Ырынгхче

Глава 1

Я спасён. Мне выпал один шанс из миллиона, и я им воспользовался. Только я играл не в лотерею, я играл со своей смертью. Это – Адлаг. Отсюда есть только два выхода: через мясорубку и через «Побег». Адлаг – это адаптационный лагерь, тюрьма, зона для таких, как я, дурачков, не верящих в то, что тебе вдалбливают из каждого утюга: говорят по зомбоящику, транслируют в Сувернете, тыкают пальцем в школьном учебнике.

Из последних сил, черпая мокрый мартовский снег насквозь промерзшими казенными ботинками, проваливаясь по колено в сугробы, я бегу к перрону. Ну как бегу? Почти ползу. Сибирские сугробы даже весной не для бега. Мои преследователи остались в тайге. Троих я положил с помощью тынина — самодельной копьеметалки, четвертого – из его же автомата. По правилам игры я имел право выбрать для побега один предмет, любой, кроме оружия. Я выбрал секатор, такие здоровенные садовые ножницы. Комиссия долго совещалась по этому поводу, но потом все-таки разрешила. Не удивлюсь, если теперь Конгресс РФ внесет секатор в список оружия. С его помощью я и смастерил свой копьемёт и дротики. Но обо всём по порядку…

Я начал готовиться к «Побегу» с самого начала, когда меня только упекли в Адлаг. Донесли соседи. Я, конечно, никогда не скрывал своих убеждений. Всю эту электронную хохлому, накрывшую нас, как пластиковый стакан кузнечика, иначе как мышеловкой я не называл. Ну и, ясное дело, донесли.

Официально Адлаг — это, типа, психушка, но это не точно. Я-то помню, как раньше всяких несогласных считали чуть ли не героями. Ну всяких диссидентов, помешанных на свободе и демократии, тех, кто боролся за мышеловку. Они, конечно, не понимали, что борются за нее. Когда они кричали: «Стоп коррупция!», – то думали, что эту коррупцию можно победить в поврежденной системе ценностей. Им никто почему-то не сказал, что слово «коррупция» вообще-то значит «повреждение». Когда они наконец всех победили, то накрыли мир своим одноразовым пластиковым стаканчиком. Коррупция, разумеется, никуда не делась, но поисковые алгоритмы, встроенные в телефоны, автомобили, уличные фонари, электрические розетки и в самих людей, исправно рапортовали: в системе тишь, гладь и святость, никто ни у кого не украл ни гроша. Конечно, кто бы мог сообщить этим алгоритмам о коррупции тех, чьи датчики и личные метки были незаконно перепрограммированы, чтобы их обладатели выскользнули из-под надзора мышеловки? Зато это позволило поймать всех остальных.

В мышеловке уже никто не боролся за права человека, не потому что не осталось прав, а потому что не осталось этих самых «человеков». Разве можно назвать таковыми биороботов, нашпигованных датчиками, оцифрованных в базы данных и фактически ставших простыми придатками к пружинам и механизмам мышеловки?

Игра «Побег» была простой, как «Ну, погоди!»: ты убегаешь, они догоняют. Если догонят, то пойдешь в мясорубку. Мясорубкой в Адлаге называли медпроцедуру по полной разборке людей на органы. Разумеется, в интересах общества и на благо страны, а фактически для тех, кто управлял мышеловкой. А убежать было невозможно, но я убежал.

По правилам, прежде чем меня поймают, я должен был успеть выбраться к любому жилью: деревне Ключи, аэродрому близ прииска «Усть-Мерынь», метеостанции или вот к этой железнодорожной платформе с таинственным и диким названием «Хычым». До каждого спасительного объекта было около 90 километров от Адлага. Зимой, да хоть это формально вроде бы и весна, без компаса, карты, жратвы, в одном лагерном рванье и худых ботинках пройти эти километры считалось невозможным. И ещё эта страшилка про какое-то местное не то чудовище, не то злого духа Ырынгхче, который забирает всех, кто окажется ночью в тайге близ этих мест. Ясен пень, злого духа, при прочих раскладах, все боялись в последнюю очередь, но всё-таки: из легенды Ырынгхче не выкинешь.

Всё было так, но только не для меня. Если бы я верил во всякие сказки, в честность системы и в то, как нам объясняли устройство мира по зомбоящику, то да, шансов на успех у меня не было, но я не верил. Не то, что у меня были какие-то доказательства. Вера — это когда веришь без доказательств на основании чего-то большего, что нельзя объяснить. Вроде как такое определение веры всем известно, но чисто теоретически. Практически мало кто пробовал проверить – страшно. Однажды я понял, что вера не обязательно связана с высшими силами. Настоящая вера связана с самим собой. Ребенок верит, что родители позаботятся о нем сегодня, завтра и так каждый день, пока он не вырастет. Эта вера не подкреплена никакими доказательствами, но она столь сильна, что засасывает в свою орбиту и ребенка, и родителей, и весь мир вокруг. Все крутится вокруг этой веры: прошлое, настоящее и будущее, и ничто не может ее поколебать, даже мышеловка. Хотя она пытается. Почему вера ребенка? Да потому что не будь этой веры, мир давно перестал бы существовать. Какой резон взрослым состоявшимся личностям заботиться о постоянно какающем и плачущем розовом комочке? Правильно — никакой! Но это так, если только отбросить веру ребенка в своих родителей, а ее нельзя отбросить, не отбросив ребёнка.

Я не верил, что у моих преследователей не будет навигаторов, как то предписывали правила. Я-то знал, что им будет страшно, и что старший в группе охотников не входит в число плебса. У него должен быть взломанный датчик, и ему плевать на правила. Я не знал этого наверняка. Просто верил. Так оно и оказалось, и тогда я начал убивать.

Они думали, что я буду бежать, а я стал охотиться. В правилах «Побега» беглецу разрешались абсолютно любые действия: создателям игры в их сытом высокомерии даже в голову не могло прийти, что безоружная жертва решится напасть на вооруженных до зубов охотников, а если и решится — с ней тут же разделаются. Таких прецедентов раньше просто не бывало. По правилам мне давалось четыре часа, чтобы уйти в глубь тайги. Я использовал только два из них, а остальные потратил на изготовление тынина — древнего копьемёта — из деталей, припрятанных в тайнике во время лагерных работ.

Секатором я быстро вырезал из крепкой березовой развилки полуметровую метательную дощечку, оставив на конце обрубленный под острым углом сучок в качестве упора-крюка. Затем подогнал под один размер заготовки для дротиков: заранее припасенные двухметровые сосновые жерди — звонкие, прямые, высохшие прямо на корню. Оставалось лишь надщепить передние концы лезвием секатора, загнать в расщепы легкие стальные наконечники, выточенные из полосы, и намертво зафиксировать их шнуром из распущенного паракорда. На тыльных концах я выбрал лезвием лунки под упор крюка и примотал жесткое оперение из вороньих маховых перьев.

Поразительно: копьемёт — древнейшее оружие на Земле, но много ли вы слышали о нём? Лук, праща, копьё, топор, меч — но только не копьемёт. Вот и я не слышал, пока само слово «тынин» не нашептала мне Тайга, когда я лежал без сознания после травмы. Уже потом, перерыв груду старых этнографических сборников в тюремной библиотеке, я раскопал его значение: так древние охотники Севера и Сибири называли метательную дощечку, превращающую руку в мощный рычаг. Там же, по скупым рисункам и описаниям, я изучил устройство оружия, секреты балансировки оперенных дротиков и механику броска.

Сделать нормальный лук в тайге на морозе за пару часов нереально: сырое дерево не дает натяга, а перемерзшее мгновенно ломается. Для тынина же нужна лишь упругая палка с упором да звонкий сухостой для снарядов.

Конечно, изучив копьемёт в теории, я боялся, что попасть куда следует тяжелыми двухметровыми дротиками, да еще не подставившись под автоматные очереди, будет почти невозможно. Чтобы метнуть снаряд с тынина, нужен широкий размах из-за спины: из-за камня лёжа не постреляешь, приходится вставать в полный рост или хотя бы на колено, а без многолетней сноровки снаряд то и дело норовит вильнуть в воздухе. И здесь мне пригодилась моя вторая вера — вера в лес, вера в Тайгу. Словно ребенок, слепо верящий в заботу родителей, я знал: Тайга — на моей стороне. Когда во время побега я ступил под сень вековых елей, я уже ведал её первобытную силу, её голос, её запах и её власть. Это тоже было частью моей подготовки.

Бесконечными адлаговскими ночами я не спал. Я звал Тайгу, тянулся к ней невидимыми нитями своего сознания. Я молил Тайгу отозваться, я приносил ей жертвы: кормил птиц последним куском хлеба, голодал, доводил себя до исступления ночными бдениями. Я даже отдал тайге свою кровь, когда однажды меня и еще нескольких заключённых отправили перед Новым Годом за ёлкой. Я специально сильно поранил себе руку и полил своей кровью странную чёрную проталину, на которой ничего не росло. Тогда-то я впервые услышал Её голос.

Замедленный в несколько раз по сравнению с человеческой речью, его можно было услышать и понять только когда твоё сознание тоже замедлено, когда оно, например, умирает. Полуживого меня тогда привезли в тюремную больничку. Ничего этого я не помнил, кроме голоса Тайги:

«напитал огнём ты лоно даар-сы

вижу тебя чужой дикий сын

мать убившие падут от твоей-моей руки

слово верное даю тебе илиигинэн ихтуохтара»

С тех пор я мог уже сам замедлять своё восприятие и тогда начинал слышать этот голос. Тогда же, в одну из бессонных ночей, ко мне и пришло слово «тынин». Но слышать было мало, надо было научиться понимать. Как я постепенно выяснил, природа всегда говорит на языке того народа, который населяет эту местность. Вернее, это народ говорит на том языке, на котором эта местность говорит с ним. Чтобы это понять, у меня ушел почти год. Постепенно я выяснил, что ключом к общению со стихиями, будь то лес, река, ветер или горы, являются названия определенных мест силы. Одним из таких мест было то самое пятно, где я пустил себе кровь. Называлось оно Даар-Сы, что означает что-то вроде «источник тёмной воды». Другое место, которое мне следовало найти, — это «Илиигинэн Ихтуохтара», что-то вроде «погибельная рука». Чтобы узнать, где находится это место, у меня ушло еще два года. К этому времени у меня уже полностью был готов план, и я знал, куда идти и где разить врагов.

Я завел их в урочище Илиигинэн Ихтуохтара, и я знал его имя, а они – нет. Преследователей было четверо. Я забрался на нависающий над тропой уступ, где ветки не мешали замаху, дождался, когда они выстроятся друг за другом на узкой кромке вдоль скалы, и метнул из своего укрытия первый дротик. Я забыл произнести «верное слово», по неопытности дёрнул плечом слишком резко, деревянный упор копьемёта подбил древко снизу – и первый снаряд, задев ветку могучей ели, ушёл вверх. Мои преследователи услышали посторонний звук и насторожились. Но они не сразу поняли: кто, откуда и из чего мечет в них снаряды. Прежде чем упереть в крюк тынина второй дротик, я закрыл глаза и мысленно произнес:

«о великая мать-тайга

это твой чужой дикий сын

напитавший лоно даар-сы

теплой кровью своей

верное слово твоё

ведомо мне

илиигинэн ихтуохтара

кровь врагов моих

будет твоей навсегда»

Когда я заканчивал произносить эти слова, то уже знал, что победа будет за мной. Тайга ответила мне шумом ветра в кронах и скрипом промёрзших деревьев. Я шагнул вперёд, хлестко выбросил руку с копьемётом и каждой клеткой ощутил, что ветер подхватывает сорвавшийся с упора оперённый дротик, выравнивает его и направляет точно в горло замыкающему группы. Они замерли, уставившись на своего хрипящего и разбрызгивающего кровь дружка, и этой секундной заминки мне хватило, чтобы насадить пятку следующего древка на упор дощечки, повторить: «будет твоей навсегда», – и метнуть третий дротик. Он настиг главаря загонщиков, которого я вычислил по высокомерной манере держаться и более дорогой экипировке. Стальной наконечник с глухим ударом пробил его волчью доху точно в середине груди. Как я потом обнаружил, его острие вошло точно в петлю застежки. Несколько миллиметров правее, и там бы его встретила латунная пуговица, но сегодня явно был мой день.

Главарь упал на колени и схватился рукой за торчащее из груди древко, двое же оставшихся преследователей юркнули между камнями и открыли ураганный огонь туда, где еще секунду назад во время замаха мелькнула моя тень. Но я уже соскользнул оттуда по заранее накатанному желобу и затаился на новой позиции. Я знал, что оставшиеся без лидера двое перепуганных преследователей, неожиданно ставших «дичью», обязательно сделают какую-нибудь глупость, и снова оказался прав.

Не знаю, на что рассчитывал один из них, когда высунулся из-за камня и стал что-то высматривать. Вряд ли он смог бы внятно объяснить свои действия, даже если бы остался жив. Увидеть меня он все равно не мог, зато подставился первоклассно. «Кровь врагов моих будет твоей навсегда», – я вновь беззвучно прошептал заветные слова, приподнялся с колена и отвел руку с тынином за спину, готовясь метнуть четвертый, последний дротик. И вновь я ощутил, как могучая рука ветра подхватывает и направляет снаряд точно в цель. Чувствуя поддержку леса и связь с этим местом, я уже совершенно сознательно целился не просто в корпус врага, и даже не в голову, а точно в глаз. Повинуясь моей воле, воздух будто бы образовал некую линзу, и через нее я увидел неожиданно приблизившееся, испуганное лицо. Я резко хлестнул кистью, сбрасывая дротик с упора тынина, и сквозь воздушную линзу увидел во всех деталях, как глаз преследователя лопается кровавыми ошметками, а острие снаряда до половины входит в его череп.

Оставался ещё последний «загонщик», и, честно говоря, я не знал, какую избрать тактику в противостоянии с ним. Но все решилось само собой. Из-за камней послышался отчаянный вопль:

– Земляк, не стреляй! Я сдаюсь!

Я мгновенно оценил ситуацию и решил не давать противнику шанса передумать. Я понял, что перетрухал болезный не на шутку, видя мою «снайперскую» стрельбу. «Надо дожимать его».

– Повернись спиной и медленно выходи с поднятыми руками! – крикнул я.

После секундного раздумья послышалось:

– Поклянись, что не убьешь меня. У меня двое детей. Я же не сделал тебе ничего плохого.

Да, задачка была еще той. Хорошо смотреть на подобные сцены в кино или читать в романах какого-нибудь Фенимора Купера. Там все понятно: пощадил – значит герой великодушен и уверен в себе; убил – ведомо, злодей заслужил такую судьбу. А что делать мне? Ладно, посмотрим, как всё пойдет.

– Точно убью, если не выбросишь ствол и не выйдешь спиной вперед!

Я его даже не видел, и если бы он тянул и дальше, мои шансы на успех начали бы таять, а его – наоборот, расти, поскольку он постепенно вычислил бы мою позицию и вмазал из огнестрела. Противопоставить ему мне было нечего. Но он был напуган, и в снег полетел навороченный ствол, а следом показался и сам бедолага с руками «в гору». До меня долетали только всхлипывания и шепот:

– Не стреляй, брат, не стреляй!

Я, конечно, опасался подвоха, но всё-таки выбрался из своего укрытия — ничего другого не оставалось. Единственным моим оружием была суковатая дубина, подобранная там же. Проворно преодолев пару десятков метров до выброшенного в снег ствола, я схватил его и осмотрел. Это оказался новый калаш с коллиматором и обвесом, который мне некогда было разглядывать. Я проверил переводчик огня: он стоял в самом низу, на одиночном, и я щелкнул флажком на деление вверх — на автоматический, чтобы быть готовым ко всему.

Все эти действия я проделал машинально, в то время как сознание лихорадочно твердило одну мысль: «Я победил! Я свободен!». Да, одно дело – подчинить жизнь вере, основанной на одних догадках, и совсем другое – воплотить то, что прежде было лишь голой идеей. Ветер пел за спиной, земля жадно пила кровь моих жертв, солнце указывало путь. Я должен был идти.

Но за спиной послышался голос. Последний загонщик, цепляясь за жизнь, вдруг стал громко выкрикивать:

– Я Павел! Меня Павлом зовут!

Он выкрикивал это, будто человеческое имя могло стать его щитом. Будто его имя, его двое детей, его жалкая домашняя жизнь имели хоть какой-то вес здесь, где властвует мороз, ветер и древняя живая сила тайги.

Он смотрел на меня снизу вверх, ища в моих глазах привычную мягкость цивилизованного человека: жалость, сомнение, книжное великодушие. Но я уже не был человеком из мышеловки. Я слышал, как гудит в кронах ветер, требуя завершить охоту, и чувствовал стылый голод земли под ногами. Загонщик, добровольно вставший на колени, перестал быть охотником — он стал обыкновенной падалью, нарушившей вечный закон силы. Тайга не знает прощения, а принесенная ей кровь не делится на виновных и невинных.

Я усмехнулся. Он всё понял раньше, чем эхо выстрела разорвало морозную тишину. Короткая очередь оборвала его скулёж. Враг должен умереть, если проиграл схватку. Я перешагнул через дергающееся тело, сорвал с главаря навигатор и пошел дальше.

Из последних сил, черпая мокрый мартовский снег насквозь промерзшими казенными ботинками, проваливаясь по колено в сугробы, я бегу к перрону. Навигатор больше не нужен, и я отбрасываю его прочь. Я спасен.

Я спасен? Куда я вернусь? В мышеловку, пульсирующую чёрным злорадством поглощения слабого сильным? В электронный концлагерь, где каждый твой шаг контролируется надсмотрщиками? В мир, где отсутствие больниц и врачей прикрыли запретами и намордниками?

Я обернулся и посмотрел в лиловое предзакатное небо, на начинающий темнеть молчаливый строй таёжных елей, стремительно синеющую снежную поляну с протоптанной цепочкой следов. От чего я бегу? Что хотел доказать? Кому? И тут что-то сдвигается в моем сознании, и я вновь слышу Её голос:

«вижу тебя чужой дикий сын

победил врагов моей силой ты

нет заслуги в том никакой твоей

ты бежал узнать не ждёт ли тебя во тьме

тот кого боялись все испокон веков

страж болот и лесов ночной

не от плоти он и не от земли

древний воин мой герой Ырынгхче»

Я очнулся, когда уже совсем стемнело, и обнаружил себя сидящим в протаявшем снегу. То ли у меня был жар, то ли замедление сознания вызывало физические температурные эффекты, но факт оставался фактом: снег вокруг меня в радиусе полутора метров растаял, а одежда чуть ли не парила. Я чувствовал — что-то происходит вокруг: сгущается воздух и клубится тьма. Тайга дышала живым теплом и ждала. Она ждала чего-то именно от меня, и я уже догадывался, чего именно.

Конечно же, я не хотел никуда бежать. Все три года, прошедшие с момента первого контакта с Тайгой, я боялся только одного – не встречу ли на своем пути этого мифического, пугающего и беспощадного духа Ырынгхче. И вот я прошел весь путь. Я говорил с Тайгой, я поил её своей кровью и кровью моих врагов, но я никогда не чувствовал здесь присутствия кого-то третьего. Никакой другой силы в Тайге не было. Но теперь я чувствовал, что в Тайге кто-то есть. И мне не было страшно.

«О великая мать-тайга

больше я не чужой и не дикий сын

напитал я лоно даар-сы

в жертву я тебе отдал врагов

в илиигинэн ихтуохтара

страж болот и лесов я твой

древний воин-герой Ырынгхче»

Ночи больше не было. Таёжные ели переливались всеми цветами, перетекали одна в другую, танцевали в пульсации силы. Под сугробами оживали ростки и прорезали снежное покрывало острыми тонкими перламутровыми лучами. Весна ещё не пришла невестой на брачное ложе, но в воздухе уже ощущался аромат её жизненных соков: будоражащих, опьяняющих, призывных.

Я поднялся на ноги и оглядел свое новое тело: искрящиеся доспехи, золото тончайшей кольчуги, бирюзовая кожа — будто всё так и было всегда. Я не чувствовал беспокойства или тревоги. Я мог теперь замедлять и ускорять своё сознание с той же легкостью, с какой дышал. И в зависимости от скорости восприятия я мог видеть и слышать во множестве диапазонов разных стихий, говорить с ними.

Быстрый, как молния, огонь; мимолетный, как прикосновение, ветер; плавная, как музыка, вода; тяжёлая, как раскаты грома, земля – каждая стихия пела о своём, но все вместе они приветствовали весну и меня – воина-героя Ырынгхче.