За лесами

На том берегу

В темноте и глухоте плясали огоньки. То ли болотные, то ли светлячьи. Кто же разберет маленьких обманщиков, когда глаз не открыть?

Куда манили? Зачем шли? Отчего прилетели ко мне? Не знать бы ответов на те вопросы никогда, а то и дольше. Оттого, что и мать, и бабка учили – огоньки к добру не показываются, до света не доводят.

То ли во сне, то ли наяву я провела рукой чуть поодаль от себя – пустая, холодная земля.

Слух в тишине вернулся не сразу. Сначала пришел звон. А когда удалось его прогнать, воцарилось шуршание. Тихое. Мерное. К нему вскоре добавилось жужжание. Едва приметное людскому уху. Да только чужаки всегда говаривали, что у меня с ним нечисто.

Может, и правы были. Кто люд злобный разберет?

Пелена темная спала тоже не в одно дыхание. Для того сначала пришлось глаз приоткрыть. Присмотреться. Поморгать хорошенько. Снять с лица то ли тину, то ли бредень чей. А тогда уже и свет показался. Огоньки убежали. Попрятались.

– Тиш? – шепотом позвала я.

Никто и ничто не отозвалось. Лишь смешок какой-то послышался. А потом и вздох.

Пальцы зашарили в темноте. По холодной земле. По мокрой своей рубахе. Одна загадка хватала другую и тащила за собой третью. А вспомнить, как они появились и зачем нужны – никак не выходило.

Пришлось садиться, осторожно разлеплять оба глаза, чтобы морок отогнать. Оглядываться, да осматриваться.

– Так ты до самого заката будешь собираться, – раздался глубокий голос.

Я невольно вздрогнула. Собралась, прижав колени к груди. Обхватила себя руками. Перестала искать, сама не знаю чего.

Тут уж и свет подоспел. Загорелся малым солнышком. Подал лучик мне, как пясть. Коснулся тепло лба, щеки, носа. А после озарил лицо, да и мир вокруг. Показал, куда то ли Боги, то ли нечисть меня занесла. На какой берег выкинуло.

– Плавать бы научилась прежде, чем в реку сигать, – заметил насмешливо тот же голос.

– У нас и реки близко нет, и прыгать мне было без нужды, – осторожно ответила я.

Глаза искали говорящего. А тот прятался в свету, не даваясь. Показываясь лишь плотной тенью.

– Это ты там, дальше расскажешь. А мне не надо. Я тут не для того поставлен.

– А для чего?

Раздался глухой смешок. Потом перешел в карканье. И вернулся в мужской голос:

– Глаза открой, да оглядись. Может, тогда и вопросов станет поменьше.

Совету следовать не хотелось. На сердце лег плотный, густой, неприятный ком. Уши подводили. Никак не подсказывали, куда глядеть, чтобы найти хозяина голоса. А спросить не решался язык. Будто обижу кого-то. Или обозлю.

Пальцы коснулись земли рядом с левой ногой. Невольно принялись чертить. Водили из стороны в сторону, но глаз не подпускали.

Поначалу кожа чувствовала лишь прохладу. Ту, что хранится наверху. У воды. После ночи, тянущейся не один солнечный поход. Но чуть рука надавила, как пришло тепло. Живое, доброе, греющее в самую зимнюю стужу.

Вдруг стало страшно. И непонятно. Но еще боязней было спрашивать. Только загадки росли, а отгадки не торопились.

– Верно чертишь, несмышленая, – над самым ухом заметил все тот же голос.

А за ним последовал тихий хлопок. Мир залило светом. Отчего пришлось сощуриться, прикрыться свободной правой рукой. Зубы едва успели сомкнуть рот и не выпустить шипение, что обидит даже доброго духа.

– Можешь глядеть, – раздалось разрешение. – Бояться пока нечего.

«Пока» показалось зыбким. Но надежду подарило.

Я убрала руку с глаз, осмотрелась и замерла. За спиной шуршала река, что еще в верстах пяти выше по течению могла бы спускаться с гор. Впереди – холодная, но живая земля. И мужичок.

Он будто светился изнутри.

Русая борода в аккуратную, тугую косу убрана. На теле свежая рубаха с синим узором, подпоясанная нешироким шнуром. Штаны подкатаны, по краю все еще мокрые. А ноги так и вовсе босы. Уже и пальцы посинели от мороза.

– Налюбовалась? – насмешливо спросил и отошел чуть назад.

Его голубые глаза, похожие на ключ, бьющий из-под земли, внимательно рассматривали меня. Пока я в ответ не могла оторваться от него.

– А где Тишка? – невольно вырвалось у меня.

На лице мужичка появилось удивление. Он бросил быстрый взгляд мне за спину, на реку. Потом снова поглядел на меня, покачав головой.

– Одна была. У самого берега почти плавала. Думал, не успею тебя достать. Придется костры жечь по закату. А ты, – его глаза опустились вниз, губы расплылись в улыбке. – Сама все поймешь.

– Что пойму? – палец остановился, закончил чертить знак.

– Все. А пока вставай. Чаем тебя напою что ли.

Левая ладонь прикрыла рисунок, слепо начерченный на земле. Резко дернулась, ощущая обжигающее тепло. Оно тут же пробралось в сердце, распалилось там, согрело. И толкнуло вперед, только и успела встать, чтобы носом борозду не пропахать.

Избушка у мужичка оказалась ладная. Хоть и небольшая. Внутри крепкий стол, печь у дальней стены отчего-то. Одно окно, а света, как из десятка.

Хозяин ловко усадил меня на широкую лавку. На плечо небрежно бросил покрывало:

– Грейся. Сейчас чаю заварю, – замер, подумал что-то, вздохнул. – И накормлю. Кто знает, когда случится еще поесть чего из печи.

Спрашивать ничего не стала. Не принято так себя в гостях вести. Но и есть не торопилась. Говаривали, что в чужой избе не стоит и ложки не поднимать, пока другой не поест. А раз уж на иной берег занесло, так лучше мудрости старших придерживаться.

Ладонь все еще саднило от прикосновения с землей. Чем и оправдалась, отказываясь от угощения.

– Верно себя ведешь. Мудро, – одобрительно кивнул хозяин. – Вот и будем знакомы. Я – Бережной Батька. Слежу за рекой, вот таких, как ты, утопленников встречаю. Вглубь острова перенаправляю. Первые советы даю.

– Как утопленников?

– Раз в воде тебя нашел, значит – утопла.

Сердце забилось так сильно, что загромыхало в ушах. Я же к воде и близко не подхожу. Плавать не умею. Только там, где малыши играются. Или с Тишем. Он завсегда за руку держит, если глубоко.

Бережной сощурился, оглядел меня еще раз. Покачал головой:

– Так вот оно как. Чужую к острову прибило. Не померла еще.

Голова испугано, неуверенно кивнула в ответ. Хозяин тут же отобрал миску с кашей, отодвинул и кривую глиняную кружку.

– За братом пришла?

– Не знаю.

Он хмыкнул. Вздохнул. Покачал головой с каким-то укором:

– Не место тебе на острове. Надо до дому выбираться.

– Как?

– А это уже не ко мне вопрос. Я переправой не занимаюсь. Это тебе надо на тот берег, – мужичок указал в другую сторону от реки. – Там мой брат живет – Озерный Батька. Он тебе поможет. Если доберешься и правильные подарки принесешь.

Умолк. Пожевал ус. Поджал губы. А потом отмахнулся и выложил еще советов:

– Тебе, чтоб вернуться, надо подарить три жизни. И три жизни здесь оставить. Тогда кто-то дорогу подсказать сможет. Если правильно попросишь.

– Мне надо поначалу Тиша найти. Без него нельзя.

Хозяин вздохнул, с укором поглядел на меня. Принялся мычать, будто глубоко в думу ушел.

Я сидела тихо. Не мешала. Грела пятки о теплое дерево пола. Руки держала на столе, но подальше от посуды. Папоротник, что успела начертить на земле, отгонял от всего. Запрещал что-то в доме трогать.

– Ладно. Помогу.

Голос мужичка разорвал тишину так резко, что сердце замерло на два удара. Дыхание переперло. В глазах помутнело.

– Чтобы брата найти, коли его тоже сюда занесло, – Бережной Батька резко встал из-за стола, отправился к печи. – Придется тебе вглубь пойти. Откупиться чужой жизнью, тогда, может, с тобой и поменяются.

У дальней стены раздался грохот, шуршание, бряцанье. Наконец, хозяин избы вернулся, бухнул мешком на лавку рядом со мной.

– Вот, пригодится в пути.

На свет показалось яблоко, маленький узелок и искусно-вырезанный из хрусталя пузырек. Бабка про такие только рассказывала. А видать никому на роду не приходилось. Пальцы потянулись было к вещице необычной. Но их тут же обожгло.

– Не спеши, несмышленая, – насмешливо произнес Батька.

Он тут же принес котомку, переложил в нее все и протянул мне:

– Вот так и неси. А когда время придет, они сами к тебе в руки попросятся. Теперь ступай. День занимается. К закату тебе бы лучше на тот берег уже пройти. И не одной, раз хочешь своего Тиша найти.

Я подалась вперед, дождалась, когда хозяин избы повесит на шею котомку. Только после этого встала, низко поклонилась, приложила правую руку к сердцу:

– Благодарень тебе, Батька. За заботу, за совет, за тепло. Позволь отправиться в путь. Одари благословением.

Мужичок ухмыльнулся. Засветился вдруг изнутри. Провел шероховатыми пальцами по моей растрепанной голове:

– Иди, дочь славного отца. И пусть свет озаряет твою дорогу.

Я вышла из избы, повернулась к ней спиной. Чуть постояла. Не удержалась, развернулась, нарисовала в воздухе Огуни. И лишь после того отправилась прочь.

Сердце заходилось от страха, боли и щемящего чувства неизвестности. Но где-то там, в лесу на острове потерялся мой брат. И если не найти его до заката, то домой лучше уже и не возвращаться.

Никогда.

Пирожки с советами

Тропинки в лесу не нашлось. Видать таким, как я, случайным она не полагалась.

Высокие сосны, коренастые ели и редкие березы мешали пройти между стволами. Манили выскакивающими из-под земли грибами. Накрывали своими лапами, так и норовя запутаться в и без того растрепанной косе.

Папоротник все еще жег ладонь, не подпускал ни к чему живому. А может, и к неживому. Про места эти мне ничего известно не было. Только обрывки сказов, да бабкиных баек.

Оттого приходилось идти, наклоняясь, оборачиваясь, прижимаясь к стволам. Но ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться. Хоть порой и хотелось обнять березку. Попросить у нее сил. Пожаловаться на нечаянный путь, что достался. Спросить о Тише, где его искать.

Да только огонь внутри не подпускал. Отгонял думы горькие. Заставлял шагать, не оглядываясь.

Будто за спиной и земля уже сгорела. Или волна речная поглотила всю округу. И избушку, и Батьку-добряка, и берег, и песок, и даже надежды, что теплились в сердце, когда нога ступила в путь

Думы становились все горше и больнее. Дорожка (коей и без того не было) порастала цепкими черничными кустами.

Завиднелся вдали огонек – невысокая рябина приглашала к себе угоститься яркой ягодкой. Присесть под низкими веточками. Потянуться к ней, проверить, созрела ли. Да только тут же ухо резанул шум, заставил обернуться, соступить с намеченного пути.

Свист обрел очертания и порядок. Зазвал совсем в другую сторону. Ту, с которой солнце редко всходит, да чаще перешагивает, чтобы уйти за горизонт.

Послышалась тихая брань. Слов не каждый различит. А кто сможет, так сразу позабыть захочет. Или ушами, щеками загорится от стыда. Мать говорила, что такого и подумать нельзя. А уж молвить, так и вовсе без языка остаться можно. Или с шишкой на макушке. Как уж обиженный решит.

Голосок тоже казался странным. Неприятным. Чужим. Но теплым.

Может, от того, что с жаром бранился. Может, от того, что сам горел, как лучина в темной избе. А все же поманил к себе. Заставил повернуть, на удар сердца позабыть, что другой берег ищу.

Пусть ухо мое и чутко. Да не научили меня находить, откуда шумит. Чтобы точно идти.

Чаще приходилось поплутать. Постоять на месте, будто столб, глазами поискать, где шевелится. Потом уж снова пару шагов сделать, замереть, прислушаться еще. Понадеяться, что сам откроется, кто кричит, ругается.

А только никого не казалось нигде. Лишь шум, свист, брань забористая. Тишине места в этой круговерти становилось все меньше.

Губы подернуло улыбкой. Ноги сами пустились в дорогу. Порой отступая, чтобы уйти от еловой лапы, так и желающей шлепнуть по носу. А порой приседая для пущей неприметности.

Лесу гостья не нравилась. Не привечали меня ни деревья, ни кусты. Даже грибы поманят, поманят, а как поближе живую душу приметят, так сразу под землю прячутся.

Потому-то Папоротник все жег и жег ладонь, лучше слов говоря, чтоб береглась. Не хватала чего ни попадя, не трогала ни березок родных, ни сосенок смолистых. А шла на звук и готовилась. Только к чему? Того он и сам не ведал. Или не говорил – сердце молчало.

– Ух я вам! Дуры хвостатые! –голос тихий, но глубокий, будто гул в дубовой бочке, раздался совсем недалеко. – Вот придете ко мне по осени, когда жрать будет нечего. Угощу я вас. Ох угощу!

Брань продолжилась злобными обзывами, больными словами. На такие не обижаться надо. От таких лучше сразу бежать. Чтобы по голове не ударило и к земле не прибило.

Я застыла, притихла на кромке чего-то, что другой назвал бы полянкой. Только от елани тут осталась одна память – деревья близко подступили, оставили небольшой кружок чистым. Да и на том уже виднелись саженцы – неловкие, тонкие, как весенняя трава.

А посреди того лобного места возвышалась печь. Три зимы назад выбеленная, уже потрескавшаяся от непогоды и солнца. Подкопченная у щек, с пустым подпечьем.

Глаза искали, кто ж ругается, бранится. Кто кричит так, что с другой стороны леса ухо услышит, если постарается. Только ничего видно не было. Лишь печь необычная, без дома, без стен, без огня и гора шишек вокруг. Тяжелых, сосновых, все еще пахучих.

– Уууу, гадины! – раздалось из устья и на землю упала заслонка.

Тут же показался хозяин голоса – совсем маленький мужичок-старичок. Лохматый, с растрепанной бородой. В рубахе с грязным от сажи и копоти рукавами.

Только глаза горят, как тот огонь, что в печи должен пылать. Кулачки в разные стороны показывает. Руками размахивает. Бранится, на чем свет стоит. Рычит, будто мишка переодетый.

И моргнуть не успела, как рядом с печью упала новая шишка. Такая же крупная, будто яйцо из дерева вырезанное. Бухнула так громко, что и трава не смягчила.

– Чтоб вам под зиму без запасов остаться. Чтоб дупла ваши бурундуки, да филины позанимали. Чтоб дети без хвостов нарождались.

Ругань и брань старичка не прекращалась. А лишь больше лилась, путаясь в бороде и становясь колче и больнее. Щеки красные, будто не в печи, а в бане сидит. Разъярился, остановиться уже не может.

Не удержалась, пожалела бедолагу, вышла к нему. Рядом раздался свист. Заставил чуть отойти, снова застыть.

Тут и новая шишка прилетела. Ударилась о стенку. Под ней побелка паутинкой пошла. Принялась осыпаться на землю белым снежком. Вызвала новые рычания и крики, залила лицо большей краской. Того и гляди парок через макушку пойдет.

Пока разглядывала и прислушивалась к печному человечку, и мне в голову больно прилетело. Послышался стрекот, словно кто смеется или в ответ бранится, не по-человечьи.

– А ты чего застыла? Тоже дура, только без хвоста? – обратил на меня внимание старичок. – Не стой, как дым от мокрого полена. Шевелись. Закидают же!

В спину снова больно ударило. Я обернулась, осмотрела ветки сосен, окружавших поляну. Брови сами от удивления по лбу полезли. Еле остановила.

На ветках же туда-сюда скакали белки. Не меньше десятка. У каждой в лапах шишка едва ли ни с них размером. Того и гляди свалятся с добычей. Только вот никто не собирался убегать. Наоборот – стоят, ждут, а потом как бросят. И прямо в стенку.

Новая трещина, новый вой и крик мужичка. Новый стрекот на ветке.

– Что же вы так? Не по-соседски это, – обратилась я к белкам, сама не зная, чего ожидать.

Оттого не успела и сообразить, как получила новой шишкой по лбу. Шикнула, отругала себя за невнимательность. Но растирать не стала – без толку.

– Ха! – громко крикнул старичок. – Говорил же – не стой. Закидают и имени не спросят.

– А что делать?

Он смерил меня удивленным взглядом, говорившим больше любого слова. Пожевал губы, спрятанные в бороде и усах. Отмахнулся:

– Сама думай. Можешь убежать. А можешь поплясать вон с теми.

Его рука указала на ветки. Оттуда снова прилетела шишка. Опять попала в меня – в самую спину.

– А чего так злятся? Побранились? Или чем не угодил? – не удержалась от вопроса.

– Растопки не хватает. А они жадничают, – фыркнул печной хозяин. – Знают, что мне не спуститься, не собрать. Дразнятся, хвостатые.

Я повернулась к лесу, с укором поглядела на насмешниц. Покачала головой:

– Зло потом недобром обернется. Зима и сюда доберется. Как же вы соседствовать будете? Кто согреет?

Вместо ответа снова просвистела шишка. Мимо уха. Едва успела сделать шаг в сторону. Тут и пришло хитрое решение. Захотелось невдруг поплясать, как бабка учила. Вот притоп, мах от плеча и прыжок в сторону, подальше от места, где стояла.

А туда уже новая шишка упала. Только до меня не добралась.

Снова мах, снова притоп, поворот. Заслонить собой устье печи, шепнуть:

– Огонь еще есть?

– Тлеет потихоньку, – опешив, тихо ответил мужичок.

Я лишь кивнула, бросила вдогонку:

– Тогда отходи. Растапливать будем.

И снова в пляс. Опять шишки собирать и ко времени от них отходить. А на ветках стрекот все громче. Белки гомонят, ругаются, снаряды побольше, потяжелее, поплотнее подбирают. Уже в четыре лапы бросают, чтоб самим на поляну не упасть.

Мне же только того и надо. Распалить и их, и себя, и печь, чей жар уже спиной чувствовался.

Вскоре маленькие хозяева леса устали в пустую бросаться. Начали отступать. По одной прятаться в ветках, подниматься выше, что-то оттуда пищать и исчезать. Будто и не было их тут никогда.

– Ха! Съели! Вот вам, а не пирожки и медовые лепешки к зиме! – старичок за спиной ликовал, кричал и даже приплясывал, стоя на шестке с самого боку.

Видя, как поляну покидают последние пушистые хвостики, я остановилась. Попробовала отдышаться, почувствовала, как задрожали ноги и загорелись ладони, не подпуская ни к чему, чтобы сесть или прислониться.

– Ну ты и молодец, девка! – обратился ко мне мужичок. – И этих прогнала, и огонь распалила. Хвалю, не каждый бы осмелился. Всякий мимо бы прошел.

Он затих на удар сердца, присмотрелся, удивленно приподнял густые брови:

– А живой так и вовсе бы не показался. Не его это дело.

– Но мое, – возразила я, мотнув головой, чтобы отогнать налипшую на лоб прядку.

Печной хозяин пожал плечами, сел на краешек шестка, свесил ноги в лапоточках. Присмотрелся ко мне еще раз, нахмурился:

– Дальше б тебе идти надо. Вон, солнце на пол-ладони уже поднялось, скоро зенит. Если хочешь домой вернуться, нельзя останавливаться.

Его голос изменился. Подобрел, окрасился в нотки заботы и теплоты. Руки нырнули в устье, будто ему жар вовсе и не враг. Достал оттуда три пирожка, оглядел их со всех сторон, подул и бросил в меня.

Не успела я и шагу сделать, как румяное угощение застыло передо мной, чуть повисело и нырнуло в котомку.

– Благорадень, добрый человек, – сорвалось с языка.

– Ну, человеком меня давно никто не называл, –расплылся в довольной улыбке старичок. – Да и есть тебе их нельзя. Сама знаешь. Здесь живому ничего нельзя. Только нужно и должно.

Я растеряно огляделась по сторонам, одарила мужичка вопросительным взглядом.

Он все понял без слов. Кивнул, продолжил:

– Дам тебе еще два совета, к тому, что ты уже услышала. Не говори ни с кем по дороге, это раз. Не верь всему, что глаз увидит, это два.

– Но как же тогда?

– А никак. Все советы дельные. Но не все для тебя полезные. Сама решай, чему следовать, а что к вечеру в огонь бросить, если до Озерного Батьки доберешься ко времени.

Голова невольно качнула в отказе. Глаза принялись искать выход с поляны. Печной хозяин заметил то, вздохнул:

– Пришла за кем-то, видать. Не саму тебя река принесла.

Ответа не потребовалось. Он и сам все понял, кивнул, посмурнел:

– Тогда выбирай совет с умом. А идти тебе туда, к закатной стороне. Как солнце уходит за горизонт, так и ты сможешь вслед за ним отправиться. Одна или с кем-то – решать уже тебе.

Старичок дернулся, резко выдохнул, оправил рубаху:

– Все. Я тебя за заботу отблагодарил. Советов надавал. Дальше ты сама. Но если, – притих лишь на удар сердца, по-доброму улыбнулся. – Если не успеешь. Приходи обратно. Пирожками угощу. Теплом поделюсь. Не замерзнешь зимой. Ни ты. Ни тот, кого ищешь.

Чуть подумав над его словами, я склонила голову, прикрыла глаза:

– Благодарень тебе Печной Батюшка. И за совет, и за тепло, и за угощение. Дадут Боги, не увидимся. А если вернусь, так прими, как родную.

– Не сомневайся. Мне такие ловкие всегда нравились.

Макушки коснулось что-то горячее. С ладони спал жар:

– А это больше не пригодится. Ты уже сама урок усвоила.

Я невольно улыбнулась и перешагнула кромку леса. Снова вернулась к пути, деревьям, кустам. И затылком чувствовала, как с веток за мной следят десятки крохотных глазок, готовых в любой момент метнуть шишку потяжелее.

Старые воды

Папоротник больше не жег ладонь. Не бил по рукам, едва коснуться чего-то захочется. Да только и охота что-то держать прошла.

Прав был Печной Батька – урок я усвоила. Поняла уже сама, что и в лесу, и на полянах все подряд лучше с далека рассматривать. А брать можно лишь тогда, когда само попросится.

В думах и воспоминаниях привела меня неведомая, поросшая тропка к новой кромке.

На эту пору кусточки не разростались вокруг поляны в объятиях. А обходили место полосой, будто строясь в рядок и пускаясь в странный, длинный хоровод. Или ручеек, в который молодухи деревенские играть любили.

Подняла я глаза, оглядела ширь просторную, открытую любому живому и неживому.

То оказалась дорога. Старая. Позабытая. По такой давненько колеса не катились, сапоги не топтались. На другой же стороне показался белый камень. Мхом поросший, с трещинами, будто узорами.

Переминулась с ноги на ногу, огляделась по сторонам. Вдруг и тут белки или кто крупнее поохотиться захочет.

Голову беречь надобно. Сколько она мне еще пользы и добра принесет прежде, чем Тиш найдется? А то и после. Когда придется задачку с жизнями решать. Советов-то надавали, даров полную котомку сунули. Только делать что с ними никто не сказал. Оттого приходится стеречься, шишки, корни и бревна обходить. Чтоб последний ум не растерять.

Камень старый, заскорузлый стоял тут давно. Вот и ветер его уже под себя высек, и мох своим домом сделал.

Пальцы невольно на ладони начертили Долю. Губы знак повторили. Тут же сердце снова загорелось, как там, на берегу. Язык к небу прилип. В горле пересохло то ли от страха, то ли от жара.

Ноги сами собой сделали первый шаг. Словно кто в спину толкнул.

Чем камень ближе становился, тем меньше обычным, неживым казался. Сначала завиднелась его макушка – будто верхушку срезали, как с праздничного пирога шапочку, что для малышни оставляют. После уже темнота с пустотой явились.

На душе потяжелело. Котомка потянула к земле. И лишь ноги продолжили идти, как ниточкой привязанные.

Колодец здесь стоял давно. Может первым его и вырыли, обложили. От него дорогу провели, чтобы люд сухим не ходил. Жаждой не страдал. Потому и меня к себе потянул, что пила не помню когда. На том берегу?

Да только на самом подходе тревожно стало. И воды больше не хотелось, и глаза так и норовили сами закрыться, уйти от глади, плескавшейся слишком высоко.

Не нашлось рядом ни ведра, ни ворота, ни какого сосуда, чтобы жажду утолись. Ни лавки, ни бревна, чтобы ногам отдых дать. Будто каждому нужно свое принести и уйти поскорее. До того, как хозяин к себе утянет или плату потребует.

Я остановилась за шаг до каменного венца, замерла, прислушалась.

От воды шел звук. Будто кто говорил внутри. Но не звал, не пел, помощи не просил. А лишь вел разговор, как обычно среди люда живого бывает. И голоса показались знакомыми – девичий и молодецкий.

Слух не подвел, быстро узнала себя и Тиша.

Сердце бухнуло в ушах. Опустилось в живот, засосало, скручивая нутро в узел. Больно ударило и вернулось на место. Будто никуда и не пропадало. Руку с Долей обожгло. А после она сама собой потянулась к окладу, коснулась его и заставила посмотреть внутрь.

По водной глади пробежала мелкая рябь. Точно игривый ветерок мимо пронесся, да свой след оставил.

А после все распрямилось, застыло. Стало зеркалом. Непростым, чуть сверкающим. Сквозь небо не было видно ни дна, ни стенок. Зато показался холм, а на нем двое стояли и бранились.

В высокой, худой фигуре с русыми вихрами на голове даже со спины я легко узнала брата. Нескладного для своих зим. Упрямого, аки дрын.

Себя же глаза признавать никак не хотели. Девчонка с тугой косой, без ленты и венка, топала босой ногой и размахивала руками. То грозила небесам, то кулаком молодцу, смурно глядевшему на нее.

У меня перехватило дыхание. Стало тошно. Помутнело и закружило. Память и вода зло тыкали меня носом в мою студь.

Как я за руки его хватала. Как грозилась в реку уйти. Как кричала, что одна тут не останусь. Пойду в город счастья искать, если он Мирку в жены возьмет. Всей деревне расскажу про его мокрые детские порты. Про то, как на заборе повис, а я – младшая – его снимала.

Сколько злого, недоброго тогда наговорила. Обидела не за что. Отпугнула. Оттолкнула от себя.

Благим делом оправдалась. Отмахнулась от злобности своей. Сказала, что так лучше будет. И Тишу, и семье. И Мирке этой пакостной. Чтоб у нее изба с краю встала и за Лешим ушла.

А все из-за одной шутки. Единственной. Сгоряча брошенной. Меня задевшей за больное.

Нос втянул воздух. Громко, смачно, будто последний. Глаза защипало. Кулаки с силой уперлись в венец. Голова откинулась к небу. Лишь бы туда не глядеть. Не вспоминать, как капризничала и детством баловалась.

И ведь победила. Заставила Тиша остаться. При себе, при отце и матери, при бабке, при кузне. При доме. Несчастного, одинокого. Как и прежде моего.

Сердце снова бухнуло. Сбило с ног. Заставило замереть, сжав зубы. Уговорило глянуть на гладь. Досмотреть. Дожечь себя стыдом и обидой. Докормить зло, что лишь огнем вытравить можно.

Только больше не было там нас. Один братец мой стоял. А рядом баба чужая. Странная, серая.

И Тиш в несвоей рубахе вдруг оказался. С узором синим, неправильным. Такие на прощальных нарядах только вышивают. Когда хворост собирают, чтобы в дальний путь отправить.

– Нет, – прошипела я, невольно подаваясь вперед.

Тут-то вода меня и ухватила. За свесившуюся котомку. Потянула к себе. Позвала вину смыть. Жизнями обменяться.

Руки крепко уперлись в камень, ноги, будто в землю вросли. Лишь плечи тянет, да голову клонит. Так и требует уплатить за стыд чужой и свой. Смыть позор. Вылить в доброе и чистое.

– Рано еще, – чувствуя мокрое на глазах, закричала я и подалась назад.

Всей силой дернулась, за лямку ухватилась. Дары запросто так отдавать не захотела.

Тут из котомки вывалилось яблоко и водная гладь, как по приказу, успокоилась. Притихла. Снова мелкой рябью пошла. А потом и вовсе заплескалась, как положено обычному колодцу.

Я больно упала на землю, потерла ушибленное место пониже спины. И с голос разрыдалась.

Мне ли ни знать почему на Тише рубаха прощальная? Мне ли ни виниться за его пропажу? Из-за меня река забрала братца. Из-за моей глупости и наглости. Негоже младшим так себя вести. Старшим угрожать, словами злыми бросаться.

Чего не промолчала? Даже мать с отцом благословить были готовы. А я, я…

Слезы закрывали мир плотной пеленой. Рыдания заглушали любой звук. Протруби сейчас под ухо мне кто – не услышу. Продолжу себя жалеть и виниться перед всеми. От рода до Богов.

Солнце бы уже зенит перешло и к своему уклону направилось, пока я тут ревела. Остаться бы мне тут, а после к печи вернуться. Чтоб от белок охранять.

Да только что-то больно стукнуло прямо в лоб. С неприятным шлепком и глухим ударом. Пальцы невольно коснулись ушиба, ощутили мокрый, липкий след. Замерли на единственный вдох. Принялись по подолу шариться.

Сквозь застывшие в глазах слезы разглядеть ничего не получалось. Отчего что-то твердое и влажное никак не давалось ни в руки, ни на вид.

Пришлось стирать рукавом свою слякоть с глаз и носа. Моргать и дышать, отгоняя остатки обиды и стыда. Вглядываться в оставшуюся муть, будто туман, гадая откуда тут белки и новые шишки.

Да только то оказался не запоздалый привет от лесных хозяек.

На коленях лежал огрызок. Тот самый, что еще недавно был яблоком, врученным мне Бережным Батькой. Что должен стать то ли даром, то ли новой жизнью, то ли откупом для ухода из этих мест.

На меня глядели быстро темнеющая мякоть и глазки-семечки. Коричневые, чуть поблескивающие от сока. Будто живые, с ожиданием внутри.

Я невольно улыбнулась, стерла остатки соплей и слез. Покрутила все, что мне вернули от первого дара. И рассмеялась. Даже колодцу не нравится, когда подле него рыдают. Что ж тогда о людях говорить? Чего ради бабий рев разводить?

Семечки сохранились, память тоже. Баба та Тиша еще за руку не взяла. Вглубь не повела.

Значит, и мне нечего рассиживаться. Себя жалеть. Надо думать, обряды вспоминать и дальше идти на поиски. Пока солнце светит и на той стороне Озерный Батька переправой заведует.

Доля с ладони уже совсем сошла. Перестала и жечь, и греть. Осыпалась на землю, удобрила пустым жаром.

Так и я встала, стряхнула мелкий сор с рубахи. Огляделась. Поклонилась колодцу с благодарной улыбкой на губах:

– Благодарень тебе, отец всякой воды и жизни. Помог и недорого за совет взял. А мне пора. Надо братца найти.

Пальцы ловко начертили на камне Хорса. На каждой линии вдруг быстро вырос мох, придавая знаку видимость. От венца раздалось странное, живое тепло. Прошлось волной по волосам, пригладило плечи. Освободило от студи.

Ноги сами повели меня в путь. По дороге, что много зим не чувствовала ни колес, ни копыт, ни сапог, ни пяток.

А за спиной послышался легкий треск. То в колодце проклюнулось яблочное семечко. А на сердце – надежда.

Шелест и звон

Старая, позабытая дорога снова привела в лес. Да только не обратно, откуда вышла, а в другой, чудной и непривычный.

Не было там ни диковинных деревьев, ни зверья сказочного. А все же солнце освещало кроны, что синевой и тиной переливались. Тропка, как живая, то подскакивала, то в кустах пряталась. Никак не хотела, чтоб на нее девичья нога ступала. Баловалась, да капризничала, будто дитя малое.

Чуть постояв, подумав, как быть с такой проказливой стежкой, я улыбнулась, коснулась котомки и вздохнула.

Попросить за добрый путь у Лесного хозяина надо бы. Да только из даров рано что-то отдавать. Руки не тянулись туда, не перебирал и ум, что бы могло пригодиться. Оттого невольно начертила прямо на тропке Птиц, залюбовалась как пыль красиво в узор складывается, вдохнула и выдохнула, прикрыв глаза:

– Дня тебе славного и светлого, добрый Батька. Позволь дорожкой мирной и тихой пройти через твои владения. А коли мало отдам, возьми, что потребуется, когда путь к концу подойдет.

Промолчали и деревья, и кусты. Не послышалось ни шуршания, ни птичьего пения.

Вдруг на сердце тревожно стало как-то. Не от безлюдья или другой какой души живой. А от того, что даже линии на начерченном узоре стали меняться, путаться. И вот уже не Птицы под ногами, а обычные полоски, да кривульки.

Тут бы обратно отступить, сойти с тропки, на дорогу вернуться. Только нельзя. Где-то за лесом этим Тиш.

Пальцы собрались в кулак, зубы скрипнули от бессилия. Вспомнился колодец, привиденный холм, баба в мертвом венке. Глаза снова защипало, нос щекотнуло больно, сильно.

Я мотнула головой. отогнала и обиду, и слезы, и беспокойство. Сейчас не себя жалеть надо. Не у Лесного Батьки милости просить.

– Раз не пустишь и дороги не дашь, – сорвалось с языка раньше мысли. – Сама пойду. Пусть и дольше, и кривее. А мне надо. Прости, коли где наступлю на гриб или ягоду какую придавлю. Не со зла. Чужого не возьму, но и моего тогда не проси.

Где-то наверху послышалось шуршание. Тело налилось, выпрямилось, как веревка для белья.

Глаза невольно пошли следить за звуком, что несмышленое ухо уловило. Еле нашли в ветках над тропкой темно-серое пятно. Круглое, пернатое. Страшное. Неужто Лесной Батька сразу решил за наглость наказать и прогнать незваную гостью?

Снова всплыл в мыслях братец и его спутница. Ноги будто в землю вросли, пальцы в котомку вцепились:

– Ты, хозяин, меня не пугай. Ты словами скажи, чем не угодила. Или дай пройти. Не забавы ради по твоим владениям бродить собралась.

Среди тишины послышалось тяжелое уханье. Плечи дернулись от неожиданности. Но ни шага назад не сделала. Лишь колени присогнула, чтоб легко увернуться, если вдруг понадобится.

Пернатое пятно открыло глаза. Осветило лиственную темноту двумя большими желтыми огоньками. Нарисовало на моих губах улыбку:

– И тебе, дядька Филин, доброго дня. Вроде ж и солнце лишь до зенита добралось. А тебе чего не спится?

Лесной страж снова ухнул. Перелетел с ветки на ветку, дальше от тропки и от кромки. Будто позвал. Или пригласил.

Я благодарно кивнула и последовала за ним, вскоре потеряв его из виду и слуху. Да только смелости он прибавил достаточно, чтобы больше не ждать дозволения Батьки. Оттого и не глядела больше так высоко, выискивая. Но знала, что просто так филин не пропадет. Будет следить, что гостья творит.

А если провинюсь, то и наказать сможет.

Только чем дальше в лес, тем чуднее он становился. Сначала зазвенел, как зимние сосульки. Запел песенку холодную, переливчатую. Будто кто из детворы палкой бил по обмороженным веткам или льдинкой о льдинку.

Снова слух подвел, не подсказал, где искать красоту природную, да чуждую.

Пришлось застыть, словно опять вкопалась. Глазами пошарить. Оглядеть округу. Опять встретиться с филином. Удивиться ему. Мысленно помощи попросить. Вздохнуть, да дальше самой пойти.

Вскоре и засверкало меж ветвей. Точно кто-то стеклышко под солнечный лучик подставил. Вот тот-то зайчик и привел меня на звук.

Показались тогда березы, красивые, высокие, статные. Только на ветках вместо листочков пузырьки висели. Такие же, как Бережной Батька выдал, да в котомку уложил. Пальцы невольно коснулись ноши, пошарили внутри. Все тело замерло. Дыхание остановилось. Память, аки молодая кобыла, побежала по полю.

У колодца только яблоко падало. Да и то огрызком вернулось.

Там все дары еще на месте были. Ничто не пропадало. По дороге никто не встречался. Мимо не проходил. Не равнялся. Ни касался. В скарбе моем не рылся. Даже кусты не шевелились. Невидимок не открывали.

А все же внутри, в котомке оказалось пусто. Только мешочек в уголке завалялся и лежал там тихонько. Неприметный.

Березовые ветки снова запели звонкую, хрустальную песню. На глазах навернулись слезы. Ноги подкосились, заставили сесть на траву, бессильно опустить руки. Хотелось снова рыдать в голос и клясть всех, кто такие шутки шутит. Да только некого винить, кроме своей раззявости. Сама виновата. Сама не уследила.

– Ты, Батька, ответа не дал. Только дядьку Филина прислал поглядывать. Так зачем же плату за проход берешь, раз тропку спутал и игры затеял? Так добрые дела не делаются.

Говорила я от всего сердца. Не крича, но и без вины в голосе. Пусть без дозволения, а в лес пустили. Дары все тихо отобрали. По кустам и веткам рассовали. Как мне теперь дальше идти? Как советы выполнять?

Я прикусила губу и сощурилась. Кто б со мной ни стал играть, плохо знал, что даже мышь может огрызнуться. Если ее в уголок загнать и веником прикрыть попробовать.

– Найди, найди, найди, – пели ветки, переливаясь хрустальным звоном.

– Ищи, ищи, ищи, – насмешливо вторил им ветерок.

Пальцы перебирали воздух. Вдруг сорвали травинку, прошлись вдоль всей длины. Принялись узелок вязать. Скрутила, один кончик в петлю просунула, поверх него и второй нырнул. Первый понизу пошел. А братец его через три перекрытия, да в норку.

Вот на меня уже глядела Неваляшка. Такая, как бабка учила вязать, чтобы всегда на ноги вставать, если удар сильный пришелся.

Я улыбнулась, дернула узел за кончики, сжала в ладони и перевела взор на пузырьки. Те продолжали красиво переливаться на свету и звенеть, будто колокольчики в ветренную погоду. Глаза сощурились, слова сами собой вылетели:

– А ведь найду. Так просто не отгонишь.

Вставать оказалось легко, будто кто плечо подставил или руку подал. И до дерева никто не помешал дойти.

Лишь филин посматривал на меня с ветки. И ждал. Больше даже не ухая, не отпугивая. Может, и вовсе заснул. Как-никак день стоит в разгаре. Ему силы на ночь негде взять будет, если за мной приглядывать.

Пузырьки дразнились пением и игрой света. Так и просились лечь в ладонь, показать свои бока. Звонко рассмеяться и пропасть.

Только сейчас подумалось, что зря тогда, в доме у Бережного Батьки плохо дары рассмотрела. Ни руками не потрогала, ни глазами не окинула хорошенько. Только и смогла, что поблагодарить, да скоро убежать прочь.

А теперь уж и не знаю, как искать.

Сердце вдруг кольнуло, сжало и перевернуло. Оно бухнулось о грудь, о спину. Вернулось на место, уговорило испугано вдохнуть. А потом толкнуло, руку повело. Заставило палец осторожно близко подносить к каждой ветке и ладонью от света прикрывать.

Вот так тенью и солнцем вышло найти мой, единственный настоящий пузырек. А как сорвала его, будто спелую сливу, так остальные и пропали. Растворились, сменившись зеленой листвой.

Из кустов раздался смешок. Тропка вдруг под ноги прибежала. Смирно легла. Вернула Птиц на место.

Я убрала добычу обратно в котомку. Ощутила липкую влагу, улыбнулась. Похлопала ладонью по внешней стенке, поправила лямку. Приложила руку с Неваляшкой к сердцу, прикрыла глаза и низко поклонилась:

– Благодарень тебе, Лесной Батька за урок. И за помощь. Проси подарок раньше срока, все исполню.

Тропка вздыбилась пригорком, вернулась на место. Явно позвала за собой.

Спорить никто не стал. Да и ноги болели от долгого стояния. За спиной послышалось шуршание. Мой неразговорчивый спутник продолжил пригляд. Или решил проводить до кромки, чтоб не заплутала. Кто их знает, ночных стражей, что не спят при свете солнца.

Много по пути еще удивляло.

То яблоки на кустах вырастали. Заставляя снова нырнуть в котомку и с облегчением выдохнуть. То заяц выскакивал на тропинку, рычал, будто могучий серый волк, и скрывался в траве. А оттуда слышалось испуганное фырканье лисы.

Вдруг маленькие, желтые цветочки на обочине засветились, засияли, как крохотные солнышки, потянулись ко мне.

Я невольно остановилась, присела, подставила руку. Замерла, ощутив прохладу. Резко отпрыгнула и нахмурилась. Блеск тут же потух. Лепестки опали. Ушли под землю. Над головой послышалось довольное уханье.

– Недобро так над гостями шутить, – в моем голосе просквозил укор. – Даже если он нежеланный.

– Ты зла не держи, – спокойно послышалось из низеньких кустов.

Глаза принялись шарить по тому месту, где ухо уловило голосок. Тело снова напряглось, застыло, как камень. Лишь ноги запружинили, готовые подскочить и побежать.

– Не боись, больше играть с тобой не буду.

На тропку вышла старушка. Сама ростом не выше полевой ромашки. В рубахе чистой, с зеленым узором по вороту и рукавам. Подпоясанная желтой лентой, будто солнечным лучом одежу подхватила. А глаза такие яркие, синие, как лесной ручеек:

– Ты уже себя показала. Нет в тебе плохого. И намерение честное, искреннее. Помочь советом, как Печной Батька не могу. И подарок не сделаю, как Бережной. Уж прости. Но из лесу выведу. Больше играть с тобой не буду.

–А взамен? – осторожно прошептала я. – За помощь полагается плата.

Лесовичка оглядела меня внимательно. Обдала доброй, теплой улыбкой. Махнула рукой на сомкнутую ладонь:

– Подари мне свою Неваляшку. Тебе она после леса ни к чему будет. А я, может, ей дело найду. Тут таких, как ты, мало ходит. Скучно бывает.

Голова медленно кивнула. Пальцы разомкнулись, показали помятый узелок.

– Вот и договорились, – проговорила старушка. – Идем. Провожу тебя. Чтоб зайцы не пугали, и трава за ноги не хватала.

Переправа

Тропка и Лесовичка вывели к окраине так скоро, что я и удивиться не успела.

Да и не приходилось больше – никто под ноги не выпрыгивал, по обочинам не рос. Будто домой вернулась, по грибы пошла. А Тиш где-то впереди затерялся. Сейчас хихикнет и выскочит, медведем зарычит, рассмеется, глядя на мои сверкающие пятки.

Я улыбнулась от воспоминаний. Почувствовала тепло, что разлилось от сердца.

Старушка покачала головой, приметив это. Но говорить ничего не стала. Продолжила вести, больше не оборачиваясь. И слова не молвив до самой лесной кромки, спрятавшейся за густыми кустами переспевшей черники.

Рот вдруг наполнился слюной. Память и живот подсказали, что с самого пробуждения мне не удалось ни поесть, ни попить.

Руки сами потянулись к ягоде. Сладкой даже с виду, да крупной, будто мелкие яблоки. Ветки покорно склонились навстречу, показали самые урожайные места. Даже листочки шевельнулись, словно их ветром сдуло.

– Ты бы не спешила, – спокойно произнесла Лесовичка.

Тут же опомнившись, я обернулась к старушке и кивнула. А та чуть подумала, добавила:

– Если хочешь что-то найти и домой попасть, не ешь тут ничего и не пей. А коли придется, отдай взамен дар из сумки. Может прок какой и выйдет.

Она снова смолкла. Поглядела на черничный куст, поникший от хозяйского взора. Листочки свернулись вокруг ягод, пряча их, будто глаза от стыда. Лесовичка помяла Неваляшку и по-доброму улыбнулась:

– А ведь говорила, что у меня для тебя советов не будет. Эх, совсем одичала. Первой встречной все рассказываю.

Мы улыбнулись друг другу. Кивнули.

За спиной разошлись ветки, открыли выход из лесу, показывая поле и что-то тонкое невдалеке. До зенита солнцу оставался лишь один шаг. Оттого и мне стоило поспешить. Опередить ту бабу, что собралась Тиша увести на другую сторону.

Я чуть потопталась на месте, поклонилась старушке, приложив руку к сердцу:

– Благодарень тебе, матушка. За заботу, за совет, за проводы. Чем могу тебе отплатить за твою доброту?

Она лишь покачала головой и показала на узелок:

– Обменялись уже.

А потом просто пропала. Вот только стояла передо мной, маленькая, тоненькая, живая. И уже нет, как и не было никогда. Лишь звук остался – тихий, переливчатый звон от колокольчиков. Или пузырьков, найденных на березе.

Губы снова подернуло улыбкой. Ноги развернули меня прочь из лесу. Не давая более права на сомнения и вопросы. Придется идти вперед. Раз уж мне обратно надо.

Путь по полю оказался легким и приятным. Мягкая, невысокая трава ласково гладила руки и ноги. Земля будто сама толкала в нужную сторону. И даже солнышко не припекало, а грело плечи, даря тепло после лесной прохлады.

Мост вырос нежданно.

Будто и не было ничего перед глазами. А через два удара сердца вот мне и речушка странная, красно-зеленая, и мосток тоненький. Из ивовых ветвей что ли сплетенный? На такой и ступить страшно, не то, что пройти до самого конца.

Идти же все равно надо. На том берегу виднелся холм. Не простой, из колодца. Где Тиш стоял в чужой, прощальной рубахе.

Ноги сами понесли вперед. Не оглядываясь по сторонам. Больше не опасаясь ни кривых дорог, ни путаниц, что остались за спиной. Словно вернулась уже домой, где все знаю. Под любым кустом сама подсказку и ответ найти смогу.

Мосток рос, но больше не становился. Оставался прежней жердью с перилами. до середины не дойти – упасть можно.

Зато появилась лавка широкая, из старого, потемневшего от времени бревна. Да нескладная фигура в длинном плаще, не по погоде. Будто кто-то в дождь завернул, а с приходом солнца забыл, как снять.

Я остановилась у края поля, оторопела, задумалась. Никто не говорил, что ждут меня другие встречи.

Тут же голова мотнула в сторону, тревогу и сомнения отогнала. Напомнила, что не чужаков бояться надо, а братца искать, раз уж упустила или до острова этого чудного довела. Да и солнце заспешило, уже к зениту на палец подошло. Скоро на убыль отправится.

Топтаться больше нельзя. Надо делать, жалеть потом буду. После заката хотя б.

У мосточка и вправду стояли лавка и небольшой, кривой стол, уставленный туесами, чашами, бутылями и мисками. В одних что-то плескалось. В других – пусто, будто кто насухо вытер.

Навстречу мне приподнялась фигура в плаще. И тут же свет вокруг себя окрасила в тень, словно в покров обернула.

Я невольно моргнула и замерла. Не стало больше страшного человека. А передо мной с грустной улыбкой застыла дева красоты невиданной. В золотом волосе лента белая, точно снег кто выложил дорожкой. С плеч до самых пяток рубаха струится без единого узора или знака. Будто только сшила и примерила.

Глаза у красавицы ясные, синие, небесные. Да только румянца на щеках ни капли. Одна бледность ровная, но живая, не посторонняя.

– Дня тебе светлого, – вырвалось у меня вместе с поклоном. – Людей добрых. Дел теплых.

Слова текли спокойно, без тревоги и опаски. Но лишь для того, чтобы заглушить тишину, залеплявшую уши и горло.

Дева кивнула, протянула мне пустую ладонь, указала на лавку и стол. Подойти пригласила, так ничего и не сказав. Сама туда же отправилась. Так тихо и мягко, что ни одна травинка под ней не пригнулась, ни один листок не зашуршал.

Выбор был не велик. Оттого пришлось отправиться вслед за хозяйкой берега, гадая, кто такая и чем испытывать будет.

Сердце подсказывало, что просто так дальше не пропустят. Да отчего-то и внутри холодело. Говорило – надо остановиться. Бросить все. Повернуть назад и остаться то ли у Печного Батьки, белок отгонять, то ли до Бережного бежать, не оглядываясь, других утопцев вылавливать.

Но ноги уже привели к лавке.

Глаза хорошо стол оглядели. Приметили, что вся посуда тут разная стоит. И богатая, резная, заботливой рукой ухоженная. И простая, из какой старики еще наши едали. Плохо шлифованная, вырезанная из одного куска.

Мосток тоже вышло рассмотреть. Такой же тонкий, как и издалека. Зыбкий какой-то. Будто ненастоящий. Ребенок не пройдет. Что ж тут обо мне говорить.

Взор приковала река. А скорее русло.

– Текла там река зим сто назад, – оборвала тишину дева. – Только пересохла. Травой поросла. Свою жизнь памяти и забытью отдала.

Я невольно разинула рот. Попробовала вспомнить сказы бабкины про реки, мосты, поросли.

В голову ничего не шло. Лишь вопросы, что никак не спросить у первого встречного. Даже если это красавица неописуемая, с ликом самой Лады. А может, потому язык и не поворачивался спрашивать, что дева весь свет затмевает.

Она улыбнулась, обвела рукой траву и мост:

– Полынь для живых и мертвых. Чтобы на тот берег перебраться и с прежними местами проститься. Коли надобно перейти – выбирай, угощайся.

Тут-то и вспомнились предания. Секреты, что от матери к матери передаются. В полную луну после первой крови. Не раньше. Дабы не во зло знание пошло, а для доброго дела. Дабы руки уже окропились и не ведали другой жизни, в которой беззаботность и детство.

– Это чтобы забыть? – медленно, с замиранием сердца выдавила я из себя вопрос.

Краса молча кивнула, глянула прямо в глаза. Чуть не утопила в своей небесной синеве. Еле выбралась.

– И зачем?

– Чтобы дальше пройти. Моста не убояться. Не упасть туда, – ее рука указала вниз, в зелено-красные заросли.

– Так ведь там тоже Полынь. Тоже беспамятство.

Она покачала головой. Не в отказе. Не в укоре. Словно отмела мои слова. Снова округу очистила. В тишину погрузила. И сама же ее нарушила:

– Упадешь – всю жизнь прежнюю сотрешь. Сначала начнешь, – пальцы коснулись ближайшего туеса. – Выпьешь, грех свой забудешь, простишь себе зло от самого сердца сделанное.

Я посмотрела на стол, на посуду, на плескавшиеся внутри взвары. Плохое забыть – всегда за благо. Не помнить стыда своего, лиха, что кому-то сотворила. Особенно себе или близкому, любимому человеку.

А все же и помнить придется. Раз уж мне обратно надо. Чтобы урок на всю жизнь остался. Чтобы было за что прощения просить и исправлять содеянное.

Задумалась. Всплыл холм, ругань с Тишем. Угрозы, кулаки к небесам и перед носом. Жгучая обида. И моя, и его. На друг друга, на Мирку, на деревню, на весь свет. Что не по нашему все. Не по правильному. И понимания нет.

Сердце опять защемило. Заныло, как от сильного, резкого вдоха. В голове загудело. Глаза опять на мокрое место вернулись.

Как же хотелось забыть это. И чтоб брата забвением накрыло. Пусть не помнит никогда, зачем тут оказался. Просто за руку возьмет, как всегда, и отправится домой. А там, будь, что будет. И пусть идет дальше своей жизнью. Не нашей. Не моей.

Да только…

– Я ведь не одно плохое забуду?

Дева кивнула:

– Все.

Зубы закусили нижнюю губу. Снова захотелось разреветься. Пальцы принялись невольно чертить по воздуху линии, не понимая, что тут может пригодиться.

Ни травинки гибкой для узелка, ни земли чистой для узора обережного. Лишь вопросы и страх. А если забуду ради чего пришла? Забуду, что Тиша спасать надо? Если Полынь заберет причину. Оставит здесь, как неживых оставляет.

Я-то не из них. Мне обратно надо.

К матери, к отцу, к солнцу, что встает и садится изо дня в день. К скотине не выпасенной. К маслу невзбитому. К жизни, какой мы с братом ее знаем и любим. Той, что приносит радость и боль потерь. Той, где найдется место и славным делам, и позорным.

– Такое жизнью и зовется, – говаривала бабка, поглаживая меня по голове после лихих моих безобразных дел. – Помнить, что сотворила. Исправить, вынести урок и дальше пойти. Жить.

Но на ту сторону тоже надо. Чтобы за руку прежде той бабы ухватить и обратно повести. Или Озерного Батьку найти и на переправу уговорить. Если не испить, оба помнить будем. Оба найдем повод оправдаться и остаться.

Только с Полынью же чего и упустить можно. Слова нужные не найти. Не уговорить. Опять одной остаться.

Сердце сжалось от непонимания, от страха, от жалости к самой себе. Снова надо делать выбор. Самой решать и нести эту ношу до новых берегов. И жить или не жить с этим. Пока забвение не приберет с последним вздохом.

Дева опять провела пальцами по чаше. Та загудела, гулко, будто пустая. Внутри водица колыхнулась, кругами пошла. Напомнила про колодец.

Рука невольно коснулась лба. Куда огрызок прилетел. В глазах вдруг прояснилось. Тело выпрямилось. Из котомки показался заветный пузырек, с таким боем вернувшийся ко мне.

Слишком много пройдено, чтобы забыть. Через боль, через потерю, через сомнения. Уж очень высокая цена. И что от нее останется, если изопью из чаши? Что сохранится?

Голова отрицательно мотнула. Глаза лишь на миг закрылись. Выдох оказался большим, протяженным, внутри загудело от пустоты. Будто по стенкам бочки палкой забили. Но не тревожно, как в набат. А светло, с надеждой, что заполнят добрым медом или прохладным квасом.

– Будет больно, – бесцветно заключила дева и протянула мне руку.

Я коснулась ее ладони, грустно улыбнулась и краем глаза приметила, как загорелся тоненький мост.

Вторая жизнь

Она обещала боль. Мосток грозил чем-то большим и страшным. Пламя требовало еды, меня. Глаза рисовали жуть.

Я приготовилась к ожогам. К полыхающей рубахе. К обгоревшим рукам и тлеющей косе. К тому, что переход спалит, сожрет и донесет до того берега лишь пепел и уголь. Который после развеет ветром, смешает с островом, оставит здесь, как и всех прежде.

А все же стыд, от которого не должно отказываться, заставил ступить на жердочку, ведущую через Полынь.

Уж лучше пойти и упасть, чем остаться и жалеть. Или корить себя до последних дней. Что не решилась. Что себя пожалела. Отступилась. Отвернулась от родной крови. Во второй раз предала.

Дева приняла мои пальцы в свою прохладную ладонь. Подалась назад, развернулась и сделала первый шаг на мостик, утягивая за собой.

Нога погрузилась в самое сердце языка первого пламени. С силой наступила в него. Придавила к настилу. Ощутила не жар, но лед. Кожу обожгло не огнем – морозом. Тем, что тыкается в нас иголками, пробирается до сердца и сковывает самым крепким льдом.

Красавица не остановилась, не дала времени привыкнуть, смириться, преодолеть нахлынувшую боль. Она шла вперед неспеша, но настойчиво.

А я следовала, не сдерживая слез, с силой отрывая ноги от ледяного дерева, закусывая губы и молясь, чтобы это поскорее закончилось. Добраться до того берега и прогнать боль. Казалось, что кожа покрывается инеем и синевой, а после они идут вглубь меня. Хватаются за нутро и останавливают.

Вот и сердце уже не бьется. И дышу через раз. Каждый шаг медленней предыдущего. А рука держит деву лишь потому, что ее крепкие пальцы не выпускают мои.

Взгляд подернулся пеленой. В голове кричали, молили, пели чужие голоса. Бабка со своими сказами и преданиями. Мать с поучениями и слезами. Отец с бурчанием и хмурыми укорами. Брат с улыбкой и светлым взглядом.

В глазах вдруг посветлело. Рассеялся туман. Стужа перестала подниматься от ног и, добравшись до макушки, побежала прочь – к солнцу.

Ноги ощутили что-то мягкое и теплое. Путь перестал морозить. Прекратил идти то вверх, то вниз. Дева остановилась, отпустила руку, обернулась, озаряя меня синевой своего чистого взора.

От нее все еще шла прохлада. Но больше не тянулась ко мне. Не пыталась пробраться под кожу и исколоть.

Губы красы подернулись легкой улыбкой. Такой, что согреет любое уставшее, забывшее ласку сердце. Мое тоже принялось таять, сбивать оковы, разламывать лед. Макушка загорелась, как и должна была при первом шаге на мосток.

Но то был не жадный, прожорливый огонь. Он больше походил на объятия матери, ласковые поглаживания бабки, смех за общим столом. Что-то живое, возвращающее.

Дева внимательно посмотрела на меня, понимающе кивнула и сделала шаг. Приблизилась, перебрала тонкими пальцами по ладони, собрала ее в кулак, ничего не вложив внутрь. Шепнула:

– Обратной дороги не будет. А впереди – загадка. Разгадаешь – найдешь нужное.

Я моргнула, отгоняя остатки прохлады, открыла глаза и замерла.

Больше не было ни проводницы, ни жара за спиной, ни прохлады, тянувшей жизнь. Меня снова оставили одну. Без ответов, без советов, без помощи. И лишь загадки, в которых не разобраться даже старшим, толкали куда-то вперед. К холму.

Не зная для кого и кому, голова склонилась. Рука коснулась сердца. Губы прошептали:

– Благодарень за переправу, за мудрость, – замолчала, снова ощутила влагу на глазах. – Что не оставила одну среди огня.

Ветер ворвался в волос, пробрался через остатки косы, еще больше ее взъерошил и улетел прочь. Оставив за собой звон колокольчиков и аромат земли после дождя. Невольно нырнув в котомку, пальцы коснулись скарба.

Все оставалось на местах. Никто не забрал ни платы, ни награды.

Сердце кольнуло от стыда и тревоги. На этой земле ничего в дар не делается. Что-то да прихватят. И лучше знать цену, чем оставить неожиданный откуп. А после жалеть о полученной подмоге.

Пришлось оглядеться по сторонам, прислушаться к сердцу, хватит ли тут лишь благодарности?

Пальцы сами собой начертили в воздухе Долю. А заодно и удивление в глазах. Чем тут, посреди пустого острова, где бродят лишь духи и стражи, может пригодиться пожелание счастья и благополучия?

Захотелось исправиться, добавить полос. Преобразить все в Папоротник. Но ноги сами развернулись и пошли в сторону плохо видневшегося холма.

Там должен быть Тиш. Должна быть передышка. Хоть что-то, ради чего приходится до сей поры идти и переступать преграды, растущие, будто грибы после дождя. Ведь не зря колодец забрал первый дар.

Солнце пригревало, добравшись до зенита. Ласково касалось плеч и макушки. Отгоняло оставшуюся стужу от сердца и рук.

Может, оттого я и не приметила, как впереди начал расти не холм, но камень. Большой, резной, оставленный здесь не один десяток зим назад. Отчего белые его бока подернулись мхом, трещинами и мелкой травой. А верхушку украсил венок из дубовых веток.

Видать, птицы решили свить на нем гнездо. Теплее места тут и не найти. Уж больно много солнца глыба к себе тянула.

Да только узоры эти казались необычными, не ветром и водой сделанными. А рукой, душой. Живой, не с этих земель пришедшей. Такой, что видит красоту сердцем. Такой, что умеет вдыхать чудо в обычные, грозные вещи.

Я подошла ближе. С удивлением уставилась на венок.

Если издалека мне показалось, что его на камень надели. Будто украсили. То теперь оно и вправду представилось гнездом. Только лишь с отличием одним – в нем не яйцо хранилось и не верхушка.

Среди дубовых веток и свежей, сочной, зеленой листвы покоился большой желудь. Крупный, но иссушенный. Будто обжаренный жгучим солнцем.

Ноги невольно обошли находку. Пальцы потянулись к камню, да на свою удачу остановились. Замерли. Спрятались за спину, сцепившись там в замок. Глаза бегали по узорам. Читали их, как летописи наших отцов и дедов.

Линии складывались в историю. В басню, как мир родился из яйца, вырос до острова и сам дал жизнь.

Ветер затих. Трава замерла. Никто не мешал слушать сказ неживого камня. Не отвлекал от глубоких бороздок, наполненных зимами чужих историй, боли и потерь. А те говорили, вкладывали в мои губы слова, позволяли подарить им смысл и форму.

И было чему удивляться, пугаться, сторониться.

Хотя б самого желудя, прежде росшего на самом большом, толстом и крепком дубу. Питавшегося соками острова. Бывшего частью души всего, что тут жило и оставалось до последнего вдоха.

А после нашелся кто-то сильный, злой, обиженный. Кто-то попавший на остров, но не принявший того. Не смирившийся.

Он-то и срубил дуб. Разбил самое сердце. Разобрал на дрова и сжег. Как обычную березу в Перунов день. Переломил ход. Разогнал души. Оставил всех без причины жить и быть. Но и сам не вернулся домой.

А желудь успели птицы унести. Свили ему из отцовских ветвей дом. Укрыли от чужого, злого глаза. Оставили дожидаться полу-живого, кто осмелится, дойдет и даст жизнь.

Я невольно отступила. Ощутила, как под ногой осыпался кусочек земли. Подставила руки и упала. Глаза не могли оторваться от летописи. Продолжали искать ответы, разгадки, которые обещала Дева у моста.

А наталкивались лишь на просьбы о помощи. И укоры, коих без того хватало на уставшем сердце.

Зубы сжались, заныл зад от неудачного падения. Хотелось просто сесть и не двигаться. Сделано немало, но и передышка нужна. Половина дня еще в запасе. Можно перевести дух и дальше пойти. Оставить все, как есть.

Только отчего-то тело подалось вперед, оттолкнулось, перевалилось.

Видать, уйти просто так не получится. Что-то и здесь оставить придется. А может, и взять. Раз желудь – последний осколок островного сердца, так стоит его прихватить? Или разломать, да выпустить всех, кто внутри живет?

Посеревшие от солнца бока глядели на меня в ожидании и упреке. Будто винили в мыслях нехороших.

Стало чуть стыдно. Обидно за тот дуб, что прежде где-то стоял. Страшно за себя, попавшую в невидь, где больше нет порядка. Тревожно за Тиша, плутающего тут без ответов и готового отправиться дальше.

– И что же мне делать? – вырвалось в сердцах. – Унести не выйдет. Вижу, что не дашься. Разломать…

Глаза пошарили по округе. Ни камушка отдельного, ни какой ветки. Да и земля тут мягкая, вся травой поросшая. Такой крепкий орех не расколоть. Нутра его не увидать.

Узоры то заполнялись мхом, то снова казались чистыми, словно только утром нанесенными. И камень, и остров, и даже я ждали, как поступить, как судьбу переломить и по какому руслу отправить.

Вспомнились боль и страх, что пришлось тут пережить. Одни по своей воле, другие – по чужой.

А все ж, получилось понять, где оступилась. Где навредила. Кого обидела ни за что. Кому добра пустого, ненужного нанесла. Промелькнули перед глазами и местные. Бережной Батька с удивленным взором и приподнятыми бровями. Печной ворчун, готовый поделиться советом и едой. Бездушный колодец, звонкая Лесовичка, немногословная Дева.

Они тоже здесь обитают. Для них остров – единственный дом. Нет им места на нашей земле, где живые путь держат и до Буяна бредут.

Так кто ж мне право дал все ломать? Неужто и я, как тот лиходей, сниму осколок сердца, разобью его прихоти ради, да корысти? Чем мои желания лучше его? Чем поиски брата важнее хотя бы тех пятерых, кто уже помог и дальше отпустил?

Нет ли на душе благодарности к ним? Нет ли уважения? Такой ли должна быть уплата за добро?

Пальцы нашарили в котомке пузырек. Вспомнились напутственные слова в кривой избенке. Огонь Папоротника на ладони. Первые мысли и вопросы. Сказали же, что тут и обменяться можно. Три жизни вырастить, оставить, тогда и самой выйдет домой попасть.

Так может, пришло время раздавать дары?

Яблоко тут не поможет. А вот если полить желудь. Если окропить водой из пузырька. Дать ему напиться. Вдруг выйдет из него саженец? Новые корни в острове пустит? Заставит новое сердце биться?

И лишь я укрепилась в своем желании, как рука вернула все обратно. Снова пошарила в котомке и вытащила мешочек.

Будто кто меня из себя же прогнал. Заставил делать, что никогда б не придумала и не решила. Вот мешочек развязался, землица из него посыпалась, легла на траву небольшим, темно-коричневым бугорком.

Палец в него углубился по середину. Принялся узор выводить.

Сердце шептало, требовало, просило Хорса. Желало перемен и себе, и острову. Но что-то внутри отгоняло эти мысли. Оно само по себе ломало нарисованное, стирало ненужные полосы, меняло их направление. Создавало Коваля, возможность к переменам. То, что способно дать толчок.

Осознав это, я улыбнулась. Поднялась, вытащила из дубового гнезда большой желудь, прикопала даренной землицей.

Хотелось полить, придать больше сил. Будто так они и у меня появятся. Но рука сама двинулась от котомки, не позволила снова достать пузырек. Потянулась к иссушенной скорлупе, погладила.

Под пальцами кольнуло. По трещинке потекла слабая струйка чего-то красного, чуть густого, пахнущего кузней.

Поняв, что случилось, я быстро прижала проколотый перст к себе. Положила его в рот, пососала, принялась рассматривать. Капелька крови налилась пузырем, набралась сил и побежала вниз, к ладони.

– Пусть будет так, – вырвалось у меня после усталого вздоха. – Жизнь оставить, жизнь подарить. Все справедливо.

Ноги подкосились, приземлили рядом с посадкой. Хотелось прикрыть глаза и уснуть. Но солнце насмешливо сделало шаг за зенит – навстречу горизонту.

На этом берегу

От желудя послышался треск. Такой, будто кто добрым молоточком ударил и ненароком твердь расколол.

За звуком последовал свет. Сверху ударило лучами, запекло, зажарило. В глазах заплясали золотые хлопья. Захороводили. Принялись колоть, резать, смыкать веки. От нежелания что-то пропустить я держалась, ощущая, как в уголках скапливаются слезы.

Вдруг ветер в яростном порыве ударил в грудь. Толкнул на траву. Со смехом пролетел надо мной.

Спина тут же ощутила мягкость и ласку островной земли. Голова не больно ударилась, утонула в сочной зелени, ставшей еще ярче и светлее. Перед взором мелькнуло что-то темное, крепкое, плотное. Дернулось. Устремилось ввысь.

Все вокруг закружилось. Забегало. Смазалось в одно большое, грязное, но яркое пятно.

Голова загудела, будто пустая донка. Потяжелела. Потянула всю меня вниз. Дальше. ниже травы. Ниже земли. Ниже самой середины, в которой остались корни прежнего сердца. Тело погружалось в темноту, оставляя на поверхности лишь страх не успеть.

Пустота одержала верх. Обняла покрепче, как теплый плащ. Повела за собой, ласково придерживая проколотый палец. Привязала к себе ниточкой. Алой, шерстяной, кусючей.

Дыхание замерло. А мир побежал вперед. Ноги налились тяжестью. Словно приросли от пятки до колена. Казалось, что вниз пошли корни. К небу устремилась коса и котомка. Я вдруг стала деревом, растущим посреди острова. Стала тем сердцем, что должно тут биться многие зимы и лета.

В глазах совсем потемнело. Гул укрыл теплым покрывалом. Холм, камень, желудь… все растворило меня в себе. А себя во мне. Дальше только темнота и тишина.

– Надо ж, как тебя крепко приложило, – громко, звонко произнес далекий, чуть подзабытый голос. – Что аж обратно выбросило.

Губы мои расплылись в улыбке. Щеку снова оцарапал песок. Под пальцами лишь влага и прохлада. Где-то над макушкой – шум степенно бегущей реки. То ли кто-то подшутил, то ли мне все приснилось, то ли и не было ничего.

Пришлось открыть глаза. Поморгать хорошенько. Лицо потрогать, поискать, что ясному взору мешает.

А только ничего не было лишнего. Ни тины, ни бредня, ни волоса растрепанного, к коже налипшего. Еще и солнце рассветилось, разгорелось над берегом. Выкрасило хмурую прежде округу в теплый цвет с медовым отливом.

Вот уже и трава тут живая стала. И песок не похож на невыгоревшую совсем уж золу.

Только отчего-то двоилось передо мной. Блазнилось странным. Неверным и кривым образом. Ибо возвышалось вдруг двое мужиков. С лица похожих, а все же разных, необычайно далеких.

– Не застудись, несмышленая, – проговорил Бережной Батька, подавая руку, помогая подняться. – Хоть на ноги встань.

– Как же так, – вырвалось у меня растеряно и горько.

– И не такое приключится, коли захочешь новое сердце посадить, да вырастить.

Будто в напоминание о пройдем и свершенном, кольнул и зачесался пораненный палец.

Я невольно шикнула, сунула его в рот. Пососала. Поймала на себя насмешливый взгляд второго мужика. Смущенно спрятала руку за спину. Опустила глаза и почувствовала, как брови вновь бегут на лоб.

Хозяин берега то заметил, хохотнул, ногами повел. На пятку поставил, носком поводил:

– Нравятся?

Пришлось кивнуть, не зная, что еще и ответить на красные сапоги с острым носком. В таких только на ярмарку или праздник идти, но не утопцев вылавливать. Ноготь на большом пальце попробовал впиться в зудящее место, усмирить чесотку. Но лишь больно уколол, заставил прикусить язык.

– Как новый дуб на два локтя поднялся над землей, так все обратно и пошло, – принялся говорить Бережной Батька.

Чуть помолчав, оглядел удивленную, смущенную, испуганную меня, расплылся в широкой улыбке. Одарил огоньком своих пронзительных голубых глаз. Хлопнул по плечу соседа, чем еще больше запутал.

Заметил вопрос во взгляде, кивнул:

– Ну, знакомься. Братец мой – Озерный Батька. Одной крови мы, вот порой и путают. Только редко вместе видят. Я тут ловлю, напутствую. Он там, – рука мужика махнула в сторону леса. – Привечает, дальше отправляет.

Они и вправду были очень похожи. Одни черты лица, одинаковая борода, даже коса будто одной рукой заплетена. Лишь волос у первого русый, у второго – смоляной, как вороново крыло. На рубахах узор схож. Если б не начальный и последний стежок. Самые главные, как слова в приветствии и прощании. Да глаза голубые, небесные, против карих, как камни на большой глубине.

– Здравы будьте и на том, и на этом берегу, – я поклонилась братьям, снова ощутила, как кольнуло палец.

Невольно перехватила той рукой рубаху сбоку, принялась водить зудящим местом по грубой материи. Смутилась насмешливых взглядов, снова спрятала за спину.

– Давно-то мы не виделись друг с другом, – заговорил Озерный Батька, похлопал Бережного по плечу, мне улыбнулся. – Как тот лиходей дуб раскурочил, так и не сходились наши пути-дорожки.

– Вот уж верно. Многие зимы жили порознь. Уж и не думал, что когда за один стол сядем, из одной чаши кваску попьем.

Во рту вдруг резко пересохло. От одного лишь упоминания о питье. Еще и живот резануло. На весь берег раздался рев. Будто мишка из лесу выглянул, мед собирать позвал. Или Тиш сыграть решил. У него такое хорошо выходило.

Дыхание сперло, сердце пропустило удар. Я сжала кулаки, забыла про чешущийся палец, спрятала его под другими. Прошептала:

– Тиш.

Мужики замолкли. Стерли улыбки с губ. Оглядели меня внимательно. Словно только встретили. Ни советов до того не давали, ни даров, ни в путь никто не отправлял. А так, будто все только начинается. И сейчас придется опять сидеть за столом, ждать чего-то, чертить Папоротник на песке.

Додумать, испугаться, пожалеть я не успела. Округу залило гулким, веселым смехом. Батьки хохотали от души. Друг за друга держались, чтоб не рухнуть.

Мне оставалось удивленно глядеть на них и гадать. То ли сказала чего смешного, то ли видом раззадорила. Еще и палец этот передышки не давал. Так и просил, чтоб с него кожу сняли и вычесали хорошенько, прямо изнутри.

Смех утих так же резко, как начался. Братья смотрели на меня с добрым взглядом и широкой улыбкой.

Лишь Бережной мазнул взором по котомке, но ни слова не сказал. За плечи подхватил и к избе повел. Как дитя несмышленое, что само не знает, когда идти, а когда стоять надо. Еще и глупости разные спрашивающее.

– Давай-ка мы тебя лучше чаем напоим. С малиной и черникой. Только днем сегодня угостила одна добрая старушка.

Я невольно открыла и закрыла рот, так ничего и не сказав. Озерный хитро подмигнул, кивнул одобрительно и следом за нами пошел.

Внутри все казалась прежним. То же тепло, та же печь, по-странному выстроенная у дальней стены. Стол посередине. На нем кувшин, чашки, блюдо большое. Света много, как и тогда, а окно одно.

И лишь запах переменился. Не стоял больше, не пугал. Манил войти, на лавку сесть, угоститься, чем предложат.

Едва ноги переступили через порог, как я застыла. Приметила, что не так, что чужого тут стало. Замерла, чуть шаг назад не сделала. Кулаки сжала, зубами скрипнула. Втянула носом воздух, попробовала закричать.

Да только на плечо снова легла большая, тяжелая ладонь. Осадила. Жар сердечный притушила:

– Ты, не спеши драться и ругаться. Выслушай сначала. Как добрый гость себя поведи. А там уж и рассудишь, кому верить, кому в глаз плевать.

Мне навстречу встала та сама баба, что хотела братца за руку взять, за собой увести. Пусть я только со спины ее помнила, но тот волос, ту рубаху, тот венок, что должен сухим цветом пахнуть, не забыть, не спутать.

Ноготь большого пальца снова впился в чесоточное место. По руке разлилась тупая боль, добралась до головы, притушила огонь ярости.

Глаза опустились ниже, рассмотрели лавку за гостьей. Округлились. Снова нос втянул воздуха больше, чем может уместиться. Сквозь зубы выпустила лишку. Почти просвистела, поймав на себе удивленные взгляды Батек.

– Ты ее не суди, – заметил вдруг Бережной. – Она хоть и мавка, а неправильная. Из воды его вытащила. Берегла, сколько могла. Не будила, за собой не звала. Ждала, вдруг кто придет.

Грустная улыбка бабу осветила, как луна в темную ночь.

И вот уже в избе стоит девка. Волос, будто крыло сорочье – с белыми прожилками. Глаза, как омуты, темные, затягивающие. Кожа бледная, губы синевой подернуты, а видно, что поалеть могут. Только тепла чуть подари.

Рубаха едва высохла на ней. Видать, у печи пригрелась, пока с Тишем сидела.

Брат же спал беспробудно. Лежал на лавке, совсем тихо дышал. Грудь неприметно поднималась. Для того, чтоб увидеть, надо было умолкнуть, замереть и глядеть, не отрываясь.

– Это только сон, – слова мавки обдали меня прохладной волной.

Я отшатнулась, но устояла. Еще раз кольнула беспокойный палец, заставила забыть про него и сорвалась с места.

Упала на колени рядом с Тишем. За руку бледную схватила, по ладони провела, все линии на ней проверила. Невольно принялась чертить Хорса и застыла. Почувствовала на затылке два хмурых взгляда. Обернулась.

– Рано пугаешься, – спокойно произнес Озерный Батька. – Ему еще можно обратно. Если не будешь всякие глупости рисовать где ни попадя.

Бережной кивнул, соглашаясь с братом. Протянул ко мне руки, на ноги поставил, увел за стол. Усадил. Чашку протянул с чем-то горячим, ароматным.

Напротив все трое сели, собой Тиша загородили. Чтоб не отвлекалась. Чтоб только их и свое сердце слушала, не стыд и боль. Не безмолвные укоры того, кто и сказать ничего не сможет.

Едва ладонь коснулась стенки посуды, как зуд притих. Убежал вглубь тела. Впал в дрему. Затаился.

Хозяин избы то заметил. Одобрительно кивнул. Стукнул всеми пальцами по крепкому дереву. Хмыкнул в бороду. Еще раз бросил задумчивый взгляд на котомку, обернулся к соседям. Каждому будто немой вопрос задал. А потом начал:

– Я же говорил, что за жизнь тут три берут. Оставь их на острове и сможешь уйти. Ты пока только двоим помогла.

– Выходит, – губы не слушались, язык опух от испуга и отчаяния. – Не справилась? Не могу забрать Тиша?

Озерный Батька неопределенно покачал головой. Мавка горько улыбнулась.

Отчего-то показалось, что она и сама не рада брата моего найти. Словно привязалась к нему, острову отдавать не захотела. Пожелала спасти. А как и сама не знает. Или не может. Кто местных разберет.

– Верно, – заметил Бережной. – А теперь сердце новое появилось. Будет и у нас новая быль-небыль. Только вот без третьей жизни мы никому обмена не дадим. Не нами придумано, не нам и нарушать.

Все нутро сжалось и замерло. Голова смиренно кивнула. Глаза принялись лихорадочно бегать по избе, утвари, столу, лицам. Застыли на венке, в мысли прояснилось.

– А кому третью надо подарить жизнь? – спросила для порядка, уже зная, как поступить.

– Тут решение за тобой. Тебе и думать, – с удивлением ответил Озерный Батька.

Его брат кивнул, поймав мой взгляд. Улыбнулся, будто дозволение давая.

Я же протянула руку мавке, вопросительно дернула подбородком. Потом перевела взор на ее венок и обратно. Девка чуть подумала, осторожно сняла украшение свое, на стол положила, ко мне придвинула.

На сухие, отмершие цветы пролилась вода из звонкого пузырька. Окропила, обняла каждый лепесток. Пробежала от кончиков до самых стеблей и впиталась.

Дыхание замерло. Изба заполнилась тишиной. Тройка островных жителей застыла в ожидании. Никто не отрывал глаз от стола. Будто и сами не знали, чего ждать. Чем все закончится.

И тут появились первые яркие пятна.

По маленькой, едва заметной точке для начала. Но вскоре каждое принялось расти, прогонять мертвенную сухость, возвращать в стебли и лепестки сок. Через удар сердца перед нами лежал венок с живыми, будто только собранными на лугу цветами.

– Этого будет достаточно? – возвращая украшение хозяйке, спросила я.

В руках вдруг появилась слабость. Да такая, что не хотелось двигаться. Будто не вода к жизни все вернула. А из меня дух забрали, да в другой сосуд перелили. Из последних сил толкнули кисти дар и упали на дерево, застыли в ожидании.

Батьки переглянулись, помогли мавке надеть венок. Залюбовались на один миг и кивнули.

Я же посмотрела на Тиша. Вздрогнула, заметив его первый глубокий вдох. Через силу спрыгнула с лавки, подбежала, упала на колени. Схватила за шевельнувшиеся пальцы. Крепко сжала, сдерживая слезы:

– Поломаешь же, –тихо, сквозь зубы, не разлепляя век, пробормотал брат.

Его губы подернулись привычной улыбкой. Лицо посветлело. За спиной послышались шаги.

– А и пусть, – сорвалось с языка. – Лишь бы живой. А остальное вылечим.

– Знахарка нашлась, – усмехнулся Тиш и повернул голову, открыл свои чистые глаза. – Заспался что-то.

Я лишь кивнула и не сдержалась, разрыдалась:

– Ты прости. Это все моя вина. Не надо было, не тебе, не так.

Мысли и слова путались. Пальцы, забыв про зуд, сжимали руку брата. Все подернулось размытой пеленой. Ноги подкосились, ослабли. Тело больно ударилось о крепкий пол.

Как поднимали, как на лавку усаживали, как слезы вытирали, как шутили – этого уже не помню. Перед взором был только Тиш. Сначала лежавший, потом усевшийся, потом подошедший, по голове погладивший.

Улыбка не сходила с его губ. В глазах плясали огоньки.

Наконец, Озерный Батька разрушил сон, вернул к правде. Встал из-за стола, оглядел всех, хмуро так вздохнул, а потом заключил:

– Пора. Скоро переправа закроется. Надо решать.

Я из последних сил подскочила, схватила Тиша за руку и замерла:

– Что решать?

– Кто со мной пойдет, а кто останется, – с удивлением в голосе пояснил мужик.

– Но ведь все по уговору. Три жизни отдала.

Батьки вдруг посмурнели. Глаза опустили, головой в один миг качнули. Бережной погладил меня по плечу, молвил:

– Три на одну обменять можно. А вас двое.

– Но ведь я – живая.

–Только ты тут. На острове. Озеро лишь одного пропустит. Живого, неживого оно вас не делит.

В избе повисла тишина. Сердце заходилось от отчаяния, непонимания и несправедливости.

– Но я же дуб вернула, – новая попытка оправдаться осыпалась о мрачные взгляды.

Зубы сжались от горечи, кулаки от бессилия. Все по справедливости – три на один. Придется снова выбирать. В последний раз.

Только решать-то и не нужно. Едва ноги ступили на тропинку, все уже стало ясно. Каждый шаг вел к одному. К Тишу. К его возвращению. Про меня ни разу речи и не шло. Всегда только братец. А мне…

Пальцы коснулись ладони молодца, начертили на ней Птиц. Губы подернулись смиренной улыбкой:

– Иди.

– А ты? –в живых глазах читался испуг. Как тогда, у реки, когда я сделала шаг, чтобы заставить отступить от решения.

– Это честно.

Мы не прощались. Не обнимали друг друга. Не говорили слов или обещаний. Озерный Батька просто коснулся плеча Тиша, а в другой удар сердца нас в избе осталось трое.

– Не жалеешь? – спросил Бережной, придвигая ко мне чашку с все еще горячим чаем.

Я покачала головой.

– Так должно быть, – и сделала большой глоток.