За ёлочкой

Глава 1

Сильнее грязно-жёлтой осени с её падающей листвой и промозглыми дождями Танюша не любила только зиму. С наступлением холодов русалка хмурнела и ёжилась, всем нежным трепетным телом чувствуя, как речку сначала затягивает тонкой хрустальной пеленой, а потом намертво сковывает льдом. Словно в неисправном холодильнике, выкрученном на полную мощность. Состояние делалось смутное, настроение грустное.

В Масичах Танюша считалась самой красивой русалкой. Так говорил упырь Толик, а оборотень Гаврюша радостно ему подгавкивал. Даже Костик, новоявленный муженёк покойной Анютки, с этим заявлением соглашался, после чего получал подзатыльник от родной супружницы и молчал в тряпочку.

Мальчики, которых Танюша зазывала в купальный сезон ночами в речку, тоже наперебой пели оды её красоте и очарованию. И не зря: у русалки и фигура точёная, и грудь полная при тонкой талии, и волосы до пояса. А глаза, глаза-то, большие зелёные с поволокой – всё, чтобы живых одурманивать да на погибель в омут заманивать. Мальчикам тем веры не было правда – зачарованные как есть.

Танюша и раньше, до смерти, на внешность не сильно жаловалась, но тогда она обычная была, кавалеры вокруг не вились. Поэтому на уговоры Сеньки и поддалась, потеряла голову сначала от счастья, а потом и вовсе едва её не лишилась. Следы от пальцев на зеленоватой коже хоть поблекли со временем, а до конца не исчезли с шеи, так и красуются ожерельем.

Впрочем, кто старое помянет, тому глаз выбить и закусить им. А Сенька давно сгнил себе в речке, туда ему и дорога. Танюша не такая больная, как Анютка, чтоб обидчика в Масичи тащить и воскресить пытаться. Мальчиков красивых в Симачах много, и местных, и приезжих, – хватит утолить вечный голод и охоту до живого тепла.

Плохо только, что сезон купальный не круглый год длится, заканчивается к осени. Зимой же в Масичах тихо, спокойно и уныло. Граница между Симачами и Масичами нарушается редко, грань незримая не мерцает почти и живых не беспокоит.

Декабрь в этом году выдался на редкость снежным. Пушистые сугробы на улицах были уже с полдома высотой. В них с головой тонули не только низенькие лесовики и анчутки, но и рослые мертвяки. Последние – упорные и не знающие усталости – скоро откапывались и прорывали для остальных широкие туннели.

Оборотням тоже было несладко, в полнолуние выли они особенно злобно, выбегали из домов неохотно и по-быстрому, словно домашние псы на прогулку. С добычей в лесу было плохо: люди, чай, не дураки, чтобы по такой погоде где попало шляться.

Гаврюша бедный жаловался, что почти отморозил хвост и самое дорогое, а так никого в лесу и не поймал. Танюша слушала его внимательно, поддакивала, сочувствовала и тоже ругала холод. Ей, русалке, морозы навредить не могли, но силу тянули и изматывали. Неоткуда Танюше зимой тепла взять человеческого, живого. Как не кутайся в шаль, не согреешься. Разве что рядом с горячим живым оборотнем в такие холода было легче.

***

Зиму Гаврюша не любил. Луна на небе светила злая, трескучая. Лучами своими нос морозила знатно и человеческий, и волчий. Снегом всю землю засыпало: и село, и поле, и лес, тёмный когда-то, а теперь прозрачно-белёсый обледеневший. Серый волк на снегу выглядел, как здоровый мыш на новой простыне. Так же живописно. Неслышно подобраться к добыче получалось с трудом: приходилось или загребать мощными лапами снег, проваливаясь по брюхо, или цепляться когтями за обледеневшую землю.

Зимой жизнь в Масичах и окрестностях не замирала совсем, но затихала слегка. Половина лесных жителей засыпала, и задирая лапу на чахлую берёзку в лесу, можно было надеяться, что сонная дриада-лесовушка не вылезет наказать охальника, а до весны и забудет, глядишь.

Зимой красивая Танюша ходила квёлая и грустная. Часть русалок уплывала осенью на юга, помахивая хвостами и всячески радуясь предстоящему отдыху на курортах. Часть тех, кому хвост не выдали, оставалась зимовать с водяным, здоровым синеватым мужиком с бородой из водорослей, что не вылезал из речки, держался у проруби и дышал рыбакам в лунки, пугая рыбу. Некоторые русалки жили в селе, как Танюша, и были зимой почти неотличимы от человеческих девушек. Красивые по-прежнему – это да, но блеск в глазах тускнел, голос звонкий в чудную даль не манил и удовольствий не обещал. Танюша куталась в тёплое, расчёсывала ломкие волосы любимым гребнем и ругалась иногда на мороз, погоду и жизнь в целом.

Жалко было подругу, но чем порадовать её Гаврюша не знал. И до того как его покусали, он с девками общался мало, чтобы их понимать. А уж чего русалке надо, то вообще тайна тайная. Цветов? Так это летом надо было или лесовушек злить пореже. Цацек каких драгоценных? Так они у оборотня не водились. И Танюша их не то чтобы любила. Другие русалки речным жемчугом и самоцветами обвешанные ходили, а она нет. На шею иногда вместо шарфика ожерелье вешала простое, а так нет. Скромная ходила, и без того хороша была.

Чем развеселить русалку зимой, когда и так радости не хватает, от тоски выть хочется, а занятие себе найти трудно? Эх.

– Эх, – вздохнул упырь Толик, облокотившись на забор, – а в Симачах сейчас к Новому году готовятся, наверно. Ёлки наряжают.

Гаврюша почесал за ухом рукой, как лапой. Полнолуние недавно закончилось, и старые привычки не выветрились. Попробовал прикинуть, какое сейчас число или хотя бы месяц, но быстро забил на это.

– А мы что Новый год праздновать не будем?

– Да здесь вроде не принято, – задумчиво произнёс Толик и отряхнул чёрный плащ от налипшего белого снега. Вылитый далматинец, только в негативе.

– И что, что не принято. Кто нам запрещать будет? – выдал вдруг Гаврюша, сам от себя не ожидая.

– Ну, хе-хе, кому запрещать, это навсегда найдётся, ты не беспокойся, – хихикнул упырь и замолчал.

А у Гаврюши в голове Идея прочно засела, помариновалась несколько морозных дней, а потом всё-таки вылезла на поверхность. С новым годом у него разные воспоминания связаны были, хорошие и не очень, но и приятных хватало: запах ёлки и мандаринов, вкусная еда, мать, преисполненная благости и злости от соблюдения рождественского поста; братья, подшучивающие над ним. Иногда обидно было, а иногда и весело.

Почему это масичане Новый год не празднуют? Чем они хуже обычных смертных?

Неутомимая парочка мертвяков: Анютка и Костик вслед за ней – начинание с радостью поддержали и участвовать захотели. Толик тоже заинтересовался. А Танюша рукой махнула и сказала, что глупости это всё.

Гаврюша приуныл было, но потом назначили оперативное совещание по организации праздника. Танюша к нему домой раньше всех пришла и сидела у печки красивая, ожившая немного, глазами зелёными в его сторону косила.

– Фу, что так натоплено у вас? – первым делом спросил Костик-мертвяк, открыв дверь в дом. За ним маячила жена-Анютка и подгоняла милого тычками. – Тебе не жарко в своей шкуре?

– Так Танюша мёрзнет, – неловко пожал широкими плечами Гаврюша, посмотрел на русалку и отвернулся сразу, чтобы не подумала чего.

Костик принялся ворчать, что перепады температуры для мертвяков зело вредны, и нужно обо всех друзьях заботиться, а не выделять кого-то. Гаврюша не выдержал, огрызнулся, что лучше знает, что ему у себя дома делать.

– Танюха, и ты пришла? – удивилась Анютка, зайдя в дом за благоверным. – Ты же не собиралась вроде.

– Так вас одних оставь, вы тут невесть что устроите. Ядвига потом всех в бараний рог скрутит, – быстро заявила Танюша.

– Это хорошо, что пришла. Больше народа – веселее, – обрадовалась Анютка, устраиваясь с Костиком подальше от печки. – И мы ещё не придумали, что бы такого на Новый год весёлого замутить.

– Толик-упырь дикую охоту предлагал устроить, – вспомнил вдруг Костик.

Все, синхронно уставились на Гаврюшу. Из них разве что волк мог бы выдержать зимний гон.

– А что я сразу? – пролаял в ответ Гаврюша, смутившись слегка. – Мне эта охота никуда не упала. Тут бы с зайцем справиться.

– Да и не разрешит Ядвига, а скрыть такое не сможем, – успокоила всех Танюша. – Так что другое думайте.

– А что тут думать? – не растерялась Анютка. – Ёлка, хороводы, подарки и дед мороз. Всё как положено, – и мертвячка довольно оскалилась зубастой пастью.

Танюша тоже заулыбалась, закивала. Видно, затея по сердцу пришлась. Согревшаяся русалка и от печки отошла, поближе к остальным подсела, глаза сверкали почти как летом.

– Вот! И Анютка подтвердит, – с жаром воскликнул Костик, и Гаврюша осознал, что несколько минут, как минимум, таращился на Танюшу, вместо того чтобы обсуждение слушать.

– Ага, – хрюкнула Анютка, подавившись смешком, – Дед Мороз с Костика шикарный получался. Все утренники его были.

– Я и вызываюсь роль главного деда исполнить, мне костюм только найти надо.

Тощий, наполовину обгрызенный мертвяк Костик на румяного пухлощекого дедушку походил слабо, но, в конце концов, и праздник у Масичан нестандартный получался, и Дед Мороз необычный вписаться должен был.

Гаврюша кивнул Костику, соглашаясь, и снова был вознаграждён зрелищем улыбающейся Танюши. Радостно отчего-то сделалось на сердце у оборотня, светло.

Настоящий Новый год никто не представлял без ёлки. В этом собравшаяся компания быстро к согласию пришла. В чём сложность-то, казалось: кругом леса дикие, выбирай любую. Только вот одно большое но...

– Ядвига ругаться будет, – озвучил общую мысль Костик, – она же запретила в лес соваться строго-настрого. А если поймает кого, то пообещала... – мертвяк чиркнул по шее заострённым когтем.

Ядвига Владимировна умела быть убедительной, когда нужно. Энтузиазм на лицах заговорщиков слегка померк, за исключением одного оборотня.

– А что такого с этим лесом? Оборотни старшие туда постоянно бегают, да и я тоже. Недавно был, и Ядвига на меня не ругалась потом, – Гаврюша озадаченно почесал за ухом.

– Может, не узнала? – предположила Анютка, нахмурившись.

– Ядвига, и не узнала? Сама-то веришь? – возразила Танюша, – Может, если по-тихому, тогда можно?

Энтузиазм на лица постепенно возвращался, и взгляды, полные надежд, скрестились на оборотне, растерявшемся от такого внимания.

***

Найти в лесу и доставить в село самую красивую ёлку поручили Гаврюше и Танюше. Кто бы сомневался, что крайних найдут быстро. Гаврюша отвечал за проход в лес и доставку, естественно, а Танюша за моральную поддержку и красоту во всех её проявлениях.

Тема ёлочных украшений, идущая по плану следующей, слёту народу тоже не поддалась, но её пока отложили, решив начать с чего попроще. Да и всегда можно было последовать примеру «Простоквашино» и раскулачить соседей на древности с чердаков.

Анютка с Костиком вызвались заняться вербовкой жителей, чтобы увеличить число масичан, готовых присоединиться к празднованию Нового года. Костик, в котором явно взыграло актёрское наследие и проснулся дух Деда мороза, предлагал ходить ряжеными и приглашать народ на праздник. Идея про снегурочку Анютке понравилась, но ходить она предлагала с большим дрыном и им же мотивировать несогласных.

Если совсем откровенно, то послушав семейку мертвяков, Танюша сама вызвалась составить компанию Гаврюше в лесу. Подальше от остальных. А вот упырь Толик план по агитации поддержал с энтузиазмом и тоже собрался зазывать людей. Сказал, что одну исключительную особу из новичков он уже пригласил и пообещал всех с ней познакомить, особенно Гаврюшу.

«Кого там Толик нашёл ещё?» – думала Танюша, пока легко, не проваливаясь, ступала по снегу, подмерзшему до тонкой корочки. Под могучим оборотнем, шедшим впереди и чуть в стороне, наст проседал с хрустом, но Гаврюша тяжело и упрямо вытаскивал ногу и ступал дальше. Как живая машина, куда там неуклюжей мощи мертвяков или фальшивому аристократизму вампиров. Жаль, из-за куртки, хоть и тонкой, не было видно, как работают мышцы. Танюше нравилось наблюдать и за крепким телом приятеля, и за мощным зверем, в которого он превращался.

За друзей было немного переживательно, как бы бед не натворили, сунувшись не туда куда надо. С другой стороны, останавливать вошедшую в раж Анютку делом было неблагодарным и зачастую бесполезным, так что толку от Танюши было бы немного, если бы осталась. А вдруг нет?

– Танюш, я, ты, это, зря может, пошла? – повторил её мысли Гаврюша, промычавший гулким басом начало фразы и вдруг замявшийся, – я и один могу сходить, если ты не хочешь.

– Нас же двоих отправили, – усмехнулась русалка, но губки поджала. Что ещё за фокусы? – Или тебе моя компания в тягость?

– Чего это в тягость? – прогудел Гаврюша, словно бы обиженно. – Холодно же в лесу и запреты всякие, осталась бы дома, в селе, в тепле.

– Мы же вместе это затеяли – значит и отвечать всем. Да и не одна же я. Вдвоём веселее и теплее, – ответила Танюша, ничуть не слукавив.

– Долго же гулять. Эх, а хочешь покатаю? Ну, волком.

– Ты сможешь сейчас обернуться? – Танюша быстро глянула на светлое ещё небо. До ночи было далеко.

– Не, не смогу, наверно, – повторил её жест удрученный Гаврюша и, похоже, тоже не увидел на небосводе ничего обнадёживающего, – может, к вечеру ближе.

Танюша хихикнула тихо, и пошла дальше. Колючий мороз рядом с Гаврюшей в половину легче казался.

Ёлки им по пути попадались, но какие-то хилые и махонькие, на новогоднюю не тянули. Гаврюша уверенно шёл вперёд и уверял, что уже скоро дойдут до тайного места, где ёлки все как на подбор. Говорил это он уже несколько раз, и прежнего доверия к нему не было.

– Я же волком привык по лесу бегать, – оправдывался Гаврюша. – Мне человеком расстояния оценивать тяжело.

Так-то оно так, только подозрительно всё это выглядело. Особенно когда следы перед ней появились, по виду, как её собственные. А Гаврюша рядом, довольный, уже в протоптанную колею ступил.

Танюша топнула ногой, пробив ледяную корку.

– Леший, перестань нас кругами водить!

Ехидный смешок разлетелся по зимнему лесу, как монеты по полу, а из-за чёрного пня со снежной шапкой выглянула довольная зеленоватая физиономия. Был леший мал, толст, неказист, заросший сучковатой бородой и от пня, за которым прятался, отличался несильно.

– Кто это тут у нас по лесу рыскает?

– А тебе какое дело, дядя? – пролаял Гаврюша, чуть не навернувшийся в протоптанной колее, которая вдруг сменилась снежной целиной. – Ты же десятый сон видеть должен. Чего не спишь?

– Уснёшь тут, – проскрипел леший, показался целиком и горестно взмахнул ветками-руками. – Бессонница у меня. Болею. Ещё и ходют всякие. Зачем пришли?

– Да мы за... – начал было Гаврюша, но тут Танюша шустро подскочила к нему и ткнула в бок.

– Мы гуляем, – произнесла она, ослепительно улыбнувшись и взяв оборотня под ручку.

– Ась? – вытаращил на них глаза леший. – Чего?

– Прогулка у нас тут романтическая, – рявкнула Танюша не хуже оборотня, а Гаврюша, ещё раз тыкнутый в бок локтем, закивал так активно, что ещё бы чуть-чуть – и голова отвалилась бы.

Вредительства в родном лесу лешие не любили, и как бы отнёсся этот болезный к идее выдать им самую красивую ёлку, проверять на практике Танюше не хотелось. Хорошо, что Гаврюша догадался подыграть.

Леший смерил их по-очереди взглядом, в котором отчётливо читалось «другого места для прогулок не нашли» и мерзко захихикал:

– Ну гуляйте, романтишные мои, гуляйте. Не буду мешать.

Леший не торопясь, вразвалочку побрёл обратно за пень. Танюша неохотно отодвинулась от тёплого оборотня.

– Но ты б, русалка, с этим романтишным поосторожнее, дурной он и припадошный! – донеслось из-за пня, и снова послышался ехидный смех.

– Ах ты, гад! – взвыл Гаврюша и кинулся к лешему.

– Да стой ты! – крикнула Танюша и припустила за оборотнем. – Не трогай его!

Да где там, лес не речка – русалке оборотня не догнать. Да и догонять некого. Нет за пнём со снежной шапкой лешего, нет и Гаврюши. Как сквозь землю провалились. Вот же несдержанный! Что стоило потерпеть немного и лешего не злить? Что ей делать теперь? Как искать его?

Вокруг равнодушно белел и чернел зимний лес.

***

Леший снежным зайцем ловко скакал впереди, петляя между деревьев. Из виду он надолго не пропадал, и Гаврюша нёсся за ним вприпрыжку, даром что человеком, а не волком. Вот уже почти поймал. Ещё чуть-чуть. Заяц остановился у пушистой ёлки и задумчиво подёргал ушами. Гаврюша возможности не упустил и кинулся на лешего, широко раскинув руки. И вписался в ствол башкой с размаху. На оборотня, съехавшего на землю, посыпался мокрый снег с потревоженных веток. Гаврюша с трудом поднял голову. Заяц, уже мало похожий на зайца, чуть в сторонке валялся по снегу и исходил на нет от хохота.

– Ну гуляй-гуляй, романтишный, – ехидно добавил леший и заскочил в тёмную нору под елью. Вот же гадёныш! И Гаврюша сам хорош, который раз на эти провокации повёлся. Обидно же, что нечисть бестолковая дразнится.

Гаврюша встал, покрутил головой и плечами, стряхивая снег, и огляделся. Лес как лес, ёлка вон красивая. Надо бы её забрать у лешего, будет знать, как обзываться. Следы Гаврюшины на белом хорошо видны были. Метров пять, а дальше лежал нетронутый снег.

– Танюш? – позвал оборотень.

Только тихое эхо отозвалось.

– Танюша! – завыл он во всю мощь.

Только ворона каркнула с возмущением и с ветки вспорхнула. Никто не откликнулся больше.

– Танюша...

Гаврюша снова осмотрелся, почесал голову. Нехорошо это было. Мало того что леший их развёл по разным местам, так и лес за Масичами недобрым был. Всякое здесь водилось. Запреты ещё Ядвигины. А русалка зимой не в силе. Найти Танюшу надо и поскорее, только вот...

Солнце за туманной плёнкой на небе потихоньку катилось к закату. Дни короткие стояли. Но всё равно рановато, тяжело будет, и полнолуние прошло, как назло. Только выхода нет другого, сам он её до утра искать будет.

Вздохнул Гаврюша и стал раздеваться. Получившийся ком одежды он запихнул в куртку, ремнём перетянул, из рукавов петлю сделал.

«Ну же!» Солнце издевательски просемафорило закатным красным. Луна, незримая пока, уже взошла на небо, грань чувствовалась, но едва-едва. «Ну давай, пожалуйста, не для себя прошу, для другого человека, хорошего человека, важного. Для дела, не забавы».

Не получалось, не пускала грань. А дурное предчувствие только усилилось. Лёгкий ветерок вызвал сход мурашек по голой спине. Снег под босыми ногами начал таять. «Пусти, пожалуйста!» – взмолился Гаврюша. Его скрутило резко и больно, как в первый раз, давно забытый. На подтаявший снег опустился большой волк, разинул пасть, высунул розовый язык и тяжело задышал. Потом провыл коротко, подхватил узел с вещами, на шею закинул и умчался в лес.

Вылезший из норы заяц посмотрел ему вслед, носиком повёл по ветру, пошевелил ушами длинными.

– Ох, нехорошо-то как, – буркнул наконец леший и полез обратно в нору.

***

– Гаврюша, дурак, глупый пёс... – тихо бормотала Танюша, бредя по лесу по оставленной оборотнем колее.

Мысли, что этой дорогой они уже шли и не один раз, наворачивая по лесу круги, русалка старательно гнала прочь. А потом те думы и сами ушли, остался только лес, деревья заледеневшие, следы Гаврюшины под ногами. А потом и следов не осталось. Но это уже Танюшу не волновало. Замёрзшие мысли текли лениво, медленно. Ноги едва переставлялись последним сознательным усилием. Домой надо, в Масичи. Анютка с Костиком нелюдей собирают на праздник. Ядвига ворчит, на самоуправство ругается. Толик ходит с важным видом. Все заняты, всем дело есть. А тебе что?

«А мне ничего, – ответила сама себе Танюша и только удивилась едва-едва, что холода не чувствует больше, даже пальто зимнее распахнула, – и мне не нужно ничего, и я никому не нужна».

«Верно-верно», – качнулись соглашаясь ветки сосновые, погладили по щеке колючками острыми, ласково так и не больно совсем. А то что иглы белёсые, инеем покрытые, розовым окрасились, так то красиво даже.

Розовым! Оттолкнула Танюша от себя жадную ветку из последних сил, в сторону отошла. Дерево-людоед насупилось, прошуршало недовольное что-то, потянулось за ней, но не достало. Только ветками зря клацнуло.

Танюша стояла рядом и никакого ужаса не чувствовала. Ничего не чувствовала. Идти надо. Она сделала два шага неловко, привыкая к ощущениям своего, но словно чужого тела. Домой надо.

«А зачем?» – спросил чахлый куст, в котором запуталось морозное облако. – «А где твой дом?»

– Я не знаю, – растерялась Танюша. В голове было выстлано белым полотном, а на изморози на нём только какие-то невнятные картины читались. Мама, усталая, но тёплая. Отец, большой, тёмный, незнакомый, появляющийся только по праздникам. Лохматая собака, встречающая у дверей. Лицо Сеньки, злое, исказившееся, руки его, на горле Танюшином сжимающиеся. – Нет больше дома.

«Значит, и идти никуда не нужно», – мягко подсказал кособокий снеговик, стоявший посреди поляны.

– Нужно иди, – покачала тяжёлой головой Танюша. – Меня ждут.

«Кто тебя ждёт?» – грустно рассмеялась облако, перетёкшее на новый куст и выросшее вдвое за время пути.

– Друзья ждут, Гаврюша ждёт, – ответила Танюша тихо, неуверенно.

«Бросил тебя твой Гаврюша», – рассмеялась снежная куча. В сумерках, спустившихся на лес, она выделялась своей вызывающей белизной, едва не светящейся.

– Он вернётся, – прошептала Танюша.

«Не вернётся, – покачал головой почти сформировавшийся снежный голем. – Иди ко мне. Утешу, заморожу тебя, всё тревоги забудешь».

Забыть – это хорошо. Танюша кивнула головой и сделала шаг вперёд, и ещё один, а потом туча морозная обняла её и похоронила под собой.

***

Снег пошёл некстати, заметая тропы, мешая видимости и что хуже – путая запах. Гаврюша с час уже трусил по лесу, но никаких следов не нашёл. До села почти добежал, а от Танюши только отголоски то ли запаха, то ли мыслей. И чуялось рядом где-то, а не вело никуда. И ещё что-то дурное чуялось. Древнее, холодное, недоброе. Тюк с вещами бил по спине и постоянно норовил слезть набок. Снег падал на горячую морду и таял, раздражая. Посмотрел Гаврюша на натоптанную дорогу, к селу ведущую, и обратно в лес повернул.

Заяц знакомый показывался пару раз, кривлялся, кричал что-то, но Гаврюша клацал на него зубами и бежал дальше. Не до него сейчас.

Только когда леший с дерева прямо перед ним на дорогу прыгнул, остановиться пришлось.

– Ну ты дубовый, не зря русалку свою проворонил.

– Где Танюша? – провыл оборотень частично измененным горлом. Неполный оборот сразу же отозвался резкой болью.

– Где-где, в беде, – гаркнул леший. – Снегоступ безглазый на неё позарился. Я к нему не сунусь один, он силу набрать успел.

– Вуу? – провыл волк, не рискнувший больше отвечать по-человечески.

– Увидишь. Помощь мне нужна твоя, догоняй давай, да шевелись, доходяга, порезвей, пошибче.

– Ррр! – рыкнул яростно Гаврюша и кинулся за зайцем, улепетывающим со всех лап.

Ночь на лес спустилась, светила в небе покусанная луна, силу давала. Заяц петлял между деревьями, выкидывая залихватские коленца, и Гаврюша не отставал, почуяв в крови привычный азарт.

Ату его!

На поляну они вылетели почти одновременно, и тут-то Гаврюша остановился. Снежная куча посреди поляны лежала такая высокая и могучая, словно её тут со дня сотворения мира хранили при минусовой температуре, вместо холодильника используя. Танюшин запах, свежий и прозрачный, вдруг почудился отчётливо.

– Врёшь, не поймаешь, – смеялся заяц уже со снежной кучи, показывая оборотню пушистый зад и куцый хвостик.

Ах ты гад! Гаврюша одним махом подскочил к лешему наверх, откуда только силы взялись. Чуть-чуть не успел. Косой уже соскочил на другую сторону и там ехидничал.

Кутерьма эта продолжалась долго, никак не давался леший. Обегая снежную кучу незнамо который раз, Гаврюша заметил вдруг, как она просела, не больше трети от изначальной осталось. Не от их же догонялок утопталась?

И снова Танюшиным запахом повеяло, да отчётливо так. Точно рядом она, только где?

Гаврюша остановился, на холмик уменьшившийся взгляд перевёл.

– Шо встал? Доставай, можно уже, – проворчал леший и принялся вкапываться в кучу, ловко загребая снег лапами.

Гаврюша посмотрел на него и присоединился. Вдвоём шустрее дело пошло. Танюшка лежала внутри снежной насыпи, как в колыбели, свернувшись клубком. Пальтишко нараспашку, сама холодная, недвижимая.

Гаврюша завыл, ткнулся носом в ледяную руку и услышал, как сердце у русалки стучит медленно так, неохотно.

– Да живая, живая, сколько для нечисти можно, – успокоил леший, снова низенький мужичонка, – снегоступ безглазый своих жертв долго пьёт, страданиями их питается.

Гаврюша слушал вполуха, не до того ему было. Ударился о землю заснеженную волк, а поднялся с неё человек, тюк с одеждой развязал, курткой Танюшу накрыл, сам штаны надел.

– Это же твой лес! – зарычал он не хуже волка на лешего. – Чего не следишь, не гоняешь зло?

– Тут кругом зло. Мы и сами недобрые. И гоняем, как не гонять. Токо зима же сейчас, – проворчал леший покаянно, потупился, ножкой по снегу шаркнул, словно институтка приличная. – Не моё время, не наше. Считай, я один не сплю на весь лес, а он большой у нас. Разве что с тобой в догонялки поиграем, зло обкорнаем, как сейчас.

– Ась? – не понял Гаврюша.

– Не любят безглазые ни веселья, ни смеха, ни праздников. Так что девку береги свою, – захихикал леший, – пусть не ходит грустная, зло не приманивает.

– Не буду, то есть буду. Беречь, – обещал Гаврюша и потянулся подоткнуть куртку к Танюше.

– Ты шо совсем дурной? – сплюнул леший. – Как зазнобу свою согреть не знаешь? Тьфу, одно слово молодёжь. Бывайте, романтишные. Сказал бы я, где такую романтику видел!

Подпрыгнул леший с места белым зайцем и ускакал себе с поляны. Только и видели.

Танюша, и правда, не согревалась никак, в себя не приходила. Гаврюша тогда сгреб русалку в охапку и прижал к груди поплотней. Как ребёнка маленького согреть пытаясь. Их обоих курткой накрыл. От горячего оборотня жар так и шёл, подействовать должно было. И помогло вроде бы, потеплела Танюша скоро, согрелась и глаза открыла. А как открыла, стала его по груди колотить, словно живая и здоровая.

– Таня, ты чего?

– Холодно. Одна совсем. Не могу. Дурак. Глупый. Зачем пошла с тобой?! – голос у русалки надломился, бить она его перестала. Не то чтобы Гаврюше больно было. Если и было, то от другого.

– Танюша. Ты прости, а. Я это, не убегу больше, не оставлю тебя. Правда, зуб даю. Волчий, во.

Русалка пробормотал что-то неразборчивое.

– Уйти мне? Плохо тебе? – закручинился Гаврюша.

– Нет, останься, глупый! – тут же отозвалась Танюша, – без тебя холодно.

Тоненькая, беленькая, губы синие постепенно наливались розовым.

– Я ж это, – засмущался вдруг оборотень, – думал, что противно тебе. Все ругаются, что от меня псиной несёт.

– Ты что? Мне нравится, – тихо сказала Танюша. Она расслабилась совсем, прижалась доверчиво, лежала так уютно в руках Гаврюшиных. – У меня собака была, тогда ещё, раньше, Вафля звали. Скучаю по ней. И по дому. И вообще, мне вот говорят, что от меня рыбой пахнет.

– Чего? Не. От тебя водой чистой и кувшинками чуть-чуть. Вкусно. Как ты, красиво. Ты у нас самая красивая. И хорошая.

– Хорошая? Нашёл хорошую тоже мне. Кому я нужна такая? Лето начнётся, пойду снова мальчиков караулить, топить на речке.

– Так это ж работа просто. Как моя – леших-зайцев по лесу гонять. Ты не ходи, если не хочешь. А хочешь – ходи. Ты мне по-любому нравишься. И любая.

– Дурак ты, Гаврюша, – всхлипнула носом Танюша и спрятала лицо у него на груди.

– Ага, – согласился Гаврюша, и легко у него на сердце стало, светло.

Замолчали оба, но не было в тишине этой ни злости больше, ни неловкости. Танюша согрелась совсем, порозовела, как живая.

– Ты как? – спросил Гаврюша нехотя. – В село возвращаться надо бы, поздно, волнуются все уже.

– Да кто там...

– Да все наши. Я к Масичам подбегал, пока искал тебя, так уже слышал, что ищут.

– Ой, идём скорее тогда, – вскочила Танюша и опять ойкнула, на него посмотрев. – Не холодно тебе? – спросила, а сама смутилась как будто, глядя, как оборотень одевается. Гаврюша и не прочь мускулатурой покрасоваться, специально не торопился, широкими плечами повёл. А потом в лужу наступил неловко, снег уже растаять успел под ним, поморщился и ногой затряс.

– Да не, мне не холодно, я ж горячий, – похвастался Гаврюша под смешок русалки. – А с ёлкой что?

– Да ну эту ёлку! – с чувством ответила Танюша.

Пока брели к Масичам по тропинкам и бездорожью, Гаврюша поймал Танюшу за руку и так держал всю дорогу под предлогом погреть немножко. Русалка не возражала.

Ёлка нашлась на опушке, когда они уже выходили из лесу. Не большая, не маленькая. Ровно такая, как надо. Пушистая, стройная и красивая, веточка к веточке, иголочка к иголочке. Вытащил её Гаврюша из земли прямо с корнями неожиданно легко, словно зелёная красавица сама стремилась к ним на праздник. Оборотень, не ожидавший такой подлянки и тянувший изо всех сил, едва не завалился на землю, но под одобрительным взглядом русалки устоял.

***

В Масичи, пустые и заснеженные, они входили победителями. Гаврюша тащил на плече ёлочку, Танюша гордо шла рядом, только одна мысль её точила исподволь, пока не прорвалась наружу ехидным вопросом:

– А где же все те, кто беспокоились и искать нас порывались?

Село, и правда, казалось вымершим, даже по меркам разнообразной нечисти и нежити, но Танюша вредничала больше, а не всерьёз упрекать взялась. После жарких Гаврюшиных объятий все дурные мысли и сомнения в друзьях смылись теплом и тихой нежностью. Даже если и наврал ей Гаврюша с три короба, всё равно не бросил, пришёл спасти. Только оборотень не смутился от невольного преувеличения, как Танюша рассчитывала, а завертел головой, заодно с ёлкой, едва последней стоявший рядом забор не снеся.

– Не знаю, – заявил озадаченный Гаврюша, – тут были, но попрятались куда-то все.

– Пошли на площадь, там разберёмся, – решила Танюша и потянула оборотня за собой, вырулив на середину дороги от греха подальше.

Не дошли они совсем чуть, потому что стоило завернуть на центральную дорогу к площади, как все тут же нашлись. А если не все, то немалая часть масичан уж точно. Только вот никто не искал, не шумел и кидаться навстречу пропавшим не спешил, и причина была понятна.

– Явились, горемычные, – констатировала Ядвига, воздвигшаяся посередине дороги, как грозный полицейский. Массивная клюка, на которую опиралась старушка, вместо того чтобы свидетельствовать о немощности, больше всего напоминала разбойничью дубинку. – И даже ёлку приволокли.

За спиной у Яги виднелись стройные ряды масичан, на лицах у которых беспокойство и облегчение как раз вполне читались, но ввиду присутствия высокого начальства явно не выказывались. У Анютки от недовольства едва пар из ушей не шёл. Костик рядом с ней изображал руками или мельницу, или какое-то существо позатейлевей, но понять, что он этим импровизированным языком жестом пытается сказать, было решительно невозможно.

– Явились, – ответила Танюша, ради приличия голову склонила, но вперёд шагнула смело. Двум смертям не бывать, как говорится, хотя от Ядвиги чего угодно ожидать можно.

– Приволокли, – пролаял Гаврюша, выразительно качнув плечом, отчего пушистая ёлка снова опасно покачнулась. Оборотень тоже вперёд вышел, да Танюшу свободной рукой за спину слегка задвинул.

– Готту на вас, горемычные. Кому сказано было в лес до весны ни ногой? Хорошо погуляли, славно?

– Хорошо, – пискнула Танюша, но глазки потупила, и за спину оборотня широкую спряталась.

– Не, – покачал Гаврюша головой и ёлкой, – не очень хорошо. Это моя идея была, меня вините, Ядвига Владимировна. И мы, это, не пойдём больше.

– Нагулялись, значит, – удовлетворённо кивнула Ядвига, и Танюше, не вовремя высунувшейся из-за Гаврюшиной спины, почудилось, что её снова морозным дыханием прожгло до самого нутра. Прожгло и отпустило. Отвела Ядвига глаза, на Гаврюшу снова уставилась, а тому хоть бы хны, стоит себе, набычился только, плечи приподнял. – С тебя спрос маленький, – продолжила Ядвига, – и лес тебя в любое время ждёт, а русалку береги свою, романтишный. И ёлкой здесь не маши, рано дороги подметать, не замело ещё с утра.

– А как же праздник наш?! – в Анюткином голосе причудливо сплелись и угроза, и мольба.

На минуту на улице воцарилась совершенная тишина, у какого-то зомбяка сдали нервы и с оглушительным треском хрустнули суставы в больном колене.

– Будет вам праздник, – негромкие слова Ядвиги разлетелись надо всем селом. – Раз наши жители с победой вернулись и с добычей, отчего же и не отметить Новый год? Несите ёлку на площадь! Зажигайте огни. Так отпразднуем, что ни одно зло к Масичам и на пушечный выстрел не подберётся.

– Ура! – разнеслись нестройные, но очень радостные выкрики, пополам с волчьим воем, русалочьей песней, шелестом одомашненных лесовых. Собравшаяся толпа повернулась и устремилась к площади.

– По-современному говорить «в радиус прямого поражения», – занудно заявил Костик.

– Где Ядвига и где современность? – здраво заметила его супруга Анютка и тычком придала муженьку ускорения.

Ёлку у Гаврюши, хоть и он и сопротивлялся, отобрали два взрослых оборотня, постарше и поматёрей, и понесли дальше аккуратно со всеми почестями. Младшего они не обижали при этом, один даже по плечу хлопнул, мол, молодца, хорошо поработал.

– Гаврюша, чего ты? Идём! – обняла Танюша застывшего на дороге столбом оборотня, затормошила. Улыбка на лицо её сама так и просилась, голос переливами манящими заиграл. Откуда только силы зимой взялись? Да знамо откуда...

– Ага, иду, – отмер оборотень, на Танюшу посмотрел, на оборотней ушедших. – Они же меня раньше... А сейчас... А я ж ничего не сделал, тебя чуть не потерял только.

– Всё хорошо же закончилось, – снова обняла Гаврюшу русалка, – и будет всё хорошо. Идём!

– Ага, – кивнул оборотень и улыбнулся так неуверенно, по-глупому так, что Танюша не выдержала и поцеловала улыбку эту. И Гаврюшу поцеловала, ох как поцеловала. В губы мягкие горячие впилась с силой и нежностью нерастраченной. И не чтобы силу душевную и тепло выпить. Чтобы любимому их подарить.

Гаврюша опешил сначала, а потом прижал её к себе крепко, была б человеком – точно бы кости треснули, и давай целовать в ответ. Обнимал страстно, а целовал нежно, бережно. Ласковый такой, словно телёнок. И никакой псиной от него не пахло, лесом заснеженным, зверем лесным, по тому лесу побродившим и домой вернувшимся.

Не дошли бы они до праздника как пить дать, да только вокруг свист раздался, да аплодисменты. Пришлось отлипать друг от друга, по сторонам смотреть и на друзей собравшихся рожи довольные.

– А я-то думаю, где они снова потерялись, – снисходительно поведала Костику Анютка, утирая с лица несуществующую слезу умиления. – А они вот. Моя школа, а то «не хочу замуж, не хочу замуж».

Костик взмахнул снова руками, но мельницу запускать не стал, зато на лице у него читалась непереводимая игра слов и мыслей. Танюшка усмехнулась про себя, бедному мертвяку «замуж» до сих аукался, но жаловаться было уже поздно.

Толик хихикал в открытую, а незнакомая рыжая деваха рядом с ним ехидно улыбалась.

– Не хочу я замуж, – заученно сказала Танюша, но посмотрела на округлившиеся глаза Гаврюши и его выпяченный подбородок, добавила: – Пока не хочу, рано ещё. А там... видно будет.

Оборотень успокоился сразу, только руку её поймал и зажал в своей лапище.

Толик взмахнул плащом, как дешёвый фокусник, и показал на свою спутницу:

– А я вот вас и Гаврюшу познакомить хотел, только поздно, наверно. Пополнение у нас. Тоже оборотень, Кисуня.

– Правильно Китцуне, глупенький, – поправила рыжая и изящно откинула прядь волос с чуть заострённого ушка. – И меня зовут Ксения. Точнее звали до проклятия.

Ксения была рыжа и собой дивно хороша. Не как русалка, но на свой хищнический лад более чем. И намного более, чем надо. И она была оборотнем, в конце концов. Сердце у Танюши удар-то пропустило.

– А, это лиса что ли? – равнодушно спросил Гаврюша, никакого интереса к новенькой не выказав, и снова повернулся к Танюше, сразу же поглупев на десяток другой айкью.

Сердце у Танюши сделало кульбит из пяток в стратосферу и обратно, а после забилось учащённо. Интеллект тоже стал стремительно утекать куда-то в снег, но Танюше было решительно на это наплевать.

– Да, лисица, – ответила Кисуня, задрав кверху острый носик, но её все проигнорировали, кроме упыря Толика, который взялся расспрашивать рыжую о проклятии.

– Идём на праздник! Потом намилуетесь, – скомандовала нетерпеливая Анютка. – Там такое, такое. И Костику костюм нашли.

Такое там действительно было. На площади горели костры, разгоняя ночь и разбавляя тьму жаром, светом и неистовыми плясками огня. Ёлочку воткнули в землю, в парадном углу площади, и Танюша, даже не отдавая никакие зубы, была уверена, что красавица лесная приживётся в селе, несмотря на зиму. Не зря же парочка местных лесовичков вокруг неё суетилась.

– Без нас украшать начали, – недовольно просипела Анютка. – А это мы игрушки добыли, тут такие чердаки, – причмокнула она, – на редкости богатые.

– Да ладно тебе, – возразил Костик, предусмотрительно на два шага в сторону отойдя, – неплохо получилось. И анчутки половчее нас справляются.

Чёртик как раз закончил устанавливать на верхушке ёлки массивный лошадиный череп, скатился по стволу шустрой белкой и довольно заверещал, глядя на результат своего труда. Прочие неопознанные кости и части скелетов на ветках причудливо сочетались с советскими игрушками и вполне современной мишурой, блестящей в отсветах огня.

По краям площади установили столы со всевозможной закуской: где цветочный нектар, с лета запасенный, а где и мясо с дымком, душком и иногда живностью. И куда же без знаменитого Ядвигского самогона, целый прилавок выделили, и пользовался он, судя по очереди возле него, самым большим спросом.

А после выпивки как же не танцевать? Вокруг костров снег уже повытоптан был весь, когда успели только? Некоторым же и без алкоголя волшебного плясалось привольно. Танюша, услышав бодрую мелодию из динамиков, потащила слабо сопротивляющегося Гаврюшу прямо в круг, где вяло перетаптывалось несколько мертвяков, держащихся подальше от огня.

– Да не умею я, – отгавкивался он нерешительно, а сам шёл за ней, как приклеенный, как заворожённый.

Пришло в голову Танюши такое сравнение нехорошее и отпустило. Не внушенная любовь у Гаврюши в глазах читалась, а настоящая. Потому и дурная. Потому и сравнивать нечего. И бояться нечего.

– Не бойся, – прошептала она ему. Улыбнулась соблазнительно, как могла, и свободно, как хотела. – Чтобы с русалкой в круг пойти и не затанцевать, не бывает такого!

Поверил Гаврюша, руки протянул. И как же они плясать пошли. Не русалочьи хороводы томные, не мертвячьи дерганья ленивые, не оборотней звериные кружения-переглядывания. Всех переплясали, позади оставили. То ли полька, то ли гопак, то ли мазурка какая? То ли всё сразу? Да и какая разница, если жарко и весело стало, кровь забурлила, костры кругом заполыхали сильнее, нечисть вокруг плясала, еле двигаясь, и с пути их отступала. Даже оборотень неутомимый запыхался, задышал тяжело. Замедлилась Танюша, перестали площадь, костры и ёлочка калейдоскопом узоры складывать, в одну картину сложились, неподвижную.

– Отдохнём, может, немного?

– Ох, хорошо, – согласился Гаврюша сразу же, – дух перевести это можно, если устала, я-то и ещё могу несколько кружков. Только попью чего-нибудь, жарковато что-то, в горле пересохло. Принести тебе?

Танюша покачала головой, и оборотень неуверенным шагом побрёл к столам, точнее к одному конкретному, бормоча себе под нос:

– За самогончиком Ядвигиным волшебным быстро, а то ж не справлюсь с русалкой.

Танюша прикусила губу, чтобы не засмеяться. Да не в самогончике дело. Быть не может, чтобы не справился. Но надо и самой меру знать, в узле держать и силу, и радость свою.

У ёлочки было посвободнее: Масичане либо плясали, либо выпивали-закусывали. Хороводы в углу площади водить было неудобно, а столы с едой были далеко.

– Скучаешь, девица? Скучаешь, красавица? Хочешь, дедушка развеселит и подарок сделает? Чего желаешь в году новом?

Из-под маски с черепом, близнецом красовавшегося на вершине ёлки, голос Костика звучал гулко и неузнаваемо, а уж костюм он выбрал... Просто жуть. Понятно, что у нечисти и дед мороз соответствующий должен быть, но эта высокая худая фигура в чёрной хламиде с черепом, на доброго дедушку ничем не смахивала.

– Девица не скучает, – Танюша решила не портить Костику игру, но и жизнь облегчать не собиралась. Хочет подарок вручить, так пусть вручает, раз уж поймал под ёлкой. – Девице уже жизнь и так подарок сделала. – Гаврюша как раз протолкался к столу с самогоном, получил половником от Яги и маленький пластиковый стаканчик, который тонул в его лапе.

– Уважаю, – проскрипел голос «дедушки Мороза», и опять Танюше почудилось что-то холодно-снежное, пронизывающее насквозь, но не злое при этом, справедливое. – Сама подарок выбрала, сама и береги его.

– С Новым годом! – закричал во весь голос появившийся в центре площади полу-Дед Мороз, полу-Санта Клаус. Собирали, видно, из того, что нашли, поэтому колпак с бубенцами был типично Сантовский, а шуба родных Великоустюгских корней. Висело это всё на Костике, как на корове седло, и выглядело потешно.

Танюша обернулась, но у ёлочки было пусто, таинственный черепоголовый куда-то исчез.

– Буду беречь, куда ж я денусь, – улыбнулась Танюша и пошла к Гаврюше, который успел выпить выданный ему стаканчик и перегавкивался с Ядвигой, которая не наливала ему больше.

Костик, треся куцой бородкой в центре площади, продолжал желать всем Нового Года и нового счастья.