов, мы ржать перестали. Грибы мы заливали водой. Сами тогда обгорели знатно. Мы их потушили. Копали, снимали землю на метр глубиной. А потом неделю травили почву каким-то жутко вонючим продуктом неизвестного происхождения. Отравления были массовыми.

Нас тогда отличили за спасение этого странного сраного мира. На полгода избавили от разбора завалов. И казарма месяц не обеднялась ни на стены, ни на кровати.

Но и новый приказ обещал нас развлечь нехило.

Глава 8. Всё, что движется

— У нас приказ. Обсуждать здесь нечего.

— Не пойду. Мне ваши приказы по флейте.

Его проклятое «по флейте» невероятно меня раздражало, хотя этого быть не должно. Мне следовало оставаться равнодушной. Для командира не допустимы никакие личные предпочтения, симпатии, антипатии. Ненависть — это тоже своего рода привязанность.

Он показывал всем, что я не могу быть командиром, принимать решения. Показывал, что я не гожусь на это. Что-то в его действиях было личным, что ли. А если есть что-то личное, то, значит, есть и шанс его «сломать». Тот, кто не стремится выбраться из этого мира, точно не нормален. В этом мире просто невозможно находиться. Когда крошечные кусочки воспоминаний проникали из забытого в сознание, я узнала, что этот мир в момент моего возникновения в нем шокировал меня непрерывной войной и бесконечной смертью по кругу, возвращающейся и возвращающейся ко мне в разных ракурсах и ипостасях. Как же нужно было быть ушлёпком, чтобы не стремиться этот мир покинуть?

Зачистка от любых возможных носителей заразы означала, что мы будем минимум по колено в грязи и крови. Мне ни один боец лишним не будет. Кого мы встретим на задании, точнее, кого мы будем убивать, для меня давно перестало быть тревожным вопросом. Какая разница? Мне было безразлично, даже если убьют меня. Мы будем убивать всё, что движется. Возможно, даже то, что не движется.

Никаких смыслов я и мои мальчики не искали в этой бойне не первой, скорее всего не последней. Мы просто хотим домой. Я хочу снять берцы. Пусть одежда будет не только хаки. В данный момент, прямо вот сейчас мне предстоит дать роте приказ и все в роте будут видеть, что Сто второй снова отрицает мой статус, что он отказывается выполнять приказ. С-сука. Это слово я использовала в бесконечном множестве интерпретаций. Сука тупая, сука лохматая, сука двуногая... И поток без границ.

— Р-рота! — рявкнула я, и по долине покатился мой голос. Долина и горы — идеальное сочетание для хорошего звучания командирского рявканья.

Когда мы уже выступили, появился он. Он шел с нами. Его хотелось прогнать. Ты не наш, ты нам и не нужен. Его чужеродность была столь очевидной, что я почувствовала его дискомфорт! Отлично. Есть! Есть! Он чувствителен к отрицанию, к изгнанию, к неприятию. Кто бы мог подумать?! Сидящий в одиночестве, он нуждался в принятии. Вот так! Никто не самодостаточен полностью. И этот горделивый говнюк тоже!

Мы шли туда, где нам предстоит пройти через боль как минимум, через смерть, что непременно для многих. Но в этой дерьмовой ситуации я радовалась. Нашла! Нашла.

На тропинке между гор мы были схвачены пространством и неведомо для нас как, доставлены по локации нашей задачи. Ого! Город большой. Многоуровневый, напичкан жизнью с разной ее организацией. Нам здесь так просто не разобраться. Значит: всё жжем к растакой-то фуфне!

— Нет!

Он опять сказал свое «нет».

— И какой хрен ты будешь здесь делать? Змейку повесишь на шейку? — Двадцать восьмой спросил таким тоном и такими словами, что у меня подкатил к горлу ком. Не хватало еще опозориться перед ротой и, как девчонка, выворачиваться от блевотины.

***

— Тосковал. Смертельно тосковал по тебе, Лялька.

Иван обводит пальцами условный контур лица Ольги. Договор старый и неизменный — не прикасаться друг к другу. Почему? Да очевидно же — рванёт.

— Неутоленное желанье мы пьем уже десяток лет, Читаем, пишем, обнимаем, но не тебя, любимый - нет, Мы держимся за наше слово, за идиотский наш обет, Который сделал нас родными, а может нет?

— Тебе нравится надо мной насмехаться? Ты стала другой.

— Лучше или хуже?

— Ты стала похожа на меня того, которым я был много лет назад. Насмешливого и циничного. Ты мне нравишься той девочкой, как тогда, и такой взрослой женщиной, как сейчас. Ты думаешь, мы неправильно тогда решили?

— Ты бы меня разлюбил и забыл давно. А так у нас эксклюзивные отношения. Как семья? Как сыновья?

— Да так же как у тебя. Почти всё хорошо.

Ольга-Лялька смотрит на его лицо. За полгода изменился. На сухой от природы коже сеточка тончайших морщинок. Не по возрасту. Они делают его лицо старковатым... Да вот это слово «старковатым». Некрасив был в юности. Некрасив сейчас. Особой некрасивостью, наполненной смыслом. Некрасивость подчеркивает его взгляд. Его харизму. Лялькины подруги, увидев его, просят познакомить, если мужчина свободен. Такого не было до тех пор, пока не было у него этой их придуманной «нереализованной любви». Какую глупость можно придумать только в ранней юности. Они просто хорошие знакомые, просто можно говорить обо всем на свете. Ну что еще? Флирт? Есть, но абсолютно беззубый.

Ровно такой, чтобы мужу Ольги льстило, что его жена может нравится другим мужчинам, но не вызывало беспокойство интенсивностью интереса.

Иногда Иван кладет руку на стол так, чтобы до ее ладони на столе было два-три сантиметра. Иногда, когда она стоит у стены, он с обеих сторон от нее он упирается руками в стену, близко-близко. То ли спрашивает о верности принятого решения, то ли мучает себя и ее.

«Он очень сильно несвободен. Но вы можете попытать счастья!» — говорит она подругам.

«Да у него хоть рота баб будет — он мой! А то, что у нас у каждого своя жизнь и семья, ничего не значит. Все его кишки и мысли — мои!» Вот это она никому не скажет. Ну разве что Ивану.

***

Приступ тошноты удалось подавить. Сто второй посмотрел на меня с презрением. Ничего, сука расписная, сейчас будет такое палево! Мы на тебя посмотрим. Я поправила ремень, провела руками по разгрузкам — всё в порядке, всё нормально. Привычно ударила пяткой берц по камню. Надоели берцы. Другую бы обувь. А какая есть другая? Но точно есть.

— Город большой, окружить мы его, безусловно не можем. Если начнем действовать фронтально - окружат нас. Я приняла решение: заходим клином, как можно быстрее занимаем круговую оборону...

— Дура! Решила нас всех положить.

Конечно, это Сто второй. Я не стала спорить. Я не спорю. Я командую. Это единственное решение. И командир здесь — я. Я должна их всех ввести в бой, и выйти мы можем только все вместе. Нельзя никого отрезать и потерять. Всех раненых и мертвых мы должны забрать на выход. Всех. Значит, только круговая оборона. И да, дери их черти! Нужно войти и нужно дать себя окружить. Все равно окружат. А так или все выйдем, или всех убьют — но это тоже выход.

Я подошла и долбанула его ногой в солнечное сплетение. Не для того, чтобы было больно. Это я так объяснила. Ну и гнев сняла. Он согнулся. Не от боли. Лицо не исказилось. Он согнулся рефлекторно. Так тело работает. Ну и ладушки.

Жестом дала приказ строится. Стала внутрь клина. Сто второму показала — в построение. В голове мелькнуло, что и других реальностях молятся перед боем. Это потому, что там надеются выжить и победить. Нам все равно. Мы сдались. Давно. Еще до появления Сто второго.

Глава 9. Войти и выйти

Войти и выйти для любой ситуации — это еще уметь нужно. Сто второй мешал жутко. Ничего не умеет и ничего не понимает. Когда мы входили, он постоянно говорил, что так нельзя, что мы развалим город, что людям будет негде жить. Что-то опять шептал о руинах. О необходимости думать о своих действиях, нести ответственность. Его же безответственность по отношению к роте бесила всех. Я серьезно подумывала приложить его прикладом, чтобы смолк и тихо-смирно валялся на земле. Но ситуация неподходящая.

Мы достаточно сильно углубились в город до того, как на нас напали. Город был заселен кем-то человекоподобным и обезьяноподобным. Больны они оспой или нет — мы не санитарный отряд. Точнее, санитарный, но в ином смысле — санитарно-ликвидационный, если можно так нас назвать. Если мы заразимся, то, скорее всего, на базе выздоровеем. База — место особое.

Мы продержались недолго. Стало понятно, что силы не равны. В таких ситуациях действуем огнем. Мы поменяли класс боеприпасов и жгли город. Я в очередной раз обожгла себе легкие — не успела надеть респиратор. Мне было нужно продержаться до базы, но легкие не хотели договариваться и жили по своим правилам. Я даже толком не поняла, выполнили мы задачу или нет на момент возвращения на базу. Меня кто-то из моих мальчиков закинул на плечо и доставил по назначению.

Я пришла в себя на койке в казарме. Точнее, сегодня была крыша и тенды, но два тенда были подняты, и моя койка была в значительной мере просто на улице. Наличие крыши и тенда — уже свидетельство, что задание под нуль мы не провалили. На складной койке у меня в ногах сидел полковник. Да, полковник. Повысили.

— Лежи, не дергайся. Легкие напрочь вылетели. В беспамятстве кашляла. Мы даже думали, что ты через смерть пройдешь. Больно?

Да кто ж его знает, больно мне или нет. На мне попаленная одежда, я закутана в одеяло цвета все того же хаки. Лежу прямо в ненавистных берцах. Голос сиплый, говорить больно:

— Мы справились?

— Почти. Твои мальчики работают на расчистке завалов. Сто второй пошел с ними. Меняются по половине состава. Работы на несколько дней.

Это означало, что справились мы неважнецки. Наказали разбором. Это принцип данного мира: накосопурил — убирай, исправляй, зачищай.

— Сто второй подчинился приказу?

— Нет. Он отказался выполнять приказ, но, узнав назначение, пошел на разборы. Говорит, что за его спиной нет руин. Интересная фраза — «нет руин». Говорит, что живет так, чтобы никто не пострадал.

Я выругалась. Полковник неодобрительно нахмурился, я сочла необходимым пояснить:

— Он — сплошная проблема. Я пыталась объяснить, что неподчинение приказам как раз и приносит нам беды. Но ему все равно. Ничего не понимает, никого не слушает. Сам себе на уме.

— Он и мне, Тейси, сказал, что будет решать всё сам. Может, еще с ним поговоришь? Не доведет до добра его свобода. Ложная, нужно сказать, свобода.

Я повернулась на бок, поджала колени. Поза эмбриончика — лучшая в мире. В этой позе можно перенести всё что угодно: боль, холод, душевные муки... А что такое «душевные муки»? Я спросила полковника.

— Это то, девочка, с чем ты к нам пришла. Ты сказала, что твои душевные муки невыносимы, тогда ты нарушила правила. И пришла к нам. Тебе даже чай забвения не помогал. Но ты смирилась, и чай стал помогать. Ты мне расскажи, что такое «душевные муки»?

— Наверное, глупость какая-то. Я не помню. Или что-то очень сильное. Муки — слово-то какое!

Полковник похлопал меня по ногам, точнее по берцам, в которых были ноги. Я припомнила, что о полковнике ходили слухи. Вот из-за этих слухов я и подумала, что мы были любовниками. Говорили, что он нарушил устав и стал помогать совсем безнадежной курсантке из-за того, что они были любовниками.

Наверное, он прочитал мои мысли, потому что ответил.

— У меня действительно были отношения с курсанткой. Она отправилась в реальность. Я обязан был ей помочь и отправить ее домой, обходя правила и устав. Меня наказали. Сильно наказали, девочка. Я даже не знаю, как бы я поступил, вернись я назад. Но мы с тобой, девочка, не были любовниками, ты этим вопросом больше себя не мучай.

Мне было очень неловко. А здесь, в этом мире, неловко не бывает. Я вечность живу бок о бок с моими мальчиками. Я слышу их нехорошие шуточки, я вижу их ложбинки на спинах во время купания, я знаю, как выглядит их тонкая пигментированная кожа в интимных местах. Всё это можно знать и не смущаться. Это такой мир. Мы здесь не мужчины и женщины — мы армия потерянных, армия наказанных, армия заблудившихся и отчаявшихся. Здесь имеет значение только одно — ты приблизился к цели или нет. Меня смущает, что я влезла в чужие сведения, что узнала события из жизни полковника. Я знаю то, что не нужно бы мне знать. Я думала, что это я — его проступок. От этого стыдно. Здесь, оказывается, тоже может быть стыдно. То, что не я его любовница, — хорошо. Помнить и знать — хорошо. Всё бы отдала, чтобы всё помнить и всё знать.

***

Возвращались с зачистки завалов «мальчики», их сменял второй состав. Всё пришло в движение, появился шум, обмен подначками, приятельскими тычками, и пространство наполнилось радостью встречи. Полковник просил его не провожать и ушел сам. Мне тоже хотелось подняться к себе, на свой «шесток», но сил еще было недостаточно. Я оставалась лежать на низкой раскладной кровати. Лежать и ждать, когда легкие полностью восстановятся. Закрыла глаза. Ко мне кто-то тихо подошел. Открывать глаза не хотелось.

— Город не нужно было жечь. Вас просто обманули. Никто там не болен. Никто не носитель. — Сто второй, кто же еще может быть умнее всех? Вот он один прав, все остальные — дураки.

Глаза открывать я не стала. Да пошел он! Сожгли и сожгли...

Глава 10. Вечность наказаний

— Только честно. Ответишь честно?

— А ты выдержишь честно, Иван? Давай сначала посмотрим, ты сам честно можешь? Ты готов? Что? С чем ты пришел?

Ольга положила свою ладонь на столешницу. Кофе выпит. Капли от кофе на блюдце и салфетке. За пустой чашкой не укрыться. Никак она не защищает от слов. Пока была полной, можно было прятаться за запахом, паром, глотками. А теперь...

— Марина сказала, что хочет уйти. Что все годы была несчастна, будто жила не с мужем, а с чужим человеком. Так и сказала: с «чужим». Она спросила меня, кто моя любовница. А я не знал, что ответить.

— Запутался в именах?

— Не язви! Не запутался. Мне было всё равно, что мы чужие. Мне даже нравилось это. Но она уходит, и мне это чертовки не нравится. Она уходит не потому, что где-то будет счастливой. Она ведь всё хочет показать, какой я хреновый муж! Она несчастна! Она так несчастна, что уходит в никуда. Слышишь, не к мужику какому уходит, а просто потому, что, видите ли, она «несчастна»! Пятнадцать лет в браке — несчастна. Ёперный балет!

— То есть она не имеет права чувствовать себя несчастной?

— Да я же как лучше хотел. Никакого обмана, никаких игрищ, никаких розовых соплей. Разумный союз. Честные отношения. Без этих романтических потрясений. Без этого всего тупого антуража. Лялька, скажи честно, как только ты и умеешь, ты счастлива? Ты же получила все эти розовые...

***

— Сто второй, мы все насмотрелись на то, что ты для себя самый умный и самый правильный. Мы все оценили. Ты всем пытаешься показать, что ты «мужик»? Сказал — сделал. Ты самый умный, самый свободный. Вот только от твоей свободы нам дышать нечем. Душит нас твоя свобода, как угарный газ.

На последних словах я закашлялась. Не исключено, что кашель появился из-за того, что я долго говорила, а может быть, припомнился удушающий эффект.

— Звучит так, будто ты меня капризным ребенком называла, — Сто второй крутит в руках травинку. Независимость мне демонстрирует.

— А кто ты?

— Я не Сто второй. Но имя я не помню. Я знаю, что должен быть в твоей роте. И я знаю, что я тебе выдан, чтобы наказать. Я выполняю поставленную задачу. Но как я должен тебя наказать, я не помню. Подчиняться не буду. Даже не думай. Да-моч-ка!

Поговорили. Чтобы ты сдох. Впрочем, сдохнуть в этом мире — оно и не плохо. Точно никто не знает, но, скорее всего, если удалось здесь умереть, то ты дома. Вот только не умирают же! В моей роте по-настоящему никто не умер!

— Я не собираюсь тупо убивать кого ни попадя. Нельзя так. Чтобы ты ни делал, нужно, чтобы те, кого ты оставил, оставались в порядке, в норме. Живы, здоровы.

— Хорошая мысль! Только мы как бы не живем. Мы здесь вообще-то наказание принимаем!

Он бесит меня. Тоже мне праведник! Учит, как нужно. Но есть одна деталь. Здесь праведников нет. Здесь только те, кто уже накосячил на вечность наказаний.

— А те, кого мы убиваем... Точнее, кого вы убиваете? Это как? — Сто второй стал прямо передо мной, выкрикивая свои вопросы и обвинения. — Что вы думаете о них, когда вы думаете о них? Змея, между прочим, была разумной! Слышишь, безумная баба? Она была разумной!

— У меня приказ! — мне не нравилось, что я повышаю голос. Довел он меня, сорвал у меня эмоцию. А должно быть наоборот. Должна я его срывать. Я его должна поломать.

— Приказ на что? Именно убить? Она была согласна покинуть то место. Ей-то и нужно было всего лишь, чтобы мы помогли ей собрать урожай в саду. А ты!? Змея приползла в город просить помощи! Слышишь? Помощи. Что в итоге? Безумная баба ее убила. Злобная, безумная, бесчувственная. Тупая жестокость!

Слушать его доводы мне ни к чему. Мое дело — его сломать. Не доказать. А, собственно, почему это не доказать? Я ведь могу и доказать, или хотя бы заронить сомнения в правильности его решений.

— Докажи мне, Сто второй, что змея не обманывала. Докажи, что всё, что ей было нужно, это чтобы мы с тобой собрали ее яблоки.

Он развернулся и ушел. Я ненавидела его, его слова, его уверенность, его нагловатый взгляд. Чужой он здесь. Вот мальчики мне все родные. И я им. Мы понимаем друг друга. Они не бузят. Они знают, что мы в одной лодке, что я ищу пути выполнить задачи и вернуться домой. Они знают, что я буду последней, кто из нашей роты получит право быть дома. Мы с ними вместе. А этот — этот чужой. Он хочет быть здесь, он мне не доверяет. Да и моим мальчикам не доверяет. Они его тоже ненавидят.

***

Нам снова сказали, что мы молодцы. Но молодцов отправляют в «такое на хрен место», что я бы добровольно не пошла. У меня приказ. А раз приказ — пойду. Нужно мальчикам сказать сейчас. Но, может, мне ослушаться один-единственный раз и назвать им место проведения операции только утром? Пусть поспят. Я уже представляю, как я хожу по казарме, стараясь не греметь чертовыми берцами. Поправляю одеяла на них. Кто-то свесил руку — не порядок — за ночь будет небольшой отек, занемеет. Поднимаю, кладу ему руку в постель. Этот опять берцы как попало поставил. Нужно бы его поднять и заставить поставить правильно, но мне жаль будить. Пусть спит.

В такие моменты я думаю, что я значительно старше моих мальчиков. А там... Может быть, они старше меня. Нас же назначили двадцатилетними. Мы вечность вместе. Я устала от вечности. Я буду рада расстаться с моими мальчиками. Но думаю, что когда мы будем дома, мы будем вспоминать друг друга. Обязательно запоминать. Полковник еще будучи майором намекал, что мы забудем, но я ему не верю. Как такое забыть?

***

Ранним утром нас выбросило на место действия. Огнемёты мы, конечно, захватили. В такое место без огнемётов не ходят. Эти чавкающие зверюги разрезали нашу группу на несколько частей. Эти твари, с капающей из пасти слюной, что-то среднее между шакалами и гиенами, но безумно агрессивное.

Бой только начался, но нас уже осталась треть от личного состава. Мы не стали церемониться — какое отстреливаться? Мы их жгли. Поливали пламенем.

— Нам не выбраться, — сказал Восемьдесят восьмой. — Может, пойдешь с ними поговоришь? Может, договоришься? Мы вполне можем оставить этот город целым, не разрушенным.

Восемьдесят восьмой шипит от злобы. В нашей ситуации слова Сто второго, сказанные недавно, неуместны и глупы.

Мы взобрались на крышу дома, но оттуда было видно, что нас окружили и скоро наступит момент, когда эти твари начнут к нам прорываться по всевозможным лазейкам, пролетам и чему угодно еще. Мы никогда не знали, что за твари с нами сражаются, мы не видели, что стало с человеческими жителями этих городов. Мы выполняли приказ. Но сегодня мне кажется, что и не было в городах никаких людей. Может, я так себя просто успокаиваю?

Я дала слабину, я дала слабину впервые за всё время, пока я была в должности офицера.

— Нам не выйти, потому что мы здесь не в полном составе. Нас назад на базу не пустят. Часть тел разорвана. но еще хуже то, часть тел попросту съедена.

Мои мальчики отводили глаза. Они поняли, что я им скажу.

— Если я была вам всем хорошим командиром, то сейчас прошу — я не хочу, чтобы эти твари обедали мной. Сожгите меня. В пепел.

Я просила кого-то остаться в живых, я просила по сути дела пожертвовать собой, дать съесть свой труп этой мерзости. Не обязательно все разделяли мои мысли и чувства, но я их просила сделать то, что не положено по уставу.

— Я прошу.

Сто второй взял в руки огнемёт:

— Так нельзя, Тейси, — опять он поучает, что можно, что нельзя.

— Да чтоб тебя...

Глава 11. Всё на своих местах

Когда Иван ушел, Лялька-Ольга вымыла чашки из-под кофе. Составила их в сушилку, прошла в гостиную. На полке в гостиной неизбежно присутствовал портрет отца. Несмотря на то, что Лялька постоянно протестовала и убирала портрет, мама возвращала его назад. Не любила Ольга эти истории для детей, когда мама размещает в доме фото папы-летчика. Смотри, деточка, ты не безотцовщина. Был, был у тебя папочка, только вот погиб на самолетике и живет теперь на небе. Тьфу!

Лялька убирала фото. Мама возвращала. Да сколько можно?! Лялька давно уже не ребенок. Она взрослая, совсем самостоятельная женщина, которой любимый человек наконец-то признался, что сделал ошибку, решая не поддерживать ее фантазии о том, что, собственно, любовь есть и она «сильна как смерть». Только что-то от этого его признания всё еще хуже, чем в те моменты, когда они претворялись, что ничего нет и ничего не было. Никаких сюси-пуси.

Ольга взяла портрет, на котором был изображен молодой человек в форме летчика и в звании генерал-майора. Слишком юн он для этого звания. Ох, мама-мама! Ошибочка у тебя вышла. Лучше нужно готовить легенду. Продумывать. Хотела портрет вниз изображением положить, но удержала в руках, рассматривая и без того знакомое лицо.

Терпеть душевные муки именно в этот момент казалось особенно тяжелым. Вот с чего? Глупости всё. Не надо цепляться за эту банальщину «душевные муки». А как по-другому? Годы притворства, что вы друг другу никто, что не важны, что просто сели поболтать ни о чем. Знали же оба, что лгут, но лгали. В маминой комнате хлопнуло окно. Что-то часто мама забывает окно закрыть.

***

Мама Ляльки поправила очки и поздоровалась с некой светящейся субстанцией.

— Ого. Генерал-майор! До какого звания должен дослужиться?

— Уже дослужился, милая, скоро домой. Вот только есть проблема. Если и на этот раз они не поймут, что им дальше делать, я задержусь. Дочь же. Боюсь, опять здесь с балкона шагнёт, а там по месту отбывания наказания опять откажется от финальной части. Ты же не обидишься? Дочь она нам.

— Не обижусь. Не обижусь. Я понимаю. Это нас так наказали, что она к тебе попала. Потерплю. Потерплю. Ты знай, что я ни о чем не жалею. Потерплю. Помоги им. Даже если накажут тебя снова — помоги. Мне все равно, где нам быть вместе: здесь, там. Подожду.

— Она прошлый раз с балкона шагнула, а он пошел татуировки делать. Так его все осуждали. Мол, нормального так горе перенес: после смерти близкой подруги помчался красоту неуместную наводить. Ты, если что, подскажи ему — пусть опять делает. Вроде они там хоть немного, но работают.

— Как они? Как в той реальности им?

— Тяжело. Очень тяжело. Ее сильно наказали. Очень сильно. Разве ж можно из-за такой-то ерунды с балкона-то? Столько лет справлялась, а потом глупость такую сделала. Нужно было как-то переговорить с ним. Зачем она так? Он же правда как лучше хотел... Дурак, конечно. Ну кто не был молодым, тот не был дурным.

— Благими намерениями...

— Я понять не могу, в какой из реальностей у них сбой. По кругу уже много раз. Хоть бы в одной в разум вошли, оно бы и выполнялось везде всё правильно.

Мама Ляльки попрощалась с гостем и вышла к дочери. Прошла мимо комнаты внуков, потом через гостинную. Поправила в прихожей плащи и куртки, в том числе внуков и зятя. Вошла на кухню, из кухни — на балкон. Там она и нашла Ляльку.

— Ну-ка, безумная, марш в комнату, — мама Ляльки стала между ограждением и Лялькой.

— Он и сейчас думает о ней. Я-то думала, что он всё равно мой, а он думает о ней, о Марине, о том, что она была несчастна. Блин, Марина его, видите ли, была несчастна.

Лялька-Ольга села на корточки на балконе и закрыла лицо руками.

Мать караулила ее три дня. Пыталась рассказать, что пора бы подумать о себе, своей семье — совсем их забросила, незачем думать о какой-то там Марине и ее неудачном браке с каким-то там Иваном. Без толку.

Ольга не выходила из дома.

А потом по звонку матери пришел Иван. Ольга не хотела с ним разговаривать.

***

На крышу, где разместились остатки моей роты, опустился из неоткуда генерал-майор.

— Нужно потерпеть. Нужно гореть заживо. И всё. Всё. Девочка, закончится всё.

«Что значит гореть заживо? То есть нельзя меня зарезать и сжечь? Почему заживо? Я недавно обожгла легкие. Мне снова будет больно. Очень больно».

— Вы же сказали, что мы все будем дома, если мы его сломаем, а теперь новое правило. Я устала играть в эти сложные игры, устала от смены условий, правил.

— Не новые правила. Это их вторая часть.

Татуировки на руках, конечно, ничего не обезболивают, если предстоит гореть заживо. Сто второй пытался закрыть ее как-то руками, как-то защитить нарисованными символами. Нельзя защитить от настоящего огня. Жить вообще больно.

Они оба громко и истошно кричали от огня, которым их поливал кто-то из ее «мальчиков».

***

— Лялька, да послушай, да пойми ты... Ты ведь сама была согласна с тем, что нужно принять мою честность. А я не был готов строить эти твои воздушные замки, давать какие-то нелепые обещания. Да для меня и сейчас это дико звучит, что я оставил одни руины за своей спиной, что, как бы я ни старался поступать правильно, всё черти его знает как... И ты, и Марина, и Тейси...

— Да пошел ты к едрене-фене, Сто второй! Я не собираюсь из-за твоей тупости второй раз через ад проходить! Не собираюсь изображать из себя умненькую, которая поступает так, как ты хочешь. Эти идиотские отношения, когда ты непонятно на какой ляд «дружишь» со мной, притворяешься, что я тебе не нужна.

— Лялька, ну я же явился за тобой и «туда», и сюда пришел.

— Да сплошное туда-сюда. Я помню, я все помню.

И Ольга прикусывает язык. Больше никаких обещаний, что она всё отдаст, чтобы забыть, чтобы помнить, что она выдержит... Больше никаких обещаний.

И никакого псевдо-благородства. Или пусть прямо сейчас валит в тот самый вечный ад, из которого они только вчера вышли на крыше дома неизвестного города, где их жгли адским огнём. И больше никаких балконов, больше никаких воздушных поцелуев...

Книга полностью завершена в этом месте, но... Куда же без «но»? Какую любовь в книге хотел увидеть читатель, гадать не стану. В этой истории любовь была такой. А может быть, она есть, а может быть, ее и не было ни у кого из этих персонажей. Пусть это каждый решает сам в силу всего того, что есть у него на той самой базе, с которой каждый день Тейси уводила «мальчиков» выполнять задачу. Бонусом — эпилог, в котором кофе на некоторые случаи жизни.

Глава 12. Эпилог

Двенадцатый ходит на работу мимо дома Ляльки, а Сорок Третий работает у Ивана. Обоим «номерным» по тридцать девять лет. Двое из «мальчиков» давно умерли, еще до рождения Ляльки, но Тейси уже была «на базе», наказание отбыли, и теперь у них всё хорошо. Тридцать седьмой вышел из комы — его родители очень рады, но любимая о его коме даже не знает. Он сделал вывод — балкон ничего не решает. Как вы поняли, рота Тейси — «балконники». Генерал-майор, безусловно, вернулся домой. Лялька не удивлялась. Он погиб до встречи с Лялькиной мамой и не был бы на базе, но Лялькина мама спутала все его карты. Она была из «речкиных». Впрочем, это уже излишняя информация.

Некоторые браки совершаются на небесах, там даже дети появляются, но это не всегда безнаказанно.

Среди бывших «мальчиков» люди разного возраста. Некоторые присутствуют в жизни знакомых Ляльки и Ивана. Оба, кстати, мальчиков вспоминают, но на улицах не узнают. Это хорошо.

Мой добрый друг, читая другое произведение, заинтересовался кофе «От любви, тоски и печали». Рецепт этого кофе не особенно подлежал распространению, но с друзьями почему бы и не поделиться? Именно в этом произведении данный рецепт наиболее актуален.

Сорт зерен кофе не имеет значения. Кофе варят в старой заваренной глиняной турке на песке. Нужно налить настойку полыни, насыпать немолотые зерна кофе, добавить перца и соли без вкуса и с избытком. Довести до кипения и снять с раскаленного песка. Кофе подается в чашечке с трещиной, пьющему в лицо сыплют песок, желательно, чтобы попал в глаза. Какая разница, что так горько, солоно и больно? Никакой. Если нужно избавиться от любви, не тосковать и не печалиться по ней — пейте.

Друг мой отказался. Выбор правильный.

Вы хотите спросить, что с Лялькой и Иваном? Не спрашивайте — сказанного уже достаточно.

Sapienti sat.