Яровик

Глава 1

Острый нос тяжёлого дубаса* со скрежетом вошёл в серый песок. Десятиметровое судёнышко с хищной мордой на носу и огненным коловоротом на парусе, накренилось на левый борт. Волна наподдала в корму, загоняя лодью ещё дальше на пологий, укрытый с двух сторон низкими утёсами, пляж.

Яровик, младший сын Славгородского князя Ольвика, грузно спрыгнул с высокого носа на берег, перебросил сулицу в левую, держащую щит, руку и взмахнул призывно, подавая сигнал стоящим у борта воям:

- Айда, ватага!* Посмотрим окрест! Дядька Радамир, займись лодьей!

Дюжий ратник* с угрюмой рожей, в бороде и добрых пластинчатых бронях, схватил за плечи двоих, помоложе, и недовольно буркнул:

- Куда намылились, щенки? Я один тут справляться буду?

Ватага посыпалась с бортов, бряцая оружием и кольчугами. Стала собираться вокруг княжича.

- Куда направишь? - спросил молодой десятник в островерхом шишаке и кольчуге с набитыми железными пластинками.

Княжич оправил мокрый алый плащ, прилипший к ногам, и сказал:

- Прямо пойдём, тут городец должен быть, авось цел ещё — там посмотрим что к чему.

Отправившейся почти три недели назад в вик, ватаге, повезло: уже седмицу они ходили вдоль негостеприимного берега королевства Наксов и везде одно и то-же: пустота и разор. Ни единой живой души. Сёла, остроги, городишки — всё более-менее цело, а людей нет. Походило на нашествие Дикой Орды, от которой предки Яровика сбежали на остров. Только ордынцы не вырезали всех подчистую. Нет, бывало, есть такое в преданиях, но то отдельные селения, кто воле Хана противился. Остальных то зачем? С кого добычу брать, если всех под нож?

Они набили дубас до верху. По началу гребли всё, что хоть что-то стоит; потом выкинули половину и выбирали то, что подороже; потом выкинули всё, кроме самого ценного — доброго железа, серебра и золота. Дубас осел, стал неповоротлив, но жадность и любопытство гнали их вперёд — на юг. Всем было интересно, что здесь случилось. Что за напасть такая диковинная?

Две дюжины оружных мужей построились в колонну по два и двинулись вверх по полого поднимающемуся берегу. Под ногами шуршала густая, сочная трава. Земля Наксов не щедра на хлеб, уж больно каменистая, зато скоту здесь раздолье.

В животах у ватажников урчало — до сих пор им не удалось пополнить припасы и княжич приказал экономить еду. Мало ли что, вдруг обратно на тех запасах плыть придётся? Десять дней от берега Наксов до острова, если ветер не противный будет, а такое не редкость в Студёном море.

Ратники бодро шагали, несмотря на неполные животы, смотрели напряжённо, сосредоточенно. Половина из них — безусые отроки*, первый раз пошедшие в вик, а другая — закалённые гридни.* Так всегда и бывало: одних молодых смысла нет отправлять — сгинут. Ветераны одной ватагой тоже редко собирались: молодёжь учить надо, да и удачу новички приносят, а вернее стрелу шальную или копейный тычок на себя принять могут. Бывалым тоже жить охота. Завсегда лучше новичка хоронить, чем давно знакомого, да испытанного.

Впрочем, ватаги редко большие потери несли — воевать ватажники умели, и сталь добрую на острове выплавляли, ни у кого такой не было. Только мало на Снежном железа — глубоко копать нужно, чтоб до него добраться.

Яровик вёл отряд, заглядывая в старую карту. Он нёс её в кожаном туле, рядом с таким-же для стрел. Срисовал у отца — князя. Добрая карта — много чего на ней есть: удобные гавани нарисованы, селения прибрежные, даже линия берега похожа! До всех важных мест стрелки с рунами — сколько идти придётся от ближайшей картинки. Лучше Северных карт нет ни у кого. Однажды купчину южного взяли — так у него не понять что нарисовано: полосочки, чёрточки, значочки. Поначалу думали — чародейство какое, придали колдуна огню, да потом чёрного светопоклонника взяли — он разъяснил, что это за пергамент.

По карте выходило, три склянки им идти. Сама стеклянная штука на лодье осталась — очень уж важная вещь для мореходов, и в походе неудобная. Большой сосуд с тонким речным песком — такой с собой не потаскаешь.

Княжич достал деревянную коробочку из небольшой походной сумы, открыл и повернулся к берегу. Подцепил пальцем металлический пруток внутри коробочки, выставил его вертикально, и тогда обернулся туда, где должен быть север. Посмотрел на тень, лёгшую на нарисованный внутри циферблат. Добро! Недолго шагать осталось.

Вскорости стали попадаться поля по пути, мелкие, огороженные низкими каменными стенками. Когда впервые такое увидел, Яровик удивился — зачем? Потом, погуляв по наксовым землям, понял: такое поле расчистить немалого труда стоит, а каменьев с него гора выйдет. Лень людям далеко камни таскать, вот и нашли применение.

Поля не потравлены, как в других местах, ячмень зелёный ровно стоит — может и правда, есть тут живые?

Наконец ватажники добрались до первых построек — пусто! Хижины покинутые стоят, где дощатая дверь — настежь, где рама шкурой обитая — рама голая и осталась. Люди ушли, всё ценное с собой забрали, внутри лишь ветер гуляет. Нет смысла смотреть, видели уже такое, и не раз. Обычно за тыном всё добро лежит: где в кучу сваленное, где по домишкам растащенное.

Люди в крепкое место бегут, защиты ищут, однако, пока везде одно и тоже: тын порушен, из живых — ни зверя, ни человека, по двору тряпье драное, окровавленное, оружие, да брони побитые. Вдруг здесь повезёт? Аж внутри зудит!

Ратники прибавили ходу, вот-вот должен тын показаться. Дубы у наксов не растут почти — вязы, тисы да клёны повсюду. Оттого тын у них не дубовый, с вертикальными кольями, как в Славгороде, а наборной: вроде, как борт у дубаса, только без изгибов. Меж толстых дубовых стоек брёвна уложены: клён или вяз, а тис корявистый на тын не годится, кто хоть раз видел — поймёт. Такой порушить не в пример проще, да и горит он: наксы дерево дёгтем мажут, чтоб не гнило — то не дуб морёный — смех один.

Городец показался внезапно. Вот-вот домишки пустые гуще пошли, да повыше прочих, горизонт заслоняли, и раз — кончились. Впереди поле чистое, по разумению ратному, от деревьев и построек избавленное, а за ним — тын городецкий. Не высокий: доброму ратнику другой на плечи встанет — ещё руки до верха не хватит. Однако, широка ограда. За такой несколько сотен упрятать можно. Славгородская не намного шире, хоть и выше на рост почти. Вала, считай, что нету, а ров — ратнику по пояс. Князь местный поскупился или камня в земле много? Княжич решил, что последнее.

Яровик руку поднял, пальцы растопырил, один зажатым оставил, помахал вперёд-назад. Ватага в квадрат перестроилась: шесть вширь, четыре в глубину. Коль стрелы полетят, такой строй проще щитами закрыть. Так и шли.

Стена приближалась, ни души наверху. Тын с виду целёхонек. Прорех не видно.

Яровик довёл ватагу до ворот. Остановились. Их никто не окликнул.

Княжич прищурился, обернулся на своих людей, пожал плечами. Странно, да делать нечего. Пошёл к воротам. Попробовал открыть — заперто. Неужто живые внутри? Оружным гостям рады точно не будут, но может сразу не со стрел начнут, а с разговора? Он задрал голову и крикнул по норски:

- Хей! Хвемме хир!?* (эй, кто здесь)

Сверху, в надвратной бойнице, мелькнула тень. Человек не желал показываться, хотя видел, что прибывшие стоят спокойно и железом не машут.

- Яй зи дегге, свардер! (я тебя вижу, отзовись) — вновь крикнул Яровик. - Нике вэер фейгель! (не будь трусом)

- Вайтар! Нува колде интепрэттэра да Норска доуг! (Жди, сейчас толмача позову, собака Норская) — приглушенно донеслось из-за бойницы.

Яровик скривился. Дома, в Славгороде, его учили языкам рубежных народов, только учитель, чёрный светопоклонник, был иттом, и родился на далёком юге, на берегу Среднего моря. Тамошний народ изъяснялся непонятно, но всё-же по-человечьи, не то, что эти: «Р» не раскатистая, как у словов, иттов и норов, а словно говорящему кончик языка отрезали, да и прочие слова он произносил, будто рот кашей набили, или чем похуже.

Княжич ждал, ждала и ватага. Ветер обдувал разгорячённые походом лица, тихо звякали брони. Никто и слова не молвил, однако ожидание затянулось. Ратники стали переминаться, кто-то опустил щит концом в землю. Расслабились.

Наконец из-за ворот послышалось бряцанье металла и шаги — немного людей, значит разговор будет...

Толмач пришёл не один. С ним оказался и местный ярл, или князь, а по наречию наксов: киннигер. Такое-же мерзкое слово, что и все остальные. Каша во рту и язык укорочен. Может быть у них обычай таков? Яровик слышал от чёрного, что в южных землях шкуру с уда срамного мальчикам обрезают, вдруг и у этих также, только с языком? Посмотреть бы поближе.

Сколько народов — столько и обычаев странных: древни — южные словы, баб своих гуртом на свежих пашнях оприходуют, норы — печёнку тухлой акулы едят и жир тюлений, степняки из орды — младенцев кормят молоком кобылиц с кровью, может и у самих словов обычай есть, богами заповедованный, что другим мерзким и странным кажется? Кто такие люди, чтоб богов судить и причуды их?

- Хава вил духайне, нор? (Что хочешь, нор?) - вполне сносно спросили по норски из-за ворот, только «р» толмачу не давалась — точно язык подрезан.

- Я не нор — я слов! - так-же по норски ответил Яровик. - Знаешь таких, накс? Мы у вас часто бываем.

- Плыви домой, слов, здесь для тебя ничего нет, кроме стрел, мечей и копий. Да и тех скоро не будет. Кончились ваши вики. - окончание фразы прозвучало менее бодро, чем начало.

- Открой ворота, накс, не бойся — нам не нужна добыча, мы пришли как гости. Даю слово княжича!

За воротами притихли. Потом быстро заспорили на своём странном наречии. Наконец властно прозвучало:

- Оуффен гатте! (открыть ворота!)

Что угодно готов был увидеть Яровик в открытых воротах: беженцев, приготовления ратные, суету, и он всё это увидел. Да только подобное перед осадой происходит, когда ворог близко, а здесь: раненые под навесами, мертвые в ряд на земле, сам князь наксов в броне побитой — наплечник сорван, нагрудник пробит, а тулово тряпицами замотано, и люди тихо суетятся, будто нашуметь лишний раз им боязно.

По всему выходило, городец только что приступ пережил, но где войско вражье? Неужто полегло всё, или ушло? А следы где? Поле перед тыном чистое, только травы помяты кое где. Не бывает таких следов от войска... Разве, что малая ватага здесь куролесила, да сбежала?

Не слыхал Яровик, чтобы норы большой вик собирали. А малой ватагой на городец лезть… Это надо мёду упиться до помутнения, или эля горького!

Ратники наксов не чета северянам, и сбруя* у них похуже будет, однако есть и умелые среди них, да и числом запросто возьмут — строй знают, и окружить могут. А в городце таком не меньше пяти десятков дружины должно быть, а может и поболее. Если народ сюда бежал, то и сотня может оказаться. Сотня это очень много! Сотня у его отца есть — у Ольвика Славгородского.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Старый князь: с серебром в бороде и на висках, темноволосый, с суровым выражением на морщинистом лице, в старомодном железном нагруднике, тяжёлом и неудобном, одиноком наплечнике, поножах и наручах из того-же железа; на поясе у него висел меч, явно норский, из доброй стали, в отделанных серебром ножнах.

И юный княжич: с едва оперившейся верхней губой, русым водопадом волос под островерхим шеломом с наносником и бармицей, в стальной, укрытой чешуёй, кольчуге, не сковывающей движений, длиннорукавной, переходящей внизу в просторную кольчужную юбку почти до колен, с пояса молодого налётчика свисал острый клинок, кованный мастерами Саалефьюнда — кузницы самого конунга Лангавика. За спиной у пришлого висел добрый сборный лук, два тула: один со стрелами, другой с картой, и походная сума, а поверх болтался на ветру кроваво-алый плащ тонкой шерсти.

Яровик перевёл взгляд на толмача и дружинника, открывших ворота: короткие кольчуги из крупных колец, да несколько блях приделано поверх — торс прикрыть. У него в ватаге отроки лучше снаряжены — хоть и без висюлек, да звено мелкое и рубахи долгие.

Когда прапрапрадеды словов нынешних на Снежный бежали, пришлось их князьям конунгу Норов зарок дать и под руку пойти, чтоб селиться дозволил. Словы тогда добрую сталь плавили, получше норской. Секрет у них был — печь особая, а у конунга свой секрет — уголь дегтярный — ох и жарко горел! Только словская сталь ровнее грелась, не было в ней слабых мест. Тогда предок Яровика хитро поступил: выторговал за секрет печи себе принцессу — дочку конунга, с тех пор и имена у них в роду такие. Да ещё сторговал себе право немного стали новой покупать — хотел уголь, однако конунг тоже не дурак был. Дорого норская сталь стоила — по весу серебра, считай. Теперь вся дружина Ольвика в ту сталь одета. Много виков для того свершить пришлось, все берега Студёного моря словов не добром поминали.

Князь наксов бровь приподнял: мол, что сказать то хотел? И княжич спросил:

- Я — Яровик, сын Ольвика, князя Славгородского. Ходил в вик на ваши земли, да нашёл их пустыми и разорёнными. Интересно мне стало, кто данников моих режет — решил живых найти, расспросить. Даю слово бесчинств не чинить! Дозволишь ли войти и хлеб с тобой преломить?

Старый князь усмехнулся в бороду, спросил сам:

- Ночью по разоренным местам не бродили?

Яровик головой покачал:

- Мы до северного острожика ходили: Нородотунг его прозвание — туда ватаги не ходят, потому добычу добрую ждали. Острожик разорён, тын порушен, никого нет, даже тел: ни людей, ни животных, еды тоже не нашли, а добро цело. Потому сторожко двигались, у берега смотрели, чтоб к ночи на лодью вернуться. Нас мало, а ворогов — неизвестно сколько.

- Много. - сказал старый князь. - Очень много, и меньше не становится.

Он взмахнул рукой, приглашая пройти в ворота:

- Проходи Яровик, сын Ольвика! Я Стурмавельд, киннигер Стронкенбурга, и я преломлю с тобой хлеб. Есть у меня и мясо, для тебя и твоих людей…

Внутри вошедших встретили встревоженные и перепуганные жители города, беженцы, сервы, землепашцы — всякого люду тут хватало в избытке. Несколько малых теремов, вокруг княжьего, были битком набиты, только странное дело: все вели себя тихо, никто не перекрикивался, даже громкого говора не слышно, дети не играли — сидели тихонько, под ногами у взрослых не мешались, даже скотина, которую тоже привели и укрыли за тыном Стронкенбургского городца, стояла молча, не мычала, не блеяла, лишь тихонько фыркали кони. Со стен настороженно смотрели на гостей ратники: десятка три с лишним — не более. В руках копья, щиты, за спиной луки тисовые. Видать, пока предводители разговаривали, стража на стену тихонько поднялась. Кабы не слово, да не грозный, неведомый враг, (не понять где, но, видимо, близко) Яровик пожалуй…

Нет!

Словом своим княжич дорожил. Хоть и удивился изрядно: столько людей внутри, всем гибель грозит, коли стену дружина не удержит, а у дальнего сарая, у стены, всего десяток мужей ратное дело учит. Получалось у них плохо, но не то важно — хоть колья раздай, камни, но поставь всех на стену! Как иначе? Странный народ эти наксы. Такую силу его ватага запросто порубит, стоит только слово молвить.

Терем княжий внутри не так и велик оказался, как снаружи виделся. Ватага расселась в общей зале за длинным столом — едва уместились, а князь с княжичем дальше прошли — в трапезную. Там уже челядины княжий стол накрывали. Еда оказалась доброй, да не богатой: мяса хватало, хлеб, похлёбка какая-то, да каши на три вкуса с разными додатками. Не то беден был киннигер, не то в осаде поиздержался.

- Так что за напасть у вас? - спросил Яровик после того, как хлеб преломили, обнялись, да первый голод утолили.

Посуровел лицом старый князь, хотя, казалось бы — куда больше? Помолчал недолго и стал рассказывать. Да такое, что у княжича челюсть отвисла, ноги похолодели, а лицо и руки, наоборот, в жар обратило, и волосы дыбом поднялись.

Примечание.

*Дубас - разновидность лодьи, где киль и нижняя часть борта вырезана из цельного дуба.

*Ватага, ватажник — временное воинское формирование, отряд налётчиков, воин такого отряда.

*Ратник — дружинник, воин, член княжеской, либо боярской дружины.

*Отроки, гридни — фактически: новички и ветераны в дружине. Профессиональные воины. У гридней более высокий статус и право голоса на различных собраниях.

*Хей! Хвемме хир!? - искаженное норвежское. : «Эй! Кто здесь?» Здесь и далее для аутентичности применяются искаженные варианты современных языков «под старину». Прообразом Наксов, стали племена Англов и Саксов, которые имели германское происхождение, поэтому их язык похож на немецкий.

*Сбруя — применительно к воину: доспехи, снаряжение.

Глава 2

Уже вечерело, и Радамир приказал своим помощникам развести огонь на берегу. Сушняка, выброшенного волнами, на пляже хватало, и вскоре, в начинающее темнеть небо, весело взметнулось жаркое пламя. Отроки ватажные, что в подмогу ему остались, наполнили большой котёл водой из бочонка, установили на огонь, закинули крупы, добавили вяленого мяса, посолили, перемешали и уселись на приготовленные заранее чурбаки.

- Дядька Радамир, а расскажи нам про вик в земли южные! - спросил один из молодых. - Как вы федров били, хороша ли добыча была?

- Не! - перебил его другой. - Лучше про Орду расскажи! Что за рать у них, как воюют? Правда ли, что их луки лучше словских?

- Я вам просто: Радамир, это княжичу я троюродный дядька. - ветеран нахмурился. - Луки наши не хуже ордынских, потому, как пращуры у них подсмотрели, да тоже собирать стали. Дерево другое у нас, да рог не используем, потому наши больше, а бьют также. У орды конных много — оттого и лук меньше должен быть и туже, чтоб с коня стрелять. А нам, пешим, то без надоб…

Он замолк на полуслове, поднялся, приложил палец к губам, и отвернулся от огня.

Стоял напрягшись, положив руку на рукоять меча.

Наконец и молодые, за трещанием горящих веток, услыхали: топот конский и грохот какой-то.

Трое кинулись к составленному гуртом оружию: вздели щиты, похватали копья. Кто-то приближался со стороны городца.

- А как же лодья? - спросил один из младших, кинув взгляд на качающийся на якорях в приливе, дубас.

- Не успеем. - выдавил сквозь зубы Радамир. - Ближе станьте! Конных вместе встречать принято.

Они теснее прижались друг к другу, собрали щиты в стену, выставив наружу сулицы. В дружине у князя копья много длиннее, а сулицы короче, но то в дружине. В вике у ратника и так оружия много, да и дубас не велик, чтоб в нём длинные копья возить. Много подо что место надо. Оттого сулицы у морских налётчиков на два локтя длиннее обычного: и за копьё сойдёт, и метнуть, при случае, можно. Хватит ли такой, конного остановить? Если не с длинной пикой тот — хватит! Длинных пик Радамир не боялся: наксы - не федры, нет у них такой конницы.

Ждать долго не пришлось — как раз до дубаса добежать бы успели, не больше. На низкий взгорок, перед пляжем, вылетела пятёрка лошадей — всадники на двух были, ещё трех за повод держали.

Одного Радамир сразу признал — десятник нор из их ватаги: Гунвар. Ветеран не хуже Радамира, да и лет почти столько — без году сорок. Всего на три года младше. Второй — чистокровный накс: в круглом шлеме, в каких имперские легионеры иттов в стародавние времена расхаживали, только перьев нет на макушке, или что там у них было? Радамир картинку видел однажды — в старинном свитке, долго любовался древним воем — хорошо запомнил.

Он не знал, что и думать: десятник и накс вместе — когда такое было? Издревле сюда ватаги за добычей ходили. Между словами и наксами ни любви, ни дружбы не водилось. Может княжич в плен попал? А князь наказывал смотреть за ним, да как усмотришь, если тот как чует — вечно дядьке от себя подальше дело находит? Вот так вик у них выйдет! Всю добычу отдать на выкуп придётся…

- Что застыли?! - крикнул Гунвар. - Скорее к дубасу! Выгружайте мечи да брони по-целее!

«Так и есть! Люди везде лишь силу понимают, так и добычу потеряем, и сами в полон попадём! Нет уж! - подумал Радамир. - Вытащим княжича!» - и метнул сулицу.

Гунвар дёрнулся было, да куда там — за сулицей не поспеешь!

Накс принял жало на щит — на самый край: щит жалобно хрустнул и пропустил его дальше. Жало вошло в плечо, накс пошатнулся в седле от удара, вывернул поводья, лошадь захрипела под ним, взвилась на дыбы, оступилась. Копыта скользнули по серой мелкой гальке, и всадник с лошадью рухнули на бок.

Молодые тоже изготовились — добить хотели. Всегда делай, как старший — то первое, чему в ватаге учат. Гунвар направил свою лошадь поперёк, заорал:

- Дурачьё! Князь с наксами хлеб преломил! Не вздумайте!

«Ох Триглав! Знать, рядом ты ходишь! Хоть мёда и не пили!» - Радамир аж с лица сошёл — побледнел. В гостях оружием баловать — последнее дело, а уж ранить хозяев…

Он бросил щит и ринулся к наксу. Тот жив — гадать не нужно. Хватает у ветерана опыта, чтоб такое понимать. Плохой бросок вышел, слава богам! Триглав поиграл со смертным, да под руку дунул — не дал завет нарушить безвозвратно… может и обойдётся ещё!

Накс лежал на песке и пытался достать меч. Сулица пришила щит к плечу, будто игла две холстины друг к другу.

Гунвар тоже спешился, пытался объяснить лежачему, что случайно получилось, а тот ругался по своему.

Из-за пригорка выскочила телега, запряженная парой лошадёнок. Возница, увидав приключившееся, попытался повернуть и удрать. Гунвар проорал проклятие, бросился назад, к своей лошади.

Радамир шел к поверженному наксу, подняв вверх руки — пустые ладони показывал. Наречия наксов он не разумел, потому повторял лишь:

- Тихо, спокойно — боги пошутили, сейчас помогу.

Накс задергался, древко сулицы заколыхалось, он выкрикнул непонятное и застонал. Лошадь его трепыхнулась, подобрала ноги, встала, и от того всаднику ещё больнее сделалось.

Радамир полез в суму, достал тряпицы, и протянул их раненому. Стянул с головы шлем:

- Ты не дёргайся, дай помочь.

Накс, кажется, понял. Замер, лишь смотрел зло и настороженно.

Старый вояка присел на колени, осмотрел рану:

- Ерунда, на три пальца всего вошло. Коль горячки не случится, и думать не об чем!

Он осторожно вложил тряпицу наксу в ладонь, взял его за запястье, и придвинул руку к ране. Тот понял, прижал тряпку к жалу сулицы. Радамир ухватил древко и одним быстрым движением выдернул.

Накс дёрнулся и снова застонал.

- Всё. Всё уже. - тихо приговаривал Радамир, доставая другую тряпицу и приступая к перевязке. Первый раз он за раненым наксом ходил — чудно это было.

Гунвар вскорости вернулся с телегой, бросил злобный взгляд на старого ратника, склонившегося над раненым. Возница был ни жив ни мёртв: сидел бледный и делал то, что десятник скажет. Впрочем, не совсем так. Норского местный серв явно не разумел, потому вёл телегу туда, куда рука десятника указывала. А указывала она на лодью и кромку воды.

Гунвар забрался в дубас и стал из него добычу метать. На песок летели накские мечи, булавы железные, шестопёры, шлемы, наручи, нагрудники, кольчуги из тех, что не сильно рваными налётчикам достались — таких совсем мало нашлось, по клочьям их в селениях и острожиках собирали.

Отроки, по указке десятника, складывали всё добро в телегу. Едва хорошенько дно прикрыли, Гунвар выпрямился, попытался найти Солнце на небе: бесполезно: Яровит за холмик нырнул, за перелесками укрылся, вот-вот у Живы в гостях до утра схоронится.

- Дрискаар! (дерьмо) — сказал в сердцах десятник, выкинул из лодьи бочонок с вяленым мясом, шкуру, что навесом служила, и полез вон.

Раненого не стали сразу на телегу тащить, сначала вытолкали её на взгорок, где песок пляжный кончался. Передвинули накса на шкуру, и вчетвером, чуть не бегом, к телеге понесли.

- Что за спешка, Гунвар? - спросил его Радамир, задыхаясь.

Тот поглядел зло, выдавил сквозь зубы:

- Если до темна в городец не поспеем — лучше сразу на меч кинуться, спеши Радамир, и вы шевелитесь! - добавил он, обращаясь к отрокам.

Они погрузили стонущего накса, вскочили на лошадей и припустили к Стронкенбургу. Возница нещадно нахлёстывал лошадок, съёжившись и поминутно оглядываясь по сторонам. Его страх понемногу пробирал и сопровождающих всадников:

- От кого бежим, Гунвар? - не выдержал один из отроков, когда в разлившейся по окрестным полям полутьме, показались далёкие тени городских построек. Солнце совсем уже скрылось, передав мир во владение ночи.

Гунвар оскалился, прорычал:

- От Хель, от Мары вашей!

- Сама Хозяйка бродит? - выкрикнул Радамир.

Отроки осенили себя защитными знаками.

- А я знаю? - Гунвар огляделся. - Скачите! Сейчас всё сами увидим!

Они неслись к приближающимся домишкам, а вокруг сгущались тени: справа, слева. Казалось, в густой траве шуршат приземистые чёрные тела, несущиеся пока поодаль, но постепенно, всё ближе и ближе их пути сходились с утоптанной тёмной линией дороги, ведущей беглецов к спасительному тыну городца.

- Это… это они, Гунвар?! - воскликнул отрок, заметивший тёмный эскорт.

- Да! - взревел десятник и потянул лук из чехла. - Бей!

Он выпустил стрелу, канувшую в неспелом ячмене, как в пучине морской, без какого-либо эффекта. Наложил следующую, пустил. Отроки тоже принялись стрелять, не видя цели, просто на звук. Один Радамир скакал позади, не выпуская из рук сулицу и вертясь по сторонам — выглядывал врага. Возница завыл какой-то речитатив на своём языке — не понять ни слова. Наверное милости у Светозарного просил.

Отряд влетел на узкую улочку: отроки впереди, телега в центре, десятник с Радамиром в хвосте; по бокам замелькали брошенные халупы, тени отстали. Копыта выбивали громкую дробь по твёрдому, утоптанному грунту. Звук отражался от стен, вбивался в уши, оглушал.

- Оторвались? - выкрикнул Радамир.

- Нет! - проорал Гунвар, указывая рукой в проём между построек.

Радамир попытался рассмотреть врага — уставился влево, до боли в глазах всматриваясь во тьму широкого простенка меж двух домов. Ему повезло: уже выворачивая шею, чтобы не потерять из виду наблюдаемый проём, он увидел чёрную тень — чернее окружающей тьмы, та неслась на четырёх лапах почти бесшумно.

- Что там дальше по пути? - спросил Радамир.

- Тын, а перед ним поле! - ответил Гунвар.

- Вот что, щенки! - крикнул ветеран мчащимся впереди телеги отрокам. - Давайте вперёд со всей мочи, как избы кончатся, а мы прикроем!

Его услышали, обернулись:

- А как же вы? - донеслось до него.

- Вперёд, я сказал! - прорычал старый ратник. - Не путайтесь под ногами!

Вряд ли телега могла ехать ещё быстрее, но смысл был не в этом: что словы, что норы — не ордынцы. С коня стрелять — искусство сложное, тем паче, если лук великоват для такого. Выскочит отряд из города, тут с боков на него и бросятся — попробуй попади, потому: вот так Радамир придумал. Гунвар — хороший стрелок, опытный, не оставят его боги — не промажет.

Ветеран посмотрел на десятника. Тот кивнул и осклабился.

Едва они выскочили на поле, молодые хлестнули коней и пошли в отрыв. За ними тут же пристроились две чёрные тени.

«Люди?» - подумал Радомир в изумлении. Люди на четвереньках не бегают, но бесхвостые силуэты уж больно похожими казались.

Возница обернулся, лицо перекошено, заорал непонятное высоким голосом — видать совсем очумел от страха.

- Что вылупился?! Гони! - привёл его в чувство Радамир и взмахнул сулицей для острастки.

Тренькнула тетива, одна из теней припала задом к земле, замедлилась. Радамир хлестнул лошадку и пошёл на обгон, чтобы добить подранка. Серв таращился на него из телеги, а раненая тварь развернулась, припала к земле и внезапно прыгнула навстречу.

Сулица вонзилась в чёрный бок, клацнули возле лица мощные челюсти. Радамир рассмотрел тварь: боги обороните! Воистину исчадие Мары!

Чёрное тело пролетело мимо, свалилось в траву, увлекая за собой копьё — чуть руку не вывернуло. Ратник боялся, что древко переломится — повезло, уцелело! Выскочило жало из раны, знатно разворотило, видать. Мчащийся сзади Гунвар разрядил лук в поверженную тварь — в упор!

Окрестности огласил оглушительный вой...

Глава 3

Яровик стоял на стене, на бревенчатом мосту,* и смотрел вниз: там тихо журчала местная речушка. Здесь, на полуострове наксов, попадались и большие реки, но Стронкенбург вырос вблизи этой, почти ручья — и десяти шагов в ней нету. Смех один, а не преграда. Местные гордо звали её Лангеваттер, что означало не то Длинная река, не то Долгая вода. Прямо к речке выходил языком бревенчатый сруб с башенкой на окончании. На башенке стоял длинный журавель с деревянной бадьёй на верёвке. Потому вода для городца — не проблема, если реку трупами не травить.

Киннигер выделил ватаге самое лёгкое — южную и восточную стены: одна на речку смотрит, другая на город воротами обращена. Враг должен с севера прийти, там сам князь Стронкенбургский со своими ближними стал. Только стены длинные — и по десятку ратников у княжича на каждоепрясло* невышло. Яровик по паре лучников на башни поставил, из самых умелых, а на язык аж троих отправил — мало ли.

Его дружину разбавили ополченцы. Оказалось, тот десяток, что кольями махал, лишь половиной был. Другой десяток отсыпался. Всю ночь им сторожить, а может, и биться до утра — одним богам то ведомо. Вернее, Маре Чёрной, это её слуги из нави* пришли и наксам разор учинили.

Воев* стронкенбургских вооружили, чем получилось: кому копьё, кому топорик, кому палицу, кому дубину. Не смотрел местный князь за своим погребом оружейным, вода в него путь нашла и запас попортила. Там и так не густо было: несколько шлемов, нагрудников старых и ржавых, брони кожаные — ветхие, а из оружия то, что добровольцам выдали. Щиты и древки подгнить успели, а мечей в том погребе отродясь не водилось. Потому и послал княжич за добычей — успеют до темна — ещё народ снарядить получится, да не гнильём - добрым железом.

Кузнец местный без продыху трудился — только всего и работы сделал: брони порушенные починил, да пару кольчуг его подмастерья собрали. К ночи едва успел киннигеру своему наплечник вернуть — залатал кое-как, металлом закапал дыру, да молотом подровнял.

Огляделся Яровик, поморщился: мало ему воев неуклюжих, ещё и дочка князя навязалась.

Прошлая ночь страшной у них выдалась: десяток с лишним обороняющиеся потеряли. Пусть там больше половины ополченцев полегло, но четыре дружинных ратника во главе с сыном киннигера у стены под покрывалами легли. По местным обычаям мертвых сразу не хоронят — вот они и лежат, срока ждут.

Киннигесс (княжна) всё вниз заглядывает на тела укрытые, брата высматривает, да что смотреть: под покрывалом они все одинаковые, и не поймёшь у кого голова на месте, а у кого так приставлена. Чудная девка: сидела бы в тереме, да бога своего Светозарного просила — нет, на стену выперлась. Сказала: если фаттер (отец) рядом с братом ляжет, значит ей придётся дружину возглавить, будто десятников с воеводой у них нет. Зачем ей это? Не женское дело — в бронях ходить и мечом орудовать. Да и то: шлем и кольчуга на ней, с брата снятые, нагрудник слишком тяжёл оказался, и меч явно не по руке — горе-вояка.

Князь сказал: "Не волнуйся, она умеет с мечом обращаться" — старше она брата своего покойного на год, потому с ним вместе ратному делу училась, повторяла, пока в городце на площадке уроки шли. Теперь ему — княжичу за ней смотреть. Не приведи боги рыжеволосая эта сгинет — весь уговор на ветер. А уговор хорош, хоть и страшно.

Киннекин (княгиня) их к предкам пару лет назад отправилась, вернее, по вере их, в царство Светозарного, что где-то на небе. Как закопанное в землю тело на небо попадает, Яровик так и не понял, зато понял, что женщины у наксов не наследуют княжий стол (престол), разве что других родичей нету — мужеского пола.

Теперь, получалось, нет у киннигера ни приемников, ни наследников — только дочка незамужняя. В том беды бы и не было, да не верил местный князь, что княжна городец от напасти удержит. Каждую ночь их Мара на прочность проверяет, скоро уж седмица минует, и с каждым разом всё злее и злее проверки.

Так и сговорились они, как в сказах бают: княжну и стол в обмен на спасение. Стурмавельд не прочь бы жениха посолидней найти, чем третий сын островного ярла, да тут так: что в руки пришло, тому и рад. И Яровику на Снежном только служба при княжьем дворе светила — как дядьке Радамиру. Потому свой город, пусть под осадой — подарок богов, не иначе!

Что-же, ватага сюда в вик пришла, а не добычу по пустым селениям собирать, за княжество и с Марой сразиться можно, тем паче, не сама она страну разоряет, а слуги её. Со слугами Яровик готов встретиться — Стурмавельд сказал: непросто их убить, но бывают и пострашнее звери. Тот-же медведь пещерный или горный лев — оба в холке повыше самого могучего человека. Подступись без брони — одним ударом лапы убьют. Однако-же и на них охотники находятся. Дома, в Славгороде, на стене голова такого медведя висит — прадед княжича его в горах подстерёг.

Меж тем, Яровит совсем скрылся. Небо быстро темнело, уступая Землю выродкам Мары. Мальчишки местные понесли связки факелов на стены. В Славгороде, да и вообще, на Снежном, таких к ратному делу приставляют: учат копьё в руках держать. Выйдет из паренька ратник, нет — то богам решать, а каждый урок получить должен! Потому на Снежном дружины крепкие и воев умелых много, потому и в вик ватаги ходят — собирают дань с тех, кто своих людей обучать боится. Правдой людьми управляют, а оружием стадо ведут. Богам не противно, коли чужое стадо постригут налётчики пришлые — пусть пастухи не спят, стерегут своё.

Однако, Гунвар не торопится: успеет ли до городца добраться засветло? Добыча — ладно, ничего железу не сделается: нет, так нет. Городец шесть приступов выдержал, и этот, с его ватагой в добавке, выдержит — боги не оставят. А люди: пять ратников добрых, пусть один и накс чужеродный. На стене это сила, а в поле их порвут и клочка не оставят.

- Дор людель альден зифе дер лейе. (твои люди задерживаются) — словно прочитав мысли Яровика, сказала княжна.

Он очень удивился, когда обнаружил, что языки у наксов целы, а теперь, глядя на пухлые губки, произносящие чужие слова, даже подумал, что речь наксов не такая уж мерзкая — зависит от того, кто говорит. В устах киннигесс этот картавый лай звучал мелодично и даже… приятно? Да и сама княжна пригожа. В Славгороде девки покраше есть, но нет в них такой решимости, как у княжны, бровей излома и блеска в очах, да копна медно-рыжая, сейчас под шеломом упрятанная, как огонь Яровита. Ух!

Яровик встряхнул головой, отгоняя нахлынувшее — до него наконец дошел смысл сказанного. Вои на стенах, зажигают факелы и вставляют в специальные отверстия в брёвнах, с наружной стороны — так огонь глаза не слепит. Уже темно: гаснет последний отблеск красный на тучах у горизонта. Неужели Гунвар не успел? И дядька Радамир с ним — родович, пусть и дальний.

Княжна хотела ещё что-то сказать, но он прикрыл ей рот ладонью и прислушался — шумит что-то или показалось?

Точно! Суета у ворот! Двое со стены сбежали, с брусом запорным возятся. Успел Гунвар! В самый последний момент успел!

За стеной раздался вой лютый.

Княжна к Яровику приблизилась, боком прижалась...

Ватажники луки похватали, уже снаряженные, что у тына изнутри прислонённые стояли. Потянули стрелы из тулов, на тетиву положили, во тьму смотрят. Шипение донеслось снаружи, шуршание какое-то, но пока не видать никого.

Княжич во двор взгляд обратил, уставился на ворота, вместе с княжной... ну же!

Стража ворота распахивает, отсюда не слыхать конский топот, но, видать, близко Гунвар.

Влетел в ворота всадник, потом другой, а за ними тварь какая-то. Размером побольше человека — с медведя, но поджарая, будто волк. Лошади заднего всадника в круп вцепилась, повисла. Видать когти у неё на лапах, как у рыси! Башка круглая, гладкая, как череп человечий, сама чёрная, будто уголь, аж лоснится в свете факелов привратных. Мотнула башкой, лошадь взвыла, что дитя малое, захрипела и завалилась — вместе со всадником. Тварь отпрыгнула, развернулась. Стражники щитами небольшими прикрылись, копья наперевес — подходят к ней, окружают. Мары отродье к земле прильнуло, шипит, на кого броситься выбирает, а рядом лошадь в луже чёрной бьётся, не даёт седоку из под себя выбраться.

Вдруг в ворота ещё всадник влетел, на скаку копьём взмахнул, бросил. Радамир! Узнал Яровик родовича — только у него в ватаге такая бронь. Сулица промелькнула молнией, в загривок твари угодила, отбросила, перевернула кверху брюхом.

Отрок ватажный, что первым в ворота заскочил, уже с лошадки своей спрыгнул и к твари поверженной бросился — добрая учёба у Ольвика в дружине — сначала врага убей, потом своим поможешь. Едва успел, хорошо сулицу вперёд себя выставил, тварь развернулась, кинулась — прямо под голову ей жало вошло — так сама себя и насадила. Задергалась. Заскребла когтистыми лапами. Тут и телега с грохотом в ворота проскользнула, а за ней еще всадник, с конём пустым в поводу. И за ними ещё твари, сразу две!

Кого нет?! Неужто Гунвара?! Не понять издали. Всадник последний без плаща, и шлем круглый: у норов такие, и у наксов — вся разница, что у наксов затыльник сплошной, а у норов кольчужная бармица.

Примечание:

*на бревенчатом мосту — речь идёт о верхнем бревенчатом настиле деревянной крепости. Мост сооружали в качестве площадки для верхнего боя.

*прясло — участок стены между башнями.

*навь — по верованиям древних славян мир делился на правь, явь и навь. В прави обитали боги и благочестивые предки, явь — служила домом людям (реальный мир), а в навь отправлялись нечестивые люди и правила там Морана - Смерть или Чернобог - Кощей, здесь: Мара.

Вой* - ополченец, доброволец. Непрофессиональный воин.

Глава 4

Вокруг уже звенели луки, ватажники за стену палили, кто-то за копьё схватился, княжна отодвинулась, обернулась, меч из ножен потянула.

Шаркнуло за спиной. Заскребло противно.

Яровик так ни разу и не выстрелил — лук его у тына остался, вместе со щитом. Да и ладно! Одним движением он вытянул меч, с разворота ударил по возникшей над тыном башке.

Швек!

Вошел в чёрную плоть клинок, брызнуло чёрным. Жуткая башка, с жучиными зенками, пасть раскрыла, зашипела противно. В макушку ей меч вонзился — на пол лезвия. Крепкий череп, что колода дубовая. Яровик меч на себя дёрнул, высвободил, тварь за ним подалась — полностью на стену выперлась. Вцепилась всеми четырьмя лапами в тын, к прыжку изготовилась. Княжич со всех сил ударил: наотмашь бил, как раз успел в момент, когда чудовище выпрямилось для прыжка. Остро отточенная сталь по груди и животу чиркнула, развалила плоть. Шкура чёрная, лоснящаяся, разошлась, нутро скользкое обнажилось. Тварь с лёту в Яровика врезалась, повалились оба. Едва успел он извернуться, голову от щёлкнувшей пасти убрать...

Тут княжна подскочила, с двух рук меч свой чудищу в шею вогнала. Насквозь! Отродье лапой взмахнуло, княжну смело — покатилась по мосту позвякивая, меч в шее остался — дотянуться можно, но тогда и тварь до лежачего пастью достанет.

Яровик свой меч из под туши вытянул, только не взмахнуть им лёжа, здесь кинжал сподручнее. На грудь ему чёрная кровь плещет — уже исподнее промокло.

Страшные раны у твари, да старые дружинники сказывали, что и человека непросто в горячке ратной свалить — нужно в жилы жизненные бить — тогда только, а плоть разваленная — ничего, от такого не сразу к предкам уходят, иной раз, вообще, выживают.

Тварь тоже дохнуть не собиралась — дёрнулась на Яровика, тот только и успел — меч за лезвие левой рукой перехватить, в пасть поперёк страхолюдине вогнать. Та зубьями клацнула, прикусила перчатку левую до самой руки. Облапила его передними лапами, к себе потянула — в боках закололо — когти в бронях увязли, но до тела дошли. Из чего же они, если бронь чешуйчатую прокололи?

Выдернул княжич руку из перчатки, в разверстую рану запустил, ощутил как сердце не человечье бьётся, ещё ощутил твёрдое в пальцах, будто к сердцу тому приросло. Ухватил, дёрнул со всей мочи: рука из раны вышла, а твёрдое в кулаке осталось. Тварь дернулась и дух испустила.

Яровик с натугой её с себя сбросил, перчатка так в пасти и осталась, осмотрелся: княжна поднимается — уже на колене стоит, шлем свой накский, круглый, потеряла; волосы, в свете факелов, разметались красным водопадом по плечам — хороша!

Он свой меч остриём в мост вогнал, поднялся, опираясь. Выдернул её клинок у тварюги из шеи, окликнул княжну. Рукоятью вперёд, меч ей бросил — поймала, да тут же крикнула по своему:

- Хутче дахт! (берегись)

Яровик повернулся к тыну — над ним ещё голова показалась: страшнее прежней — как у саранчи, только размером с лошадиную. Шея тонкая — стебельком коротким, а лапы как косы огромные — закинула их за тын чудина, мост сгребла, на себя потянула. Мост хрустнул, переломился — едва успел Яровик меч выдернуть и отпрыгнуть.

Отпрянула тварь, с собой обломки в лапах утянула — в тыне прореха образовалась — от верха на рост человека вниз, а чудище снова придвинулось — работу доделать, вновь лапы свои страшные за тын закинуло. Совсем рядом голова её, а с моста не достать.

Понял Яровик, кто в острогах тын порушил, если и здесь так будет — не устоять городцу! Твари внутрь ворвутся, всех вырежут. Вспрыгнул на тын, пробежал до прорехи — под ногами брёвна колышутся — вот-вот сорвутся. Голова жуткая рядом совсем, глаза чёрные ничего не выражают — какие у саранчи эмоции?

Взмахнул сталью от души — всю злость вложил. В левой руке жаром отдалось. Лезвие бордовой молнией вжикнуло. Ж-жах! Улетела башка пучеглазая вниз — под стену. Тулово здоровенное раскорячилось, осело. Только лапы подрагивают. Не удержался княжич на тыне — никак не ожидал, что так запросто голову срубит. Бревно покачнулось и он вниз рухнул.

Яровику повезло — мог наружу выпасть. Боги не допустили — во двор упал. Высота — два роста всего: недалече падать пришлось, только дух вышибло. Поднялся на ноги, вздохнул натужно, огляделся: повсюду сеча, ворота заперты, две твари там дохлые, у ворот, и две лошади, да три тела: кто лежит — не понять. Четверо, кто жив остался — последнюю чудину секут, копьями тыкают. Сдюжат, раз даже ворота запереть успели.

Это справа от него. Терем киннигера — слева. Что на западной, да северной стенах делается — не видно отсюда. Нужно на стену подняться — как там княжна без него? Где лестница, неужели до башни бежать?

Мимо паренёк прошмыгнул: от сарая ближайшего охапку факелов тащит — рожа перекошена, страшно ему, а погаснут факела на стене — всё, конец всем. В темноте твари видят, как днём, а защитники слепы будут. Яровик его взглядом проводил: тот до середины стены добежал, факела бросил наземь и из соломы лестницу поднял. Как княжич сам не додумался, что приставушка просто упала?

За стеной вой раздался — близко совсем. Кто-то прыгнул снаружи, когти по брёвнам царапнули — в прорехе тына чёрное тело показалось, голова как череп, оскалилась.

Помочь тут некому — одному придётся дыру держать. Ударил княжич — сталь в плече чёрном увязла — крепкая зараза — тварь эта, враз не посечь. Выдернул меч, едва от прыжка ушел, извернулся. Тварь над ним пронеслась — за спину запрыгнула, а в проём уже другая лезет — зубы щерит, шипит.

Неужто всё — конец? С одной не вдруг совладаешь, а их две!

Да вот шиш вам! Злоба Яровика накрыла, кровь к лицу бросилась — таким никогда бывать не доводилось. Жрать хотите? А вот попробуйте взять! Перехватил рукоять двойным хватом, только камешек ладонь голую кольнул — не до него — не мешает почти, мелкий он, только горячий больно, жжет. Рубанул по той твари, что на стене — весь в удар вложился, в шею наискось метил. Повезёт — одной меньше. Шея не так тверда, как череп.

Меч алым сверкнул, будто факелом взмахнул княжич — не сталью, прошёл через чёрную плоть клинок, как сквозь тыкву — в тыне застрял. Голова страшная под ноги покатилась, а туша за тыном исчезла. Дёрнул на себя оружие — куда там — плотно увязло. Спешно оглянулся, а другая страшила уже прыгает — в спину метит. Со злобой рванул, вновь ладонь обожгло. Бордовым сталь вспыхнула, выскочила из дерева, будто и не держало её ничего, да секанула кругом, с разворотом.

Чвак! Клинок сквозь тушу прошел.

Туша в княжича врезалась, да не вся — половина только. Взвизгнули когти по чешуе броней. Яровик к тыну отлетел — о брёвна приложился, а половинка твари перед ним рухнула.

Сказать что удивился княжич — ничего не сказать. Ошалело стоял и смотрел на дело рук своих. Как такое возможно? С лёту напополам такое развалить? А руку что жгло?

Посмотрел он на руку свою левую, к глазам поднёс, ладонь разжал. Камень кроваво-красный в руке зажат, переливается, будто уголь горячий — внутри искры алые, как живые плавают. Неужто в нём дело?

Рубанул тушу лежачую — хорошо приложил. Меч только лезвием погрузился — так уже было — таким ударом не убьёшь. Попробовал взъяриться — легко получилось, в ладони опять жаром отдалось. Рубанул.

Сталь в землю ушла с красной вспышкой.

Пополам!

Перед ним две четверти теперь лежат — не шелохнутся.

Вот оно как значит? В тварях камни чародейские. Захотелось бросить проклятую вещь, боги такое не любят — не должно людям с чародейством дело иметь. Только…

Откуда в слуге Мары камень ярый? Уж не Яровит ли подбросил, чтобы людей спасти от истребления? Яровит таких любит: кто в сече не бежит и за спинами не прячется, значит камень его — законная добыча храбрых. Его, Яровика, добыча — теперь он всех спасёт, до кого ноги донести успеют!

Только... как же с прорехой в тыне быть? Нельзя её без присмотра оставить. Огляделся княжич.

Парнишка уже наверх по лестнице лезет — факела подмышкой держит. Четвёрка у ворот исчадье Мары добили, разбегаются. Один, вроде, Радамир, к теремам побежал — ну да, телега с железом ратным стоит: коли выйдет кто, да меч в руки возьмёт — всё легче станет. Трое к воротам направились — на стену полезут — что им во дворе делать?

Заорал княжич, что мочи было, призывно руками замахал — увидели. Повернулись, к нему побежали. Ну и добро! А ему на стену пора: там княжна и дружина.

Паренёк, что по лестнице лез, как раз до верха добрался — на мост переступить собрался… Мелькнула в чёрном небе тень, врезалась в него — полетели деревяшки, паклей обмотанные, в разные стороны. Малец вниз свалился — в солому раскиданную, а на нём нетопырь громадный — крылья кожистые расправил, пасть волчью, зубастую, задрал, заклекотал на Яровика, будто дерево пополам ломали.

Княжич уже и не думал, что злобу взрастить надобно — само нахлынуло. Мир красно-серым стал — до того и внимания Яровик на это не обращал, думал, от ярости так видит. Красная туша крылами взмахнула, добычу оставила. На княжича налетела — быстрая как ветер. Только и успел Яровик снизу вверх мечом взмахнуть.

Попал.

Мокрым окатило.

Нетопырь от его меча в две стороны сразу полетел. Над головой раздвоился. Одно крыло вправо понесло, другое — влево. Княжич даже смотреть не стал — к мальчишке упавшему побежал — вдруг жив ещё? Пусть не вой это, да сердце храброе — мало охотников тут возле сечи на посылках бегать. Подбежал, глянул. Нет — тут он опоздал — головы нету, и не увидел, как отлетела.

Трое уже недалече, что от ворот бежали: Гунвар, с отроками ватажными. Значит, стража и серв полегли — не удивительно. У наксов и ополченец за ратника сойдёт, коль бронь надел, да оружие дали. Скривился княжич — на стене, над головой, ещё хуже — там не стража, там вчерашние пахари да горожане меж его людей стоят, а как они биться умеют - он уже видел.

Крикнул Гунвару:

- Дыру держите! Я наверх!

Полез по лестнице.

Наверху зарычали грозно — прежний рык, как волчий супротив медвежьего. Яровик шустрее перебирать конечностями стал — опять страхолюдина невиданная лезет. И новая напасть страшнее прежних будет.

- Кам да мире, фашенер! (идите сюда, быстрее) - донёсся сверху знакомый голосок, взволнованный и резкий, загрохотали по мосту обутые в деревянные сандалии ноги — это у дружины киннигера сапоги кожаные, да у ватажников, а эти…

Едва княжич верха достиг, рядом с лестницей тело упало. Голова с моста свесилась, шишак слетел, волосы русые из под шелома выпали. Десятник Ратослав это — его, Яровика, десятник. Горло вскрыто, ремешок перекушен — оттого и голова не покрыта. Тут же над мёртвым другая голова показалась — знакомый череп, в два раза больше виденных — челюсти вперёд выдались, зубы белые, огромные - с палец. Яровик ткнул мечом снизу вверх, тот в плечо твари вошёл. Дёрнулась она, к горлу Ратослава наклонилась, перекусила шею. Голова десятника вниз полетела, а тварь отдёрнулась, отпрыгнула раненая.

Княжич по лестнице вверх взлетел, а на мосту уже побоище: ополченцы на отродье надвинулись, да как убить такое — не знают. А страшилище времени не теряло: кинулось в толпу, кого лапой когтистой, кого зубами страшенными.

Вопли, стоны, вой!

Кровь плещет, внутренности из порванных животов вылетают, и не понять — есть в той куче княжна или нет?

Яровик чуть разума не лишился, заорал:

- Мирифлед!

На чудину сзади кинулся. Рубил со всей мочи: ноги задние в два удара отсёк, позвоночник вдоль раскроил, напоследок, башку страшную снёс.

Тогда только взгляд от отродья Мары отвёл — на побитых глянул.

Четыре тела перед ним… кажется. И не понять сразу: руки, ноги — вперемешку всё лежит.

Неужто?..

- Мирифлед. - позвал он тихо.

От тына тень отделилась. Факел снаружи горел — под самой стеной тень глубокая. Встала тень перед ним: кольчуга драная, шлема нет, вся в крови и слезах, но меч в руке держит, и по плечам водопад огненный.

Княжна.

Жива!

Кинулся к ней Яровик — обнять, успокоить. Мирифлед отшатнулась, залопотала по своему:

- Не подходи, колдун! Ты не человек, ты исчадие тьмы!

- Это я, Яровик! - сказал княжич. - Не бойся. Я не колдун — это камень силу дал. Вот!

Он протянул к ней руку и разжал ладонь. Свет факела отразился на прозрачном камешке, будто стёклышко блеснуло.

Княжич вновь ладонь сжал, взъярился и мечом взмахнул над головой — показать хотел.

Ничего не произошло: ни вспышки на мече, ни серости кровавой в глазах — ушла магия. Яровик вновь на камень глянул: так и есть — ни капли красного в нём не осталось. Стекляшка прозрачная — таких у подножия гор много, а иногда у моря попадаются.

- Пустой. - сказал он разочарованно.

Огляделся: сеча затихала, на его прясле одна чудина осталась — поодаль. Ватажники с ополченцами её обступили с двух сторон, копьями, топорами, да мечами охаживают. Тварь шипит, взрыкивает, только сделать уже ничего не может — задние лапы у неё волочатся. С башни стрела прилетела, угодила ей в задницу. Тварь головой к стреле дёрнула, тут ей и конец пришёл — один из ватажников не упустил момент — подступил к ней и наотмашь топором по шее рубанул.

- Отбились, вроде. - вздохнул Яровик, повернувшись к княжне, улыбнулся широко.

- Ты точно не колдун? - княжна недоверчиво брови сдвинула. - У тебя глаза и меч светились, когда ты демона рубил.

Яровик хмыкнул. Про меч он знал, а глаза… вот оно как, значит.

Он спрятал камень в мошну на поясе — толку от пустого, но и выбросить жалко. Кто его знает, может сила вернётся когда нибудь, или способ какой есть, собрать её?

На восточной стене тоже всё утихло, во дворе, у телеги, десяток мужей собрался — брони вздевали, к оружию примерялись. Радамир там командовал: руками махал, кричал что-то. Шестеро по двору кого-то на шкуре тащили к терему — похоже, раненого. Мёртвого сюда бы несли — к стене, к остальным, под покрывала.

Неужели и правда — всё? Киннигер говорил, что твари один раз за ночь нападают, только число их растёт от раза к разу. В первую ночь городец всего двоих потерял — три твари на тын забрались. Дальше, с каждой ночью, наскоки злее становились — из почти шести десятков дружинников княжьих уже два десятка полегло — треть, считай. Ополченцев на стену ставить решили. Сколько их сегодня выжило? Хорошо если половина.

Из-за терема княжьего рёв раздался!

В наступившей тишине прозвучал так, будто боги мёду упились и свару затеяли. Грохнуло что-то. Посыпалось. Люди истошно заорали: кто яростно, кто в ужасе. Мирифлед обернулась — на северной стене орали, там где отец её оборону держал.

Княжна вскинулась, да мост саранчой порушен. Заметалась, хотела к лестнице бежать. Яровик её за руку поймал, остановил. Глянул во двор: Радамир рукой взмахнул, повёл своих ополченцев за терем. Те растянулись — гуськом потрусили. Видать не очень им хотелось к страшному рёву навстречу идти. Защитники на стене тоже оглядывались с опаской, головами крутили.

- Окрест смотрите! - крикнул им Яровик.

- А ты помогай! - дёрнул он за руку княжну.

Вместе они тушу твари на бок повернули, княжич ей с размаха брюхо мечом вскрыл и руку в нутро запустил. Кто там ревел на северной стене — не понятно, но идти на тварь неведомую без камня чародейского он не хотел...

Добыча под стать зверюге оказалась. Если первый камешек чуть больше горошины был, то из большой чудины Яровик самоцвет с пару фасолин размером извлёк. Тёмно-бордовый, овальный, плоский, будто мастером неведомым огранённый. Такой хоть сейчас в перстень вставляй — ни один рубин с ним не сравниться. В камне искры кровавые плавают. Живой самоцвет, даже тратить жалко такую красоту. Княжич представил, как камень побледнеет, в стекляшку превратится. Захотелось в мошну спрятать, укрыть ото всех.

Яровик головой встряхнул. Долой наваждение! Не за тем Яровит ему силу дал, чтоб на камни глазеть. Люди гибнут! Бежать нужно.

Он сжал камень в кулаке и княжну окликнул...

Ещё издали, не добежав до северного прясла, Яровик увидел: случилось жуткое! Вои толпились вокруг бреши, за которой мелькала, уже виданная им, гигантская саранча. Массивные клешни крушили тын, расширяя проём. Копейные оголовья немногих храбрецов скользили по твёрдому хитину, не нанося саранче урона. Из чернеющей в свете факелов дыры выстреливали толстые щупальца неведомой твари, пытаясь ухватить кого нибудь из обороняющихся. От места схватки доносились крики и могучий рёв.

Наконец кольцо щупалец ухватило одного из защитников, вздёрнуло ногами вверх, невидимый осьминог потащил бедолагу к проёму. Вои не сплоховали, на подмогу бросились, щупальце стали рубить. Отсекли, не дали своего утянуть. Стрелки с башен посылали стрелы к пролому, но был ли от этого прок — не понятно.

Радамир как раз подвёл своих ополченцев к бреши и уплотнил порядки защитников: теперь там образовался слитный строй, прикрытый стеною щитов, в две шеренги глубиной.

Княжич с княжной уже совсем близко были, когда из пролома кинулась большая чёрная тень — уже знакомая тварь с мордой в виде черепа. Влетела в строй, смяла, трое по земле покатились. Тварь вгрызлась в того, кто под ней оказался. Строй рассыпался, обернулись вои, стали страхолюдину по бокам охаживать. Тут же и щупальца из пролома ударили, схватили сразу двоих, за тын потянули. Вопли совсем безумными стали. Орали все: схваченные, упавшие и те, кто на ногах оставался — рубили, кололи и вопили что есть мочи.

Яровик камень сжал, собрался с ходу в сечу влететь, когда его за руку дёрнули. Он обернулся. Мирифлед — лицо в слезах, прокричала ему с надрывом:

- Фаттер, вэре истэ хэр? (отец, где он?)

Действительно, здесь киннигер командовать должен, а нигде его шлема с венчиком перьев не видно.

Яровик зарычал в ответ — что толку в словах, тварей убьёт, тогда и выяснится всё. Кивнул княжне, руку высвободил и в сечу бросился.

Злость сама пришла, мир в серо-красное обратился, редкие факела у тына ярче солнца стали: глаза слепили. Время бег замедлило. Могуч большой камень оказался! Чувствовал Яровик: всё мясо в теле на силу камня отозвалось — затрепетало, как канат натянутый.

Десяток шагов быстрых и вот он уже возле чудины чёрной: взмахнул меч, будто пламя яркое. Слева-сверху, направо-вниз!

Ж-ж-жах!

Башка чёрная пополам, лапы передние долой!

Вперёд! Некогда смотреть, спрут с саранчой ещё живы. Один из воев схваченных за тын уцепился, орёт; второй — под клешню саранчи попал — надвое разрубило. Подскочил Яровик к прорехе, в два удара клешни укоротил, на порушенный тын запрыгнул.

Саранча отодвинулась, попятилась — без клешней ей у стены дела нет.

Княжич щупальце отсёк, что воя от тына тянуло, на хозяина глянул: спрут сухопутный не меньше быка размером, шкура сполохами переливается, щупальца кольцами — не сосчитать, весь стрелами утыкан, как ёж иголками, да что ему те стрелы…

Яровик к спруту кинулся, на ходу щупальца рубил. Те, словно заново вырастали, всё новые и новые норовили в него вцепиться. На конце каждого пасть малая открывалась, зубы — иглы. Только не было преград его мечу — какая-бы ни была шкура у спрута, магии и стали мясо со шкурой — не помеха. В четыре взмаха он у туши оказался, перечеркнул спрута крест-на крест. Грудой мяса тварь развалилась, под ноги круглый шлем с перьями выкатился.

Застыл княжич, мир снова краски обрёл, потемнел, саранча во тьму канула — сбежала…