За грозовыми облаками

Глава 1

Средь тишины небесной,

В пушистых белых облаках,

Там, где видно звезды даже днем

А проливных дождей уж не бывает,

В объятиях свободы парил незамысловатыми дугами Ангел. Самый настоящий, к вашему сведению, ведь шутки с крыльями и нимбом крайне опасны. Будь то демон или человек, укравший крылья, все бы давно об этом знали, да и не избежать гнева божьего на голову обманщика. А этот-то летает себе свободно, обгоняя стаи птиц, похоже, отряда журавлиных или, быть может, аистовых, а то и совсем безумие! — из семейства цаплевых. Собственно, в птицах Ангел не разбирался, хоть часто наблюдал за ними в жаркий зной, и в пасмурные дни, при сильном ветре или в дни холодов. Но вот породы, отряды, семейства, порядок — были созданием человеческого разума, всегда стремящегося упорядочить хаос, который им не подчинялся, а он Ангел! Ангелам не присуще заниматься человеческими занятиями, — считал сам Ангел.

Так и проводил свои дни прекрасный юноша, больше напоминая девичий облик — длинные густые ровные волосы русого цвета, которые отливали на солнце золотом; худощавое, но крепкое телосложение; высокий рост с прекрасными пропорциями и изгибами. По своей природе ему была дарована грация и легкость, какой бы позавидовала любая уважающая себя английская дама прошлых веков, в исключении разве что дам древней Греции, которые обладали естественной пышностью и округлыми формами. Любил Ангел наблюдать за ними своими мелкими задумчивыми глазками, как дамы проводят время, о чем говорят, что делают, — интересно же!

Ангел долго наблюдал за людьми, зачарованный их жизнью, борьбой и удивительными противоречиями. Он часто думал о том, почему они так нравятся Отцу, и с каждым днем хотел понять их лучше, ближе. Но не находил ответов. Да, они были его любимыми созданиями, их называли венцом творения. Но как быть с жестокостью, завистью, раздором и бессмысленной болью, которые люди приносили друг другу? Ангел вспоминал ужасные войны и проклинал те мгновения, когда земля заливалась кровью во имя любви, веры, господства.

Также он не находил и ответов для поступков Отца — великий потоп, и многие болезни, катаклизмы, — выживает же людей со свету! — как огромных ящеров многие тысячелетия назад.

Человеческие века тянулись перед ним как узорная лента, которую Отец развернул перед своим посланником, чтобы он все видел, все знал. Проходили столетия, менялись эпохи, и каждая из них оставляла свой след в душе Ангела. Иногда он сам не понимал, что испытывает. Ему нравилось видеть любовь, преданность, но что-то внутри подсказывало, что и они слишком хрупки, подвержены порче и разочарованию. Люди чередовали войны и мир, создавали и разрушали, на смену мудрецам приходили солдаты, на смену художникам — политики.

Как много воителей и героев прошли перед ним: Александр Македонский, Юлий Цезарь, Тамерлан. И как было Ангелу смотреть, как их гордость приводила к разрушениям? Или как великие мыслители, как Леонардо, Шекспир, Ньютон, Менделеев, слагали свои труды, оставляя бесценные знания потомкам? Ангел уважал человеческий гений, но не мог смириться с их склонностью разрушать даже то, что они сами когда-то создавали. Эти люди оставили память, оставили свои мысли в книгах, в делах, но их самих давным-давно уже не было.

Как же нравилось Ангелу наблюдать в свое время за завоеваниями Фараона Тутмоса III, Дария I, Кира Великого, Аттилы, Александра Македонского, Юлия Цезаря, Октавиана, Махмуда Газневи, Тамерлана, Чингисхана, о, а как он восхищался Крестоносцами! — хоть, конечно, никто из них по большому счету в рай не попал, но люди однозначно были великими и достойными хоть малейшего уважения. Помимо любви к кровопролитию, Ангел изредка увлекался наукой, выделяя среди них своих любимцев, — хоть это и не совсем правильно, ведь Ангелы и Демоны не могут любить кого-то из людей, или хотя бы восхищаться трудами этих грешников, — Галилео Галилея, Николу Тесла, Альберта Эйнштейна, но больше всех он, несомненно, любил Гипатию Александрийскую, женщину и философа древности, чью жизнь отняли кровожадные бесчестные люди при помощи клеветы и ложных обвинений ради своей «Веры» — как говорили они. Но вера не порождает ненависть и убийства.

Чуть дальше от рождения Христа, а это было великое событие, которое праздновалось на небесах и проклиналось в Аду, Ангел несколько увлекся рисованием, подглядывая за художниками, как великих в наше время, так и забытых насовсем. Он в тайне посещал землю, жемчужину творчества и искусства, ни раз позировал и приходил человеку вдохновением. Отец, конечно, познал за это, и запретил ему покидать небеса на долгий срок. Эпоха войн сменялась эпохой веры, одна за другой, приходили и уходили поколения людей, отдавших всю жизнь за свою веру и любимое дело: поэты, художники, музыканты, ученые, писатели. Императоры сменялись Королями, а те в свою очередь Царями, Графами, Князьями и так до тех пор, пока люди не перестали бездумно подчиняться, и следовать чужим указаниям. И вот Ангел, наконец, узрел большой прорыв: инстинкты начали медленно отступать назад, превознося на первое место разум, главное, чтобы процесс двигался только вперед и люди перестали вести себя подобно диким жестоким тварям, не заслуживающие даже существования.

Однако, как мог заметить существо небес: люди продолжают по сей день повиноваться собственной агрессии, злости и ненависти. Но также он заметил, что все выплескивают ее по-разному: кто-то через музыку, кто-то через рисование, уборку, или виртуальную реальность, однако всегда есть тот, кто будет убивать ближнего своего, будь это человек или несообразительное животное. И от таких Ангелу всегда становится плохо, невинное существо не заслуживает погибать от рук человеческого отпрыска, но как заведено в природе: выживают сильнейшие. Не от людских рук, так от животных. Все рано или поздно погибают, — с такой мыслью Ангел впал в хандру, и она бы продолжалась долгие десятилетия, если не столетия, он точно не знал, сколько будет прокручивать эту мысль в голове — день? два? три? четыреста лет? пятьсот? Но случилось непоправимое, Михаил передал Габриэлю, что слышал от Рафаила, который слышал от Уриила, что Отец позволит Ангелу спустится на землю. Ангел принял это с радостью. Он вообразил, как, наконец, снова прикоснется к холодной росе на траве, почувствует ветер, услышит гром с земли, а не с высоты. Как вновь удивится неповторимому запаху леса после дождя или тихим звукам ночных зверей. Он мечтал о прикосновениях и новых впечатлениях, которые бы заполнили его сущность, так долго оторванную от этих простых, человеческих радостей.

Но это была ошибка.

Ведь то, что он увидел на земле, оказалось не тем, чего он ожидал и видел прежде. Он спустился и увидел доброту, щедрость и нежность, и это согрело его сердце. Но он увидел и жестокость, предательство, гордыню и ненависть. Он встречал человеческие пороки на каждом шагу и не мог отвести от них глаз, как от огня. И каждый взгляд причинял ему боль — такую боль, которую он не знал прежде. Эта боль застревала у него в горле, вызывала слезы, наполняла его отчаянием. Как могли эти существа быть любимыми детьми Творца, когда они сами так часто отвергали Его волю?

Ангел чувствовал, что этот мир обрушивается на него тяжелыми волнами, заливает его сознание. Теперь ему было трудно вернуться назад, на небеса, — слишком много видел, слишком многое испытал. Боль и ненависть, которую он узнал на земле, не отпускали его. Он блуждал долго, ни разу не подняв глаз к небу, будто боялся, что его так и не примут обратно.

Скитался Ангел многие дни, долгие и тяжелые дни, его тело задыхалось и смертельно уставало, но он продолжал искать. Но дом ли он искал? Рай? Возможно, ему лучше в Ад? Чтобы покарать весь людской род. И ненависть охватило его сердце, пока он не нашел то, чего не искал — звуки, голоса, невообразимые рифмы, звериные крики, режущие слух. Музыка, покорившая его эмоции, показала, как звучит его душа — громко, напористо и дико.

Эта музыка — необузданная, страстная, она билась, как гром, жгла, как молния, и проникала в его душу так глубоко, что Ангел почувствовал облегчение, подобное избавлению. Музыка вырвала его из оков отчаяния. Этот звук, такой дикий и раскатистый, оказался для него похож на разорванное облако, на громкое напоминание о его небесной природе. Она стала для него избавлением, облегчением и, вероятно, своеобразным просветлением, открывающую маленькую дверцу в понимании человеческого существа, как существа, а не жесточайшего животного.

Теперь, когда раздавались удары грома и с неба лились свинцовые струи дождя, Ангел знал — это не гнев Отца, а его собственный ответ миру. И отголосок этой музыки остался с ним навсегда.